Андрей Германович Портнов

Автово

Всем студентам (бывшим, настоящим и будущим) посвящается!

Ироническая повесть, основанная на реальных фактах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Общежитие «Корабелки»:

Комната 207а

Лариса — девочка очень правильная и считающая, что все должны жить по Завету Божьему.

Комната 210

Султан — почти добрейшей души человек.

Пахом — человек довольно скрытный, малообщительный, не имеющий абсолютно никаких привязанностей и наклонностей.

Комната 211

Наиль — большой прикольщик, маленький татарин.

Марат (Мартын) — эдакий ништяк, изображающий из себя крутого, большой татарин.

Комната 212

Галя — девочка, которая всегда добивается своего.

Комната 212а

Игорь — очень исполнительный, воплощение руководителя, себе на уме.

Рябушко — человек, считающий себя центром земли и пупом Вселенной.

Комната 215

Владик — странный парень со странными наклонностями.

Рудик — эрудированный, любитель симфонической музыки и Меладзе, создающий ошибочное представление о своей беспомощности и замкнутости.

Рыжий (я) — автор.

Комната 225

Васильев — очень умный мальчик, платонически любящий Ларису.

Костик — человек серьёзный, знающий себе цену, терпеть не может детей.

Лёша — весёлый прикольный пакостник, любитель йогуртов, болтун и затейник.

Комната 334

Паша — малый с неуравновешенной нервной системой.

Чеченев — поедающий всё, что находится в зоне его видимости, стремящийся стать примерным учеником.

Коммунист — редкая гнида, достойная быть заспиртованной в питерской Кунсткамере.

Прочие обитатели общаги:

Сони — бабник и, вообще, прикольный индус, страшно общительный.

«Школьники» — наши «потомки», рассказывать о которых по отдельности нет смысла.

Непальцы — местные аборигены общаги, даже говорящие по-русски.

Баба Женя — уборщица нашего крыла, в устах которой любое приличное слово звучит для окружающих как лирика Пушкина.

Лопатоубийца — хороший дядечка, который никогда никому не сделал ничего плохого.

Прочие лица:

Катя — весёлая экспрессивно-депрессивная девочка с трудным характером и большим сердцем.

Гармашёв — дядечка с пухлыми губёнками, обожающий делать резкие движения, личность загадочная, так как мнения окружающих о нём поистине восхищают своим разнообразием.

Преподы «Корабелки» — набор странных, весёлых, гадких, прикольных, глухих, хромых, косых дядечек и тётечек, развлекающих студентов.

И ещё очень-очень много всяких эпизодических персонажей.

ЧАСТЬ 1. Астраханские корабелы

Петербург… Город моей мечты. Я покидаю тебя. Позади целых два года, два счастливых года, которые я провёл рядом с тобой. Два долгих года и… таких коротких. Стук колёс поезда теперь всегда будет ассоциироваться у меня с прощанием… Если бы я мог повернуть время вспять, если бы я мог пережить то замечательное время заново… И остановить его… Навсегда…

В свои права только что вступил 1994 год. Подходил к концу пятый семестр моего обучения в Астраханском Техническом Институте Рыбной Промышленности и Хозяйства. Наша небольшая группа КС-31, тогда ещё в составе 19-ти человек, вместе со мной в жуткой спешке сдавали зачёты и экзамены.

Ещё в 1991 году, после окончания школы, мы с Катей подали документы на совершенно новую специальность в Рыбвтузе «Кораблестроение». На большом рекламном объявлении была нарисована какая-то штуковина на подводных крыльях, а внизу крупными буквами для слепых было написано, что студенты, поступившие на специальность «Кораблестроение» на 3-ем курсе поедут в Санкт-Петербург для продолжения учёбы в бывший Ленинградский Кораблестроительный Институт, а затем вернутся в Астрахань для защиты дипломного проекта. Лично меня привлекла возможность пожить в Питере вдали от родителей, самостоятельно и, вообще, поглядеть, посмотреть красивый город. Это был основной и единственный аргумент, повлиявший на выбор моей будущей профессии.

Вместе с нами поступило где-то около 57-ми человек. А теперь, в результате сильного отсеивания нас осталось всего 19-ть. Впереди нас ожидала аттестационная работа, которая по своей сути являлась заключительным аккордом нашего обучения в Астрахани перед предстоящей отправкой в Санкт-Петербург.

На ней мы должны были обнажить свои умишки перед строгой комиссией и показать, что мы помним (это очень важно) какую марку электрода мы выбрали, а также незаметным взмахом руки нажать правильную клавишу на компьютере и, (разумеется, если ты случайно попал на нужную клавишу) тем самым, привести в умиление появившейся картинкой наших зрителей, то бишь уважаемую комиссию. Кроме наших преподавателей нас обещали осчастливить своим присутствием некто Гармашёв и Тимофеев — гости из Питера. Они в будущем должны были стать нашими преподами в Питере.

Ещё в тот момент, когда я и не помышлял о том, чтобы начать свою аттестационную работу, ко мне подошёл Игорь и сказал, что Лубенко (наш куратор) обещал двум, кто поедет в Питер первыми и всё подготовит для заселения, освободить от сдачи аттестационной. В Питере у меня и у Игоря родственники имелись, так что я с радостью согласился стать «первой ласточкой».

В это время все дружно занялись подготовкой к последнему испытанию, то бишь аттестационке. Мы же с Игорем и ухом не вели.

Однажды, идя с Рудиком по аллеям института, я натолкнулся на какого-то мужичонка. Его длинная и острая борода выдавала в нём северянина, а очки в ужасной роговой оправе, которые закрывали пол-лица, придавали его худобе облик дистрофика или человека, который не ел 2–3 недели.

— Ну, надо же, — сказал я, — вылитый Карл Маркс, только голодный.

— Дурак, это же Гармашёв, — ответил Рудик, — он у нас в комиссии сидеть будет.

— Это мы у него в Питере учиться будем?

— Ну, да!

Мне сделалось так смешно, что я с трудом сдержался. Почему-то я не мог без смеха представить себе, как этот смешной Карл Маркс, который так энергично размахивал руками и шёл так, будто у него моторчик сзади, ведёт у нас лекции.

Время шло. Некоторые уже заканчивали аттестационку, как мне позвонил Игорь и сказал, что взял билеты на 3 февраля.

— Слушай, — обрадованный такой вестью начал я, — а ведь сдача аттестационной назначена на 30 и 31 января, мы же вроде как успеваем.

— Да всё нормально, там, в Питере так рано делать нечего, наши там только 13-го будут, а Лубенко мы ничего не скажем, а если спросит, то будем говорить, что взяли на 29-ое января.

Но вездесущий куратор каким-то образом узнал о наших планах и, должно быть, в приступе доброты душевной велел нам приступать к выполнению аттестационной работы, совершенно естественным образом опуская тот факт, что к её выполнению мы (я, в частности) даже не приступали.

Ну, что ж, делать нечего, я принялся за работу. Дня через два позвонил Игорь и сообщил, что поменял билеты на 8-ое число. Все остальные ребята ехали 11-го.

Надо сказать, что бухгалтерия нашего института оплачивала нам дорогу в плацкартном вагоне. Кто хотел ехать в купе, те должны были доплачивать сами. Посовещавшись с Игорем, мы решили немного посорить деньжатами и поехать с комфортом.

Остальные же ребята разделились поровну: 8 взяли купе и 8 плацкарт. Наш единственный иностранец Симо (мы его звали Симон, а потом и просто Сима) должен был подъехать позже из-за своих задолженностей.

Как-то, сидя на лекции, мы решили распределить, кто с кем будет жить в общаге в одной комнате. Что тут началось — мрак! Каждый предлагал свой вариант. Причём, было известно, что девчонок, естественно, поселят троих в отдельной комнате, а нас расселят по четыре человека. Вот с этим и выходила неувязочка. Сразу набрались кучи пар, но как эти пары соединить — никто не знал. Образовывались даже «тройки». Это было ещё хуже, ведь нужно было искать кого-то одного для завершения «четвёрки».

В то время Владик у нас был очень популярен. Все считали его идеальным соседом по комнате. К этим «всем» относился и я. Владик тогда пользовался авторитетом, и был, так сказать, «свой» человек. Лишь единицы его не замечали.

Итак, почти все собрались заполучить нашего очкастенького к себе. Но было одно «но»! Это было серьёзное «но». Тот, кто смог бы заполучить к себе в комнату Владичку, автоматически должен был взять к себе Рудика.

Это условие отпугивало всех. Никто не хотел брать на себя такую обузу.

Но несколько слов о Диме (это настоящее имя Рудика).

Впервые я заметил этого человечка с затравленным взглядом пугливой мыши на лекции по химии ещё на 1-м курсе.

Два наших пацана искали чего-то на лекции, и по каким-то причинам стали искать это у своих соседей. Переспросив всех, кого они знали (на 1-м курсе ещё не все знали друг друга по именам), они решились на отчаянный шаг и стали спрашивать у незнакомых.

— Ну, уже не знаю где искать, — сказал один. Тогда другой ответил:

— А ты, вон, у того спроси, у фиолетового.

«Фиолетовым» был Рудик. Вот уже почти месяц мы учились, и вот уже почти месяц он был одет в свою фиолетовую рубашку. Наверное, по крайней мере, так могло показаться, это был его любимый цвет.

— Фиолетовый, эй, фиолетовый, — раздался в тишине интригующий шёпот.

Убедившись, что обращаются к нему, Рудик медленно и очень изящно повернул свою голову. Глядя на его хрупкую шею, я подумал: «Мамочка, да она же сейчас хрустнет».

Это загадочное существо сначала, вообще, ни с кем не разговаривало, по крайней мере, с нашей подгруппой — это точно.

Но, в силу жилищных обстоятельств, он познакомился с Владиком, так как они вместе добирались домой на одном трамвае. Правда, с ними ещё ездила и Галя, но она была одноклассницей Рудика, так что с ней он был уже знаком.

На мой взгляд, из всей нашей разношёрстной группы Дима был самым уникальным человеком. Его как бы «серая» с виду внешность скрывала внутри себя бушующие краски чувств и эмоций, не находящих почему-то выхода. Эта его противоречивость сбивала с толку многих. Заглянуть же поглубже себе в душу Рудик не позволял, так как был малообщительным.

У него не было детства. Уже в пять лет он знал, откуда появляются дети, от него же, уже в институте, я узнал значение слова «куннилингус». Рудик был эрудированным. В те же младенческие годы, когда маленький Рудик узнал о тайне деторождения, его изнасиловала собачка. С его собственных слов, когда он ребёнком надевал шерстяной свитер и выходил погулять, соседская собачка всё время накидывалась на него и совершала с его рукой не вполне приличные действия. У Рудика не было детства.

Итак, Владику выпала великая честь быть одним из самых первых студенческих товарищей Рудика.

Благодаря неспособности самому заводить себе друзей, Рудик был доволен и одним Владичкой, так что со стороны могло показаться, что это верные неразлучные друзья. Они сидели за одной партой, вместе ходили и, вообще, со стороны смотрелись очень даже ничего.

Найдя себе Владика, Рудик не отступал от него ни на шаг. И даже речи быть не могло, чтобы они порознь делали лабораторные работы, сдавали зачёты и т. п. Странно, но Владика такая жизнь вполне устраивала.

Короче, сейчас, при дележе и речи быть не могло о том, чтобы Рудик жил с Владиком в разных комнатах. От одного представления об этом у Рудика мутилось в голове, и казалось, что его душа, которая удерживалась в нём каким-то чудом и готовая выскочить из него при любом неосторожном движении, вот-вот выпрыгнет наружу. Хотя к этому времени Рудик уже со всеми общался (ещё бы, через 2,5 года), но Владику он хранил непоколебимую верность, так что понятие «Владик» и «Рудик» стали неразделимыми.

И, честно говоря, перспектива жить с Рудиком в одной комнате никого не прельщала. Когда я пытался убедить кого-нибудь, что он, может быть, будет готовить и следить за порядком, то мне говорили, что это ещё недостаточная компенсация за его сожительство.

Сам не зная почему, но я был уверен, что Рудик умеет хорошо готовить и, вообще, может вести хозяйство.

Наверное, это сложилось у меня потому, что он жил один с мамой, без отца, а в таких семьях дети обычно вырастают самостоятельными. Это было моё мнение, и это ещё раз доказывало, как плохо я тогда знал жизнь.

Может быть, вышеизложенное и побудило меня отдать себя в жертву, и я решился, что буду жить с ними. С Владиком мы поддерживали хорошие отношения, и он был согласен на моё предложение. Оставалось искать четвёртого.

Когда об этом узнали все, я затылком ощущал на себе сочувственные взгляды. Но решил, так решил, а делёж продолжался.

Пронёсся слух о том, что Сима не собирается жить там, где нас поселят, а будет жить в другом, более благоустроенном общежитии.

У всех сразу начались схватки. Каждый старался взять Симу в свою «четвёрку», чтобы потом жить втроём.

В этот же день Владик узнал, что, оказывается, не все хотят с ним жить. В душещипательном тоне он рассказал мне, что подслушал разговор Костика с Васильевым и услышал, как Васильев предложил Костику взять к ним Владичку, на что Костик ответил: «Фи, жить с этим?!». Владик долго не мог опомниться из-за этой ужасной трагедии, а потом, когда ему немного полегчало, сообщил мне, будто слышал, что татары болтали между собой о том, чтобы взять к себе Портнова, меня то есть. Ох, я тогда и повеселился! Представить тогда моё совместное проживание с татарами было всё равно, что посадить в одну клетку двух удавов и кролика. Слишком уж менталитет у нас был разный в ту пору.

Ещё двумя камнями преткновения при дележе были Паша и Коммунист. Первый вечно бегал везде с выпученными глазами и никогда не мог понять, чего от него хотят в любой ситуации и при любых условиях, так что приходилось призадумываться о наличие у него хоть какого-нибудь IQ, а второй был просто гнидой. Ну, так вот получилось. Группа-то, в целом, у нас хорошая и дружная, но, как говориться, в семье не без урода.

Короче говоря, единственным, кто мог бы выжить с этими двумя экземплярами (по мнению большинства), был наш Чеченев, на котором все уже после этого сразу поставили крест.

Вот и пролетело 31-ое января — последний срок сдачи аттестационной работы. Всё прошло хорошо, да и могло ли быть иначе. Нас ведь и так осталось мало, так что поехать мы должны были все, из-за меньшего количества не имело смысла затевать весь этот сыр-бор. И сдача эта была чисто для галочки. Лично мне поставили «хорошо». Хорошо, так хорошо — «четвёрка» всегда была моей оценкой.

Но самое главное — одно событие на этой сдаче заставило всех в возбуждении прыгать, топотать ногами, делать странные па и дёргать руками как паралитики, что всё в целом напоминало какой-то ритуальный танец. Всё дело в том, что Коммунисту поставили «уд»! Настоящую «тройку». Нетрудно себе представить, как мы все озверели от него, если так дико радовались.

Итак, всё! Астраханские заботы остались позади, и впереди нас ждали чемоданные хлопоты и отъезд в тот загадочный и далёкий город — Санкт-Петербург.

Мы первыми должны ступить на его землю в качестве астраханских студентов. Мы — первый экспериментальный поток. Мы первыми должны будем изведать то новое, о чём ещё никто не догадывается. Мы — кролики! Над нами ставили эксперимент. Опыт, так сказать. Ну, и пусть! Мы должны были не посрамить нашу Астрахань перед Северной Столицей. Так, по крайней мере, говорили нам на протяжении 2,5 лет наши преподы. Мы должны были… но нам было страшно…

ЧАСТЬ 2. Отъезд

— Мама, ну, сколько можно тебе повторять, что туалетную бумагу я взял! Куда ты мне ещё суёшь, ты что думаешь, что в поезде у меня начнётся крупномасштабная диарея? Между прочим, у меня билет, всё-таки, в купе взят, а не в туалет. Может ты, конечно, перед самой дорогой отравить меня решила, тогда понятно, только не знаю, зачем это тебе?

Мои сборы проходили уже третий день и близились к завершению. Зная привычку мамы собираться перед самым отъездом (причём непременно на ночь) — без мамы не проходят ни одни сборы, всё равно сложишь не так, не по ГОСТу — я начал ей внушать чемоданные мысли недели за две перед отбытием. Мама выступила с встречным предложением — составить перепись всех необходимых вещей, которые я собираюсь взять с собой в Питер. Ну, что ж, мысль была просто отличной. Действительно, мало ли чего забудешь в спешке, а ведь я уезжал не на недельку, а на два года. Нужно было взять с собой всё вплоть до мелочей.

Я тут же побежал к себе в комнату составлять список.

Вечером этого же дня список был провозглашен в торжественной обстановке перед всей семьёй. Маманя тотчас же принялась его дополнять и корректировать.

И вот сборы уже шли к концу. Незаметно вытаскивая лишние свёртки туалетной бумаги, я спросил свою родительницу, что же она решила приготовить мне в дорогу. Так же незаметно кладя вынутые мною свёртки обратно в чемодан, она огорошила меня целым перечнем блюд, перечислять который я просто не в силах, а в завершении объявила, что меня ещё ждёт «небольшой» лимонный пирог.

Что ж, всё ясно, подумал я, видимо, так она собиралась оправдать неимоверное количество туалетной бумаги, занимавшей половину сумки, предназначенной для еды.

Спорить я не стал — себе дороже!

В список включались всё новые и новые вещи, без которых, оказывается, невозможно прожить и дня. Так, по крайней мере, считала моя мамочка.

В конце концов, решено было взять всё — от прищепок и иголки до простыней и рубашек.

— Ой, как же ты всё это понесёшь?

— Мам, но меня же дядя Вова встречать будет. Допрём.

Позвонил Игорь. Тот уже тоже собрался и теперь вспоминал, всё ли взял. Договорившись, где мы завтра встретимся, я повесил трубку и побежал тоже вспоминать — а всё ли взял я.

Да, сегодня все наши собрались у Султана, отмечают его день рождения. Разумеется, и меня звали, но я отказался, всё-таки, ещё раз надо пошуровать в тумбочках, осмотреться, да и, вообще, я уже ни о чём, кроме как о поездке и думать не мог. Жаль, я так люблю вечеринки. Это просто моя вторая жизнь. А может быть, и первая. В компаниях я умею расслабляться, забыть обо всех проблемах и получить максимальное удовольствие. Помнится мне одна вечеринка, про которую я просто не могу не рассказать. Уж так она мне в душу запала…

А была она не так уж и давно, всего несколько месяцев назад.

Стоял прекрасный октябрьский денёк 1993 года. С утра наша родная Астрахань праздновала день города.

А за день до этого Лариса пустила слух, что завтра её предки уезжают с сестрой в Харабали, хата свободная, почему бы нам всем не отпраздновать день нашей, с позволения сказать, Родины.

Действительно, почему? Предложение было принято с энтузиазмом, хотя согласились не все, но так всегда бывает. Договорились, кто что принесёт, и Лариска, что-то подсчитав в уме, вёлела всем прийти в пять и никому НЕ ЗАДЕРЖИВАТЬСЯ!

На следующий день, боясь не прийти вовремя, я сделал домашним ручкой и удалился в 16–15. Идти я намеревался пешком. Перепрыгивая через буераки, и почему-то не упав в канализационный люк, я прибыл на место встречи в 16–40. Ещё издали я заметил на горизонте одинокую фигуру, которая при приближении поразительно становилась похожей на Владика. Это и в самом деле оказался он.

— Привет, привет! Ты чего тут стоишь и не заходишь.

— А я на посту! Мне Лариска велела всех вас здесь собрать и передать, что родители её пока дома, но с минуты на минуту должны уехать. Как только они уедут, она нас позовёт.

— О'кей!

И он отослал меня в какие-то кусты, под которыми уже сидели Игорёк, Костик и Султан.

Тут я заметил, что в руках у Игоря был дипломат. Вот смешно, с дипломатом на вечеринки ходят.

— Ты на фига с дипломатом-то припёрся?

— А картошку, по-твоему, я в чём нести должен?!

Даже не зная, что ответить на столь неоспоримую логику, я замолчал.

Шло время. Заметно набежали тучи. Уже подтянулись другие наши и с нетерпением ожидали в кустах Ларису. Вместо неё мы очень часто видели выбегающего из подъезда отца Ларисы, который всё время бегал то в гараж, находившийся недалеко отсюда, то обратно. Ничего не понимая, мы с интересом наблюдали за его бегами, как к нам спустилась Ирина — старшая сестра Ларисы. Она-то всё и объяснила. Оказывается, ничего страшного. Просто у них там что-то сломалось в машине, так что ещё чуть-чуть и всё будет о'кей.

Уже заметно потемнело. В кустах нам сидеть надоело, главным образом из-за неимоверной наглости комаров, которые только в Астрахани ещё не вымерли в октябре. Мы стали разминать ноги.

Ругая на чём свет стоит сломанную машину и утихомиривая Катю, которая визжала от укусов комаров, мы и не заметили, как стемнело совсем. Ну, просто наступила кромешная темень.

Ещё раз от нечего делать, проводив взглядом бегущего Ларисиного папу, который последнее время стал как-то странно поглядывать на нас, мы переглянулись друг с другом и поняли, что думаем об одном и том же. Да, похоже, сегодня ничего не удастся. Кто поедет сейчас ночью в какие-то Харабали? Ещё немного постоим, и придётся идти по домам. А тут ещё Катя стала причитать, что сейчас за ней придёт Виталик — её парень, и они уйдут.

— Да ты чё? — наперебой заголосили мы. — Пусть тоже остаётся, с нами посидит.

— А, он стеснительный очень.

— Пропустит две-три, перестанет стесняться, — это, конечно, Костик сказал.

— Да не пойдёт он!

— Слушай, тебе самой не обидно? Несколько часов на комарах сидели и вдруг уйти. Нет уж, будем стоять до последнего. Из принципа.

— До последнего, до последнего, — заорал кто-то и примолк, так как к нам приближалась фигура. Эта была сама Лариса. Не знаю, как она нашла нас в этой кромешной тьме, ведь мы уже давно не сидели в условленном месте, но это сейчас никого не волновало. Все с жадностью ловили каждое её слово.

— Ребята, простите, пожалуйста, что я так вас задержала, машина что-то никак не чинилась. Но сейчас уже всё нормально. Сейчас они собираются.

— И что, сейчас гулять будем? — спросил неуверенно кто-то.

— Ну, а чего такого. Сейчас уедут, и я вас позову.

Напряжение спало, все свободно вздохнули, и вдруг всех опять пронзила одна и та же мысль. Но теперь уже совершенно другого характера — чисто физиологического.

— Ой, больше не могу! — со всей уверенностью заявил Султан и убежал куда-то в ночь. За ним сразу же побежали и скрылись из глаз ещё несколько человек.

— Куда это они на ночь глядя? — с беспокойством спросила меня Катя.

— Зов природы! — ответил я.

Удовлетворив своё девичье любопытство, Катька молча наблюдала за бегающим туда-сюда Ларисиным отцом, который прихватил с собой ещё свою жену и саму Ларису. Последняя пробегала мимо нас, как будто, вообще, нас не видела и не знает. Конспирация!

Стали возвращаться наши. Спустя некоторое время, мы увидели Виталика, который шёл за своей ненаглядной.

— Я, конечно, попробую его уговорить, но, скорее всего, ничего не получится, — сказала Катя.

И она пошла быстрым шагом к своему, который очень удивился, что она тут, на улице.

Немного поболтав с ним, она грустно повернулась в нашу сторону, помахала рукой на прощание и ушла с ним гулять.

— Ну, вот, нас уже стало на одного меньше, — донёсся мрачный бас кого-то из наших.

— Ничего, ещё немного ждать осталось, — послышался ответ.

И мы ещё немного подождали…

Даже не знаю, как случилось это чудо, но из Ларисиного подъезда вышли её родители с сумками!!!

Радость наша была неописуемой, когда они затем сели с багажом в машину, захлопнули дверцу и поехали. Готовые завизжать от восторга, мы ринулись было в манящий подъезд, как вдруг я увидел нечто ужасное: машина вдруг резко затормозила, не проехав и пару десятков метров.

— Стойте, — дико, но не очень громко заорал я, — смотрите, они остановились.

Все дружно остановились и непрерывно стали смотреть в одну единственную точку — на эту чёртову машину.

Не знаю, наверное, злость наша достигла таких пределов, что, может быть, под воздействием наших взглядов, машина вновь завелась и тут же умчалась прочь. На этот раз навсегда.

Уже не став дожидаться личного приглашения Ларисы и стараясь не думать о том, что же будет, если родители сейчас вернуться, мы забежали на 3-й этаж, ворвались в квартиру, которая к счастью оказалась Ларисиной, и быстро начали действовать. Только здесь, в тёплой квартире, мы поняли, как сильно мы продрогли и как жутко голодны. Кто-то ринулся на кухню готовить, кто-то в зал — накрывать на стол. Меня же силы природы позвали в туалет, с которым в этот вечер мне ещё не раз предстояло увидеться.

Спустя некоторое время, на столе уже появилась скромная студенческая закуска: картошка, салат из капусты и какие-то консервы. Ну, и всё, что к ним полагается. Не берусь указывать, сколько было бутылок — я просто не обращал внимания — но их количество хватило для удовлетворения потребностей присутствующих, а кому-то даже с лихвой. Ещё раз хочу напомнить, что за стол мы сели продрогшие и голодные. Но все мысли сейчас были только о предстоящей вечеринке.

— Ларис, где рюмки, давай их расставим, — к месту спросил Игорь.

— Да вот они, на!

— Так, держи — это тебе, это тебе, это Султану передайте, это тебе…

— А больше нет что ли?

— Не-а.

— А как же я? — это у меня прорезался голос, когда я вдруг обнаружил, что именно мне-то рюмки и не хватает.

— А я тебе сейчас стакан принесу. И не успел я даже возразить, как передо мной уже стоял обыкновенный советский гранёный стакан.

— Да вы чё? Совсем что ли?

— Не боись, всё ништяк будет.

— Ладно, я за себя не отвечаю.

Открыли первую бутылку, и начался разлив. Разливал Рябушко, дай Бог ему здоровьица.

— Ну, куда ты льёшь-то, — заорал я, когда уровень водки в моём стакане стал равен уровню водки в других рюмках (на ножках), — мне же тут на пять раз.

— Спокойно, только спокойно, выпьешь, — успокоил меня Рябушко.

— Надо выпить, — подвёл чёрту Игорь. Делать нечего, кто-то произнёс тост, и я сам не заметил, как содержимое стакана переместилось в мой совершенно пустой желудок.

— Уф! — только и смог сказать я, заедая быстрей тем, на что в первую очередь наступила моя вилка.

— Надо ещё выпить, — высказал умную мысль Игорь через несколько минут.

А я уже немного повеселел и согрелся. И равнодушно смотрел, как гад Рябушко наливал мне полстакана беленькой. Но я не возражал. Первая пошла довольно легко, почему бы её примеру ни последовать и второй. Хотя стоило бы призадуматься о том, что я ещё никогда не пил водку в таких количествах за раз.

И вторая прошла просто великолепно. Вокруг вдруг всё стало розовым, наши стали какими-то не такими. Вся мебель в доме качалась, и никто не знал почему. Все болтали какую-то чушь, и я предложил пропустить по третьей. Рука сама потянулась за бутылкой и предательски налила полстакана водки.

И пошло-поехало. Мне захотелось осмотреть Ларискину квартиру, и я встал. Ох, лучше бы я этого не делал. У меня вдруг резко всё поплыло перед глазами, и я поспешил сесть. Сидящий напротив и тоже в стельку пьяный Владик раскачивался на стуле, как-то странно дёргал руками, периодически разводя их в стороны и растопырив пальцы. При этом все свои загадочные действия он сопровождал дико-истерическим хохотом или визгом. Можно было подумать, что его дёргают за заднюю кишку. Это была моя последняя хоть чего-то выражающая мысль. Мне стало дурно, но я старался совладать с собой попытался прислушаться к разговору, чтобы как-то отвлечься. Но это не помогло. Тогда я встал, и, с невероятным трудом пройдя два метра, опустился в мягкое кресло в надежде успокоиться и отдохнуть. Ни хрена! Противная гадость подступала комом к горлу, и я уже было испугался, что блевану сейчас прямо на стол. Нет, такого допустить я не мог. В то далёкое время я был мальчиком приличным, и у меня ещё оставались какие-то следы примерного воспитания, так что до сих пор блевал я у себя дома. Но чтобы осквернить чей-то чужой унитаз — одна эта мысль приводила меня в дрожь. А если ещё и в зале…

Нет, нет, надо пойти просто полежать. Дойдя до комнаты Ларисы и её сестры, я плюхнулся на Иринкин диван и постарался сконцентрироваться. Но лучше мне не стало. У меня уже начали возникать шальные мыслишки о том, что неплохо бы сейчас засунуть два пальчика в рот и, так сказать, облегчиться. Но моя гордость заставляла меня лежать на диване и не давала совершить такой гадости.

Оказывается, моё отсутствие не осталось незамеченным. Как в дымке я увидел перед собой склоняющегося ко мне Рябушко.

— Андрон, ты в порядке? Тебе хорошо?

— Ну, просто замечательно, — подумал я, но вслух произнести это не смог.

— Тебя до туалета проводить?

— Нет, — вдруг в ужасе воскликнул я.

— Ну, как хочешь, а то он тут прямо по стеночке, вторая дверь.

— Нет, — ещё раз крикнул я.

Рябушко ушёл. Зато прискакал пьяный Владичка, сделал почётный круг по комнате и, гогоча во весь голос, убежал обратно. Просто чудо какое-то, что он не налетел на меня, а то бы хана пришлась бы Иринкиному дивану, точнее не дивану, а покрывалу.

А между тем мне становилось хреновее с каждой минутой. И сдерживаться было всё труднее. Мысль о двух пальцах стала почти навязчивой.

Минут через пять снова подошёл Рябушко.

— Ну, чё, не надумал?

Я ещё раз покрутил головой, как вдруг почувствовал странные движения внутри меня. Щёки моментально наполнились какой-то мерзостью, и я еле успел приложить руку ко рту. К чёрту гордость! Уже через секунду я мелкой рысью, если так можно было назвать мои перемещения, летел в туалет. Рябушко не отставал! Молодец! Я рванул спасительную дверь туалета, но… она оказалась закрытой кем-то изнутри.

Ну, всё, п….ц, подумал я. Осрамлюсь навеки. Но я совсем забыл о своём ангеле-хранителе, который носил фамилию Рябушко. Тот изо всей силы рванул дверь на себя, послышался звон сломавшейся щеколды, и перед нами предстала задница Владика. Слава Богу, в штанах. Схватив ничего не понимающего и пьяного Владика одной рукой и выталкивая его из туалета, Рябушко другой рукой так же резко запихнул меня туда. Я упал на колени и…

Так началось моё падение.

Даже не поинтересовавшись, успел ли Владик сделать своё дело (судя по чистому дну унитаза — нет), я вернулся на диван, лёг и почувствовал себя немного лучше.

Тут уже все стали сбегаться, кто спрашивал, как я себя чувствую, кто просто ржал, кто поучительно читал морали. Помню, что я даже пнул кого-то, чтобы убрался. Вообще, одним из главных своих недостатков я считаю хорошую память во время пьяных дебошей. Нет, ну, правда, иногда случаются моменты, о которых потом без покраснения всех частей тела и не вспомнить. И я рад бы их забыть, да не могу!..

Лариса тоже приходила. Кошмар! Мне было перед ней ужасно стыдно. Ведь со мной такое случилось впервые. Напрасно она меня пыталась успокоить и говорила, что сама не раз блевала, и друзья её блевали, и…, короче дело привычное. Мне было неловко.

Полежав так минут двадцать, мне показалось, что неплохо бы повторить мою вылазку в очко.

На этот раз уже сам я покойненько доковылял до него, он оказался открытым, и я без труда проник внутрь. Я повернулся, чтобы задвинуть щеколду, но она и думать об этом не хотела. Каким-то чудом оставшись на месте после рывка моего ангела-хранителя, она доживала свой век и уже не способна была выполнять свои функции. Я же об этом лишь смутно догадывался, однако, закрыться стало моей навязчивой идеей, и я как будто в какой-то агонии лихорадочно стал дёргать её за ручку. Это сразу дало результаты. Вся щеколда целиком оказалась у меня в руке, а на двери, на том самом месте, где она только что болталась, мрачно поблескивали маленькие дырочки. Забыв о своих делах, я вставил щеколду обратно, она, разумеется, упала. Тогда кое-как закрепив её за один конец, я тихо и осторожно вышел и пошёл опять на диван. В зале орала музыка, и кто-то увидел, как что-то, держась за стенку, протопало в спальню, так как ко мне сразу же прибежал Рябушко. «Ну, надо же, какой добрый», — подумал я и сказал, что теперь у меня всё хорошо. После этого я повернулся и заснул сном пьяного.

Говорят, пока я спал, в зале случилась довольно интересная вещь. Очень даже весёлый Владичка самой обыкновенной картошкой сбил со стула Султана. Они сидели на противоположных концах стола, и Султан попросил Владика подать ему картошечки. А тот, нет бы передать по нормальному, возьми, да и кинь ею в него. Разумеется, сопровождалось всё это дикими криками, так что ещё неизвестно, отчего Султан свалился со стула — от картошки или от разрыва сердца, к которому неизбежно приводят Владины возгласы.

Разбудили меня, когда пора уже было уходить. Все стояли около меня и с интересом слушали мои «Никуда я не пойду» и «Я останусь ночевать здесь».

Но как-то им удалось меня переубедить, что дома ночевать лучше, одевайся, мол, сейчас пойдём.

В прихожей, ища свою одежду и мотаясь из стороны в сторону как пьяная сомнамбула, до меня донеслось отрывистое «Кто донесёт Андрюху до дома?». Добровольцами вызвались Игорь и Костик, так как им, отчасти, было по пути.

Выведя меня сначала на балкон, чтобы я смог глотнуть немного свежего воздуха, а затем, проводя нас всех до выхода, Лариса, пытаясь улыбаться, попрощалась с нами и с облегчением закрыла за нами дверь.

Оказалось, что вести меня под руки совсем не обязательно. Я мог ходить и сам. Было уже за полночь, свежо, и свежий ветер, видимо, немного отрезвил меня, по крайней мере, до такого состояния, чтобы идти самому.

Итак, до дома я дошёл без проблем (ну, почти). Слава Богу, мамы в этот вечер дома не было, сестра почти спала, так что встретил меня отец.

— Ну, как дела?

Открыв глаза как можно шире и пытаясь сделать простодушное лицо, я через силу выдавил:

— Всё хорошо, всё хорошо!

Пытаясь не смотреть ему в глаза, и вертикально держа спину, я протопал в свою комнату, где моментально разобрал кровать, разделся и завалился спать, даже не умывшись.

Вот так и закончилась эта история. Хотя нет, было ещё и продолжение.

Встретившись через несколько дней в институте, Лариса с «ха-ха» рассказала всем, что, со слов Иринки, когда её отец пробегал мимо нас и потом сел в машину, сказал, что: «Опасно уезжать! Вон, какие-то парни стоят (мы то есть), вдруг ещё в квартиру залезут».

Мы прикололись, и тут Лариса, немного нахмурившись, спросила:

— А вот какая сволочь у меня в туалете щеколду сломала? А?! Я её на следующий день целый час обратно прибивала…

Ну, вот теперь точно всё.

Обо всём этом я с улыбкой вспоминал в тот день перед отъездом — 7 февраля. Да, жаль, что меня сейчас нет у Султана, но ничего, завтра в Питер. А это стоит одного пропущенного дня рождения.

8 февраля я проснулся очень рано. Спать совсем не мог. Сон не шёл, всё думал о своём манящем недалёком будущем. Ведь я даже никогда и не был в общаге, но ясно себе её представлял. Она много раз снилась мне во сне. Это было чистое, светлое здание с огромными окнами. Вся мебель была сделана из какого-то светло-жёлтого дерева — красивые шкафы, кровати, тумбочки, столы. И всё как в нормальных гостиницах, которые я видел по телевизору. Все комнаты были новенькими, светлыми и красивыми. Короче, дело доходило до того, что я просыпался среди ночи и долго мечтал, желая поскорей попасть туда…

Мама уже стояла у плиты и с поразительным упорством готовила всё, что запланировала.

Я ещё раз проверил свои вещи и смирился с неимоверным количеством туалетной бумаги.

— Да её, пожалуй, хватит, чтобы обеспечить весь пассажирский состав, — подумал я, — что я с ней буду делать? Может быть, самолётиков понаделаю.

Ещё вчера мама договорилась с соседом, чтобы он подбросил нас до вокзала на своей машине. И вот уже была застёгнута последняя сумка, все были одеты, настало время прощаться. Прощаться с моим домом. Было немного грустно, но мысль о манящем Питере успокаивала меня. Посидели перед дорожкой. Попрощался с сестрой (она оставалась дома) и вышел из дома, порог которого я должен был перешагнуть обратно только через 5–6 месяцев.

На вокзал мы приехали довольно рано. Встретились с Игорем и, когда подали поезд, начали загружаться. Купе попалось отличное, вагон был тёплым. Соседом оказался один мужик, тоже ехавший до Питера. Так мы втроём всю дорогу и ехали.

После обниманий и поцелуев с родными, я и Игорь поднялись в вагон и оттуда уже махали всем рукой на прощание.

Поезд тронулся.

И вдруг, когда уже кончилась платформа, когда родные лица исчезли, и поезд стал набирать свой ход, меня словно током кольнуло. На меня нахлынуло какое-то доселе новое, необъяснимое чувство. Чувство одиночества, если можно так выразиться. Сознание того, что с этого момента меня уже не может окружать родительская забота, что отныне я могу полагаться только на себя самого, обволокло меня целиком. Какой-то комок подкатил к горлу, и стало необычайно тоскливо и грустно.

Я смотрел в оконное стекло на пробегающие мимо нас дома, людей, а поезд всё дальше и дальше увозил меня от родной Астрахани в далёкий и бескрайний Санкт-Петербург. Мы с Игорем стали первыми ласточками. Но что готовил нам город Петра, что ждало нас впереди — мы не знали.

ЧАСТЬ 3. Первые дни

10-го февраля 1994 года ровно в 15–40 поезд N259/260 Астрахань — Санкт-Петербург прибыл по назначению.

— Сейчас должна быть торжественная минута моего первого шага на питерскую землю, — думал я, а сам поглядывал в окно, пытаясь в снующей туда-сюда толпе найти дядю Вову, который должен был меня встретить. Игорь искал своих. Наконец, в окнах замаячили знакомые лица, и мы начали выгружаться.

Опущу встречу с родственниками. Скажу лишь, что добравшись до них, я сразу же принял душ, меня накормили, напоили (тётка хвасталась, что эту адскую смесь она сама готовила и в ней 55 градусов), потом заставили смотреть видак, где крутилась кассета с моим четырёхлетним племянником. И когда я уже чуть не свалился от усталости и переживаний, меня отправили спать.

На следующий день в 6-00 утра меня разбудил дядька. Дело в том, что на сегодня мы с Игорем договорились встретиться пораньше в общежитии, где нам предстояло жить. Ещё в Астрахани Гармашёв подробно объяснил ему, как туда доехать, ну, а он уже мне.

В этом же общежитии нам была назначена встреча 11 февраля рано утром с Гармашёвым и Тимофеевым.

Но надо сказать, что мои родственники жили не совсем в городе, а за его чертой. Там от них на автобусе до ближайшей станции метро «Проспект Просвещения» или, если по другой дороге, до «Озерков» ехать ровно 20-ть минут. Так что, после сумбурной ночи, во время которой мне всё ещё слышался стук колёс поезда и явственно ощущалась качка вагона, меня подняли в несусветную рань, накормили, дали жетончики на метро, ключи от квартиры и предоставили полную свободу действий.

Холодина была страшная. Еле дождавшись нужного автобуса, я доехал до «Озерков» и вышел на ещё не слишком оживлённую трассу под покровом темноты, хотя на горизонте уже немного посветлело.

Итак, вот он мой первый самостоятельный шаг. Я шагал по Питеру! Я был совершенно один, вдали от всех, сам себе хозяин! Я вдыхал чистый, морозный утренний воздух и пьянел от его аромата. Вокруг стояли многоэтажки, везде широкие, покрытые инием проспекты — настоящая цивилизация.

— Господи, и как же в нашей старенькой Астрахани всё серо и провинциально! — подумал я. — А здесь такая красотища, во всём, даже в камне на дороге чувствуется столица, Большой Город.

Время у меня было ещё полно, и я не спешил. Напротив, через дорогу располагалась станция метро, куда я и направил свои стопы.

С каким-то особым трепетом ступив на эскалатор, я медленно съехал в подземелье метро, дождался свою первую электричку и зашёл в вагон. Ехать нужно было до неизвестной мне станции «Автово» — для этого следовало сделать пересадку на «Технологическом институте» или «Техноложке», как все её здесь называли.

Через 40 минут, отскочив от дверной надписи «Не прислоняться», я покинул поезд и оказался на шикарной станции. Не побоюсь этого слова, потому что, как покажет будущее, красивее этой станции я не встречу. Везде стояли огромные фигурные колонны, по центру висели изумительные люстры. Не будь здесь так много людей, я принял бы эту станцию за какой-нибудь зал императорского дворца. Да и тётка мне не раз говорила, что больше всего ей нравится «Автово».

Нужно ли говорить, какое всё это произвело на меня впечатление, на меня — провинциала.

Очухавшись от охватившего меня волнения, я повертел головой, ища выход. Стрелка на табличке «Выход в город» указывала налево. Туда и шли все те, кто вышел вместе со мной из электрички.

Впереди была лестница. Поднявшись, я к своему удивлению не обнаружил никакого эскалатора. Честно говоря, меня это очень удивило, даже, можно сказать, потрясло. Почему-то «метро» и «эскалатор» были для меня чем-то неотъемлемым друг от друга. Представить себе одно без другого я тогда даже не мог.

В чувство меня привёл морозный воздух, который обжог моё лицо, когда лестница вывела меня к входным дверям, за которыми виднелся утренний город и спешащие куда-то люди.

Я очнулся и достал из кармана инструкцию Игоря.

«Как выйдешь из метро, сразу направо, — было сказано в ней, — там полным-полно киосков. Нужно идти вдоль них, а как они закончатся — опять направо. Там будет дом, стоящий буквой «П», а перед ним такая зелёненькая лужайка». К инструкции Гармашёва, которую мне перерисовал Игорь, было добавлено графическое изображение.

Зная где право, а где лево, я без труда выбрал правильное направление и пошёл вдоль киосков. В каком-то месте они, действительно, закончились, и я повернул снова направо.

Пройдя немного вперёд, слева от меня обнаружилось здание старинной постройки, которое вызвало во мне странное чувство. Что-то у меня ёкнуло внутри. Я внимательно присмотрелся, но оно явно не напоминало мне букву «П» так, как было показано на рисунке. Хотя какие-то незначительные выступы по краям были. Но так как один из них выполнял чисто архитектурную функцию — в нём был оформлен вход — и по своим размерам он явно уступал, так сказать, главному измерению, то буквой «П» это можно было назвать с большо-о-ой натяжкой. А так это скорее напоминало гигантскую перекладину на лилипутских подставках, да ещё разной длины.

Ну, ладно, думаю. Гармашёв — дяденька старенький, мог и напутать, но как бы мне не хотелось считать эту махину общагой, мои глаза никак не могли найти хоть что-то, напоминающее зелёненькую лужайку.

Нет, вы не подумайте, с башкой у меня всё нормально, и хотя в детстве меня роняла родная мамочка (чистая правда), я понимаю, что зимой лужайка просто не имеет права быть зелёной. Вот, знаете ли, догадался. И, как мне казалось, я представлял себе, какой она должна быть сейчас, под толстым слоем снега. Но окружающая местность никак не хотела походить на живописные картины моего воображения.

Кругом были только голые деревья, а лужайка, по-моему, таковых не имеет!

Ну, всё равно, ладно, думаю Гармашёв, наверное, ещё старее, чем я предполагал. И поскольку ничего в округе абсолютно никаким местом не напоминало букву «П», пусть и недоделанную, я отправился к входной двери, на которой поблескивала какая-то табличка.

Надпись на табличке гласила, что увиденное мною здание есть не что иное, как «Санаторий-профилакторий при Ленинградском Кораблестроительном Институте».

— Ого, уже что-то близко, — мелькнуло у меня в голове, — но, наверное, это, всё-таки, не то. Вряд ли санаторий-профилакторий и общага — это одно и то же. Она должна быть где-то рядом.

Пройдя чуть-чуть влево, я заглянул за ближайший угол и увидел ужасно длинную непрерывную стену того же здания. Оценив взглядом, что там нет никакой другой двери, я вернулся обратно и решил посмотреть, а что же за правым углом данного сооружения.

Итак, заглянув за правый угол, передо мной предстала странная картина, и опять внутри что-то ёкнуло.

Я увидел эту загадочную букву «П», но план её был почему-то повернут на 90 градусов относительно того, что было изображено на плане Гармашёва.

— Ну, значит, бедненький Гармашёв совсем плохой. Всё перепутал. И, скорее всего, это и есть то самое общежитие. Проверить, всё-таки, можно. И вот, внутренне собравшись, я снова оказался у знакомой таблички, дёрнул изо всех сил массивную дверь и вошёл внутрь.

Там стояла тишина. Я оказался в небольшом вестибюле квадратной формы, в правой стороне которого виднелась дверь с надписью «Медпункт», а слева находилась стеклянная вахта, внутри которой сидела какая-то старуха и с любопытством смотрела на меня.

— Все бабки одинаковые, — подумал я, — все на всё таращатся и всё хотят узнать.

Бабка, не моргая, зыркала на меня, а я, ещё немного поколебавшись, приблизился к ней и спросил:

— Здравствуйте, скажите, пожалуйста, это — общежитие кораблестроительного института?

— Ага! Да-да-да-да-да!!!

— Спасибо.

Я отошёл и постарался встать так, чтобы не быть в поле её зрения. Но это оказалось невозможно. Вахта была стеклянной, а точнее верхняя часть её, а занавески, которые отделяли бабку от меня, были тут же отдёрнуты. Можно было бы, конечно, спрятаться за колонной, но мне этого не захотелось. В конце-то концов, не такой уж я и страшный, руки, ноги, голова — всё на месте. Так пусть смотрит, сколько ей влезет.

Я встал около стены так, чтобы видеть каждого, кто войдёт в дверь.

Ждал я, наверное, минут 10-ть. И вот дверь распахнулась, и передо мной появился Игорь.

В отличие от меня, он даже не сомневался, что это — общежитие, и довольно быстро его нашёл.

— Ну, может быть, зря я так на Гармашёва думаю, — мелькнуло у меня, — может быть, это я сам немного зациклился? Опять же, мамочка роняла. Вон, у человека и вопросов даже не возникло, сразу нужное здание нашёл.

Болтая с Игорем, мы дождались прихода наших питерских «гидов» — Гармашёва с Тимофеевым.

Те, поздороваясь с нами за руку, не долго думая, повернули к двери с надписью «Медпункт».

— Мама! — подумал я, — наверное, чтобы попасть в общагу нужно пройти медкомиссию.

Совершенно не думая о том, будут ли Гармашёв с Тимофеевым тоже сдавать кровь, анализы, раздеваться до гола и шокировать медсестер, мы в буквальном смысле побежали за идущим в припрыжку Гармашёвым, который шёл (читай — бежал) так быстро, будто от этого зависела его жизнь.

По правой стене промелькнули таблички типа «Процедурная», «Глав. Врач», но мы пробежали дальше.

Слава Богу, комиссию удалось миновать. Оказалось всё намного проще. Дальше по коридору уже на дверях висели таблички «Завхоз», «Паспортный отдел» и т. д. Мы же с разбегу забежали в дверь под табличкой «Комендант».

— Добрый день, Наталья Андреевна, — обратился Гармашёв к миловидной женщине лет сорока, которая и оказалось комендантом этого общежития, — вот, привел вам наших первых астраханцев.

— Здравствуйте, здравствуйте, садитесь.

— Ну, что, всё готово? Мы бы прямо сейчас осмотрели комнаты.

— Да, да, сейчас пойдём. Мы уже им всё приготовили, Сейчас, только возьму ключи.

Она немного порылась в каком-то ящике, выбрала несколько ключей, и мы пошли.

Ещё в поезде мы с Игорем договорились, что комнаты выберем себе самые лучшие. А разве могло быть иначе? Всё-таки, мы самые первые приехали. В Астрахани Владик и Рудик наставляли меня выбрать комнату подальше от лестницы, чтобы не дуло, и народу ходило поменьше, и чтобы подальше от туалета. Ну, тут без комментариев. О, сколько раз я представлял себе, как буду выбирать нам комнату. Опять в моём воображении мне привиделась светлая комната. И сейчас я её сам увижу. Наяву!

Пройдя через вахту, мы поднялись на второй этаж и пошли прямо по коридору.

Но что это? Перед моими глазами предстал бесконечный, окрашенный в грязно-серо-синий цвет коридор, который был ужасно длинным и мрачным. Из первой левой двери повеяло странным душком, до того омерзительным, что приходилось бежать, зажав нос, лишь бы поскорее пройти его. Это был туалет. И в него мне и всем нам предстояло иногда заглядывать в процессе жизнедеятельности.

— Не-а, — в ужасе подумал я, — буду ходить в ведро, ведь это же просто невозможно назвать туалетом.

Чем дальше мы шли, тем резче падало моё настроение. Но это было далеко не всё.

Одному Богу известно, что пережил, какой удар испытал я, когда, остановившись, наконец-то, около какой-то двери и открыв её, мы вошли внутрь.

— А-а-а! Нет! Это невозможно! Судьба не может быть так жестока ко мне!

Мысли переплелись в моей бедной головушке. Я смотрел и отказывался верить в увиденное.

То, что предстало перед моим взором, походило на самый кошмарный сон и никак не походило на картины моего воображения.

В ужасной, грязной комнате с такими же мрачновато-голубыми стенами стояли четыре кровати с основанием на обычной пружине, грязный, пошарканный стол со стульями и какой-то шкаф. Да, ещё виднелись тумбочки. Громадные потолки создавали и без этого мрачноватой обстановке ощущение пустоты и одиночества.

Нет, это была не живая комната, такое мне приходилось видеть лишь в фильмах в тюремных сценах.

А что, идеальное место для снятия сцены в тюремной камере.

Для меня, никогда до этого не знавшего тяготы существования, это было настоящим ударом. Я никак не мог ожидать такого поворота судьбы.

Комендантша что-то болтала, а я не слушал её, не мог. Всё моё сознание было поглощено одной единственной мыслью: «Здесь мне жить два года».

Продолжая болтать, Наталья Андреевна закрыла эту комнату, и мы перешли в следующую. По дороге у меня ещё мелькнула слабая надежда, что остальные комнаты совершенно другие и лучше, а эта была просто каким-то недоразумением.

Но и эта надежда рухнула, как старый сарай. Всё было один к одному.

— Стандарт! Один стандарт! Всё по стандарту! Одинаковые комнаты, одинаковые кровати! Я ненавижу стандарт!!!

Всё это быстро пробежало у меня в голове за какую-то долю секунды.

Комендантша повела нас в следующую комнату. Я успел обратить внимание на её номер — 205-ая.

Разумеется, внутри было всё аналогично другим коморкам, только эта была чуть поменьше.

— А эту мы решили выделить вашим девочкам, — сказала, глядя на меня, комендантша, — только, знаете ли, прошлые жильцы жаловались здесь на шум. Ведь прямо под этой комнатой дискотека. И когда ночью они включают музыку, то здесь создаётся такое впечатление, что ты прямо там.

И она театральным жестом указала на пол.

Я смотрел на неё и думал, а к чему это она всё нам говорит. Ведь ясно же, не для рекламных целей комнаты N 205.

Но самое интересное было то, что, как мы потом выяснили, никакой дискотеки там и в помине не было. Но сейчас мы ни о чём не догадывались и лишь в полном недоумении глазели на комендантшу.

— И поэтому, — продолжала она, — мы, наверное, выделим им комнату где-нибудь в другом месте.

— Дорогая моя, зачем ты нас тогда вообще привела в эту, гм, комнату? — подумал я, но вслух, разумеется, этого не сказал.

Больше комнат мы смотреть не стали, так как все они были идентичны, а это был лишь пробный, так сказать, осмотр.

Возвращавшись обратно в кабинет коменданта, Гармашёв с Тимофеевым сетовали на то, что батареи в комнате чуть тёплые, некоторые стёкла в окнах треснутые, а то и разбитые, а в некоторых комнатах даже не работали розетки. Когда это они всё успели проверить — я не знаю. Но комендантша даже не сопротивлялась и сказала, что сегодня всё будет отремонтировано, а точнее всё, что будет возможно.

— А так ребятки ваши приедут, сами всё сделают или напишут заявки на ремонт или замену стёкол, и всё. А потом придут наши мастера и всё сделают.

Ах, как было всё просто. Наверное, мы должны были расплыться в умилительной улыбке и сделать реверанс.

— Ну, мальчики, — это она уже обращалась к нам, — приходите ко мне завтра. Сегодня я уже окончательно подберу вам комнаты, а завтра дам все ключи, и вы проверите, чтобы в каждой комнате были матрацы, подушки и мебель. Ну, завтра ещё обо всём поговорим. До свидания.

И наша группа в составе четырёх человек направилась к выходу.

Гармашёв предложил нам съездить с ним в институт, чтобы показать, где он находится. Игорь согласился, а я отказался. Сейчас я не мог ехать ни на какие увеселительные прогулки. Мне надо было побыть в одиночестве и переварить всё услышанное и увиденное мною за сегодня.

Попрощавшись с Гармашёвым и договорившись о встрече на завтра с Игорем, мы расстались, и каждый пошёл своей дорогой.

Пока я ехал до тётки, в голове моей происходила настоящая революция. Я успел передумать о многом. И уже подъезжая, я смирился с мыслью о том, что всем нам придётся неминуемо жить в этих казематах. Однако, не всё так уж и плохо. Завтра мы с Игорьком в спокойной обстановке осмотрим все комнаты и выберем себе самые лучшие. Комнатам следует вдохнуть жизнь. Убраться, всё чисто вымыть, красиво обставить, и всё о'кей. Для этого нужно лишь время и терпение. Последнего у меня всегда катастрофически не хватало.

И вечером, рассказав обо всём своим родственникам, я лёг спать, уповая на завтрашний день и мечтая, чтобы он был хоть чуть-чуть получше, чем сегодняшний.

Наступило 12 февраля. Завтра уже должны приехать все наши. А сегодня нам с Игорем предстояло всё окончательно проверить и подготовить.

Сегодня для меня встала ещё одна проблема. Совсем забыл. Коммунист! Перед тем, как уезжать, что-то в отношениях Чеченева с Коммунистом изменилось. Теперь Чеченев хотел жить только с Пашей. И, проанализировав ситуацию, мы — я, Владик и Рудик — с ужасом пришли к выводу, что Коммуниста некуда девать. И если уж он собирается где-то жить, то свободное место только рядом с нами. Ни о каких других соседях и помыслить было невозможно.

Представляете, какие были у нас лица, когда мы пришли к этому неопровержимому факту.

И поэтому, провожая меня в Астрахани, Владик дал мне отцовский наказ сделать всё возможное и невозможное для того, чтобы эта гнида не осквернила своим присутствием нашу будущую комнату.

Как это сделать, я пока не знал, а сейчас мне предстояла очередная встреча с комендантшей.

Зайдя в уже знакомое здание, я встретился с Игорьком, и мы попёрлись к Наташке.

Та уже ждала нас, сказала, что всё готово, дала нам небольшой ящичек с ключами, у каждого из которых была деревянная пластинка с номером комнаты, и велела нам самим просмотреть все комнаты, а потом вернуться к ней.

— Да, ребята, — сказала она уже нам вслед, — та комната, в которой лежит зеркало, предназначена для девочек. Это, кажется, на 3-ем этаже.

Итак, мы пошли, по дороге рассматривая ключи. Выяснилось, что на 3-ем этаже нам предлагают всего две комнаты: 303 и 323. На 2-ом этаже нашему вниманию были предоставлены: 209, 211, 212а и 214. То есть всего было шесть комнат.

В принципе, после вчерашнего, в них ничего не изменилось. Всё было также грязным, холодным и противным. Только на каждой кровати появились матрац и подушка.

Мы с Игорем проверили везде свет, розетки, чуть тёплые — а значит, работающие — батареи. Разбитых окон вроде бы тоже не было.

Когда мы открыли 212а, то увидели, что она раза в два меньше всех предыдущих. Оказалось, это — комната на двоих. Путем неимоверно запутанных и трудных умозаключений, а также имея в виду наличие двух кроватей, мы догадались об этом сами.

212а была вся обклеена розовыми обоями, что сразу бросалось в глаза, и представляла собой ярчайший контраст по отношению к мрачным стенам в других комнатах.

— Вот и наша комната, — безапелляционно произнёс Игорь, — моя и Рябушко.

Я даже и отреагировать сразу не смог. Вот, думаю, захапал себе самую красивую.

Пошли мы дальше. Это была 214-ая. Она оказалась тоже двухместной, из чего мы сделали вывод, что все комнаты по одной стороне (нечётные) четырёхместные, а по другой (чётные) — двухместные.

214-ая не была обклеена обоями, но я тут же положил на неё глаз. Всё, здесь буду жить я с Владиком, а Рудик пусть катится ко всем чертям. Это были мои первые мысли, но тут же я представил картину завтрашней встречи и понял, что просто не смогу сказать Рудику такое. Ведь куда он денется? Он один, совершенно один и никому не нужный. Ведь он, чего доброго, так и останется в коридоре. Значит, придётся селиться втроём в четырёхместке, а значит, четвёртым будет Коммунист! Но что же делать, как от него избавиться?

И тут меня осенила совершенно бредовая идея, которая могла прийти в голову только такому идиоту, как я.

Я придумал поселиться втроём в двухместке. Тогда уж на все 100 % никакой Коммунист нам не страшен. Он сюда просто не влезет!

Мысль, и правда, была идиотской ещё и потому, что кубатура комнаты вряд ли могла позволить себе вместить дополнительную кровать. Вернее, позволить-то она позволит, а вот где ходить, то есть передвигать ногами и, вообще, вести повседневную жизнь, было вопросом неразрешимым.

Но тогда это меня не волновало. Все мои мысли были о Коммунисте, а точнее — против него. Ничего кроме этого меня не волновало. Я рассказал обо всём Игорю, но у того даже грамма удивления не появилось на лице. Он, наоборот, даже поддержал меня.

Итак, на втором этаже всё нормально и мы поднялись на 3-ий этаж.

В 323-ей комнате оказалось зеркало. Значит, это была комната для наших девиц. Почему-то мне показалось, что она чуть-чуть больше остальных.

Короче, здесь всё было нормально, в 303-ей тоже, и мы стали думать, кого и куда раскидать по комнатам.

С Рябушко и моими будущими соседями вопрос был уже решен, а вот с остальными…

В первую очередь наши мысли заняла 303-я комната, так как сюда нужно было посадить кого-то, кто более-менее нормально общался с девчонками.

Поскольку наша группа, повторюсь, довольно дружная, то с общением у нас было всё в порядке. Поэтому чисто дружеские отношения здесь не учитывались. Зато мы учли несколько другое чувство — какое, сказать трудно, но что-то уже давно витало в воздухе.

Да-да, у всех, и у нас с Игорем в том числе, словосочетание «Васильев-Лариса» ассоциировалось с чем-то непонятным, но какая-то связь была. И, после недолгих дискуссий, в 303-ю мы «поселили» Васильева и его «команду». В то время мы уже знали, что под этим подразумеваются Костик и Лёша, а также Сима. Всё-таки, это они перехватили Симу к себе и жаждали жить втроём.

На втором этаже за оставшимися двумя кучками (Чеченев, Паша, Коммунист и Наиль, Марат, Султан, Пахом) мы закрепили 209-ую и 211-ую соответственно, ещё раз осмотрели все комнаты и закрыли их на ключ. Игорь дал мне ключи от 214-ой, и мы разошлись, договорившись встретится завтра на вокзале.

Приехав к тётке, я рассказал обо всём, что сегодня случилось, и о моём намерении жить втроём в двухместной комнатушке.

— Ничего, мы и не так ещё жили, — успокоила меня тётка и уже в надцатый раз начала рассказывать о своей молодости, и как она жила в общежитии…

— Сегодня великий день! — подумал я, как только проснулся, — сегодня 13-ое февраля 1994 года, воскресенье. Сегодня приезжают наши. Сегодня они и я сам впервые будем спать в этой мерзкой общаге. Познаем сладость тюремного заключения в её мрачных стенах.

— Я-то уже оправился после первого шока, а вот как будет с остальными, — ехидно подумал я уже за утренним чаем.

Вчера мы договорились с дядькой, что поедем в общагу к обеду — он поможет мне перевезти туда вещи. Затем я планировал немного прибраться (правда, не представлял чем), и уже оттуда ехать на вокзал.

К обеду мы, действительно, были на месте, я стоял перед 214-ой и пытался её открыть. Руки дрожали, я боялся показать комнату своему дядечке. Я, вообще, удивлялся, как он ещё мог тут оставаться. Мне казалось, что он убежит с криками ужаса сразу, как пройдёт мимо туалета по коридору «весёленьких стен». Но, наверное, его хорошо воспитывали, ведь как ещё можно объяснить тот факт, что на лице его была натянута улыбка, которую он изо всех сил пытался сохранить.

Побросав чемоданы, мы с ним прикинули, куда можно будет поставить третью кровать. Оценив все варианты, мы открыли 209-ую (ключ от неё я вчера также взял у Игоря) и вытащили одну кровать, сознательно превращая комнату в трёхместную.

Конечно, разумно предположить, что мне, как человеку, имеющего право первого выбора, следовало бы взять 209-ую, так как там тоже собирались жить три человека, как и у в 214-ой. Но просто трудно себе представить, как бы посмотрели на меня те три человека, когда узнали бы, что я предлагаю им на троих малюсенькую комнатенышку. И тогда бы обязательно кто-нибудь один из них переселился бы к нам.

Я говорю «кто-нибудь», хотя и дураку ясно, что это был бы Коммунист. Другие варианты тогда просто не рассматривались.

После окончательной расстановки так называемой мебели для прохода были оставлены чисто символические по своей ширине размеры (как в купе поезда), то есть чтобы при перемещении ноги желательно бы не наступали друг на друга.

Пожелав мне удачи и пригласив к себе через неделю, дядька уехал и оставил меня в «моей» комнате.

— Умора! — подумал я, — Вот и выбрал себе «самую лучшую». Молодец! Я прямо-таки горжусь собой. И как же мы здесь жить будем?

Я оглянулся вокруг в поисках веника или чего-то его заменяющего, но ничего не нашёл.

— Ну, и пусть! — Желание прибраться улетучилось у меня так же быстро, как и появилось. — Будем спать как все — в грязи и холоде, а завтра уберёмся.

— Видно, чёрт меня дёрнул выбрать нам эту кладовку, — продолжал думать я, — ну, кто, кто меня просил это делать? Я не могу! Я хочу домой, в Астрахань! В мою миленькую сраненькую Астрахань!

Так сидел я один посреди грязи и сырости и чувствовал, что на душе скребутся кошки. Нет, не об этом я мечтал, сидя в своей тёплой комнате в Астрахани. Смогу ли я здесь выжить? Именно выжить, потому что по-другому здешнее существование и назвать-то нельзя.

Я сидел, но мне и в голову не могло прийти, что то обстоятельство, что я выбрал именно эту комнату, сослужит нам хорошую службу. И кто знает, как бы всё вышло, если бы я не решился на этот отчаянный поступок.

Да, всего этого я не знал. Не знал я и того, что грядущие два года окажутся самыми лучшими годами моей жизни и оставят в моём сердце неизгладимый след.

Но сейчас передо мной была серая действительность, и ничего кроме грусти и разочарования не царило в моей душе.

Так просидел я около 20-ти минут. Но время летело, и скоро нужно было уже идти.

— Ну, всё, мне пора, — сказал я сам себе, затем решительно встал, оделся и пошёл прочь из этого общежития, чтобы вернуться сюда уже вместе со всеми.

ЧАСТЬ 4. Заселение

— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Площадь Восстания», переход на линию 3.

Я встал и приготовился к выходу. Электричка, не спеша, ехала по тёмному туннелю, вскоре затормозила и изрыгнула из себя целую толпу, которая ринулась во все стороны. Табличка «Выход к Московскому вокзалу» указывала налево. Налево я и пошёл.

Выйдя из метро, я почувствовал, как мороз сразу же обжог мне лицо. На улице было градусов 20, а то и больше (мороза, разумеется).

— Как сегодня будем спать в этой конуре — околеем все, — были мои первые мысли на, так сказать, свежем воздухе. Да уж, свежее только в морге.

На вокзале было ужасно много народу — так, по крайней мере, казалось. Потом я пойму, что это обычное явление для Питера, но для меня, провинциала, такая толпа была в диковинку.

На электронном табло весело забегали зелёненькие циферки и сообщили, что поезд N 259/260 Астрахань-Санкт-Петербург уже на подходе и вот-вот появится.

Вскоре я увидел Игоря. Он был весь закутан и тоже выражал своё недовольство местным климатом.

Стараясь весело и непринуждённо болтать о своих первых впечатлениях и о жизни, вообще, мы вдруг услышали, как какая-то тётка, прокричав в рупор, сообщила, на какой путь прибывает наш родной 259/260.

Радуясь дополнительной возможности согреться, мы почти бегом пошли на нужную платформу.

— Ой, чего сейчас будет! Мне даже страшно, — сообщил я Игорю. — Сейчас все со своими баулами и чемоданами весь перрон займут. Суматоха начнётся.

— Да ладно, успокойся. Давай так, ты иди дальше — к плацкартному вагону, а я встречу здесь «купейных».

Как уже упоминалось раньше, 8 человек из наших ехали в купе, а 8 — в плацкарте. Вот почему я сейчас и шёл всё дальше и дальше от здания вокзала по неимоверно длинной платформе — ведь именно там, где-то в конце, должен был остановиться плацкарт с нашими.

На горизонте показался поезд к величайшей радости продрогшей и замёрзшей толпе встречающих.

Вот мимо меня стали проезжать купейные вагоны, в окне одного из которых на меня дико смотрела и улыбалась морда Васильева.

Наконец, поезд полностью остановился, я взглядом отыскал нужный мне вагон и уже собрался было подойти к нему поближе, как увиденная мною картина заставила меня мгновенно остановиться и впасть в оцепенение.

Дверь вагона распахнулась, и оттуда стали выползать знакомые рожи. Положив свои вещички на перрон, они тут же ринулись обратно, оставив Катьку присматривать за вещами. Затем они выбежали снова, дико вороча глазами, ища Катю, а найдя её, немедленно подбегали к ней, клали новые чемоданы, роняли старые и снова убегали в вагон. Эта история повторялась бесконечно. Сначала я пробовал считать их вещички, но тут же сбился со счёта, поскольку за снующей туда-сюда массой уследить было невозможно.

Вскоре вокруг Катечки образовалось столько вещей, что пройти мимо них людям было очень затруднительно, а то и не представляло никакой возможности.

— Хорошо, что вагон в числе последних, — подумал я, — всё-таки, народу за нами почти нет.

Катя уже с места не могла сдвинуться, рискуя быть раздавленной этой глыбой вещей.

Если бы поставить все сумки, чемоданы, коробки и т. д. друг на друга, а на них сверху поставить Катю, то кто знает, не переплюнула бы она по высоте Мать-Родину. Правда, ещё неизвестно, не осталась бы она заикой после эдаких выкрутасов.

Но стоять и дальше на одном месте я уже не мог и, подойдя ближе, я спросил Катерину:

— Привет, это что — всё ваше или у меня галлюцинации.

— Наши, наши, сейчас ещё принесут.

Мне стало нехорошо. Я знал, я догадывался, что вещей будет не мало, но чтобы столько…

— И как же вы всё это попрете? — начал было я, как вдруг из вагона раздался душераздирающий крик:

— Вот он!!!

Вскоре из вагона выбежали остатки наших с последними вещами и окружили меня.

— Где автобус?! Ты заказал нам автобус?! — белугой ревел Коммунист.

От волнения у меня даже язык отнялся.

— К-к-какой автобус?

— А на чём мы поедем?

Тут я опомнился и тоже заорал на него:

— А мне какое дело! Нечего на меня наезжать, мы сами тут только два дня, ещё не освоились. Наймите носильщика или сами, в несколько заходов, перенесите вещи до вокзала.

И объяснив, куда нести чемоданы, мы с Катей остались стоять на стрёме, а остальные, взяв в руки, кто что может и сколько может, стали делать свои первые шаги по питерской земле.

Потом, взяв некоторые Катины вещи, я тоже пошёл к очередному «пункту свалки». Проходя мимо вагона, где встречал Игорь, я остановился, ибо здесь вещей было столько же, если не больше. Самое большое количество сумок и чемоданов было у татар и Султана.

Они наняли настильщика. Я бы на их месте сделал бы тоже самое. Себе дороже! Уж лучше заплатить, чем надорваться.

Встретившись и перетащив всё в одно место около выхода на дорогу, мы остановились и стали думать.

О том, чтобы с таким грузом ехать в метро не могло быть даже и речи. Эдак мы бы и до утра не управились. Решено было брать грузовую машину. И как самый кричащий, Коммунист пошёл её искать.

А пока мы все стояли на жутком холоде, перескакивали с одной ноги на другую и делились впечатлениями. Надо сказать, что в поезде нашим крупно не повезло: оба вагона совершенно не отапливались, в Саратове было 30 градусов мороза, народ спал в куртках, пальто, шапках и чуть ли ни в валенках на босу ногу. На Рудика, вообще, смотреть было невозможно. Его лицо, и без того всегда белое, сейчас напоминало какую-то маску Пьеро. Эту бледность подчеркивала также его светло-серая куртка. На него невозможно было смотреть без слез и конвульсий. Он неподвижно стоял рядом с Владиком, и чувствовалось, что только благодаря этому союзу Рудик крепился изо всех сил и призывал на помощь всё своё самообладание, чтобы переселить желание бросить всё и с диким криком кинуться под проходящую электричку.

Я лишь мысленно поблагодарил небо за то, что мы с Игорем в поезде чувствовали себя комфортно и спали с расстёгнутыми рубашками.

Катя постоянно нервничала и не знала, куда деть свой тубус, а положив его, всё время боялась, как бы он не упал. Мы все стояли и ждали без вести пропавшего Коммуниста, даже стали надеяться, что он, действительно, пропал, но через некоторое время кто- то решился пойти за ним следом.

Мороз крепчал, ждать становилось совершенно невыносимо, как вдруг появился Коммунист и сообщил, что поймал тачку — шофер согласен довезти нас за 50 тонн. Нас было много, поэтому скинуться было можно. Итак, снова взяв в руки вещички, мы потопали к тому месту, где стоял грузовичок. Какой-то молодой парень, который и оказался шофером, велел нам быстрее загружаться.

Мы уже решили, что в машине поедут я, чтобы показывать дорогу и кто-нибудь — человека 2–3 — из наших, а всех остальных Игорёк повезёт за собой в метро. Этими добровольцами, едущими со мной, стали Марат, Наиль и Султан.

Началась загрузка. Поднялась страшная канитель — все жаждали закинуть свои вещи первыми.

Уйдя от греха подальше, я отправился к шоферу в кабину, рассказал, куда надо ехать и стал ждать окончания погрузки. Где-то через полчаса шофер юркнул к себе в кабину, сказал, что все погрузились, трое ребят тоже залезли в кузов, так что можно ехать.

Всю дорогу я намеревался ехать молча, указывая только направление, тем более что у меня в руках был завернут в какую-то тряпочку телевизор, который торжественно вручил мне Наиль и велел следить за ним пуще всего. Так что прижатый этим мини-телевизором и разморенный теплом кабины, я вовсе не собирался точить лясы с водителем, который, конечно же, с самого начала пути забросал меня своими вопросами. Отвечая невпопад, я краем глаза обратил внимание на название одной из улиц, по которой мы проезжали — улице Марата, и позавидовал нашему большому татарину, который имеет в Питере свою собственную улицу.

— Везёт же некоторым, — подумал я, — а вот моим именем хоть бы кладбище какое-нибудь назвали. Пустячок, а приятно!

На горизонте замаячила общага.

— Вон, туда! — показал я рукой направление и настроился на долгую и нудную выгрузку. Честно говоря, меня очень обрадовало, что грузовичок подкатил своим задом к самой двери общежития, что значительно облегчало погрузо-разгрузочные работы.

Выплюхнувшись наружу, я заковылял к кузову и с наслаждением лицезрел три красные с выпученными глазами физиономии.

— Не запарились? — съехидничал я и несомненно получил бы в пятак, если бы Султан с татарами не были бы так обморожены. Сидеть сорок минут в открытом всем ветрам кузове занятие не для слабонервных.

Тем временем, мужик-водитель сам начал разгружать машину. За такое дело я, сбегав быстренько к себе в 214-ую, решил наградить его несколькими воблёшками, которые в Астрахани вместе с туалетной бумагой понапихала мне мама. Воблы было много, так что несколько рыбьих трупов средних размеров мне было не жалко. Увидев трупы, шофер заулыбался и с удвоенной силой принялся за разгрузку.

Наконец, все вещи лежали на земле, грузовик уехал прочь, а мы продолжали заниматься физическими упражнениями. Решено было не мёрзнуть на улице, а занести все вещи в вестибюль. Что мы и стали делать. Только мы это начали, как из-за угла появился Игорь со всей оравой. Теперь уже перетаскивали все. Ото всех дым валил столбом, но никто не жаловался на эту возможность хоть чуточку согреться.

И вот, дверь общежития захлопнулась, все мы стояли уже внутри, и наступил торжественный момент раздачи ключей от комнат.

Тут ко мне подбежали Владик с Рудиком, и в их глазах я прочитал вопрос, который они мне никак не могли задать: «Ну, как?»

— Ребята, вы уж меня извините, но другого выхода не было — я взял нам маленькую комнатку на двоих. Зато Коммунист нам теперь не страшен. Я перенёс туда ещё одну кровать, но ничего — жить можно.

Они пока молчали, но видно было, что они испытали сильное облегчение оттого, что от гниды удалось-таки, наконец, избавиться.

Игорь взял на себя роль руководителя (староста, всё-таки) и, оставив нескольких человек следить за вещами, повел народ за собой. Он-то и показывал всем предназначенные им комнаты. Я же повел Владю и Рудика в 214-ую. Рука дрожала точно так же, когда я намеревался показать эту комнату своему дядечке.

— Только сразу не пугайтесь и не убегайте, — предупредил я их и толкнул рукой уже открытую дверь. — Ну, вот, это и есть наша комната, — сказал я и зажмурился в ожидании удара.

К моему удивлению, никакого удара не последовало. Никто не собирался меня бить и закатывать истерики.

— А что, — сказал Владичка, — нормальная комната, вполне можно жить.

Рудик молчал.

К сожалению, не могу передать первые чувства посещения комнат всех остальных, так как я не был тому свидетелем, но я представлял, что они очень походили на мои.

Спрашивать же об этом было просто некогда. Выглянув наружу, я увидел, как наши побежали по коридору обратно к выходу большой и дружной толпой.

— Бедняги, — подумал я, — они, наверное, не смогли перенести такого удара и решили убежать куда подальше, лишь бы прочь отсюда.

— Дурак, это они просто за оставшимися вещами вниз поскакали, — послышались слова Владика, и я понял, что размышлял вслух.

У Рудика вещей было немного, и он уже начал обживаться, так сказать. И с Владиком, когда тот перенёс свои последние сумки, они принялись доставать оставшиеся после поезда продукты и класть их на стол.

Чтобы не мешать им, я вышел в коридор, где с интересом стал наблюдать за беготней татар, которые ещё никак не могли перетащить свои баулы. Вместе со мной за их действиями наблюдали и какие-то черножопые, которые не замедлили высунуть свои рожи сразу же, как мы впервые затопали по коридору.

— Местные жители, наверное, — подумал я, — ну-ну! Соседи! Дал Бог счастья.

Раздумывая об этом счастье, я случайно повернул голову и увидел Карла Маркса.

Гармашёв лихорадочно бежал по коридору и, пробегая мимо меня, бросил мне, что всем желательно бы собраться сейчас в какой-нибудь комнате.

— Вот в нашей, например, — подумал я и сразу же представил себе эту картину.

Вот я сижу зажатый в углу весёлой ватагой, вот из-под груды чемоданов угадываются очертания Рудика, который не может произнести ни слова, а только мычит, потому что на него случайно сел Наиль, кровати прогибаются под тяжестью тел до самого пола, кто-то пытается выбраться из шкафа, но ему не удаётся, так как на дверцу налегла масса народа, где-то в середке видны торчащие ноги Кати, ей помогает Лариса, но в итоге сама, оказывается, в перевернутом положении, а на столе стоит Гармашёв и толкает речь прямо оттуда, как с броневичка, так как другого свободного места он просто не нашёл…

С ужасом отогнав от себя эту заманчивую картину, я вернулся в 214-ую, откуда вскоре всех нас позвали в 211-ую. Мужественные Наиль, Марат, Султан и Пахом решили взять на себя эту жертву и пригласили всех к себе.

Не помню, почему я замешкался, но когда я пришёл туда, все места — возможные и невозможные — были уже заняты, так что я с трудом примостился на спинке кровати.

— Ну, ребята, — начал Гармашёв, когда все собрались, — поздравляю вас всех с благополучным прибытием в Санкт-Петербург. Я понимаю, что все вы сейчас очень устали, но надо решить некоторые вопросы. Завтра, в понедельник вам уже надо будет появиться на занятиях.

Тут послышались возгласы негодования и возмущения. Только потому, что все, действительно, устали, в Гармашёва ничего не полетело.

— Да-да, прямо завтра, — невозмутимо продолжал он, — сегодня вы пока обживайтесь, ну, а завтра Игорь покажет вам дорогу, а после института вам надо будет подойти к комендантше Наталье Андреевне с фотографиями 3х4 и оформиться. Не забудьте свои паспорта…

Он ещё чего-то долго гнул, но я уже его не слушал. В углу комнаты валялось то, что привлекло моё внимание и заставило начисто забыть о Гармашёве, обо всех и что полностью захватило меня.

В углу валялся ВЕНИК!!! Самый обычный веник, уже многое повидавший на своём веку, но для меня он сейчас представлял предмет первой необходимости. Вот оно то, чем я смогу убрать нашу комнату, в которой грязи было столько, что на полу ясно виднелись следы каждого, кто сюда заходил.

— Надо его выцепить первым, пока никто не обратил на него внимания, — думал я про себя.

— Веник, веник, веник, веник, — повторял я как в бреду и ни на минуту не спускал с него глаз.

Тут кто-то пошевелился на кровати, на спинке которой я сидел, и чуть не свалил меня. Это вывело меня из транса. Я обратил внимание, что Гармашёв заканчивает своё выступление, и народ собирается расходиться. Воспользовавшись всеобщей суматохой, я медленно, стараясь не привлекать к себе внимания, подошёл к углу, мертвой хваткой захватил драгоценный веник, прижал его к животу и, нисколько не заботясь о том, что у всех в комнатах чистота аналогична нашей, без всяких угрызений совести вышел из 211-ой, стараясь держаться ко всем жопой.

Пробежав по коридору, я юркнул в 214-ую и только там смог вздохнуть свободно.

— А я веник украл! — радостно заявил я Владику и Рудику, которые только что вошли.

Те, судя по их вялым лицам, явно не оценили находку. Я же, поделившись с ними своим опытом начинающего клептомана, с каким-то диким рвением начал подметать пол.

Решено было вскипятить чай с помощью кипятильника и доесть запасы еды с поезда. Кроме того, ещё днём мы с дядькой нашли поблизости магазин, и он купил мне хлеба и масла.

— А это чего? Совсем не отдирается.

Мы все трое собрались кучей и дружно уставились в одну точку на полу, где виднелись какие-то пупырышки.

— Я их скоблю-скоблю, а они не отдираются, — жаловался я, — что это такое по-вашему?

— По-моему это — кошачье говно, — со знанием дела сказал Владик.

— Ага, это чего же кошке надо было съесть, чтобы говно так насмерть застыло? — возразил я.

— А может оно здесь очень давно, — предположил Рудик.

— «Говно — давно», прямо стихи получаются!

После небольшого спора я, всё-таки, согласился с тем, что это был стул кошки, которая, наверное, сразу же умерла после того, как выдавила из себя это произведение искусства. Хотя нет, не сразу. Она ведь выползла из комнаты и подохла где-нибудь на лестнице, так как никакого трупа в комнате не оказалось.

Комнату я подмел, но соскребывать говно отказался, решив оставить это на завтра в качестве развлечения. А пока неплохо бы и поужинать.

Чай уже вскипел, и, разложив вокруг себя всевозможной еды, мы принялись есть и пересказывать друг другу подробности последних дней.

Мы уже почти поели, как к нам кто-то постучался. Это была Катя.

— Ну, как тут вы устроились? — весело прощебетала она. За ней показались Лариса и Галя.

— Вот, пришли посмотреть как тут и чего.

— А никак, тесновато, — сказал я.

— Да нормально всё, жить можно.

— Ну-ну, поживем — увидим.

В этот же день мы получили постельное бельё. И после того, как мы более-менее разобрались с чемоданами, сразу же стали расстилать постель. После этого комната приобрела даже какой-то жилой вид. По крайней мере, не было видно этих голых пружинных кроватей.

— А что, — подумал я, — действительно, ничего, жить можно. Может быть, со временем даже привыкнем.

Итак, устроившись в какой-то мере, я пошёл посмотреть, как там дела у других.

У девчонок было «немного» холодновато, так как в одном месте был выбит небольшой кусок стекла в окне. Интересно, что, когда мы проверяли комнату, все стёкла были целыми. Чтобы хоть как-то удержать тепло, они с чьей-то помощью натянули на окно одеяло. У нас многие привезли одеяла с собой, так что казённого было не жалко.

Татарско-казахская комната поступила точно также. В итоге и в 323-ей и в 211-ой без электрической лампочки существовать было нельзя, так как без неё всё превращалось в ад кромешный.

В 209-ой всё было по-другому. Все стёкла были на месте, была даже лампочка, но вот розетка ни за что не желала давать электричества. Поэтому они (обитатели 209-ой — Чеченев, Паша и Коммунист) то и дело бегали к другим кипятить воду.

В 303-ей было всё, и даже то, чего не было в других комнатах. У них был мерзкий душок, так как почти напротив них находился мужской туалет. Вообще, здесь в общежитии на каждом этаже (со 2-го по 5-ый) находилось по 4 санузла, и что интересно — из них только 2 были спаренными (М и Ж), а другие — только мужские. Так что в этом смысле нам, так сказать, повезло.

Итак, 303-я спокойненько себе наслаждалась местными ароматами и пряностями, в то время как другие, обманутые жестокой судьбой, были лишены этого удовольствия.

В комнате Игоря и Рябушко было прохладно, что объяснялось наличием балкона, а стало быть, лишних щелей. Кроме того, 212а находилась как раз напротив запасной лестницы, так что сквознячок им был обещан. И только теперь я понял, что наша 214-ая лучше 212а во многих отношениях.

Так, гуляя по коридору из одной комнаты в другую, я снова столкнулся с Катькой, которая занималась тем же.

— Ну, и как тебе всё? — полюбопытствовал я.

— Да ничё!

— Слушай, да тут ведь совсем жить невозможно — всё серое, грязное как в сарае.

— А ты чего хотел? Чего ты ожидал? Я лично всё себе так и представляла и мне здесь даже нравится!

— А мне нет. Я домой хочу. Мне кажется, что я здесь долго не протяну.

— Ну, ты даешь! Ты ведь из нас больше всех хотел ехать в Питер, уже все уши прожужжал за эти полгода. Кроме тебя сюда так сильно никто не хотел. Некоторые даже боялись. И вдруг на тебе! Теперь он домой хочет.

— Но ведь я представлял себе всё по-другому! А здесь полная противоположность моему воображению.

— А кто виноват, что ты у нас такой идеалист? И что ты себе представлял — гостиничный «люкс»?

— Нет, но…

— Пойми, это — общага. Здесь всё мерзко, зато весело.

И, улыбнувшись, она поскакала по коридору дальше…

Почти все уже побывали друг у друга в гостях, пересказали по сотому разу о своих впечатлениях и, наконец-то, собрались лечь спать. Спать в первый раз в этом сарае.

Было ужасно холодно. За окном уже было темно и мороз около 30 градусов. В комнате было чуть теплее. Я совершенно не мог себе представить, как же в такую холодрыгу можно уснуть. Владик с Рудиком думали о том же. В конце-концов спать решили в одежде, нацепив на себя всё, что было можно кроме, разумеется, пальто. Хотя, если хорошенько подумать, и в пальто было бы неплохо. И в связи с этим эту первую ночь я решил спать на казённых простынях. Дело в том, что все мы приехали со своим спальным бельём. Хотя нам и выдали всем без исключения по новому комплекту белья с бирками, но чувство брезгливости к казённому белью, у меня, например, это не отбило. И только боясь запачкать своё бельё зимней одеждой, я решился на этот отчаянный шаг.

Итак, все мы втроём рылись в своих чемоданах в поисках тёплых вещей. Я сразу же нацепил на себя футболку, тельняшку, свитер, безрукавку, на ноги натянул 2 или 3 трико, 2 пары носков и, наконец-то, лёг на свою кровать, которая находилась возле самого окна.

Полежав немного, я почувствовал сильный пронизывающий ветер и, почти увидел сквозняк, гуляющей по нашей комнате.

— Ребята, — сказал я, — у меня такое чувство, что наше окно… как бы это поприличней, не совсем… э-э-э… целое.

— Сейчас посмотрю, — сказал Владик, встал и подошёл к окну.

— Ого, — сказал он через некоторое время после того, как водрузил очки себе на нос, — да здесь стекло лопнуло, наверное, от мороза.

Ну, что ж, вполне возможно, сегодня Питер встречал нас на редкость скверной погодой.

— Это всё вы мороз из Астрахани понавезли, — почему-то сказал я, а немного подумав, добавил. — Сейчас пластырь дам, у меня его полно. Постарайся заклеить трещины.

Пришлось снова рыться в чемоданах. Через некоторое время Владик уже с моим пластырем стоял у окна и протягивал к нему ручонки. И тут послышался звон разбитого стекла.

— Ой, я тут случайно нажал, а оно как выпадет.

Владик натянул на себя виноватую гримасу и смотрел на нас, ожидая чего-то.

— То-то я гляжу — вроде бы теплее сразу стало! — меня начала бить мелкая дрожь.

Владик спохватился и начал действовать.

— Да тут совсем небольшой осколок величиной с Димин кулачёк. Сейчас я его достану и осторожно залеплю.

— Только бы не в меня, — пронеслось у меня в голове.

На этот раз Владику повезло. Эту уникальную операцию он завершил великолепно.

Итак, опять был потушен свет, снова мы лежали в этих гамаках, накрывшись чёрти чем и дрожали от холода.

— Кажется, я заболеваю, — подумал я, чувствуя, что меня начинает потихоньку знобить. Заснуть я пытался всеми силами, успокаивая себя тем, что всё это только на одну ночь, что завтра мы основательно заклеим окно и, в конце концов, за день надышим, но ничего не получалось. Сон не шёл.

— А вот интересно, — подумал я, — мы с Владиком тут как-то болтаем, беспокоимся, а Рудик — ему что, всё безразлично? Почему он ничего не говорит, Ах, он, наверное, уже всё. Замёрз, бедняга. Надо его разбудить.

И только я подумал об этом, как вдруг в темноте раздался замогильный голос:

— Владик, а ты хорошо окно заклеил? По-моему ещё сильнее дует. Ну-ка, я посмотрю.

Дима встал с кровати и медленно стал подбираться к окну.

— Сейчас посмотрю.

Ох, знал ли я, знал ли Владик, знал ли сам Дима, что именно сейчас он блестящим аккордом завершит и без того уже прекрасно начатую культурно-массово-развлекательную программу на сегодня, которая и без того просто поражала репертуаром.

— Сейчас, сейчас.

Мне было уже не интересно, что там сейчас ощупывает Рудик, мне лишь хотелось уснуть и забыться. Поэтому я повернулся на другой бок и закрыл глаза, как вдруг ужасный грохот заставил нас с Владиком приподнять свои головы и в недоумении уставиться на Рудика.

— Ба-а-а! Упало! Чего это оно упало? И что же теперь делать? — медленно, почти нараспев, сказал он.

— Чего упало? — заорал я, хотя уже догадывался что, по внезапно сильному порыву ветра и обжигающему морозу.

— Я только руками к нему прикоснулся, а оно как «хрясь»… и упало. Ба-а-а!

— Много что ли упало? — подключился Владик, уже вскочив с кровати и включив свет.

— Да чуть-чуть побольше прежнего.

Как в кошмарном сне я ползком по кровати добрался до этого чёртового окна и в конвульсиях упал снова.

То, что я увидел, ужаснуло меня до такой степени, что я уже стал подумывать о ближайшем переходе в мир иной.

Одна треть большого оконного стекла была выбита вчистую. Эта дыра просто поражала своими размерами.

— Это — конец! — подумал я. И тут безумный приступ ярости охватил меня.

— Идиоты, — я говорил уже почему-то во множественном числе, — ну, спасибо, удружили! Заклеить что ли нормально нельзя было?! Идиоты, больные! Вот сдохну сегодня ночью, будете знать!

Чего они будут знать, я не уточнял, но в том же духе продолжал пороть очередную чушь. Ещё бы немного, и я стал бы биться в истерике как эпилептик. Я чувствовал, как меня душат слезы, хотя наружу не прорвалась ни одна слезинка. Терпение моё было лопнуто. Я думал, что смирился с окружающими меня условиями, но оказалось, что это далеко не так.

Владик с Рудиком, наверное, уже перестали понимать мой бессвязный бред и, поняв, что меня лучше сейчас не трогать, молча ухватились за выпавший осколок, который каким-то чудом не разбился, и стали подгонять его к оконной дыре.

— Не-е-ет! Не подходи к окну, уйди! Владик, убери его! — в припадке заорал я, увидев Рудика снова у окна, — Не смей! Он сейчас все стёкла повышибает, и вместо окна в стене будет огромная дыра, в которую я сейчас же выброшусь!

Рудику, видимо, эта идея очень даже понравилась, так как он ещё какое-то время постоял в раздумье, но затем, приняв решение, отошёл в сторону, отдавая первую роль Владику, и только придерживал осколок пальцем. Предложить мне самому заняться собиранием мозаики из стёкол им в голову не встало, или просто они благоразумно предпочли со мной в данный момент не связываться.

Пережитый шок не мог не сказаться на моей нервной системе. Временное помутнение рассудка напрочь отогнало весь сон и лишь заставило ещё резче почувствовать холод. Никакая одежда не помогала.

Владик и во второй раз со своим ассистентом удачно завершил операцию, но теплее от этого не стало. К тому же я ясно почувствовал, как покрылась тонким слоем инея моя голова. Да, ведь голову я не защитил ничем. Что делать?

И тут я вспомнил об одной вещичке, которую мне моя дорогая мамочка умудрилась засунуть перед самым отъездом в чемодан. Это была шапочка. Да, такая обыкновенная шапочка, которая натягивается на башку как презерватив, такая ярко-голубого цвета с красной и белой полосками. Короче, в жизни бы я эту шапку ни за что не надел. И мамочка это знала, поэтому и положила её перед самым отъездом, чтобы я не успел её выкинуть.

— Она тебе ещё, сынок, пригодиться, — говорила она. Видно, не в добрый час говорила.

Снова порывшись в чемоданах, я отыскал это уродство и, зажмурившись, напялил его на башку. Да, в жизни бы я её ни за что не надел, но разве сейчас это была жизнь?

И уже в последний раз на сегодня я лёг на свою кровать. Свернувшись калачиком, я горько жалел, что приехал сюда, в Санкт-Петербург и думал, как хорошо и тепло сейчас у нас дома в Астрахани.

— А завтра найдут мой хладный труп и с песнями законопатят им дыру в окне, — подумал я и каким-то чудом уснул.

На следующее утро я проснулся очень рано. Впрочем, то, как я сегодня провёл ночь, вряд ли можно было назвать сном. Сегодня я почти не спал. А если мне и удавалось впасть в забытье, то я тут же просыпался от сковывающего меня жуткого холода. Сковывало голову, руки, ноги и другие конечности.

Проснувшись и увидев, что спать всё равно осталось недолго, я вскочил с кровати. Включив свет, я достал переносное зеркало и посмотрел на себя. Оттуда сразу же выглянула чья-то бледная, опухшая рожа в какой-то идиотской шапочке. Не сразу поняв, что это моё отражение, я мгновенно сорвал с головы этот колпак и принялся заправлять постель.

Владик подал первые признаки жизни, вскочил и подбежал к окну.

— Надо же, держится ещё, — сказал он, указывая рукой на приклеенный осколок стекла.

— Ага, и тепло как в тропиках, — сквозь зубы процедил я. — Дима, вставай давай, а то замёрзнешь совсем!

— Да-да, Дима, давай вставай, — поддержал меня Владик.

Дима не шевелился. Молча, мы с Владиком смотрели на него, пока Владик тихо не произнёс:

— А он, кажется, того! Всё уже!

— Дима! — заорал я. — Немедленно вставай!

Я подбежал (насколько позволяли габариты нашей коморки) к его кровати и сорвал с него одеяло.

На нас смотрело бледное лицо Рудика, которое сливалось в единое целое с белой простыней. Его огромные глаза смотрели в пустоту и ничего не выражали. На нём сейчас можно было хоть станцевать краковяк — он бы ничего не сказал.

— А я не сплю, — сказал Дима куда-то в пустоту, — я, вообще, не спал.

— Ну, так вставай быстрее, а то совсем замёрзнешь. Пока то-сё, а там и выходить скоро.

— Ба-а-а! Ну, ладно, сейчас попробую.

Минут через десять все уже окончательно встали и заправили свои постели. На столе в чашках кипятильник делал своё дело, мы с Владиком накрывали на стол, а Рудик внимательно изучал карту Питера, которую я захватил с собой.

— А нам повезло, — заметил я, — то, что мамочка надавала в поезд пожрать, хватит на целую неделю. Лишь бы ничего не пропало.

— Пропадёт тут, как же, в такой-то мороз!

— Смотрите, какое интересное кладбище около нас находится, — не отрываясь от карты, сообщил Рудик, — «Красненькое»! Это у него название такое.

— Никак на кладбище собрался? — поинтересовался Владик. — Хотя после сегодняшней ночки…

Тут кто-то постучал в дверь, и к нам заглянула Катя.

— Ну, как спалось, как первая ночка? — прощебетала она.

— Херня одна! Видишь, какие мы розовощёкие. Продрогли как собаки, — ответил я.

— Ой! А мы тоже почти всю ночь не спали.

— Интересно, — решил я, — а сегодня ночью из наших, вообще, кто-нибудь спал?

— Наверное, никто.

— Ну, ладно, мы, между прочим, ещё даже и не умывались. Так что, если ты не возражаешь…

Когда Катя ушла, мы взяли свои полотенца, туалетные принадлежности и пошли в туалет.

— Единственное превосходство этой ночи заключается в том, что утром не пришлось одеваться, — резюмировал я, — как встал, так и пошёл.

— Фу! Как здесь можно умываться, — пробурчал я уже в туалете и направился прямехонько к унитазу.

Через несколько секунд я пулей вылетел оттуда и столкнулся с собравшимся войти туда Рябушко.

— Там, там… — срывающимся голосом лепетал я и дикими глазами смотрел на него.

— Чего там? — спокойно спросил он.

— Там… там говна лежит вот сто-о-олько! Я не могу туда зайти!

— Ну, и что, оно и вчера там лежало, ты чё, не видел что ли?

— Не-а, наверное, темно было.

— Ой, отстань, я ссать хочу!

И он вошёл в одну из двух кабинок. Тогда собрав всю свою силу воли, заглотнув побольше воздуха и стараясь не дышать, я с закрытыми глазами быстро влетел в соседнюю кабину, которая к счастью оказалась пустой, и через некоторое время стремглав помчался обратно.

— Да что же это такое, как же срать теперь, — продолжал я уже за столом аппетитную тему. На чужое! Я так не смогу!

— А где же ты тогда срать будешь, — ехидно заметил Владичка.

— А я к тётке ездить буду. Два раза в неделю, как-нибудь потерплю.

— Ха-ха, два раза в неделю. «Здравствуй, дорогая тётя, вот я к тебе опять посрать приехал!»… Приспичит, тогда посмотрим.

Тут в комнату вошёл Игорь и, прервав нашу увлекательную беседу, которая очень хорошо способствовала пищеварению Рудика, велел нам поторапливаться, так как минут через тридцать-сорок всем надо было собраться одетыми внизу в вестибюле.

А тем временем, пока Рудик и Владик дожевывали свои бутерброды, в моей голове бушевали различные думы. Всё-таки, я чувствовал себя немного виноватым в том, что выбрал нам на троих такую крохотную комнатёнку. Смех смехом, но я задумался о том, что 2 года бок о бок, причём в самом что ни на есть прямом смысле, мы не выживем. Поэтому, пока ещё было время, я отправился в 209-ую.

Её обитатели: Чеченев, Паша и Коммунист собирались завтракать. Оставаясь на своих местах, они с удивлением смотрели, как я расхаживаю по их комнате и осматриваю каждый уголок.

Наткнувшись на мокрые трусы Коммуниста, которые висели на в спешке протянутой верёвке, я с тошнотворными рефлексами отшатнулся и, придя в себя, изложил цель своего визита:

— Значит так, сегодня перетащим мою кровать к вам, теперь я у вас жить буду.

Стараясь не обращать внимания на поперхнувшегося печеньем Пашу, Чеченев как можно вежливее поинтересовался, ибо с идиотами надо вести себя как можно спокойнее:

— А что случилось? Почему это вдруг?

— Зачем ты нам нужен? — резко отрыгнул Коммунист, который, видимо, и понятия не имел об элементарных правилах вежливости.

Стараясь сдерживаться, я сделал вид, что не заметил этой отрыжки, как и его присутствия, вообще, и произнёс:

— Да чего-то холодновато у нас немного, да и тесно.

— Вот и нам счастье привалило, — уже откашлявшись и придя в себя после пережитого шока, крикнул Паша.

— Короче ждите, — сказал я и ушёл. Не успел я это сделать, как тут же за моей спиной послышался звук второпях закрывающегося замка.

Я вернулся в 214-ую и рассказал моим соседям о случившемся.

— Ба-а-а! — вздохнул Рудик, — и ты согласен жить с Коммунистом и Пашей? Как же ты решился на такую жертву?

— А что мне остаётся делать? Здесь я больше не протяну, да и, если честно, тесновато, всё-таки, как бы вы там не говорили. А поскольку всё это из-за меня получилось, то мне и страдать. Уж лучше мучиться с Пашей и Коммунистом, чем подохнуть от холода и тесноты здесь.

— Бедный ты наш! — театрально заорал Владик, — На что ты идёшь! Ты себя погубишь, ты ещё такой молодой! Тебе ещё жить и жить!

Однако, немного подумав, мы нашли другое решение этой проблемы — попросить у комендантши другую комнату.

— А за это ей рыбу дать, — сказал Владик. — Скинемся все.

Убрав со стола, мы собрали тетради и стали одеваться. Впрочем, последнее состояло только из надевания на себя пальто и шапки, так как даже сапоги были на нас надеты с самого утра.

— Ну, пошли! — сказал я.

Мы вышли из комнаты, и я закрыл дверь пока единственным ключом.

— Боже! Неужели сегодня сюда придётся снова возвращаться, — подумали мы про себя и медленно пошли по коридору.

Когда внизу собралась вся наша толпа, мы двинулись вперёд.

Так как я уже несколько раз побывал в этом районе, то уже немного ориентировался. Все другие же, которым вчера было не до этого, с любопытством озирались вокруг и послушно шли за Игорем. Только зайдя в метро, при нормальном освещении (на улице было темно) я смог осмотреть лица всех, кого утром ещё не видел. Все они были бледно-серыми, и на них было написано только одно желание: «Хочу спать!».

На электричке мы проехали всего две остановки и вышли на станции «Нарвская».

— Ну, слава Богу, хоть здесь есть эскалатор, — подумал я, как только вышел из вагона.

Большой кучей мы залезли на движущуюся лестницу и медленно поехали вверх.

— А мы вчера на машине по моей улице ехали, — радостно сообщил всем Марат, — по улице Марата!

Но, видимо, этот крик души не нашёл никакого отклика, так как все только мрачно уставились на него своими сонными мордами и ещё крепче схватились за поручни, дабы окончательно не свалиться вниз.

Наконец, эскалатор вывез нас на поверхность из-под недр земли, и мы направились к выходу.

— Ух ты, грампластинки, — весело заорал Лёша, увидав перед собой соответствующую вывеску, — Костик, смотри, пластинки!

— Фу, гадость какая, — мрачно пробубнил тот себе под нос.

— Так, ну, и где тут трамвай? — спросил я. — Пока ничего похожего не вижу. Только ворота зелёные, а на них ещё коней каких-то с тёткой засунули.

Перед нами стояла дивная вещь. Так называемые «Нарвские ворота». Что и говорить, в Астрахани такого не сыскать. Довольно-таки милая вещичка.

Завернув за угол, мы обнаружили трамвайные пути, а метров через 100 — трамвайную остановку. Староста знакомил нас с дальнейшими указаниями:

— Доехать можно на любом трамвае кроме N 34, то есть на NN 31 и 33. Ехать не помню сколько, знаю, что выходить надо на следующей остановке после «Кинотеатр «Москва».

— А чего же ты не помнишь? Ты же ездил.

— А мы с Гармашёвым в какой-то автобус сиганули, так что я ничего не знаю.

— А трамваи часто ходят? — спросил кто-то умирающим голосом Димы.

— Да откуда я знаю-то!!!

И тут все замолкли, потому что на горизонте появился трамвай.

— Хорошо, что здесь трамвайное кольцо, — сказала Катя, — хоть сесть нормально можно будет.

За этим вагоном появились ещё два, и мы с нетерпеньем стали ждать, когда они сделают круг.

Через некоторое время подошёл первый вагон, который к счастью оказался нашим, и мы, вместе с такой же мёрзнущей толпой окостеневших пассажиров, пулей ринулись внутрь.

— А в Астрахани вагончики пошире будут, — резонно заметил Султан.

— Всем смотреть в окно и искать кинотеатр «Москва», — приказал нам Игорь, и мы поехали.

Мы благополучно доехали, не пропустив нужной остановки, вышли из вагона и оказались на какой-то не очень широкой улочке, но с постоянным движением.

— А теперь где-то здесь должна быть речка — Фонтанка, — смотрел по плану Гармашёва наш руководитель.

Фонтанку мы обнаружили прямо по курсу. Мы перешли мост через неё, повернули налево и очутились в узенькой улочке, такой короткой, что её и улицей-то назвать было нельзя. Так, переулок какой-то.

Это и была та самая Лоцманская улица, о которой ещё в Астрахани нам говорил Лубенко. Здесь должен был находиться наш институт. Его мы обнаружили почти в конце этого «переулка». Слева, здание старинного стиля было корпусом «А», напротив него стояло современное сооружение, которое, соответственно, было корпусом «Б», куда мы и направили свои стопы.

Там нас уже ждал Гармашёв и проводил в какую-то аудиторию, где должна была состояться наша самая первая лекция в Ленинградском (по-старому) Кораблестроительном Институте — по гидромеханике.

Немного позже к нам зашёл какой-то полноватый мужик, представился неким Трешковым и сказал, что вот он-то и будет вести у нас эту самую гидромеханику.

После холода руки не слушались и отказывались писать. Но, постепенно отогревшись, я начал привыкать к уже знакомой студенческой обстановке и могу сказать, что эта первая лекция мне даже понравилась, хотя я почти ни на минуту не переставал думать об общаге и о прошедшей ночи, которая, ну, просто обязана была сказаться на моём (да и не только) здоровье.

Но в этом институте было кое-что для нас новенькое и жутко неприятное. Лекции здесь шли без перерыва, то есть полтора часа подряд, а между парами перерыв в 10 минут, в то время как у нас в Рыбвтузе после 45 минут делался пятиминутный перекур, а перемены были минут по пятнадцать.

Уже к концу первой пары я почувствовал, как кровь покинула мои полужопия, которые были уже полностью атрофированными. Я то и дело ёрзал по стулу, что со стороны, должно быть, выглядело не совсем прилично. Я просто мечтал о Пашиной непосредственности, которая запросто позволяла ему встать посреди пары и добежать к другой парте, якобы сказать что-то важное. Ну, что ж, мальчик без комплексов, а у меня вот они есть, и придётся мне ждать звонка. Правда, слово «звонок» — чисто символическое, так как даже если в Рыбвтузе его, всё-таки, иногда давали, то здесь о нём, вообще, понятия никакого не имели. И как покажет время, за 2 года, проведённых в Питере, звонков я не услышу ни разу.

Так вот. Еле дождавшись «звонка» после пыткообразных сидячих полуторочасов, мы все сорвались с мест и чуть ли не в присядку стали вытворять различные па, чтобы хоть как-то размяться.

Второй парой была конструкция корпуса, и вёл её уже знакомый нам Тимофеев. Мы перешли куда-то на этаж ниже и очутились в дико-холодной аудитории. Причём эффект был такой, будто мы находимся прямо на улице.

— Ну, как настроение, — весело спросил нас Тимофеев, — как спалось в первую ночь?

— Он бы ещё так про брачную ночь спросил, — подумал я, а вслух произнёс:

— Холодно!

Лимит моих слов был исчерпан, но вряд ли как-то по-другому я смог бы объяснить свои ночные переживания.

Вернее, по-другому объяснить я это смог бы, только вряд ли бы Тимофееву это понравилось.

— Ну, а как первый день учёбы? А?!

Поскольку все молчали, я опять открыл рот и ляпнул:

— Холодно!

Видно поняв, что на сегодня других слов от нас (от меня, в частности) не добьешься, Тимофеев решил начать лекцию.

Эту пару сидеть было просто невозможно. Обледенение всех конечностей нам гарантировалось, но мы стойко ждали конца.

— А, всё-таки, мы какие-то трахнутые, — сказал я Катьке, которая сидела рядом со мной, — вон, посмотри — все как один пришли, никто не остался, хотя имели полное право.

Та лишь посмотрела на меня и меланхолично покачала головой.

Но вот эта пытка в леднике закончилась, и мы должны были идти обратно «домой».

— Сейчас опять переться в этот гадюшник, — возникал Владичка, — не хочу, не хочу!!!

— Вот, вот, — поддакивал я, — как представлю себе, что возвращаться надо обратно, так тошнить начинает.

Вскоре мы все оделись и вышли на улицу. На наше счастье светило солнце и казалось, что немного потеплело.

— А пойдём пешком, — сказал Васильев, когда мы уже минут пятнадцать стояли на трамвайной остановке.

— Пошли, пошли, — тут же подхватила Лариса, — хоть прогуляемся, может согреемся.

— А как пойдём, кто дорогу помнит? — спросил Марат.

— Да прямо вдоль путей пойдём, не заблудимся, — ответила Лариса.

И мы пошли. Что ж, она оказалась права. Я, действительно, почувствовал себя лучше — стало теплее. Но перед глазами всё маячил этот дурацкий «гадюшник». Я ещё никак не мог свыкнуться с мыслью, что живу в нём, в этих нечеловеческих условиях, и на душе было погано.

Шли мы, не спеша, поэтому только минут через сорок на горизонте замаячила знакомая арка с лошадьми.

— А, вообще-то, далековато идти, — сказал я.

— Ну, не близко, но ходить можно, — возразил мне Серёга.

— Ребята, ребята, там, около метро я утром универмаг видел, — радостно закричал Лёша, — айда туда, посмотрим.

Поскольку мне ужасно не хотелось возвращаться в общагу, я обрадовался такой возможности хоть как-то оттянуть это время. И я с радостью согласился.

Вместе со мной пошли ещё несколько человек, а остальные поехали в общагу.

Универмаг находился как раз напротив метро и назывался «Кировский». Это было трёхэтажное здание с половиной четвёртого этажа. Зайдя туда, я вынужден был ещё раз признать, в какой провинции мы, всё-таки, жили. В отличие от астраханского ЦУМа здесь на полках что-то лежало, глаза разбегались, и хотелось бродить здесь долго-долго.

Но, походив туда-сюда, нам, всё-таки, следовало вернуться в этот гадюшник, где нас ждала комендантша для окончательного решения всех вопросов по прописке.

— Заходим, — сказал я, открыв дверь комнаты.

— Пожрем сначала или сразу пойдём к комендантше? — спросил Владик.

— Не знаю, сейчас у Игоря спрошу.

Выяснилось, что к комендантше нужно идти сразу. Через некоторое время все мы уже собрались на первом этаже в её кабинете и заполняли какие-то дурацкие бланки. В итоге мы лишились паспортов, а взамен нам дали какие-то зелёненькие книжечки, которые являлись пропуском в общежитие, годные почему-то только на полгода.

— Ну, что, сейчас скажем или потом? — спросил нас с Рудиком Владичка.

— Нет, надо дождаться момента, — решил я.

И вот сейчас мы стояли в кабинете комендантши и делали вид, что всё никак не можем закончить все формальности. Так, тяня время, мы дождались момента, когда остались одни и ринулись к ней.

— Наталья Андреевна, — вперемешку заговорили мы, — у нас к вам небольшая просьба. Дело в том, что у нас в комнате выпала почти треть стекла. Мы сегодня, вообще, не спали. Помогите нам, дайте, пожалуйста, какую-нибудь другую комнату.

— Это где же вы жили?

— В 214-ой.

— Что? А как же вы там все поместились?

— Да думали так теплее будет, — сбрехал я.

— А как же там стекло выпало. Мы до вас проверяли — все окна были целыми.

— Если не верите, можете пойти и посмотреть сами.

— Да? — улыбнулась она. — Ну, ладно, сейчас что-нибудь подыщу.

И она стала опять копаться в своей коробке с ключами.

— Вот, — найдя нужный ключ, сказала она, — это от 305-ой. Сейчас сходите посмотрите, и если там всё нормально, то придёте ко мне.

— Спасибо!

И мы тут же побежали на третий этаж осматривать комнату.

— Да это же рядом с Васильевской, — по дороге подумал я, — соседями будем.

Но когда мы обнаружили нужную дверь, я понял, что и здесь я жить не собираюсь.

Аккурат напротив 305-ой была дверка мужского туалета, откуда доносились возбуждающие всё вокруг запахи.

— Да ведь это же сортир, — в сердцах крикнул я, — прямо напротив. А представляете летом, когда окно у нас будет открыто, какой сквознячок приятный будет. А?!

Тут на мой крик из 303-ей выбежали Васильев с Лариской.

— А она времени не теряет, — подумал я.

— Чего у вас тут такое? — спросила Лариса.

— Да вот, решили комнату поменять — у нас же стекло выпало — а нам вот что предлагают, — возмущался Владичка.

— Ну, вы хоть откройте сначала, надо ведь посмотреть, — предложил Васильев.

Я вставил ключ в замочную скважину, и через секунду вся толпа ввалилась внутрь.

— А здесь классно, — сказала Лариска.

Действительно, здесь было ничего. Был отличный шкаф, кровати, тумбочки, стол, стулья — всё на месте. Окна целые и батареи даже бздели, но стены…

Если вы способны вообразить наитемнейший оттенок синего цвета, причём очень тёмного, то тогда вы можете представить цвет стен 305-ой.

— Как будто в склепе каком-то, — пронеслось у меня в голове.

— Ребята, чего тут думать, — продолжала Лариса, — берите и не раздумывайте.

— Ну, да, а туалет тут не причём, — возразил ей Владик.

— Дима, а ты что думаешь? — поинтересовался я.

— Да, ну, туалет мне не нравиться…

— Причём тут туалет? — сказал я. — Хотел бы я посмотреть на того человека, которому он бы понравился. Как тебе комната?

— Да я и говорю, что рядом с туалетом жить не очень хочется-то. А так комната ничего.

— Да вы посмотрите на стены! Где они только такую краску раздобыли? Мы же умрем здесь от тоски в этой тёмно-синей похабщине.

— А я бы взял, — сказал Васильев.

— Вот и бери. У вас стены жёлтые, вам легко говорить. Нет, мы не согласны.

— Не согласны, не согласны, — поддержал меня Владик.

Короче говоря, закрыли мы эту комнату и пошли обратно к комендантше.

— Ну, что, — улыбаясь, встретила она нас.

— Наталья Андреевна, вы знаете, она же прямо напротив туалета.

— Ну, и что такого, — возразила она, как будто всю свою сознательную жизнь так и просидела около сортира.

— Оттуда такие запахи доносятся! Пожалуйста, дайте нам другую комнату.

— Ну, что с вами делать! Сейчас подумаю.

Опустив руку в уже знакомый ящик, она достала оттуда ключ с деревянной фигнюшкой и протянула его нам.

— Спасибо, — только и сказали мы и сразу же, сломя голову, опять побежали наверх.

— Какая комната-то? — спросил Рудик.

— Сейчас посмотрю, — ответил я, — 215-ая.

На этот раз мы уже шли по знакомому нам второму этажу, где на одной из дверей мы обнаружили вымазанную растёкшейся краской надпись «215».

— Ну, вот, наша комната, — сказал я.

Как только я открыл дверь, и мы вошли туда, всех нас поразила одна и та же мысль:

— Здорово! Всё, берём!!!

Здесь стоял новый шкаф с антресолью, несколько новых и старых тумбочек, четыре кровати, стол и полдюжины стульев.

Но самое главное, стены были голубыми. Конечно, это был не красиво-голубой цвет, а грязновато-голубой, но, по крайней мере, не синий, а тем более тёмно-синий.

И ещё: на правой стене были наклеены фотообои с очень красивым пейзажем. Конечно, не на всю стену, а так — небольшой кусочек, но именно он и придавал комнате какой-то уют.

— Ну, что, вам нравиться? — спросил я.

— Ага, — послышался ответ, — берём.

— Я тоже так думаю.

— Так, — сказал резко Владик, — сейчас скидываемся по 2–3 воблёшки и отнесём рыбу комендантше, всё-таки, она не упрямилась, а даже разрешила выбирать комнату.

— Ага, пошли в 214-ую.

Достав свои рыбьи запасы, мы выбрали несколько неплохих рыбьих трупов, сложили всё в кулек и пошли вниз.

— А кто давать будет? — вдруг спросил Рудик.

— Я не умею, — вырвалось у меня, — я ещё никому взяток не давал. Я боюсь.

— Ладно, я дам, — с гордостью сказал Владик, — я уже несколько раз давал коробки конфет одной тётке в профсоюзе у нас в Рыбвтузе, чтобы она мне путёвки в Кисловодск делала.

— Вот и славненько, — с облегчением вздохнул я, — ты дашь, а мы посмотрим, опыту, так сказать, наберёмся.

— Ну, что на этот раз, — опять спросила комендантша, когда мы снова появились у неё в кабинете, и подозрительно посмотрела на пакет, который Владичка пытался спрятать за своей спиной.

— Это нам подходит, — ответил я, — всё очень хорошо. Большое вам спасибо.

Не успела Наташка растянуть свои губы в улыбке, как к ней вплотную на полусогнутых подошёл Владик.

— Вот оно, началось, — шепнул на ухо я Рудику, — учись.

— Э-э, Наталья Андреевна, в знак особой признательности мы хотели бы преподнести вам небольшой презент из Астрахани — настоящую астраханскую воблу! Вот, это вам!

— Ой! — хихикнула она. — Ну, что вы, спасибо, спасибо!

— Кушайте на здоровье! — решил вставить своё слово и я, показав свои зубки.

— Спасибо!

— А когда оформиться можно будет?

— Вы сейчас идите к себе и пока перетаскивайте вещи, а потом, когда отдадите мне ключи от 214-ой, мы всё и оформим.

— Спасибо, — ещё раз сказали я, и мы ушли.

— Ну, как я? — спросил на Владичка по дороге.

— Молодец, молодец, мы гордимся, что будем жить с тобой в одной комнате.

Придя в себя, мы тут же принялись за работу. И довольно быстро все наши вещи перекочевали из 214-ой в 215-ую. Кроме того, мы перенесли все матрацы с подушками, так как в 215-ой таковых не наблюдалось. Мы выбрали самые лучшие стулья, а остальной хлам перенесли в 214-ую.

— Ну, вот и всё, — сказал я, когда переезд закончился полностью, и мы без сожаления распрощались с 214-ой, которая так негостеприимно встретила нас в первую ночь, — теперь эта наша комната! Наша 215-ая!!!

Взяв в последний раз ключи от 214-ой, мы снова пошли к Наталье Андреевне.

Уже после того, как мы подписали последний документ, я спросил её:

— А вы не могли бы дать нам ещё один ключ, если, конечно, у вас такой есть. А то как-то неудобно — на троих всего один ключ.

— Вообще-то, второй ключ всегда должен быть у меня, — лукаво улыбнулась Наташка, — ну, да ладно, берите.

Получив второй ключ, мы рысью побежали наверх, и, встретив кого-нибудь из наших по пути, приглашали взглянуть на нашу новую хату.

— Ничё, ничё, — говорили все, кто заглядывал к нам.

— Только чё это у вас с замком? — полюбопытствовал Рябушко.

Действительно, с внутренней стороны, то есть со сторон комнаты из замка торчала какая-то трубкообразная металлическая хренотень. И именно этой хернёй нужно было закрывать замок двери, тогда как с наружной стороны дверь отпиралась обыкновенным ключом. Сверху оного замка находился серовато-белый массивный замок, который, к сожалению, был сломан. Так что приходилось довольствоваться только нижним.

— Да это так, — ответил Владик, — конструкция у него такая особенная, новейшая технология, понимаешь. Мы тут уже потренировались немного, и теперь каждый запросто открывает его туда и сюда.

— Ну, когда убираться-то будем? — как бы невзначай спросил я, когда Рябушко ушёл.

— Только не сегодня! — заорали хором Владик с Рудиком, — уже поздно и спать скоро пора.

— Ну, тогда я немного подмету.

И взяв в руки драгоценный веник, который я, разумеется, не забыл взять из 214-ой, я молча стал мести. К счастью никаких кошачьих колбяшек здесь не было, так что управился я быстро.

Не успел я поставить веник в угол, как к нам зашёл Султан и робко спросил:

— Слышь, у вас веник есть?

— Ну, есть, — ответил я.

— Слышь, Андрюха, дай, пожалуйста, на время. Я потом принесу обратно.

— Да на! — сказал я и отдал Султану их собственный же веник.

После этого мы стали решать, когда бы нам основательно здесь прибраться, ведь это было просто необходимо.

Ещё вчера Гармашёв дал нам расписание занятий, где все мы, к величайшей нашей радости, обнаружили три выходных в неделю. Воскресенье — это, конечно, закон, суббота — это тоже закон, но только здесь, в Санкт-Петербурге, не чета Астрахани. Здесь по субботам учатся только какие-то единицы. Ну, и, наконец, среда. В среду у нас был ДКП — день курсового проектирования. В любом случае в эту первую среду, пока ещё не было никаких заданий, нас никто не посмеет эксплуатировать, поэтому именно этот день мы и решили посвятить уборке, решив, что завтра нам ещё один день придётся провести в грязи и пыли. После института об уборке не могло быть и речи, так как этим надо было заниматься основательно и потратить на это целый день.

Как уже было сказано выше, в комнате находились четыре кровати. Мы выбрали себе по одной, причём я, наученный горьким опытом, выбрал ту, которая стояла дальше всех от окна, а на пустую, четвёртую, мы побросали свои чемоданы.

Итак, 214-ая сослужила нам хорошую службу. Если бы не она, не видать бы нам этой четырёхместной комнаты на троих. Как говориться — нет худа без добра. Правда, для этого нам пришлось пожертвовать собой и провести одну ночь у разбитого окна в тридцатиградусный мороз. Но жертва того стоила. Теперь, по сравнению с 214-ой, наша 215-ая была настоящим футбольным полем.

Эту ночь мы тоже спали на казённых простынях, так как без одежды спать не рискнули. Хотя все стёкла были целыми, и батареи чуть грели, в комнате всё равно было холодно. Но с 214-ой не сравнить! Ведь там мы ночевали как будто на улице.

— А вы знаете, — сказал я, когда мы уже легли спать, — я ведь уже лет пять не спал на односпальной кровати. Ведь у меня дома двуспальная. Вчера у меня всё затекло.

— Думаешь от этого? Забыл, какие вчера тропики были? — съехидничал Дима.

— Не подкалывай, я серьёзно. Я привык, чтобы ноги и руки у меня были раскинуты во все стороны, а тут их и деть-то некуда. Наверное, сегодня опять не усну.

— Привыкнешь, — сказал Владик, и мы, окончив разговор, сосредоточили все свои силы, чтобы попытаться уснуть.

На следующее утро я опять проснулся до будильника, так как все мои конечности буквально посинели от неподвижности и холода, хотя за ночь мы немного надышали, и к утру стало чуть теплее.

Конечности не двигались, но вставать надо было обязательно. И как только я попробовал пошевелить ногой, как тут же раздался жуткий скрежет, который в тишине прозвучал как гром среди ясного неба.

— Всё, — в испуге подумал я, — ноги заржавели в этом чёртовом климате. Теперь буду ходить как Самоделкин.

Но, поразмыслив немного, я пришёл к выводу, что не всё так уж и плохо, и что, скорее всего, это заскрипели не ноги, а идиотские пружины кровати.

Успокоившись, я попробовал встать, и вдруг, словно тысячи маленьких иголочек вонзились мне в ноги. Кровь возвращалась в мои застывшие жилы. Ещё вдобавок к этому сильно болела голова, чувствовалась ломота во всём теле, и, вообще, состояние было хреновое. Я пощупал лоб — температуры пока не было.

— Вот и первая ночка начинает сказываться. Хорошо хоть, что у меня температуры почти никогда не бывает.

Действительно, последний раз температура была у меня в классе седьмом. С тех пор все мои болезни заключались в выделении соплей из носа и слёз из глаз. Моё лицо распухало до невозможности, но термометр упрямо показывал 36,6. Из-за чего ни один врач не желал выдавать мне справку.

Вот сейчас я сидел и думал о предстоящих прелестях размазывания по лицу слез и соплей и старался найти способ, чтобы этого избежать.

Бог дал мне мамочку-фармацевта, которая, собирая меня в дорогу, снабдила двумя полными коробками лекарств.

Но вот незадача — часть вещей я оставил у тётки, а среди них как раз были те две коробки. Ну, разве мог я знать, что сразу же заболею! А как бы мне сейчас пригодились лекарства. Ну, ладно, попробую справиться без них.

Я разбудил Владика с Рудиком и пошёл набирать чайник.

В этот день мы уже решили не ходить в институт всей оравой, так как путь туда все уже более-менее запомнили, а просто собраться небольшими группами, хотя бы в пределах комнаты.

Транспорт в Питере был заметно дороже астраханского, особенно метро. Но по пути в институт мы платили лишь за жетончики метрополитена, а в трамвае катались «зайцами», поскольку билеты покупать не хотелось. Кондукторов в вагонах не было, а контролёров на этой линии, вообще, никто не помнил.

Надо сказать, что трамваи ходили хорошо, не говоря уже о метро, электрички которого появлялись каждые 1,5–2 минуты. И если к тому же учесть, что весь транспорт ходил строго по расписанию, то из общаги можно было выходить всегда в одно и тоже время, совершенно не боясь опоздать к началу занятий.

В институте не было ничего необычного, а вот в общаге нас ждало небольшое развлечение — по комнатам ходила завхозиха и переписывала мебель.

Войдя к нам, она была несказанно удивлена наличием у нас шести стульев. Её пытливый взгляд бегал по ним и думал, какой же из них у нас отнять. Но мы мило улыбнулись, и она оставила нам все шесть.

— На кого писать всё будем? — спросила завхозиха.

— А давайте на меня, — решился я.

— Ну, тогда подписывай вот здесь на каждой строчке, — и она протянула мне кокой-то бланк.

Там значилось, что в 215-ой комнате имеются в наличие: шкаф (нов.) — 1 штука, кровати — 4 штуки, стулья — 6 штук, стол — 1 штука и тумбочки — 4 штуки, из них 2 новые. Под этим всем я расписался как можно более неразборчиво.

— И ещё вот здесь, — снова сказала завхозиха.

Внизу стояла надпись: «Староста комнаты» и место для подписи, куда я без замедления занёс свой автограф.

— Так, мальчики, сейчас спуститесь ко мне, получите занавески, ведро и швабру, — сказала перед уходом она и смоталась.

— Итак, — громко сказал я, когда завхозиха ушла, — теперь я — староста комнаты. С этого момента ко мне, кроме как на полусогнутых и с чувством глубокого уважения в груди, не подходить.

Владик с Рудиком посмотрели на меня как-то странно, покрутили пальцем у виска и сказали:

— Пошли к завхозу, староста.

Где-то минут через пятнадцать все наши завалились в её кабинет и расхватывали ведра со швабрами, как будто они представляли собой предметы первой необходимости. Хотя, может быть, сейчас так оно и было.

Затем на сцену были выброшены занавески. Народу предлагался выбор: голубые, розовые и салатные.

— Серёжа, вам обязательно нужно взять розовые, — ласково прощебетала Лариса, — они так подходят к вашим жёлтым стенам.

Сами девчонки тоже выбрали розовые, хотя цвет стен их комнаты был самым тёмным из всех.

Игорь с Рябушко поступили аналогично, но это было вполне естественно для их розовых обоев.

209-ая и 211-ая взяли себе голубые, и только мы выбрали салатные. Вначале Владик тоже хотел голубые под цвет наших стен, но я подумал, что и салатные неплохо подойдут, тем более, что таких ни у кого не было, а иметь что-то особенное всегда приятно.

Итак, всё это хозяйство также было записано на меня, как и скатерть столовая, которую нам выдали в бельевой. А постельные принадлежности записали на каждого.

На этот раз всё нам выдали окончательно, все документы были подписаны, паспорта вернулись, формальности кончились, и теперь мы были самостоятельными хозяевами своих комнат.

К вечеру моё самочувствие не улучшилось, а стало ещё хуже. Наконец-то, появились мои любименькие сопельки.

Большинство наших тоже почувствовали признаки недомогания, и поскольку я всем раструбил, что привез с собой телегу с лекарствами, все повалили ко мне. Здесь их ждало жестокое разочарование. Единственное, что я мог им пообещать, это то, что к концу недели съезжу к тётке и привезу с собой всё, что у меня есть.

А пока мы стали готовиться к последней ночи в грязи и серости. Надо было хорошенько выспаться, так как на завтра планировалась грандиозная уборка.

Сегодня я решил немного разнообразить эту ночку и убрал с моей кровати здоровенную доску, которая когда-то, наверное, была деталью какого-то шкафа, и которую я обнаружил в 214-ой комнате. Проблемы с позвоночником не позволяли мне спать на прогибающихся до пола пружинах кровати, поэтому этой находке я был очень даже рад. Но сегодня я решил поэкспериментировать.

— Все спят без досок, почему я не смогу? — подумал я и плюхнулся на кровать.

— Здорово, тут ведь и прыгать можно, — громко сказал я и как доисторический динозавр несколько минут шокировал Рудика своими прыжками. Наконец, решив, что он уже достаточно посмотрел свою вечернюю сказку, я закончил представление, пожелал всем спокойной ночи и уснул.

Утром 16-го февраля в окно ворвался яркий луч солнца и разбудил нас.

— Дети, в школу собирайтесь, петушок пропел давно, — весело заорал я, — всем встать! Это говорю вам я — староста комнаты. Сейчас быстренько пожрем и будем убираться.

— Предлагаю перевыборы, — сонно пробормотал Владичка.

Я громко высморкался и встал с кровати. За окном было прекрасное морозное утро, и это придавало немного оптимизма предстоящей уборке. Убираться я никогда не любил, Владик и Рудик, кажется, тоже. Но больше в такой грязи жить было невозможно.

И вот, после небольшого завтрака, мы разработали план действий. Сначала решено было переставить мебель. Шкаф мы отодвинули от стенки для того, чтобы за ним хранить всякий хлам, то бишь коробки, тряпки, швабру, ведро и т. п. На будущее мы запланировали перегородить этот сарай какой-нибудь занавеской. Кроме того, там можно было на что-нибудь повесить свои пальто. На что — мы пока не решили.

Всё это мы позаимствовали от девчонок и татаро-казахской комнаты, которые именно так и сделали. Что ж, не очень-то хотелось подражать остальным, но мысль была очень даже неплохой и, в конце-концов, просто удобной.

Кровати тоже решили переставить. Я, всё-таки, рискнул и поставил свою к окну, но не вдоль, а поперёк, кровать Владика поставили по другую сторону окна, а Рудиковскую — впритык и перпендикулярно к моей. Теперь в середине комнаты можно было водить хоровод. И чтобы заполнить эту пустоту, мы к самому окну торцом поставили стол. Четвёртую лишнюю кровать мы оттащили к самой двери и бросили её на произвол судьбы. Возле каждой кровати поставили по тумбочке, причём нам с Рудиком досталось по новой, а Владик согласился взять себе старую. Но зря мы с Димой поспешили поверить в бесконечный альтруизм нашего соседа, которым он последнее время так кичился. В отместку наш кучерявенький потребовал себе самую лучшую кровать с самой жёсткой пружиной.

Нам пришлось согласиться, тем более что сегодня и уже навсегда я опять решил положить себе на кровать доску, так как сегодняшняя ночь отдавалась в каждом суставе.

Проведя несколько часов в кровати-люльке, я почти потерял контроль над своими конечностями, которые затекли и посинели так, что меня запросто можно было принять за труп и с частушками везти на кладбище.

Итак, первый этап закончился, пора было переходить к мытью стен и протиранию мебели.

Я взял новенькое ещё блестящее ведро и поплёлся, шмыгая на ходу носом, в туалет. Там в соседней раковине плескалась какая-то двухметровая обезьяна мужского пола с пятью колечками в одном ухе.

— Аборигены, блин, — подумал я про себя, — ну, чего уставился.

Обезьяна прервала свои водные процедуры и с интересом стала меня рассматривать.

— Дал же Бог росточку, — продолжал я, рассматривая в ответ его. — Ни дать, ни взять — дядя Степа из Индии.

Набрав воды, я вернулся в комнату.

— Сейчас в туалете двухметрового крокодила имел счастье лицезреть, — заявил я, ставя ведро на пол. — По-моему такие в Индии водятся.

— Так это же Сони, — возмущённо сказал Владик, — индус из 204-ой. Он уже с нашими татарами успел познакомиться. Как же ты его не знаешь?

— А ты-то откуда его знаешь?

— Да от татар-то и знаю. Они мне всё рассказали, — страшно довольный последними сплетнями ответил Владик, — Сони тут всех знает, по крайней мере, он сам так говорит, жди, скоро и с тобой знакомиться будет.

— Вот радость-то! Только двухметровых крокодилов у меня в списках друзей и нет! Держите тряпки, давайте стены драить.

От прошлых жильцов на наших стенах (особенно около моей кровати) остались какие-то бабы. В смысле вырезки из журналов. И налеплены они были таким дерьмом, что ни за что не хотели отклеиваться. В конце-концов моими неимоверными усилиями бабы соскрябались со стен, но следы того дерьма, на котором они держались, так и остались красоваться ужасными пятнами.

— Что ж, — подумал я, — придётся накупить несколько плакатиков и попытаться закрыть ими их.

Я немного передохнул и опять почувствовал, как трещит моя башка.

— Нет, до субботы я не дотяну. Надо завтра же съездить к тётке и привезти все лекарства.

— Так, ладно, — начал я, — давайте протирайте тумбочки и кровати, а я полезу шкаф мыть.

После стен вода в ведре стала почти чёрной, и я пошёл её сменить.

В мужском туалете меня ждала новая встреча. Подойдя туда, я почувствовал в одной из кабинок какое-то кряхтение и странный шум, как будто кто-то ворошил там какими-то палками. Вылив воду в соседний унитаз, я собрался было налить чистой воды, как этот кто-то, привлеченный посторонним шумом, вышел из кабинки и уставился на меня.

Мои глазки расширились, а челюсть отпала резко вниз. Этот кто-то был в платочке, в синем грязном рабочем халате, с ведром и шваброй в руках. И, вообще, это была БАБКА. Бабка в мужском туалете. Смерив меня подозрительным взглядом как извращенца, она разродилась чудными словами:

— Дьяволы! Все в Питер лезут как в п. ду! Приехали сюда жрать да срать! Дома им срать не дают, так они сюда приехали. А я за ними всякую х…ю собираю. Только и знают, что жрать, срать и еб…ся!

И закончив свой поэтический монолог, который был прочитан монотонным и однообразным голосом, она снова повернулась к унитазу, изрыгнула громкое «Б. дь!» и перестала обращать на меня внимание.

Я пережил настоящий шок. Глазки чуть сузились, но челюсть не желала возвращаться в исходное состояние. Ноги медленно поплели меня к раковине, где я, сам того не понимая, наполнил ведро, а затем также медленно перенесли меня в 215-ую.

— Ты чего такой бледный? — спросил Рудик.

— Да я это… болею я. А чего я сейчас видел…

И я с жадностью стал пересказывать только что пережитые мною ощущения. Их коллористика и захватывающие дух переживания были достойны восхищения.

Владик с Рудиком побросали тряпки и побежали смотреть на бабку.

— По-моему, она — бывшая проститутка, — решил по возвращению Владик.

— Почему ты так думаешь? — спросил я.

— Не знаю, проститутка и всё.

— А я так не думаю, — вдруг проронил умненький Рудик, — проститутки — это которые за деньги, а эта, скорее всего, всем даром давала, это — самая настоящая…, ну, вы сами знаете кто…

— Кто? — тут же подскочил Владик. — Кто, кто, ну, скажи кто!

— Дима, скажи матом, — подхватил я, — ну, пожалуйста, скажи матом!

— МАТОМ СКАЖИ! — не выдержав, заорал Владик, — МАТОМ!!!

— Не буду, — покраснел Рудик, — чего пристали, отстаньте.

— Димочка, миленький, ну, пожалуйста, ну, хоть какую-нибудь малюсенькую матершинку.

— Ну, что тебе стоит, ну, скажи «су-у-у-у-ка», это очень даже приличное слово, его в словарях пишут, ну, давай, смелее.

— Отстаньте, ироды! Ничего говорить не буду!

— О-о-о-х! — безнадёжно вздохнул Владик, обращаясь ко мне. — Когда же мы его матом ругаться научим?!

Я обречённо махнул рукой.

Шкаф был вымыт, кровати и тумбочки тоже, оставалось только вымыть полы.

Тут к нам вбежала радостная Галя и спросила:

— Андрюха, у тебя есть что-нибудь от зубов, у Наиля зубы болят, сильный флюс.

— Да нет у меня сейчас ничего — всё у тётки оставил. А что, сильно болит?

— Ага, вот такой флюс (она развела руками), и, вообще, мы тут все заболели. Вчера Гармашёву пожаловались. Попросили, чтобы разрешил нам не ходить в институт, а то мы совсем свалимся.

И, шмыгая носом, она ушла.

— Здорово! — решил я, — Что-то я, вообще, себя хреново чувствую. Вы пока воду замените, а я схожу в медпункт. Говорят, кто-то из наших уже ходил туда, так они там лекарства дают.

Ещё раз посмотревшись в зеркало и убедившись в своей бледности, я пошёл вниз.

В медпункте сидела какая-то дохленькая старушенция и молодая медсестра.

— Что у вас? — спросила она.

— Да вот, простыл, кажется.

— Вы из Астрахани?

— Да.

— Я так и подумала. Что-то вы все к нам с жалобами. Не привыкли к нашим морозам, южане.

— А как же тут привыкнешь, если мы въехали в нежилые комнаты, всё вокруг холодное, из щелей дует, а батареи чуть тёплые.

— Ну, ладно, садитесь, сейчас я вам градусник дам.

Минут через пять она вытащила его у меня и посмотрела на него.

— 38 и 2, - сказала она и как-то так жалобно посмотрела, — раздевайтесь, я вас послушаю.

— Обязательно? — спросил я, с ужасом подумав, как мне придётся сейчас перед ней скидывать весь мой ворох одежды, который после уборки к тому же не совсем приятно попахивал.

— А как же!

Я медленно стал стягивать с себя олимпийку, свитер, телогрейку, рубашку, пока не остался в одной тельняшке.

— А можно я тельняшку просто приподниму? — с отчаянием спросил я, так как та основательно впитала в себя запах пота.

— Можно.

Очень медленно, чтобы не взбудоражить запах, я дотянул тельняшку до ушей и подошёл (также медленно) к медсестре. Та стремительно, как к умирающему, подскочила ко мне почти вплотную и стала прикасаться к телу своей холодной отвратительной трубкой. Стараясь держать глаза закрытыми, чтобы не видеть мучения медсестры, я выполнял всё, что она требовала и подставлял ей разные части моего тела.

— Мда, мда, — каким-то странным сдавленным голосом вздохнула она, — Сейчас вам нужен полный покой. Я оформлю вам больничный и выпишу лекарства. Пошлите кого-нибудь в аптеку — это здесь недалеко, совсем рядом, а сами лежите. Придёте ко мне на следующей неделе. Одевайтесь.

— А у меня 38 и 2, - радостно сообщил я своим соседям по комнате, как только вернулся, — мне выписали больничный и велели лежать до потери сознания и пульса. А похоронят меня на Красненьком кладбище — это здесь недалеко, совсем рядом.

— А как же полы? — спросил Владик.

— А с покойников спросу нет!

К вечеру эта уборка почти была завершена, и мы могли немного расслабиться. Весть о моих 38 и 2 быстро разнеслась по всем комнатам как и Наилькин флюс. К нам в комнату зашли уже одетые Катя, Галя и Лариса и сказали, что идут в аптеку за лекарствами для всех, так что гоните деньги и говорите, чего вам надо.

Когда они ушли, я решил протереть стулья. Не успел я взять в руки тряпку, как в нашу дверь кто-то обалденно постучал и, не дождавшись разрешения, к нам влетел Гармашёв с выпученными отчего-то глазами. Пронзив нас своим огненным взглядом, он почему-то выбрал меня, подбежал ко мне («Только бы не нюхал», — пронеслось у меня) и, резко выставив руку и указывая на меня пальцем, громоподобно произнёс:

— ФЛЮС!!!

— Какой флюс? — не понял я.

— ФЛЮС!!! — повторил он и показал на мои щёки.

И тут я всё понял. Что поделать, с самого рождения мои щёки никогда не отличались ужасающей худобой, да и сам я был нехуденьким. Но чтобы об этом, да ещё так громко, тыкая мне в лицо пальцем, говорить… Это просто кощунство.

— Нет у меня никакого флюса, меня мама таким уродила, — обидчиво ответил я. И, желая хоть как-то себя оправдать, добавил:

— У меня 38 и 2 и голос вдобавок сел (это было правдой — с самого утра я говорил осипшим голосом).

— А флюс у другого, у Наиля из 211-ой, сходите и посмотрите, — закончил я и яростно стал тереть тряпкой стул.

— А, ну-ну, — ответил Гармашёв, — а то мне вчера сказали, что вы все тут заболели, а у кого-то даже флюс вскочил.

— Ага, даже с двух сторон сразу, — про себя подумал я.

— Ну, ладно, — Гармашёв встал и направился к выходу, — выздоравливайте. Я пока по другим комнатам пройдусь, а завтра переговорю с комендантшей, чтобы она направила к вам плотников и электриков. До свидания.

Это он в тему сказал. Вчера мы составили заявку, чтобы к нам направили электрика, так как одна розетка у нас не работала, и плотника, чтобы он вставил нам замок, который Владик привез с собой из Астрахани.

— Вот свинья, — продолжая натирать стул после ухода Гармашёва, бесился я. — Это же надо такое сказать. Флюс! Тьфу! А вы чего ржёте? — крикнул я на Владика и Рудика, которые так и давились со смеху. — У вас, вообще, щёк нет! Так, только кожа натянута на череп!

Но те продолжали уссываться. Вскоре пришли девчонки, которые ничего мне не купили, так как нужных мне лекарств в аптеке не оказалось.

— Я тебе пять штук потом отдам, ладно! — сказала мне Катя, которой я давал свои деньги.

— А к нам сейчас Гармашёв забегал. Чё было, чё было, — начал паясничать Владичка. — На Андрюху пальцем показывает и орёт: «Флюс!». Мы просто упали.

— Хи-хи, — засмеялась Галя, а за ней и Катя с Ларисой. — Сейчас пойдём всем расскажем.

— Спасибо, дорогой Владик, — до земли поклонился я ему, — очень тронут твоей заботой. И, вообще, ну, вас всех. Мне лежать надо. Дима, дай мне, пожалуйста, карту Питера, хоть посмотрю, где это Красненькое кладбище…

Не знаю почему, но на новом месте мне спалось значительно лучше, если, конечно, не считать сопливый нос. Может быть, само сознание того, что теперь мы можем дышать более-менее чистым воздухом или что-то другое, но спал я значительно лучше.

На следующий день почти половина наших остались дома. Да, дома — теперь нам именно так приходилось называть этот гадюшник.

А те, которые ещё в состоянии были передвигать ногами, пошли в институт. И, вообще, какая разница где мёрзнуть — там или здесь, в общаге.

— А вы домой телеграммы послали? — спросил нас Владик за завтраком.

— Нет, — ответил Рудик, — всё хочу письмо маме написать, да никак руки не доходят.

— И я тоже ничего не отправлял, хотя я здесь на три дня больше чем вы, — заявил я.

— Ну, вы даёте, — сказал Владик, — родители там беспокоятся, места себе не находят, а вы…

— Да ничего с ними не случиться, — решил я, — а если хочешь, — обратился я уже к Рудику, — то давай свожу тебя на почту. Я уже знаю, где она. Только когда поправлюсь.

Действительно, в день приезда наших — 13-го февраля Катя, Галя, Владик и Султан захотели позвонить в Астрахань своим родителям. А я, прикинувшись питерским обывателем, вызвался сводить их на почту.

— Я знаю, где здесь переговорный пункт. Мы когда с дядькой сюда приехали, то помотались здесь в окрестностях в поисках магазинов. И почту тоже видели. Так что давайте одевайтесь и потопали.

Минут пятнадцать я водил их по тёмным улицам, пока случайно не наткнулся на местную почту.

— Хи-хи, — хрюкнула Галя, — а она закрыта! Поздно уже.

— Вот тебе и позвонили, — недовольно сказала Катя, — пока Портнов-Сусанин нас тут водил, все уже позакрывались.

Но нам повезло — в этом же квартале, также случайно оказался переговорный пункт, который работал до девяти часов вечера. Внутри за рабочим столом сидела вылитая наша училка из Рыбвтуза по начертательной геометрии. Эдакая «старая дева» — сухощавая злыдня с куколем на башке.

— Вам чего? — спросила она.

— Мы бы хотели заказать переговоры с Астраханью, — наперебой заголосили мы.

— С Астраханью? — каким-то странным недоверчивым тоном спросила дева и начала рыться в толстом справочнике.

— Она, наверное, и города-то такого не знает, — шепнула Катерина мне на ухо.

Убедившись, что такой населенный пункт, действительно, существует, злыдня протянула какие-то бумажки и сказанула:

— Пишите свои телефоны, фамилии и ждите.

Через некоторое время, почесав у себя под мышкой (других возможных мест чесания мы не увидели), она начала набирать код.

— Астрахань, кто заказывал Астрахань? — резко заорала она в зал, где мы были единственными посетителями.

— Мы.

— Астрахань не отвечает. Занята линия. Будете ждать или как?

— А можно по жетончикам позвонить? — спросил Султан.

— Можно, платите.

Султан купил себе несколько жетончиков и подошёл к автомату.

— Ничего не выходит. Всё время занято, — заявил он через некоторое время.

— Ну, давайте хоть телеграммы дадим, — предложил Владик.

— Ничего другого не остаётся, — согласилась Галя.

— А вы телеграммы принимаете? — спросила деву Катя.

— Да, платите.

Короче говоря, все благополучно отослали телеграммы (кроме меня) и вернулись в общагу.

Закончив с первой проблемой по обустройству комнаты, мы плавно перешли к другой. Шокированные чистотой нашего туалета, мы с Владиком решили пройтись по всей общаге в поисках достойного нас очка. Начать разведку мы решили с третьего этажа. Зайдя к девчонкам в 323-ю, мы поинтересовались координатами ближайшего к ним туалета.

— А, это вот тут, — включилась в разговор Катя, — идите по коридору к лестнице, второй туалет ваш.

Мы пошли. Жилые комнаты кончились и показались общественные двери. Первую, руководствуясь словами Кати, мы пропустили, зато безо всякого промедления зашли во вторую.

Сортир нас просто поразил своей относительной чистотой. Полы были вымытыми и даже ни в какую не шли по сравнению с полом нашего сральника. Мало того, на стене над раковинами висело зеркало. Это было, вообще, шиком.

— Классно! — вырвалось у меня.

Мы повернули налево и зашли непосредственно в сам сортир. Там, также как и у нас, было две кабины. Недолго думая, я схватился за дверь одной из них и рванул её на себя. Мы с Владиком заглянули внутрь и с удовольствием констатировали довольно приличное состояние унитаза. Тоже самое наблюдалось и во второй кабине.

— Просто не верится, — сказал Владик, — можно подумать, что здесь срёт сплошь одна интеллигенция и аристократия.

— Значит, решено! — добавил я, — будем ходить сюда. Пусть далековато, зато чище.

И выйдя из аристократического ватерклозета, мы собирались уже было вернуться к себе и просветить Рудика о нашей находке, как вдруг чуть дальше к лестнице обнаружили ещё одну дверь — прямехонько около мусорного бачка. Это был ещё один сортир.

— Довольно странно! — подумали мы. — Третий сортир — для кого?

Но раз уж он находился рядом, было бы довольно глупо не заглянуть в него. Мы зашли и обнаружили почти полную копию нашего родного сральника. Здесь всё также было «чисто и красиво», а ЧТО-ТО, наваленное в унитазах отнюдь не вызывало мысли о возвышенном и прекрасном.

Не желая больше здесь оставаться, мы выбежали в коридор и чуть не сбили с ног какую-то, проходящую мимо бабу. Почти не обратив на нас никакого внимания, баба пошла по коридору дальше и к величайшему нашему удивлению зашла в сортир с зеркалом, тот самый, который мы посетили впервые, и который нам так понравился.

Не говоря друг другу ни слова, мы молча стали спускаться на второй этаж.

— Это должно быть какая-то извращенка, — не выдержав, ляпнул я.

Вечером к нам спустилась Катя и поинтересовалась результатами нашего вояжа.

— Значит, с зеркалом, — сказала она, выслушав наш сбивчивый рассказ, и призадумалась, но ненадолго.

— Кретины!!! — вдруг выпалила она. — Это же женский туалет, наш то есть. Я же вам объясняла — вторая дверь, а вы куда вошли?

— Во вторую, — начал оправдываться я.

Не выдержав, Катя потащила нас за собой наверх.

— Показывай, где вторая?

— Вот, — указал я на первую попавшуюся нам нежилую дверь, — это — первая, а вот, — я указал на сортир с зеркалом, — вторая.

Тут уж Катя не выдержала и расхохоталась.

— Вот дураки, это же какое-то складское помещение, а я велела вам искать вторую дверь ТУАЛЕТА!

Тут, наконец, до меня дошёл весь трагизм данной ситуации, и мне стало нехорошо от одной мысли, что если бы, когда мы открывали двери кабинок, в них кто-нибудь сидел…

На повестке дня был вопрос о приобретении элементарных предметов домашнего быта. И почему-то предметом первой необходимости для нас стал таз. Такой обычный таз в котором стирают бельишко. Мне-то было хорошо — я мог поехать к тётке и постираться там, а вот Владику и Рудику эту проблему решить было очень трудно. Правда, всякие там майки, трусы уже висели на чём-то и сушились, но остальные вещи необходимо было замачивать.

Теперь небольшое лирическое отступление. В общаге существовало специальное помещение — душевая. Где оно находилось, я понятия не имел, так как меня тошнило только от одной мысли, что я моюсь в общем душе — всё из-за моей врождённой брезгливости. Поэтому мылся я тоже у тётки. А все остальные, за исключением одного, уже не побрезговали побывать там и на все лады расхваливали душ — наверное, для того, чтобы убедить меня туда сходить. И этим одним, который так ещё после Астрахани и не мылся, был не кто иной, как Рудик. Чего-то он боялся или, как и я, брезговал, но только в душ он не ходил, и, как он нам сообщил, в ближайшее время — пока не выздоровеет — туда не собирается.

И вот мы с Владиком решили купить Диме таз и, пока не поздно, пока его запах ещё не перебивает запах общежития, помыть в нём Рудика. Потом мы вспомнили, что через месяц ему будет двадцать, и что он может вымыться и сам. А когда к нам подошёл сам Дима и сказал, то неплохо бы купить какую-нибудь тару для стирки, мы поняли, что таз можно использовать и по другому назначению.

Теперь перед нами встал новый вопрос — кто поедет покупать таз, который мы присмотрели в Кировском универмаге. После недолгих, к удивлению, споров таз вызвался покупать Владичка. До смерти радостные, что нам удалось избежать этой экзекуции, мы с Рудиком на следующий день с нетерпением ожидали Владюсю дома.

— Вот, таз купил, — послышалось в коридоре через некоторое время где-то вдалеке.

— Таз купил, вот, — послышалось уже ближе.

— А у меня, вот, таз, — раздалось уже у самой двери, и вошёл Владичка, а за ним вбежала целая толпа народу и тянула свои ручонки к новой покупке.

— А это что ещё за группа поддержки? — указал я на толпу.

— Видали, — абсолютно не слыша меня, в возбуждении прокричал Владя, — таз купил!

— Дима, пиши табличку, — сказал я, — «Владик купил таз!» и повесь её на первом этаже на вахте, чтобы все за него порадовались, а то он, бедняжка, голос себе порвёт.

— Ой, — продолжал Владичка, — а как я его покупал, это надо было видеть. Продавщица так на меня смотрела, как на дурака. По улице иду — все на меня уставились. А в метро на эскалаторе как свинья из «Ну, погоди!» с тазом стоял. На меня все так смотрели и ржали.

Таз оказался обычным синим эмалированным тазом.

— А девчонки тоже… — начал было Султан, как вдруг Владик резко повернулся и побежал по коридору с криками ужаса:

— Они ведь ещё не знают! Надо им рассказать!..

А через некоторое время уже на третьем этаже послышалось знакомое: «Вот, таз…» и «Как свинья на эскалаторе…».

Вытряхивая толпу из комнаты, мы с Рудиком с энтузиазмом убеждали всех, что это лишь обыкновенный таз и ничего особенного.

— Если так будет при каждой новой покупке, — решил я, — то придётся входные билеты продавать или лучше поставить Владичке в коридоре трибуну — всё спокойнее.

Когда вернулся возбуждённый Владик, мы, стараясь растягивать губы как можно шире и внятно произнося каждое слово, попытались разъяснить ему, что таз — это, конечно, здорово и просто замечательно, но не стоит так бурно выражать свои эмоции. А что с ним будет, если он к примеру купит ведро или ёршик для мытья посуды — ведь он просто задохнётся от внезапно нахлынувших на него чувств. А гробы сейчас так дорого стоят…

В общем, решили мы купить ещё одну большую кастрюлю, сушилку для посуды, несколько мисок и электроплитку. А сейчас у нас в наличии были две кастрюли, одна сковорода громадных размеров, ну, и, конечно, замечательный таз.

Кроме нас закупками необходимых предметов хозбыта занимались все остальные. Тазы все посчитали жизненно-необходимой вещью, и поэтому через несколько дней программа «Каждой комнате по отдельному тазу» была с успехом выполнена.

Итак, время шло, и мы уже целую неделю жили в Санкт-Петербурге по адресу: проспект Стачек, 88/2. Что и говорить, весёленькая была неделька.

В 209-ой возникли некоторые проблемы. Там до сих пор не было электричества от розеток. Электрики отказались их чинить, так как проводка здесь (как и у нас в одной розетке) была уже давно испорчена. И, видимо, посмотрев на наш переезд из 214-ой в 215-ую, Чеченев, Паша и Коммунист решили последовать нашему примеру.

Комендантша и вправду оказалась ништяковской тёткой, так как 209-ая вскоре распустила слух о том, что они перебираются на этаж выше в 315-ую.

Хорошо, что мы ещё не привыкли называть их 209-ой, так что переименование в 315-ую далось всем легко. Да, мы здесь всех называли по номерам комнат — так было просто удобнее.

Не смотря на то, что две их последние цифры совпадали с нашими, они не жили прямо над нами, а немного наискосок. Не знаю, почему так получилось, так как все этажи были абсолютно одинаковыми, но всё это не важно. Важным было лишь то, что нам не грозили слоновьи притопы над головой и обваливание потолка. Так мы тогда думали. Но, видно, не в добрый час подумали. Кто знает, не убежали ли мы сломя голову из 215-ой сейчас, если бы знали о милых девочках со штангой, которым предстояло поселиться над нами, слава Богу, только через 1,5 года.

В это же время нам всем приказали явиться в медпункт. Необходимо было выяснить, нет ли у нас педикулёза и прочей херни, чтобы дать окончательное разрешение на поселение в общежитии.

К счастью, трёхлитровых банок мочи и двух чемоданов говна от нас не требовали, зато осмотрели и прослушали все дыры, выкачали из пальца всю кровь и понатыкали в руку и спину массу иголок, через которые ввели в нас какую-то гадость. В заключение на нас всех завели карточки, признали здоровыми и выгнали вон.

Конечно, выяснив, что педикулёза у нас не наблюдается, жить стало намного легче и веселее. И по этому поводу все решили напиться. В 211-ой татары распаковывали свои огромные коробки, в которых оказались здоровенные колонки и прилагающиеся к ним приставка «Романтик» с усилителем.

— Видали?! — всем хвастался Марат, — Теперь у нас настоящая музыка будет. Приходите слушать.

— И охота вам было переть всё это из Астрахани? — спрашивали мы, глядя, как он разбирается с кучей всяких проводов.

После шатания из одной комнаты в другую и угощаясь везде рюмочкой чая, я вернулся к себе. На моей кровати сидел Чеченев и смотрел в потолок.

— А у вас есть плюшки? — вдруг спросил он.

— Да, у меня ещё что-то осталось с поезда, если не засохли, — сказал я.

Проявить щедрость и гостеприимность захотели и Владик с Рудиком. Тут же повскакав со своих мест, они подбежали к Чеченеву и силком потащили его к столу.

— Ты садись, садись, — начал Дима, — сейчас мы чай подогреем.

— Гостям всегда рады, — вставил Владичка.

Все бросились к шкафу, где на верхней полке мы хранили запасы пищевой промышленности и высыпали перед Андрюхой всё своё богатство.

— Ух ты, — сказал он, — я, конечно, не навязываюсь, но если вы угощаете…

— Угощаем, угощаем, — завопили мы хором.

Вскоре разогрелся чай и через несколько минут мы все вчетвером уже сидели за столом.

— А у вас здесь хорошо, — начал вдруг Чеченев. — Можно я у вас поживу немного?

Черствая плюшка застряла у меня в горле, и я ещё несколько минут не мог разговаривать.

— А что так? — ненавязчиво спросил Рудик, пытаясь скрыть своё внутреннее напряжение.

— Да мы с Пашей поругались, — ответил Андрюха, — я его теперь видеть не могу и разговаривать с ним не хочу.

— Он тебе что, в кровать написал? — вежливо поинтересовался я, проглотив плюшку.

— Да нет, из-за ерунды поссорились, но он меня разозлил страшно. Можно я у вас немного поживу, а?

И он посмотрел на нас с такой мольбой, что наши сердца готовы были разорваться на куски и разлететься по всей комнате.

— Ну, ладно, переселяйся, — сказали мы.

— Но учти, что только на время, — добавил я.

— Вот спасибо, — сказал Чеченев, — сейчас я за вещами сбегаю. Я буду здесь спать в уголочке на лишней кровати и никому не буду мешать.

И с воплями радости он убежал прочь. Через некоторое время он уже принёс постель и вещи, а затем, подумав, сбегал ещё за тумбочкой.

— Тумбочка — это не к добру, — решил я, — это значит, что жить он тут собирается не один день.

Вечером прибежал взволнованный Паша, чтобы своими глазами убедиться в настоящем. Затем последовали робкие попытки образумить блудного Чеченева, на что последний лишь послал Пашу подальше.

Оставив их развлекаться, я решил навестить девчонок и направился в 323-ю.

На третьем этаже возле мусорника на коленях стояла мрачная фигура и копалась в куче отходов. Услышав, что кто-то идёт по лестнице, фигура обернулась и устремила на меня свой затуманенный исподлобья взгляд.

Это был старый мужик, скорее даже дед, одетый в какое-то чёрное рванье и старую шапку-ушанку с опущенными ушами. Вокруг стоял потрясающий всё живое запашок, и то, что он (мужик) находился около мусорника, сначала сбило меня с толку. Нельзя было разобрать, то ли из бочка так аппетитно пахло, то ли этот дядечка так надушился.

Не найдя во мне ничего интересного, а может быть, и съедобного, он повернулся к бачку и стал опускать руки всё глубже в его содержимое.

Преодолев тошноту и стараясь не смотреть на него, я осторожно перешагнул через дядечку и отправился было по назначению, но в конце не удержался и посмотрел назад.

Отобрав из мусорника что-то себе, мужик схватил бачок и ковыляющей походкой понёс его вниз, при этом что-то бубня себе под нос.

Вбежав в 323-ю, я схватил со стола кусок лимона и стал жадно его нюхать. Наконец, почувствовав, что запах, который я имел счастье нюхать несколько минут назад, больше не преследует меня, я снизошёл до разъяснений.

— Вы видели того мужика, такого чёрного и вонючего около мусорного бачка?

— Видели, и уже не раз, — ответила Катя.

— Я его когда первый раз увидела, — призналась Лариса, — чуть не умерла от страха.

— Это — местный мусорщик, — добавила Галя, — Лопатоубийца — это мы его так прозвали, хи-хи!

— Да-да, он чем-то похож на Лопатоубийцу, — решил поддержать светский разговор и я.

Так, сидя за столом, мы обсуждали, что мог выбрать себе на ужин из бачка этот Лопатоубийца, затем я рассказал им о бабке, которую видел в мужском туалете, на что девчонки ответили, что в своём туалете видели точно такую же, но только ужасно громкую. Она, видите ли, так орёт по утрам, что они с кровати падают. Завтра приглашали меня прийти послушать.

— Ну, что новенького? — спросил меня Владик, когда мы уже все легли спать.

— Да так, ничего особенного, с Лопатоубийцей познакомился.

— С кем, с кем? — неожиданно послышался голос Чеченева из дальнего угла.

— С Лопатоубийцей, — повторил я и, больше не желая ничего объяснять, уткнулся в подушку.

Вот так и закончилась наша первая неделя проживания в общаге, которая явно не поскупилась разнообразием ощущений. Но эти два года, которые нам суждено было прожить в Санкт-Петербурге, только начинались, так что впереди нас ожидало ещё много интересного.

ЧАСТЬ 5. Будни и праздники 1-го семестра

— Ну, что, готова?

Я, Владик и Рудик стояли перед 323-ей и ждали Катю.

— Сейчас, уже иду. Для первого выхода в город надо одеться подобающе.

Погода, наконец-то, более-менее установилась. Было уже не так холодно, за окном светило солнце, наше здоровье пошло на поправку, и поэтому мы решили вывести Катерину погулять, так как до этого она ещё ни разу нигде не была.

— Как же здесь классно! — воскликнула она, когда из подземелья метро мы вышли на Невский проспект.

— Давайте пойдём медленно, и будем просто гулять и смотреть.

— А это правда, что вы с Васильевым решили отмечать свои дни рождения? — спросил я.

— Ну, да, а что, сейчас пока деньги есть, а вдвоём дешевле будет. Мы с Васильевым купим всё основное, а мелочи — консервы там всякие, салаты — соберём по комнатам. Мы же ещё не отмечали наш приезд по-настоящему — все вместе, а тут повод есть.

— Ну, и что тебе подарить? — поинтересовался Владик.

— Да я, в принципе, и не требую ничего, ну, если хотите, то пожалуйста!

Так, непринуждённо болтая, мы подошли к какому-то прилавку, на котором было полным-полно стеклянных зверушек микроскопических размеров.

— Е, как здорово, — завизжала Катя, — я куплю себе пару штучек.

Затем последовали тщательный осмотр почти каждого ископаемого под бдительным взором продавщицы, крики, советы, пока, наконец, Катя не остановила свой выбор на двух экземплярах, которые тут же были куплены к огромной радости продавщицы.

— Моя первая покупка! — радовалась Катя, — Ой, смотрите, а что это?

Теперь перед нами была выставка всяких брёвен и деревяшек, на которых были набросаны живописные пейзажи.

— Хочу! — вырвалось у Катерины.

— Ты сейчас все деньги растратишь, — с упрёком сказал Владик.

— Ну, и что, на красоту не жалко, а хотя, знаете что, давайте вы мне её купите, и это будет считаться вашим подарком. Ну, как?

— Давай, — согласился я, — тем более проблема выбора подарка будет закончена.

Мы скинулись и купили ей осенний пейзаж, который она сама выбрала.

— Значит так, сейчас мы его заберём себе, а потом подарим.

— Ещё чего, я его сегодня на стенку повешу. Ведь это мой подарок…

— А что Васильеву дарить будем? — как бы невзначай спросил я за ужином своих соседей.

— Пока не знаю, — ответил Владичка, — в крайнем случае, подарим ему вино. Я тут недалеко красивую бутылку видел. Лариска сказала, что ему такое нравится. Шесть штук стоит.

— Что ж, пожертвуем для Васильева. Может быть, он его на дне рождения откроет, тогда и нам перепадёт.

Вот так и продолжалась наша житуха в общаге на Стачек, 88/2. Подходил к концу февраль, и вот уже две недели мы жили вдали от Астрахани в этой Северной Столице. Теперь комнаты приобрели хоть какой-то жилой вид, на окнах висели занавески, между шкафом и стенкой трепыхалась тряпочка, которая раньше тоже была занавеской, а на моей стене был даже ковёр с экстравагантным названием «Волк и Красная Шапочка». В этой загадочной красочной картине всех удивляла только одна деталь — почему в корзине Красной Шапочки вместо привычных пирожков виднелась бутыль до верху наполненная прозрачной белой жидкостью. В то, что это была вода, никто верить не хотел, и поэтому иногда в мой адрес доносились угрозы с просьбой снять это похабное произведение искусства, так дико развращающее нашу трезвую молодёжь.

Чеченев на днях помирился с Пашей, и под радостные и звонкие стуки наших сердец вернулся в 315-ую. Вновь опустевшая кровать превратилась в батут, на котором мы тут же стали прыгать как кенгуриные монстры, и нас с успехом можно было показывать в цирке.

211-ая разобралась со своей аппаратурой и врубала колонки на полную мощь. Кроме того, в их комнате появился ковёр и нормальные домашние занавески. Оказывается, это они всё с собой припёрли из Астрахани.

Житьё налаживалось.

Однажды, вечером по комнатам пронёсся слух, что по общаге ходят ОМОНовцы и проверяют прописку. Уж не знаю, как наши об этом узнали, но это было, действительно, так. Поскольку с нами, как с первыми ласточками, возникли кое-какие организационные проблемы, то никакой соответствующей печати в паспортах у нас в то время не было. По комнатам бегал донельзя взволнованный Васильев и советовал всем затаиться.

Не желая испытывать судьбу, я, Рудик и Владик закрылись на замок, выключили в комнате свет и зажгли свечку. Затем, немного подумав, уселись на пол (так почему-то казалось безопаснее) и стали ждать. А ждать пришлось недолго. Через несколько минут послышались «долгожданные» удары в дверь. Мы притаились как мыши и, смотря на свечку, шептали про себя какие-то молитвы. Нашу дверь быстро оставили в покое, зато послышались удары в соседние. Наконец, кругом всё стихло, и мы уже встали с пола, как вдруг за дверью послышались опять чьи-то шаги. Мы буквально замерли на месте, когда к нам опять постучали. Мы не дышали.

— Да открывайте что ли! Это — я, — послышался за дверью голос Чеченева.

— Вроде бы пока всё стихло, — сказал он, когда мы открыли ему дверь.

Тут отовсюду как тараканы начали выползать наши.

— Эй, не советую так рано радоваться, — крикнул нам всем Рябушко, — они сейчас на третий этаж поднялись, так что в любой момент могут снова вернуться. Давайте заходите к нам, тут кино какое-то показывают, — дополнил он и, видимо, тут же пожалел о сказанном.

Не долго думая, мы почти всем составом заскочили в 212а, где по ящику, действительно, что-то шло. Надо сказать, что добрый дядя Гармашёв подарил(!) нашей группе три(!!!) телевизора — два цветных и один чёрно-белый, которые можно было даже смотреть. Правда, для этого нужно было перетрахать (в хорошем смысле этого слова) их по всему периметру кулаком и соединить зубами несколько проводков, но это всё детали. Цветные взяли себе девчонки и 303-я, чёрно-белый же достался 212а. К слову сказать, с помощью чёрно-белого телевизора Игорёк и Рябушко приноровились убивать тараканов. Током! Для этого нужно было выждать момент, когда таракан подползет поближе к ящику, затем быстро выхватить два каких-то проводка (благо задней крышки у телевизора не было) и приставить их к тараканьей туше. Небольшой фейерверк и масса удовольствия гарантированны! Рекомендуется всем обладателям старых телевизоров и тараканов.

Ну, так вот, абсолютно не задумываясь над тем, как все расселись, мы смотрели какой-то поганый боевик и ждали дальнейших событий. Последние развернулись следующим образом: в 212а постучали, и по доносившимся из коридора визгам мы узнали Катю. Через секунду к нашей ораве присоединились и другие девчонки, которые пожаловались нам, что не успели вовремя спрятаться от ОМОНа, а те их накрыли и отобрали паспорта. Так что завтра им придётся идти за ними на какую-то Автовскую улицу.

Мы сочувственно покивали головами и продолжали смотреть ящик, пригласив и девчонок. На самом интересном моменте в коридоре возобновились подозрительные шаги, и мы поспешили вырубить телевизор.

В полнейшей темноте в малюсенькой коморке, затаив дыхание, ждали своего приговора больше десятка человек. А когда послышались удары в дверь, казалось, что кто-нибудь сейчас не выдержит и нервным криком выдаст всех нас. Наверное, в этот момент все облегчённо подумали о том счастье, что рядом с нами не было Паши, у которого по жизни пошаливали нервишки.

Шаги удалились, и вскоре стало слышно, как некто пытается достучаться в другие двери.

— Да когда же всё это кончится? — думал я, пытаясь освободить свою правую руку, которая в толкотне оказалась зажатой между чьими-то ногами.

К стыду своему признаюсь, что ситуация меня порядком развлекала. Было во всём этом что-то заговорщицкое, а мы все походили на какую-то мелкую банду, прятавшуюся от правосудия.

Стук в дверь повторился. На этот раз Рябушко не выдержал и стал перелезать через нас, чтобы открыть дверь — наверное, он предпочёл сдаться властям, чем получить у себя в комнате кислородное голодание. Открыв дверь на несколько сантиметров, он обнаружил перебирающего ногами в коридоре Пахома, который, увидев Рябушко, радостно завопил:

— О, ну, наконец-то, хоть одна живая душа! А ты не знаешь где…

— ОМОН ушёл? — перебил его Рябушко.

— Да ушёл, ушёл уже полчаса назад! Я сам видел. А ты не знаешь, куда все наши подевались? Повымерли что ли? Я их ищу, ищу, стучу тут ко всем, а мне никто…

Мы не дали ему закончить, потому как сразу, услышав про ОМОН, решили, что нам здесь больше нечего делать и вывалились наружу подальше от пошлого боевика, от которого и так уже тошнило. И уж не знаю, кто из нас испытал при этом более сильные ощущения — мы, которые заглотнули, наконец-то, свежий воздух или Пахом, мимо которого с песнями пронеслась целая толпа из такой малюсенькой, на первый взгляд, комнаты.

Как-то раз, придя (не нарочно, конечно же) поесть плюшки, Чеченев сообщил нам, что Коммунист серьёзно заболел и подозрительно стал желтеть.

Через некоторое время по общаге пронеслась весть, что его утащили на носилках в какую-то больницу с подозрением на «желтуху». А ещё позже нас всех вызвали в медпункт для проверки и выявления других желтухобольных, если таковые, разумеется, имеются.

— Вот гадина, — в сердцах высказал нам Дима, — теперь из-за него у меня всю кровь высосут. А у меня её, вообще, мало осталось после первой медкомиссии.

В медпункте, ожидая своей очереди, мы поносили Коммуниста последними словами и обсуждали достоинства практикантки-медсестры, которая должна была взять у нас кровь. Каждый выходящий из процедурного кабинета показывал всем распухший палец и плевался на только что закрывшуюся дверь.

Я не успел выяснить причины такой странной реакции, потому что настала моя очередь.

На входе меня сразу же перехватила старшая медсестра, которая велела снять рубашку и стала слушать мне живот. Затем последовали расспросы:

— Жалоб нет?

— Самочувствие нормальное?

— Голова не болит?

— Температуры нет?

— Поносов не наблюдается?

При этом она щупала меня, не обращая внимание на мои ответы. Потом надавила своими костями куда-то в нижнюю часть живота, да так, что я ойкнул, и спросила:

— А так не больно?

Я постарался улыбнуться и как можно спокойнее выдавил:

— Не-е-е-ет.

— Одевайтесь и идите на сдачу крови.

За соседним столиком сидела улыбающаяся практикантка и лукавым взглядом приглашала присесть.

— Давайте ваш палец.

Не успел я вытянуть руку, как практикантка резко её схватила, саданула изо всей силы иголкой по пальцу и, чуть не разорвав его, принялась высасывать мою кровь.

Во время этой экзекуции старшая медсестра пригласила новую жертву. Мне было очень интересно посмотреть на конвульсии этой самой жертвы, но тут я услышал тоненький голосок практиканточки:

— Что-то ранка какая-то неудачная, кровь плохо идёт. Придётся вас ещё раз помучить.

— Живым я отсюда не уйду, — подумал я, как вдруг резкая боль от очередного укола в тот же палец заставила меня стиснуть зубы.

— О, хорошо пошла, — сказала вампирша при виде обильно потёкшей крови.

Каким-то чудом оставшись в живых, я выполз из процедурной и решил пока не идти в 215-ую, а подождать остальных.

— Ну, как? — любопытные рожи столпились вокруг меня, и я показал им свой палец.

— Два раза, сука, уколола. У меня всегда кровь хорошо идёт, а эта так умудрилась уколоть, что не попала в сосуд. Вообще, дура, ей ещё учиться надо.

— Ба-а-а! Что-то я совсем похолодел, — пролепетал Дима и прикоснулся своей рукой к моей шее.

Я вскочил как будто ужаленный.

— Уйди, мертвечина, — заорал я, — покойники в гробу теплее тебя в сто раз.

— Мне пора, — решил Рудик, видя, что подошла его очередь, и скрылся за дверью.

Через несколько секунд оттуда выскочила старшая медмымра с какой-то бумажкой и прокричала на весь коридор:

— ПОНОС! У КОГО ПОНОС?!!

Шокированные таким выкриком, мы долго молчали, а потом незаметно стали посматривать друг на друга, пытаясь отгадать несчастного, который страдает этой ужасной болезнью. Наконец, наши взгляды остановились на Паше, который сразу как-то странно побледнел, затем покраснел и постарался через силу выдавить:

— У меня.

— Пойдёмте со мной.

И под наши испепеляющие взгляды он медленным похоронным шагом проследовал за мымрой.

— На его месте я бы со стыда провалился, — шепнул я на ухо стоящей рядом Кате.

— Точно, — в ответ шепнула она, — бедный Паша, так обоср… опозориться!

Дверь в очередной раз отворилась, и оттуда вышел ужасно бледный Рудик. Сколько раз на него смотрю, столько думаю, что бледнее быть уже нельзя. Так нет же…

— Три раза, — еле слышным голосом произнёс Дима.

Отовсюду послышались восхищённые возгласы и жиденькие аплодисменты.

— Три раза палец колола, — уточнил он, — а кровь всё не шла. Еле-еле нацедила. Всю кровь выпила, пиявка! Во мне уже ничего не осталось.

— Да ладно тебе, успокойся, — сказал Владичка, — тут сейчас у Паши понос обнаружился…

— Чего, прямо здесь? — не дав договорить ему, встрепенулся Рудик.

— Да нет же, пойдём, я тебе всё расскажу…

А тем временем приближались Катин и Васильевский дни рождения.

Наша 215-ая так и не выбрала нормального подарка для Серёги, поэтому и решено было подарить эту самую бутылку.

Как-то ни у кого не возникло вопроса о форме одежды. Все как один решили цивильно одеться и, вообще, провести светский банкет.

Ближе к вечеру в назначенный день в комнате у девчонок была раздвинута мебель, и стали накрывать на столы, которые были пожертвованы нашими комнатами. Были и другие пожертвования в виде консервов, закаток и т. д., кроме того, решено было с каждой комнаты собрать по банке тушёнки.

Помешав немного для приличия девчонкам в 323-ей готовиться к празднику, я был выкинут за дверь и тут же побежал к себе в комнату, чтобы основательно подготовиться к предстоящей веселухе.

Праздник был в самом разгаре. 211-ая притащила колонки и поставила их на окно 323-ей. В связи с чем около самого окна никто не хотел сидеть. Не хотелось так сразу после трёх недель проживания терять слух. Но, наконец, жертвы определились, и теперь все сидели за столами и под мощные звуки музыки поглощали с аппетитом всё, что было на столе. (Тогда мы ещё застали относительно дешёвое время, когда продукты ещё можно было купить на студенческую стипендию. Нам просто повезло.)

Наконец, когда есть уже было невмоготу, все попёрли танцевать.

Счастливые непальцы ходили по коридору и бросали укоризненные взгляды на дверь 323-ей, из-за которой по всему третьему этажу разносились громкие раскаты.

Как всегда на подобных вечеринках я расслабился и решил оттянуться. Под быстрый музон я дёргался и извивался так, что хрустели все кости. Но я не обращал на это никакого внимания. Не обращали на это внимания и все остальные, так как все поголовно были пьяными. И вот эта беснующая пьяная орава в составе около 15 человек скакала с дикими криками по бедной 323-ей, и можно было только пожалеть соседей и особенно тех, кто жил внизу.

Кто- то сменил кассету, и из динамиков донеслась ритмичная композиция «Бони-М» — «Ночной полёт на Венеру». Запомнилась мне эта вещичка.

И вот в темноте, перестроившись на новый ритм, мы начали отплясывать дикие па. Ни о чём не думая, я кривлялся пуще прежнего, как вдруг в темноте раздался звук падающего тела, звон помойного ведра и Катин крик:

— Портнов упал!!!

Сразу выключили музыку, включили свет, и меня окружила толпа. Я лежал на полу и извивался от дикой боли в ноге. Все молчали и не знали, что делать, как вдруг в полной тишине раздался истерически-пьяный смех Владика.

Может быть, это как-то разрядило обстановку, потому что отовсюду послышались выкрики:

— Готов!

— Набрался уже!

— Пить надо меньше!

Я почти не слушал их и бормотал только одно слово: «Нога!»

— Давай вставай, — казала мне Катя и попыталась помочь мне, как вдруг с гримасой отвращения посмотрела на мою правую руку и только произнесла: «Фу-у-у!»

Я проследил за её взглядом и обнаружил, что моя рука покоиться в помойном ведре, куда сбрасывали все отходы с тарелок и всякие кожурки и обглодки. Теперь она почти по локоть была красной от помидорьих кожурков и к тому же истошно воняла. Но всё же кто-то решился прийти мне на помощь и поднять меня с пола. Оказалось, что на одну ногу, вообще, невозможно ступать. Кое-как меня довели до ближайшего стула, посадили и побежали мыть руки.

Снова выключили свет, включили злосчастный «Ночной полёт на Венеру», и праздник продолжился. А я сидел и пытался осознать, что же со мной приключилось. Вспомнил, как мне вдруг стало нестерпимо больно, вспомнил хруст в колене и вспомнил Владичкин смех.

— Вот скотина, — подумал я, — мне так больно, а он ржёт.

Потом вспомнил про руку и поднёс её к носу. Ископаемый запах передёрнул меня всего, и я понял, что если его сейчас не смыть, он пропитается навечно.

Немного очухавшись, я попытался встать, и мне это почти удалось. Затем, ковыляя и стараясь как можно меньше ступать на больную ногу, я поплёлся к двери.

— О, опять придуряется! — крикнул кто-то в мой адрес. — Как будто ходить не может.

— И ничего я не придуряюсь, — пьяно пробормотал я, — у меня, кажется, вывих.

Через полчаса мне удалось доковылять до туалета, где я основательно вымыл руку, а спустя ещё полчаса опять сидел в 323-ей и смотрел на танцующую толпу.

— Довыкручивался, — корил я сам себя, — теперь вот танцевать не могу.

Оказалось, что состояние, когда все танцуют, а я бездействую — страшно угнетающее. Поэтому минут через 20 мне стало так тоскливо, что я решил вернуться в 215-ую. Очень запомнился мне спуск по лестнице, где я стоял на каждой ступени как паралитик по 5 минут.

Уже лёжа в постели, я подумал, что, наверное, благодаря изрядно принятому спиртному, боль в ноге не такая сильная. После чего, с завистью думая о тех, кто остался гулять в 323-ей, я попытался уснуть.

На утро нога сильно вспухла, и я решил, что никуда сегодня не пойду. Добрый Марат подсказал сделать сетку из йода, чем я и воспользовался. Я уже перевёз все оставшиеся вещи от тётки, и теперь все необходимые медикаменты были у меня под рукой.

Сетка помогла, но я ещё целую неделю не ходил в «школу».

Время шло, и теперь приближались дни рождения Наиля и Игоря. Наверное, им очень понравилась развлекательная программа прошлого шоу, так как они тоже решили отпраздновать в том же духе.

К этому времени нам уже порядком надоело бегать на кухню готовить, которая, кстати сказать, находилась на третьем этаже около парадной лестницы, так что до неё (ближайшей) приходилось идти целый пролёт по коридору и ещё подниматься на этаж выше.

И вот поэтому каждая комната решила купить себе электроплитку. И уже в начале марта почти у всех она была. Не было её только в 212а. И, зная это, мы решили от комнаты подарить Игорю эту самую плитку. Что делать с Наилем — никто не знал.

Я решил спросить совета у девчонок.

— Не знаю, что тебе посоветовать, а мы придумали ему клёвый подарок, — сообщила мне Катя, — мы ему подарим котёнка. Только ты пока никому не говори, ладно!

День рождения стремительно приближался, плитку мы купили, а для Наильки так ничего и не придумали.

Наконец, настал день праздника. Девчонки тоже стали нервничать, так как не смогли найти подходящего кота. И уже отчаявшись, они решили подарить Наилю экзотические фрукты, а именно: ананасы и бананы. А нам предложили купить тортик. Уже не зная, что делать, потому что времени было в обрез, мы побежали в магазин и выбрали наиболее красивый экземпляр.

Какая-то тётка вынесла нам из холодильника торт со всякими там финтифлюшками, показала и закрыла, стерва, крышкой.

Так, ничего не подозревая, мы пришли нарядными в 211-ую, где нас уже ожидали именинники.

Подарки были у меня в руках: снизу плитка, а сверху тортик. Именно по этой причине мы подошли сначала к Наилю и сумбурно поздравили. Тот протянул было свои ручонки сразу к двум коробкам, но его ждало жестокое разочарование.

— Тебе только то, что сверху — тортик, — сказал ему я и, стараясь не смотреть ему в глаза, побежал к Игорю. Тому подарок, разумеется, понравился.

А так, в принципе, праздник удался. Никаких эксцессов не было, если не считать того, что когда открыли крышку торта, который великодушный Наиль поставил на стол, почти половина его была смазана вчистую, а финтифлюшки живописно размазались по картону…

В «школе» жизнь текла своим чередом. Оказалось, что учиться здесь намного легче, чем в Рыбвтузе. Не было такого жёсткого темпа.

С самого начала Гармашёв хотел нас запугать и грозился везде и повсеместно, что прогульщики будут сняты со стипендии. Ничего смешнее мы за свою жизнь не слышали. Никто даже и ухом не повел.

Самой гадостью была гидромеханика, а всё остальное — так себе.

Специально для нас ввели предмет «История города». Вела его одна молоденькая особа только что вышедшая из педвуза. Предмет просто пленял своей необычностью. Его суть состояла в хождениях по музеям города, а с потеплением нас обещали даже свозить в Пушкин или ещё куда-нибудь. Впрочем, мне, как, наверное, и многим другим, это очень нравилось. Было очень интересно посмотреть Питер во всей красе, имея под рукой своего собственного, да к тому же знающего своё дело, гида.

Итак, учёба шла сама по себе, а меня в это время мучила одна проблема. Я решил купить себе стереомагнитофончик. А пока я слушал издыхающие крики, которые доносились из чёрного гроба под названием «Романтик».

Незабвенные Васильев и Чеченев носились по всему городу на каждом трамвае (исключительно по собственной инициативе), пока, наконец, не нашли для меня ещё один чёрный гроб — на этот раз «Весна». И вот, как-то вечером, пошли мы с Чеченевым за покупкой. Осмотрели, купили и привезли к нам в 215-ую. Там уже сидела толпа со стаканами и требовала обмыть покупку, а то магнитофон будет часто ломаться. Я в эту примету никогда не верил и послал всех подальше. А зря! Через день я обменял свою новинку на другой экземпляр, так как у первого скорость воспроизведения оказалась больше положенной, не работал автостоп, пауза и прочие мелочи. Интересно, что при покупке всё это действовало.

Обмывать второй гроб я также не стал, плюя на примету. В ответ примета плюнула на меня, потому что за два года эксплуатации мой магнитофончик несчитанное количество раз разбирался и собирался, и мне приходилось только благодарить судьбу за то, что небезызвестные Васильев и Чеченев что-то в этом понимали.

С тех пор я поверил в приметы!

Мой старый «Романтик» я отдал девчонкам, чему они были несказанно рады. Внимание Кати привлекла маленькая дырочка, которая оказалась встроенным микрофоном. Сообразив, что к чему, она быстро решила использовать его по назначению. Решив пожертвовать одной старой кассетой, мы с Катей, а также Галя и Владик записали на одной стороне неплохие и выразительно-извращённые сценки, слушать которые потом без слёз и содроганий было невозможно.

Март близился к концу, а значит, приближался день рождения Рудика. Никакой массовки устраивать он не собирался, но мы, как его соседи, должны были подумать о подарке.

И вот я и Владик бились над этой проблемой. Нам предстояло сразу убить двух зайцев. Во-первых: подарок должен более-менее понравиться имениннику, а во-вторых: подарок должен приносить какую-то пользу и нам, то есть чтобы и мы могли им пользоваться. Вторая причина была намного важнее. Надо сказать, что такой подарок мы нашли довольно быстро. Это были настенные часы. В некоторых комнатах они уже были, мы же имели только будильник, который каждый день приходилось заводить, что причиняло нам неимоверные страдания.

Рудик оказался почему-то рад подарку и повесил его прямо над своей кроватью, в результате чего я каждую ночь ожидал, что они свалятся ему на голову, а утром, не обнаружив ничего подобного, испытывал муки разочарования.

Со временем мне стала не нравиться расстановка нашей мебели. Особенно меня раздражал стол. Ну, в самом деле: он стоял между кроватями и получалось — где едим, там и спим. Я предложил поменять месторасположение стола, но Владичке эта идея не особенно понравилась.

Не смотря на это, однажды, когда настала моя очередь убираться, Владика и Рудика не было дома, я решил воплотить свои фантазии в жизнь. Кроме стола у меня была ещё одна идейка, а именно: сделать себе двуспальную кровать. Об этом я также намекал несколько раз, но снова сталкивался с ежиной ухмылкой Владюси.

Итак, убрав стол, я перетащил лишнюю кровать с порога к своей, образовавшуюся щель между ними накрыл доской и застелил уже двуспальную постель. Получилось даже лучше, чем я ожидал. Стол поставил почти на место неиспользованной раньше кровати и подогнал тумбочки и стулья.

Когда вернулись мои однокомчане, их реакция была полностью противоположной друг другу. Если Рудику новая обстановка очень даже приглянулась, то на Владика и смотреть было нельзя.

— Фу, фу, говно какое, — плевался он, — зачем ты так сделал?

Зная, что спорить сейчас с ним бесполезно, я пробежался по комнатам и пригласил всех оценить мою перестановку. По всеобщему мнению теперь у нас стало лучше и просторнее, чем было раньше.

В это время на горизонте замаячила наша первая в Питере сессия. Хотя, как я уже упоминал раньше, учёба была не трудной, определённое волнение мы испытывали. Были небольшие чертежи по конструкции корпуса, и их надо было на чем-то чертить. Кроме того, в будущем мы должны были защитить несколько курсовых проектов, поэтому проблема чертёжного места встала очень остро. И помог нам в этом никто иной, как Гармашёв.

Раздобревший университет под Гармашёвским нажимом выделял каждой комнате по настоящему чертёжному столу с настоящей чертёжной доской.

Не буду описывать подробности доставки этих столов-гробов из «школы» к нам в Автово, позволю себе только удивиться, что ни у кого не выскочила грыжа, и не разорвались внутренности.

Чертёжный стол мы поставили в самый угол около двери, и больше до конца проживания в Санкт-Петербурге наша 215-ая не претерпевала никаких изменений.

От шкафа параллельно окну Владик натянул проволоку и повесил на неё занавески, которые он привез из дома. Теперь мы имели возможность оградить жилую часть комнаты от прихожей. На пустую площадь между кроватями мы положили одеяло (казённое, конечно), и теперь вечерами сидели на полу и резались в карты.

Однажды, апрельским вечером я, Владик и Лёша возвращались со «школы». Уже в общаге, в вестибюле, когда мы собрались подняться вверх по лестнице, я заметил, как по телефону-автомату звонят какие-то мужик с тёткой. Они тоже нас заметили, потому, как просто впились в нас свом взором. Особенно тётка. В принципе, это была не тётка, а молодая девица лет эдак 25–27. Была она даже недурна собой, и всё бы ничего, если бы не истошно дёргающийся правый глаз. Мне сразу вспомнилась наша школьная англичанка, которая страдала точно таким же тиком.

Девка внутренне собралась, а потом, решившись, вдруг бросилась к нам мелкой рысью.

— Молодой человек, можно вас на минуточку? — как-то странно игриво спросила она.

Мы втроём обернулись, пытаясь понять, к кому же обращается эта извращенка.

Поскольку её дёргающийся глазик пристально смотрел на меня, то, стало быть, её жертвой был я.

— Меня? — на всякий случай спросил я.

— Да-да, вас.

Поскольку я всё ещё продолжал стоять на месте, она смерила меня взглядом и лукаво продолжила:

— Ну, спуститесь сюда ко мне, ведь не съем же я вас!

Пока я спускался, Лёша и Владик стояли наверху и с любопытством наблюдали за происходящим.

Наконец, я оказался рядом с ней, она подошла ко мне поближе и посмотрела на мою голову.

Надо сказать, что неделю назад я был в парикмахерской и выглядел сейчас очень даже ничего (на улице немного потеплело, и я ходил без шапки).

Ещё раз внимательно осмотрев мою прическу, она снова взглянула мне в глаза и произнесла:

— Я — парикмахер. Завтра у меня экзамен в лицее, где я прохожу курсы на повышение квалификации. Если я его сдам, то мне присвоят звание мастера 1-го класса. И мне нужна модель. Вы идеально подходите по всем параметрам. Не согласитесь ли вы стать моей моделью.

Поскольку я ожидал услышать всё, только не это, я молчал, поражённый только что услышанным. Видя, что я ещё не до конца оценил ситуацию и ещё ничего не успел ответить, девица поспешно добавила:

— За это я вас 10 раз подстригу бесплатно независимо от исхода экзамена.

— Я чего-то не знаю даже… — промычал я, пытаясь переварить кашу в моей голове.

— Да ты чё, — вдруг резко подскочил ко мне Лёша, — соглашайся. Сейчас такие цены в парикмахерских. Не упускай такой случай!

Цены на данную услугу в Питере, действительно, были ужасающими, и мы до сих пор не могли привыкнуть к этому. Уезжая из Астрахани, я подстригся за 2 тонны, здесь же за это самое с меня взяли 7 тонн. Более чем в 3 раза!

— Пожалуйста! — взмолилась парикмахерша, — экзамен уже завтра, и мне вряд ли удастся за это время найти подходящую модель.

— Ну, хорошо, — согласился я, — где это будет и во сколько?

— Ой, я сейчас всё объясню, — зачирикала она, — приезжайте завтра в 9-00 на станцию метро «Проспект Ветеранов», а оттуда мы вместе поедем на автобусе.

— Хорошо.

— Только, пожалуйста, придите обязательно! Я очень буду вас ждать!

Она ещё раз моргнула своим дефектным глазиком и скрылась.

А Владик и Лёша уже вовсю обсуждали новую сенсацию и думали, как бы всё это понеожиданнее преподнести группе. Но в случае с Димой я их опередил.

— Дима! А меня ведь моделью выбрали! Хо-хо! Скажи всем, чтобы очередь за автографами сегодня не занимали… Придётся завтра лабораторную по Фасолько прогулять.

Через несколько минут эта потрясная новость облетела все комнаты.

На следующий день около станции метро «Проспект Ветеранов» меня уже ждала девица, которую, оказалось, зовут не парикмахерша, а Света. И, вообще, она попросила называть себя на «ты». Мы втиснулись в какой-то экспресс-автобус, разговорились, и я узнал, что тот мужик, с которым она была вчера, есть никто иной, как её муж. А ещё у них паскуда-ребёночек имеется.

Но вот через полчаса мы, наконец, доехали, и она, проведя по каким-то коридорам, усадила меня в кресло. Тут я спохватился и спросил, а как, в принципе, меня стричь-то будут. Ведь я этого даже не знал. Да ещё Владичка, добрейший души человек, сказал вчера, что они будут вынимать билеты, а там будет указана прическа — хоть наголо!

Но Светочка меня успокоила. Все должны стричь какую-то «Классическую». Я говорю «все», потому что кроме нас в зале было полно конкурсанток и моделей. И началось…

Вопрос на засыпку: сколько длилась эта стрижка? Правда, нужно учесть, что это, всё-таки, конкурс, и стричь надо очень аккуратно. Ну, сколько? Полчаса? Час? Да где же вы видели, чтобы так стригли? Лично меня раньше всегда подстригали минут за 15–20.

Ха-ха! Меня стригли ровно 3 (три) часа!!! Я и сам сейчас не могу поверить, что моя задница выдержала 3 часа беспрерывного сидения. Тело затекло до такой степени, что вставать было просто невыносимо.

Но надо признать, что моя Света была, действительно, мастером своего дела. Каждая волосинка лежала там, где ей и положено, и это бросалось в глаза даже мне — непрофессионалу. Со всех сторон приходили судьи и осыпали Свету комплиментами. Забегая несколько вперёд, скажу, что Света заняла 1-ое место!

Теперь обо мне лично. Стрижка была классная, тут сказать нечего, но суть этой «Классической» заключалась в том, что все волосы до омерзения гладко зачесывались назад. И это был именно тот стиль, который мне меньше всего идёт. При моих ушах и «флюсах» с этой прической я выглядел как хорошо упитанный буржуй. Эта прическа шла мне так же, как нашему Лопатоубийце пуанты.

Но исправлять ничего было нельзя, моделей отпустили, Света дала мне свой адрес и напомнила насчёт 10 бесплатных стрижек.

Приехав домой, я опустил чёлку с одного боку, привел себя в божеский вид и стал ждать возвращения наших из «школы».

После тщательного осмотра моей башки, все пришли к удовлетворению и стали дико завидовать, что у меня в этом дорогом городе появилась своя собственная бесплатная парикмахерша.

Итак, справлять дни рождения нам всем понравилось, поэтому следующие наши именинники — Пахом и Рябушко — решили продолжить эту добрую традицию.

В это же самое время наша историчка, сводив нас в пару-другую музеев, решила свозить нас в г. Пушкин, бывшее Царское Село.

По этому случаю была куплена цветная плёнка, раздобыт у Симы, который жил в новом общежитии, фотоаппарат, и для пробы первых кадров небольшая кучка собралась в нашей 215-ой, а именно: Игорь, Чеченев, Васильев, я, Владя и Лариса.

И вот я третий раз в жизни щёлкался на цветную плёнку. Это сейчас почти у каждого есть свой фотоаппарат, и цветными фотографиями уже никого не удивишь, а тогда это было ещё в диковинку.

Так уж получилось, что запланированные дни рождения совпали с экскурсией в Пушкин, поэтому некоторые не смогли туда поехать — именинники и те, кто им помогал. Я, разумеется, поехал. Честно говоря, я был уже в Пушкине и помнил, как ошеломила меня тогда тамошняя красота, но и сейчас, спустя 8 лет, мои чувства не изменились. Всегда, находясь в подобных местах, я жалею, что не родился в XVIII веке.

Отщёлкав всю плёнку, мы поспешили в общагу, чтобы не опоздать к началу праздника.

Пахом постарался, что и говорить. Алкогольная продукция заполонила почти весь стол, и никакая в мире закуска не способна была задержать хмель.

Справляли, как и в прошлый раз, в 211-ой. Где-то в самом разгаре вечера Пахом подсел к Рудику и начал конкретно его спаивать. Даже через громыхающую музыку были слышны почти робкие, но кричащие протесты Димы. Но злобный Пахом, решивший понаблюдать, как Рудик будет себя вести в пьяном виде, беспощадно, снова и снова наполнял рюмку ни в чём не повинного Димы.

Меня эти действия очень даже заинтересовали, но, услышав интересную музыку, я пустился в пляс. Затем, немного угарев, я решил зайти попить воды к себе в 215-ую и к своему удивлению обнаружил небольшой бугорок на Рудиковской кровати. Осторожно пощупав его, я угадал в нём самого Рудика.

— Дима, пошли со мной, — орал я куда-то в пустоту, — там все пляшут.

В ответ мне раздалось бессвязное мычание и трясучка кровати. Так ничего и не поняв, я вернулся в 211-ую. Только на следующее утро, протрезвев, Дима пояснил мне, что ушёл с вечеринки так рано, потому что разгадал Пахомовскую тактику, и, дабы не быть смешным в глазах окружающих, быстренько сделал ноги. Интересно, в чьих глазах он побоялся быть смешным, если вчера не было ни одного такого, кто видел бы далее своей вытянутой руки. За этим пределом всё дышащее и движущееся превращалось в один сплошной туман и уходило в небытие…

Через несколько дней плёнку проявили, и мы получили наши первые питерские фотографии, которые были довольно смешными и комичными, а фотоаппарат отнесли Симке.

Надо сказать, что Сима жил в Питере где-то недели на три меньше нас. Сдав свои долги в Астрахани, он приехал сюда и поселился в более благоустроенном общежитии по адресу проспект Стачек, 111. От нас его отделяло 5 трамвайных остановок. Его общага была новой, многоэтажной, на каждые 8 комнат имелся санузел и душевая. Короче комфорта было побольше, чем у нас, но район уж очень дурацкий. До ближайшего магазина и до метро приходилось ехать на транспорте, не то, что наше «Автово». У нас прямо под рукой было всё: и магазины, и почта, и, конечно же, метро. Так что в каком-то смысле, если смириться с условиями быта, мы были в выигрыше. Хотя всё же некоторые из нас уже подумывали в следующем семестре переехать на Стачек, 111, но пока всё это висело в воздухе. К их числу относился и я.

В это время все стали замечать, что 211-ая разбивается на две части: Наиль с Маратом и Султан с Пахомом. Конечно, жить вчетвером в одной комнате крайне затруднительно, но возможно не это было основной причиной раскола. Ходили слухи, что Султан и Пахом не были довольны разделением труда, а именно: готовкой и уборкой. Разумеется, всех подробностей я не знаю, поэтому на этом и остановлюсь.

А в итоге Султан и Пахом добились от комендантши двухместной комнаты N 210. И, к всеобщему изумлению, татары вдвоём остались жить в четырёхместной 211-ой, которая впоследствии так и стала зваться — «татарской». Этим обстоятельством кое-кто сразу не замедлил воспользоваться. Двухметровая обезьяна-олигофрен, а попросту индус Сони из 204-ой всё чаще и чаще стал захаживать к нашим татарам, благо его комната находилась аккурат напротив татарской. Вскоре совместные гулянки, пьянки и прочий разврат 211-ой и 204-ой стали обычным делом. Со мной Сони так ещё и не познакомилась, главным образом потому, что я всячески старался избегать его общества. Индус оказался ужасно и даже не в меру болтливым, кричащим (особенно после пьянок) и прямо-таки настоящим плейбоем, судя по неисчислимому количеству девочек, которые то и дело вечерами вбегали в его комнату, а выбегали только по утрам. Татарам в этом смысле было до него далеко, хотя они и старались, как могли.

Праздники кончились, и пора было уже взяться за учёбу. В этот первый в Питере семестр нам предстояло сдать три экзамена и курсовую по конструкции корпуса. С этой курсовой, прямо скажу, вышла офигительная проблема.

Я, как обычно, настроился на неё перед самой сессией (раньше у меня просто руки не поднимаются), а тут преподобный Тимофеев по конструкции заявляет, что такого-то там числа уезжает в Астрахань в командировку за икрой. Все поражены. Начинается повальная истерика. Именно по этой истерике я пришёл к выводу, что сейчас вспомнил про забытый курсовой далеко не я один. Положение усложнялось тем, что Тимофеев обещал вернуться только через месяц, то есть тогда, когда мы уже должны быть в Астрахани на каникулах, а кто не успеет со сдачей, тех оставят на осень. Разумеется, это никому не светило, и все в дикой ярости бросили все развлечения и остервенело ринулись за работу. Помимо небольших чертежей и расчётов мы ещё должны были что-то там подсчитать на компьютере, якобы для облегчения наших вычислений, как сказал Тимофеев. Не знаю, для кого это являлось облегчением, но для меня лично (и не только меня) появилась очередная проблема. К тому времени компьютерной грамоте нас обучали весьма и весьма поверхностно, так что с компьютером из всей нашей группы в том 1994 году умели обращаться лишь единицы, все остальные же смотрели на него, как баран на новые ворота и чудом иногда попадали на нужную клавишу. Надо ли говорить, что вся эта кутерьма занимала массу и без того драгоценного времени.

И вот, наконец, последний день перед отъездом Тимофеева. Наши флегматичные лица были до того похожими друг на друга, что со стороны это выглядело как эпидемия болезни Дауна. Хотя среди нас уже имелись счастливчики, которые сдали курсовую, но перед основной массой стояла проблема выбора: либо бросить всё к чёртовой матери, расслабиться и настроиться на осень, либо сидеть над расчётами целую ночь до утра и, может быть, успеть сдать до завтра.

Я прикинул, что всё сделать за ночь теоретически возможно, но вот практически… И всё же я решил рискнуть. Владик был со мной солидарен вместе с Султаном и девчонками. Рудик пока ломался.

Некоторые решили пойти по первому пути (то есть расслабиться и т. п.), и, как покажет время, судьба смилуется над ними. Я же этого не знал и поэтому, ругнувшись про себя, сел за стол, чтобы окончательно встать из-за него только утром.

Пока ещё не было поздно, Рудик работал тоже. Все сконцентрировали своё внимание только на курсовой и напряжённо списывали друг у друга.

Уже где-то за полночь Рудик не выдержал и сказал, что закончит всё завтра. Мы с Владиком не могли себе такого позволить и лишь завистливыми взглядами смотрели, как Дима расстилает постель.

Чтобы хоть как-то отвлечься, я бегал в 323-ю и пил с девчонками чай, туда же заглядывали и Султан с Владиком.

Где-то часа в 3-00 ночи у меня произошёл небольшой сдвиг в башке, так как повернув голову в Рудиковскую сторону, я стал задыхаться от смеха.

Дима спал в своей самой, что ни на есть обычной позе: на спине с отогнутой на 90 градусов головой. Эдакая позиция N 72 из йоговской релаксации. Поверхность одеяла была почти идеально ровной, и ничто не выдавало присутствия кого-либо живого под ним. Со стороны это выглядело как немного небрежно застеленная кровать. Но что интересно — Рудик был там. Вся наша группа одно время обмусоливала случай, когда Игорёк, придя к нам в 215-ую, с размаху плюхнулся своими габаритами на кровать Димы и тут же подскочил в страхе из-за внезапно раздавшегося громкого писка под собой. Оказалось, что Рудик, решивший немного вздремнуть, накрылся с головой покрывалом, чтобы ему не мешал свет ламп. Игорь потом клятвенно всем доказывал, что на кровати никого не могло быть. Ведь не слепой же он! Мы с Владиком не раз подкалывали Рудика по этому поводу, но сейчас, когда мои мозги кипели, я просто укатывался в истерике. Вылетев из комнаты, я вбежал в 210-ую, где были Катя и Лариса и, не говоря ни слова, хохоча, потащил их за собой. В комнате я только указал пальцем на Диму, как девчонки последовали моему примеру. Проснувшийся Рудик слегка приоткрыл свои ресницы и увидел троих идиотов, которые ржали и показывали на него пальцем. Решив, что с такими лучше не связываться, он закрыл глаза и повернулся к нам жопой.

Немного разрядившись, мы почувствовали себя намного лучше и с новыми силами принялись за работу.

Где-то в 4-00 часа утра за окном стало светать, и это придало мне ещё больше бодрости. Сон прошёл, я закончил расчёты на черновике и принялся за оформление.

В 6-00 утра в туалете мне повстречался Султан с выражением полной прострации на лице. Бедняга пожаловался на безнадёжность ситуации и сказал, что, скорее всего, он ничего не успеет.

Наконец, уже выглянуло солнце, и через полчаса должен был прозвенеть будильник, который будил Рудика. Бездыханный Владичка плюхнулся на кровать, решив поспать хотя бы эти полчаса. Я же, чувствуя, что если это сделаю, то уже не смогу проснуться, решил не ложиться.

И вот уже встал Дима, и мы начали будить Владика. Несчастный никак не мог поверить, что пора вставать, но что поделать…

Где-то через час мы с Владиком еле волочили ноги по улицам утреннего Питера, а впереди нас бодро и весело шелестел Рудик.

К нашему удивлению Тимофеев не торопился принимать у нас курсовую работу. Мало того, он, вообще, не собирался проверять её сегодня, а просто попросил оставить её ему на проверку.

— А как же… — начали было мы.

— Да ничё, — успокоил нас Тимофеев, — я через пять дней приеду, тогда и поговорим…

Тимофеев не представлял себе, как он был близок к смерти. Тот факт, что он остался живым, объяснялся лишь тем, что в тот момент наши конечности не могли поднять ничего тяжёлого.

Нет, мы не то, чтобы были шокированы, мы просто намертво приросли к земле. Потрясённые только что услышанным, мы не могли проронить ни слова. Поэтому мы молча отдали курсовые и поплелись домой, где тут же замертво рухнули на кровати.

Последствия бессонной ночки начали сказываться, и было до глубины души обидно за то, что вся эта жертва пошла коту на подмывание. Остальные, более умные люди, которые предпочли вчера расслабиться, теперь радовались жизни и, не спеша, заканчивали курсовую…

Следующим утром, тихо завтракая у себя за столом, мы вздрогнули от неожиданного стука в дверь. Судя по звукам, стучали копытом. Владик пошёл открывать и обнаружил за дверью переминающего ногами от нетерпения Рябушко. Тот буквально влетел к нам, чуть не снеся дверь с петель.

— Е, Владик, — подбежал он к своему лучшему другу, — чего сейчас было! Сижу я у себя, вдруг кто-то в дверь стучит. Ну, я, значит, открываю, а там — девушка. Владик! Ты не представляешь себе, какая красавица! Так смотрит на меня и говорит нежно-нежно: «Извините, у вас спичек не будет». Я знаю, что они у меня где-то есть, и в другой ситуации я бы и искать их не стал. Но тут такая красотка. Я ей говорю: «Есть, конечно, сейчас только найду». А она стоит так скромно и чуть улыбается. Е! Я прямо чуть не кончил! Вышак!!! Спички нашёл, дал ей, а она так потупила глазки и говорит: «Спасибо вам большое, я позже занесу». И ушла.

Он ещё что-то продолжал гнуть, а мы с Рудиком сразу захотели посмотреть на это чудо. Кто знает, может быть, такое встретишь раз в сто лет…

Несколько часов спустя, погоняемый из туалета шваброй Бабы Жени — той самой бабкой-проституткой, которую я повстречал в туалете, и которая оказалась техничкой нашего крыла — к нам вбежал взволнованный Владик и, захлёбываясь от восторга, сообщил нам, что Рябушко только что показал ему девушку, которая просила у него спички, и нам надо было немедленно выглянуть в коридор, потому как это чудо именно сейчас по нему шло. Просить далее нас с Рудиком было излишне.

Мы выскочили из комнаты как ошпаренные и замерли в сладострастном экстазе.

По коридору нам навстречу, действительно, шло необыкновенное чудо, тут я не ошибся, и такое, действительно, можно встретить раз в сто лет.

Перед нами была лошадь Пржевальского, которая каким-то образом перемещалась на двух ногах. Её шварценегерские скулы и вся лошадиная морда целиком создавали довольно не двоякое впечатление, что умственные занятия не являются её любимым делом. Правда, была определённая фигурка и даже угадывалась талия, но всё равно ничто не шло в сравнение с её пржевальской физиономией. Да, вкусу Рябушко можно было только позавидовать.

Так мы с Димой и стояли как два дуба и смотрели на предел Рябушкинских мечтаний, пока юная Венера не скрылась в 219-ой комнате — через одну дверь от нас.

— И как это я раньше не заметил этот экземпляр, — с сожалением произнёс я, уже сидя в 215-ой, — ведь стоит её вспомнить, и у меня, наверняка бы, пропали приступы смеха, которые так часто нападают на меня в последнее время…

Где-то через неделю, когда настала моя очередь убираться, я взял ведро и пошёл в туалет. Там, склонившись раком над раковиной, стояла Венера Пржевальская и мыла посуду (здесь, наверное, стоит пояснить, что в нашем крыле мужской санузел и рукомоечная были раздельными, поэтому в последней появлялись представители обоих полов). Я подошёл к соседней раковине и стал набирать ведро, стараясь смотреть в окно, потому что как только я увидел ЕЁ, она ни на минуту не отрывала от меня взгляда. Наконец, подумав, что это просто невежливо стоять к НЕЙ жопой, я повернулся и столкнулся с ЕЁ пытливым изучающим взглядом. Мне не оставалось ничего другого, как тоже смотреть на НЕЁ. Положение становилось невыносимым, но тут вдруг юная Венера мило улыбнулась, обнажая ряды своих лошадиных зубок, и сказала:

— Привет!

— Привет! — ответил я.

— А меня Анечкой зовут!

— А я — Андрюха!

Ведро наполнилось, и я, прервав увлекательную беседу, поплёлся обратно, думая по дороге о том, что никогда не имел в числе своих знакомых настоящих лошадей по имени Анечка.

Первые питерские экзамены поражали своей халявой и простотой. Среди них особенно выделялся экзамен по какому-то машиностроительному предмету, который вёл смешной и ужасно добрый мужик со смешным названием Оскар Юльевич. Такая же смешная фамилия Фасолько позволяла надеяться на лёгкую и быструю сдачу. К тому же на экзамене разрешалось пользоваться конспектами! Это обстоятельство, вообще, всех убило. В Астрахани о таком способе сдачи экзамена и не помышляли. Там даже не могли подумать, что такое возможно. Сам же Фасолько объяснял этот факт тем, что «…это же ведь ваши конспекты. Ведь если вы в них что-то писали, значит, вы что-то знаете. Так какая разница?..»

Господи! Какой добрый дядечка! Почему-то сразу захотелось его расцеловать и немедленно познакомить со всем преподавательским составом Астрыбвтуза.

По желанию нашей группы этот экзамен был перенесён на более ранний срок и совпал почти с Днём Победы.

Вообще, по студенческим законам, экзамены принять учить за три дня до сдачи. Но когда подошли эти три дня до сдачи Фасолько, я вдруг поймал себя на мысли, что просто не могу учить. В моём мозгу никак не помещалось то, что всё будет списано с конспекта. То же состояние идиотизма ситуации не покидало меня и за два, и за один день до экзамена. В день перед ним я, всё-таки, подумал, что ведь дополнительные вопросы будут обязательно, поэтому хоть раз, но прочитать материал надо. Но я и этого не смог. Наконец, я вспомнил, что добрый Оскар предупредил нас, что будет спрашивать по контрольной работе, которая тоже проходила в стиле «смотри конспект и списывай». Там было всего два вопроса, поэтому, собрав всю свою силу воли, я прочитал и даже выучил эти два вопроса. А потом вдруг, почувствовав свою миссию законченной, решил положиться на судьбу и с диким гиканьем ринулся к стопке старых журналов.

Ошарашенные Владик и Рудик смотрели, как я вырезаю оттуда мужские рожи всяких поп-звёзд и наклеиваю их на календарь из газеты «Я-молодой», на котором красовались толстожопые голые бабы. Между прочим, получилось довольно круто, даже я не ожидал. Владику, видно, это очень понравилось, так как он бросил все свои дела и ринулся ко мне с советами. Только один Рудик из нашей комнаты учил что-то в этот вечер, а из всей группы — человек 5–6.

Ещё ни разу в жизни у меня не было такого экзамена, где я полностью отдавался воле судьбы.

К Фасолько мы пришли почти первыми, поэтому и решили зайти сразу. Юльевич так раздобрел, что запустил сразу около десяти, а то и более человек. Когда я вытащил свой билет и посмотрел в него, меня охватила полная гамма чувств от безумного удивления до жестокого разочарования.

Удивление — потому что два вопроса в билете по какому-то странному стечению обстоятельств были именно теми двумя единственными вопросами, которые я вчера выучил. По-моему это кроме как чудом и не назовёшь. Такого просто не могло быть!

С другой стороны я испытывал разочарование, так как у меня, всё-таки, была надежда на то, что в качестве дополнительных вопросов могут быть именно эти два, а вопросы в билете и так можно списать. А теперь меня могли спросить чёрти что, всё равно я уже ничего не отвечу.

Быстро подготовив свой ответ и дождавшись очереди, я подсел к Фасолько.

— Ну, что там у вас? — спросил он. Затем посмотрел в мой билет и сказал:

— Так, так, очень хорошо. Раз вы подготовили ответ, значит, вы его знаете.

— Бред какой-то, — подумал я про себя, — таких экзаменов не бывает.

А Фасолько тем временем продолжал:

— Поэтому сейчас я поспрашиваю вас по контрольной работе.

Он достал мой листок с контрольной, посмотрел туда и засмеялся:

— Ха-ха! Да ведь здесь же тоже самое. Значит, и по контрольной я вас спрашивать не буду. Ответьте мне тогда на такой вопрос: какова последовательность установки механизмов?

— Ну, вот, началось, — снова подумал я, и вдруг в моей башке смутно стала проявляться та лекция, на которой нам давали этот вопрос. Я даже чего-то вспомнил и сказал какие-то жутко-умные слова. Не зная, что там дальше, я и так был доволен тем обстоятельством, что хоть что-то вспомнил и сейчас сидел, создавая видимость умнейшего человека, который, наморщив лоб, пытался вспомнить что-то такое важное.

— А дальше? — спросил Фасолько.

Я продолжал создавать иллюзию, но, наверное, перестарался, так как краем глаза заметил, как трясутся уголки губ Оскара, и что он прилагает массу усилий для того, чтобы не рассмеяться во весь голос.

— Ну, ладно, — уже с открытой улыбкой продолжил он, — тогда скажите: что такое призонный болт?

Нельзя никакими словами описать тот стыд, который испытал я, видя, что он меня раскусил и теперь уже так открыто смеётся надо мной. Правда, это была добрая улыбка, но от этого мне становилось ещё более стыдно.

Проклиная себя за то, что не смог за эти три дня хотя бы по разу прочитать материал, а занимался расклеиванием рож, я решил прекратить ломать комедию и настроился на пересдачу.

— Не помню! — грустно добавил я и услышал в ответ:

— Ну, идите тогда, почитайте, а потом снова подойдёте ко мне.

— Всё, это только «тройка», — подумал я, — Он просто не хочет со мной возиться и сделал поблажку. Ну, и пусть. Всё-таки, это лучше, чем пересдача, а к «тройкам» мне не привыкать. Хотя очень не хочется начинать так свою первую сессию в Питере…

И вот я снова сижу перед Фасолько.

— Ну, теперь знаете, что такое призонный болт? — опять улыбаясь спросил он.

Я ответил и приготовился к продолжению экзекуции.

— Давайте зачётку, — вместо продолжения сказал Оскар и принялся заполнять ведомость.

Насмерть уверенный в своём «уд», я даже не посмотрел в зачётку, меланхолично сказал: «До свидания» и поплёлся к выходу.

— Андрюха, чё? — послышался шёпот Наиля.

— Не знаю, — я остановился около его парты и открыл зачётку. Там на нужной странице крупными буквами красовалось «Отл».

— «Пять», — медленно, с выражением полного, счастливого идиотизма произнёс я.

— Ну, да?! — удивился Наиль и с новым вдохновением принялся листать книжки.

Только выйдя на улицу, я понял, какое чудо произошло только что со мной. В это невозможно было поверить, но отметка в зачётке говорила, что это не сон.

— Нет, в Астрахани такого никогда бы не случилось. Какой же замечательный этот Фасолько!

В общем, Питер меня порадовал — и учиться здесь было здорово, ну, а уж жить тем более. В Астрахань не особо хотелось, просто интересно было ощутить новые переживания возвращения домой после того, как я прожил полгода вдали от родных.

Под конец мая мы с Пашей планировали устроить празднования своих дней рождений, а заодно и отпраздновать окончание первой сессии, но ничего не вышло. Всё упиралось в деньги, которых перед отъездом уже практически не было. И тогда я поклялся, что всё равно устрою свой день рождения хотя бы в Астрахани.

Сессия закончилась, но не для всех. По последнему экзамену по гидромеханике Галя, Катя и Султан получили «Неуд». Причина этого была довольно запутанной, и я не стану раскрывать её здесь. Скажу лишь, что в какой-то мере эти друзья были виноваты сами. Впрочем, это моё личное мнение.

Но, так или иначе, а пересдавать им было надо. По иронии судьбы их пересдача совпала с днём нашего отправления домой. Благо, поезд отходил поздно вечером, но согласитесь, что ситуация была не из приятных.

Итак, пока они готовились, мы начали собирать свои вещи. Разумеется, тащить с собой всё было бессмысленно. Часть вещей необходимо было оставить здесь. Для этой цели в общаге существовала так называемая камера хранения. Боясь оставлять в комнате буквально всё, мы каждую мелочь тщательно упаковывали и относили в камеру, которая представляла собой сырое, вонючее и грязнущее подземелье, кишащее крысами и тараканами. Последнее обстоятельство накладывало некоторые ограничения, запрещающие хранить в камере пищевые запасы. Но, не смотря на это, мы всё же рискнули положить среди своих вещей остатки разных круп.

Перед самым отъездом народ решил помыться (кроме меня и Игоря, который также, как и я, мылся у своих родственников). Среди них был и Рудик. Надо сказать, что Дима совершил великий подвиг и ещё в конце марта решил впервые посетить душевую. Это обстоятельство немедленно отпраздновали все комнаты и приходили к нам в 215-ую с поздравлениями. Мы с Владиком сначала, как и все, были просто шокированы и сражены таким отчаянным жестом протеста против антисанитарии со стороны Рудика. Владик предложил отметить этот день в календаре и, вообще, вести торжественный подсчёт всех банных дней Димы.

С утра в день отъезда я подсчитал количество своих вещей и прикинул, что за один раз мне всё не перевезти. Поэтому, взяв в руки два чемодана, я поехал на Московский вокзал и сдал их в камеру хранения.

На этот раз билеты мы взяли в плацкартный вагон (а всё деньги, деньги), и мне выпало счастье ехать вместе с Чеченевым, Лариской и Васильевым.

В самый последний момент, когда все уже сидели на чемоданах, вернулись с экзамена Галя, Катя и Султан — уставшие, но довольные, что, наконец-то, всё уже позади.

Комендантша велела всем сдать ключи от комнат, а перед отъездом собраться в какой-нибудь одной. Не знаю, как это случилось, но этой одной и единственной комнатой стала наша родная 215-ая. Все дружненько перетащили сюда свои вещички, закрыли комнаты и юркнули к нам. Посидев перед дорожкой, мы решили начать перетаскивать вещи на вокзал. Не все, знаете ли, были такими умными как я, поэтому никто не догадался часть вещей перетащить ещё утром.

Я решил, что поеду с первым заходом, потому как не переношу ожидания. Из нас троих в комнате последним решил остаться Рудик. Он-то и должен был отдать один из наших ключей комендантше.

Я окинул нашу 215-ую прощальным взором и постарался, чтобы то, что я сейчас вижу не осталось бы навсегда в моей памяти. В данный момент комната представляла собой ужасающее зрелище — эдакий притон бомжей. Везде были разбросаны верёвки, нитки, тряпки, тесёмки, бутылки, стаканы и мои дорогие однокурсники.

Стараясь не думать о том, что осенью всё это придётся выгребать, я взял первые попавшиеся чемоданы и, сказав 215-ой «Bye, bye», вышел, чтобы зайти в неё теперь только через 2,5 месяца.

На Московском вокзале я с небольшой кучкой народа остался сторожить вещи. Где-то через 2–3 захода весь народ со всеми вещами уже был в полной боевой готовности. Теперь точно таким же макаром надо было перетаскиваться из зала ожидания, где мы были, непосредственно на перрон.

Зная по опыту, где должен находиться наш вагон, мы попёрлись на самый дальний край платформы.

До отхода поезда оставалось 40 минут, и его пора было уже подавать. Но пока ничего подобного не наблюдалось.

Также оставшись сторожить часть вещей с кем-то, мы молча озирались по сторонам, как вдруг заметили, что стоящая рядом проводница уже полчаса что-то пытается нам объяснить.

— … А я вам говорю, что вагоны неправильно сцепили, поэтому ваш будет в другом конце состава.

Видимо, мы, всё-таки, ещё не совсем отдышались, потому что так и не поняли смысл её слов. Проводница как-то странно на нас посмотрела и помедленнее повторила тоже самое. До нас, наконец-то, дошла её вразумительная речь, и мы возмутились:

— Как это? Сколько раз мы здесь посылки от родителей встречали, всегда этот вагон был здесь!

— Вы что, не поняли? Я же русским языком сказала, что вагоны сцепили неправильно, и вам надо идти обратно.

— Да не слушайте вы её, — сказал я, — ерунда всё это. Будем тут стоять! И всё тут!

И мы продолжали топтаться на одном месте.

— Ну, и дураки! — вдруг разозлилась проводница. — Я же добра вам желаю. С чего бы мне вас обманывать? Идите сейчас, а то потом хрен успеете! А я вас в свой вагон не пущу!

Мы ещё постояли немного, а потом вдруг резко плюнув на всё, взяли чемоданы и попёрлись обратно. Всем встречным нашим мы на ходу объясняли ситуацию и бежали дальше.

А вот на горизонте появились татары со своими баулами. Вернее баулы со своими татарами, потому что на первое место надо ставить то, что больше. Полностью уверенный, что они меня видят, я ещё издалека начал им орать, чтобы поворачивали обратно и, не глядя на их реакцию, продолжал мчаться к началу перрона.

Только придя на место, я обнаружил, что поезд так до сих пор и не подали. Это было удивительно, так как до отхода оставалось всего 15 минут.

За ухом кто-то громко рявкнул, я обернулся и увидел Гармашёва. Карл Маркс пришёл проводить нас и трогательно просил передать Лубенко небольшую посылочку.

За 10 минут до отхода подали наш родной 259/260. Что тут началось! Проводница теперь уже нашего вагона вывертывалась наизнанку и истерично орала о перемене мест вагонов. Теперь те, кто этого не знал, с дикими криками бросились на другой конец перрона, тараня на своём пути всё живое. Началась потрясающая давка. Народ тусовался, и все прямо таки отрывались от этого. Снова на горизонте показались татары, которые стойко протискивались сквозь льющуюся в одном направлении толпу.

— Тэ! — набросились они нам меня. — Ты чё, сказать что ли не мог, что надо поворачивать? Идёт, главное, мимо нас, и хоть бы что.

— Да я, вообще-то, сказал, а то, что вы глухие — это не моя проблема.

— Ничё ты нам не сказал, — разбушевался Марат…

Не желая дальше с ним спорить, я начал влезать в вагон. Проводница, которую бесстыдно затолкали в её купе, орала оттуда благим матом и призывала всех к спокойствию.

— А вот, наконец-то, и наше купе, — сказал я, плюхаясь на жёсткую доску, именуемую сиденьем.

— А где Гармашёвская сумка? — спросил меня Рудик.

— Да вот она, в вашем купе, — указал я на какую-то серенькую сумку, которую видел первый раз в жизни. Почему я подумал, что она Гармашёвская — сам не знаю.

Тут стали загружаться татары, которые принудили Гармашёва следить за оставшимися на перроне вещами. К их величайшему удивлению, на их месте сидела гигантских размеров овчарка с мужиком и испугано смотрела на беснующуюся вокруг толпу. Марат принёс посылку для Лубенко, которая оказалась обыкновенным ящиком с какой-то рассадой. На кой чёрт Лубенко нужна была эта рассада, и какие такие редкостные экземпляры передавал ему Гармашёв, нас не интересовало, но озадачило.

Наиль разбирался с собакой, которой сразу стало плохо от всё прибывающей информации, а мы раскидывали вещи по всем полкам.

Наконец, поняв, что от неё хотят, собака схватила мужика в охапку и побежала в другой конец поезда, так как оказалась одной из тех, кто не слышал отчаянных криков проводницы и перепутал вагоны.

Не знаю, как всё это случилось, я сейчас и сам не могу в это поверить, но весь этот базар произошёл за 10 минут и поезд отправился вовремя. Всё-таки, в критических ситуациях люди действуют намного быстрее.

Прямо перед самым отходом проводница уже пинками выкидывала провожающих на платформу, как вдруг по всему вагону разнёсся дикий и доисторический вопль: «КНИ-И-ЖКУ-У-У-У-У-У!!!».

Не уверенная, что после этого рейса она живой и без комплексов доберётся до дома, проводница пропустила вперёд рычащего Гармашёва, который махал нам какой-то книжкой и пытался нам же её всучить. Это был ещё один презент для Лубенко.

Со своей стороны нисколько не сомневаясь, что его голосовые связки не нарушились, Гармашёв, считая свою миссию законченной, гордо вышел из вагона, а у нас в ушах до сих пор стоял этот потрясающий многооктавный крик.

— Ну, слава Богу! Тронулись! — сказал кто-то, а поезд уже набирал свой ход…

— А что, интересно, передаёт Гармашёв Лубенко? — спросил сам себя Рудик, который и понятия не имел о лежащем рядом ящике с рассадой.

Ехавший рядом с ним Марат с удивлением смотрел, как Рудик ковыряется в его серой сумке, в которой находились его съестные запасы.

— Курица, яйца…варёные, — с удивлением, граничащей с полной прострацией, бормотал Дима, выкладывая продукты на стол, — Ничего не понимаю. А зачем это Лубенко? В Астрахани что — повальный голод?

Марат, сначала онемевший от такой неслыханной наглости, которая тем более исходила от Рудика, наконец-то, очухался и, заикаясь, произнёс:

— Д-д-има! Эй! Т-ты чего по моим сумкам шаришь?

Также хладнокровно и стараясь, по крайней мере, с виду, не показывать особенного удивления, Рудик посмотрел своими печальными глазами рыбы-солнце на Марата, взмахнул своими длинными ресницами и плавно произнёс:

— Ба-а-а! Твоим? А я думал, это — Гармашёвская…

Вот, наконец, и родная пыльная Астрахань. Вот мы в окно поезда наблюдаем бегущую за нами по перрону толпу родителей, стремящихся задушить в объятиях своих ненаглядных чад. Вот и первая встреча…

Неделю спустя мы все встретились в Рыбвтузе, чтобы переговорить насчёт предстоящей практики. С большим интересом мы выслушали почти чертыхающегося Лубенко, который был несказанно удивлён тем, что ему так никто и не передал эту проклятую рассаду.

Оказывается, нас должен был встречать его сын, который по какой-то причине к прибытию поезда умудрился опоздать. В результате Рудику, у которого было меньше всего вещей, всучили этот злосчастный ящик и велели при первой возможности отнести его Лубенко.

Сейчас же Димы по каким-то причинам не было.

Только недели через две мы узнаем, что Рудик вспомнил про ящик и явился в Рыбвтуз, чтобы передать любимому куратору, мягко скажем, не совсем свежую, а точнее полностью завядшую рассаду. Очень жалею, что меня не было там в этот момент…

По семейным обстоятельствам я никак не мог отпраздновать свой день рождения. С большим сожалением я названивал всем, отменяя вечеринку, но также клятвенно обещал, что обязательно устрою её в Питере, как только приедем.

— Уж я постараюсь сделать так, чтобы вы её никогда не забыли. Я выкину что-нибудь эдакое, — обещал всем я.

Тогда я ещё сам не знал, что я сделаю, но что удивлю всех — это я знал наверняка.

ЧАСТЬ 6. Золотой сентябрь

В конце августа 1994 года поезд 259/260 уносил меня, Султана и Лариску с сестрой подальше от астраханской жары в город дождей.

Мне вдруг в голову пришла мысль жить одному. Со своим нелёгким характером я с трудом уживался под одной крышей с Владиком и Рудиком — по крайней мере, так мне самому казалось. Поэтому я решил попытать счастья и выехал пораньше, чтобы переговорить с комендантшей насчёт комнаты.

К концу мая у наших девчонок тоже стали возникать проблемы. Полное их невзаимопонимание и разные взгляды на жизнь заставило Ларису пойти по моим стопам. Ей также требовалась комната. Ещё одна проблема возникла с Катей. Так уж сложилась её жизнь, что на своём пути она повстречала очень ревнивого и ужасно эгоистичного парня. Еле дождавшись её возвращения в мае, он поставил Катю перед выбором — или он или Питер. Я очень переживал за неё, потому что по своему она мне очень дорога. И, волнуясь, ждал её решения и надеялся, что она выберет второй путь, то есть Питер. Мы с ней похожи, и я, судя по себе, думал, что она, также как и я, выберет свободу. Жизнь одна, и в ней надо успеть сделать как можно больше, иначе потом о многом будешь жалеть…

Но мои надежды не оправдались, и перед моим отъездом Катя сообщила мне, что поедет в Питер только для того, чтобы забрать свои вещи. Хотя… может быть, она доучиться этот семестр. Но я уже знал, что этого не будет.

Жить с Галей вдвоём Лариса не представляла себе никакой возможности. Эти две девчушки (по крайней мере, по словам Ларисы) просто уже не переваривали друг друга.

С Ларисой ехала её сестра Ирина, которая решила под бдительным руководством сестры осмотреть Петербург. Султана же мы взяли просто за компанию, потому что не очень хотелось ехать втроём в одной плацкарте. Ему всё равно делать было нечего, и он согласился.

В данный момент вещей у нас тоже было не мало, хотя с первым приездом это не сравнить. К тому же меня сильно отягощали арбузы с дынями, которые я вёз в подарок своим родственникам и парикмахерше. Причём что интересно: никто из них встречать меня не собирался, потому что по глупости никому из них я не дал телеграммы.

На этот раз тоже решено было взять тачку.

Да, совсем забыл: вместе с нами, только в купейном вагоне, ехали Костик с Лёхой, которые тоже захотели пораньше приехать в Питер. Весь остальной народ должен был подъехать аж в сентябре. Глупые!!! Они не понимали, что ещё наживутся в своей Астрахани, а Петербург распахнул нам свои объятья только на 2 года. Вернее уже на 1,5 года.

Доехали мы без всяких приключений — мы вчетвером. Костик и Лёха же пережили два страшных дня соседства с недоразвитым дитём, который, по словам нашего детоненавистника Костика, не минуты ни давал им покоя, постоянно бегал, кричал, приставал к ним и соседям и, вообще, нёс полную ахинею.

У вагона на Московском вокзале нас поджидал носильщик. Когда я вышел, Султан и Лариса, как я понял, уже договорились с ним — 2 тонны за место. Погрузив самые тяжёлые шмотки, мы взяли остальное в руки и поплелись за носильщиком.

Питер встречал нас дождём. На мне были доисторические сандалики и потрясающе белые носочки. Сгибаясь под тяжестью груза и, как будто специально попадая ногой в каждую встречную лужу, я положил на носочки и подумал, что первым делом куплю себе новые.

Носильщик довёз наши вещи до самой дороги, где в прошлый раз мы поймали грузовик, и так ласково произнёс:

— Пожалуйста, с вас 50 тысяч.

Я обалдел. Ну, пусть он нас завез слишком далеко — к самой дороге. Пусть тогда будет 4 тонны за место, но на тележке было 6–7 вещей максимум. Остальное мы пёрли сами. Да знай я это, я бы и все оставшиеся вещи побросал туда же.

Но, так или иначе, спорить было уже поздно. Договаривался Султан, и, может быть, я просто не так его понял. А теперь ругаться никто не хотел, мы заплатили злосчастные 50 тонн и сразу наткнулись на небольшой грузовичок. Его водитель согласился довезти нас до Автово и велел загружаться. На этот раз в кабину полезла Лариса, а мы залезли в кузов. Слава Богу, было лето, и нам не грозило обмерзание на ходу, как это случилось в феврале с тем же Султаном, а также Наилем и Маратом.

Доехали до общаги также как и в прошлый раз, то есть к самой двери, выгрузились и заплатили шоферу 45 тонн. Получалось, что, проехав через весь город от севера к югу, мы заплатили меньше, чем за то, что прочапали с грузом по всей платформе вокзала и вышли на дорогу.

Костик и Лёха уже ожидали нас внутри общаги. Они решили добраться сюда своим ходом и только что перед нами приехали. Поскольку у меня был запасной ключ от комнаты, а у других они (ключи) лежали у комендантши, то все решили сначала завалиться в 215-ую. То есть откуда уезжали, туда и приехали.

И вот волнующие шаги по родному обосранному коридору! Вот и любимая 215-ая! Проходя мимо других наших комнат, мы заметили, что на некоторых дверях сорваны, так сказать, опечатывающие бумажки. Эти бумажки наклеивала комендантша на двери (разумеется, с всякими там печатями и подписями) для того, чтобы НИКТО! не проник в них.

Да насрать нам на эти бумажки! Можно подумать, что они смогут задержать вора-домушника. Ведь мы именно поэтому перетащили все из комнат в камеру хранения, потому как «не очень» надеялись на наши замки, а тем более эти сраные бумажки.

На 215-ой бумажка висела, но была порвана. Я почему-то сразу подумал, что это непальские шуточки. Я бы и сам так сделал. Но, всё-таки, небольшая доля сомнений, что в нашей комнате кто-то жил, у меня была.

Итак, с замиранием сердца я открыл комнату и занёс туда свою поклажу. Остальные последовали моему примеру. Стоило бросить только поверхностный взгляд по комнате, чтобы понять, что с мая здесь не ступала нога человека. Везде и на тех же самых местах были разбросаны тряпки, бутылки и т. п. Короче всё было так, как в момент нашего отъезда.

Затем все побежали к комендантше, взяли ключи и растащили свои вещи. Перед этим мы условились, что соберёмся у меня жрать. Когда все разошлись, я переоделся и начал поверхностную уборку, которая заключалась в выбрасывании всякого хлама, подметания и мытья полов. Считая, что на первый раз достаточно, я вышел, чтобы позвать остальных и в коридоре столкнулся с… АНЕЧКОЙ!

— А-а-а! — завопила она, — привет!

— А-а-а! — заорал в ответ я, — здорово!

— Приехали?

— Приехали!

— Надолго?

— Ещё на полгода!

— Я так рада! Ну, ладно, давай!

Учитывая, что до этого момента я разговаривал с ней всего раза 2–3, я был приятно удивлён, что Анечка так обрадовалась нашему приезду. Позвав наших, я отправился мыть руки в наш ненаглядный туалет, по которому я уже успел соскучиться.

Здесь меня ждала ещё одна встреча. Около одной из раковин стоял тот самый черножопый, который подружился с татарами. Не зная почему, но бурная встреча с Анечкой меня так обрадовала, что я весь сиял от счастья, и с таким придурковатым выражением лица заорал этому двухметровому:

— Привет!

Замечу, что раньше и при других обстоятельствах я бы так никогда не поступил.

Индус сначала секунды две тупо смотрел на меня, затем, видимо, вспомнил, что несколько месяцев назад по коридору бегало нечто подобное (я то есть), широко улыбнулся и заорал в ответ:

— О! Здорово! Как дъела? Давно приехали?

— Да вот только что!

— А эти…как их…Марат и Наиль тоже с вами?

— Не-а! Они недели через две приедут.

— Вот здорово! — прокричал Индус и, напевая какие-то местные мотивы, скрылся из виду.

Тем временем Лариска с Ириной уже накрывали на стол.

Кое-какая посуда в поезде у нас была, так что сейчас было, в чём есть. А завтра мы планировали взять свои вещи из камеры хранения. Она, как, впрочем, и бельевая, была уже закрыта. Насчёт последней мы серьёзно огорчились. Всё дело в том, что перед отъездом в Астрахань в мае мы буквально всё сдали на хранение, в том числе и матрацы в бельевую. А всё из-за Рябушко, который вдруг подумал, что, оставь мы матрацы в комнате, их непременно сопрут. В жуткой спешке, которая царила тогда, мы не подумали, кому нужны будут эти старые, вонючие, рваные и зассанные матрацы (ссали не мы, по крайней мере, не я). Но Рябушко попёр свои в бельевую, а мы, повинуясь какому-то стадному инстинкту, попёрлись за ним.

И вот теперь моя ненаглядная кроватка представляла собой сплошную пружину на четырёх столбиках с доской посередине (напомню, что кроватей было две). Как спать на этом убожестве я не представлял. Конечно, та же проблема была у всех. Только Лариса хвалилась, что взяла с собой двуспальное толстое одеяло, так что сон им с Ириной обещал быть более мягок.

Проведя холодную зиму в общаге под двумя тонюсенькими казёнными одеялами, я решил взять из дома пуховое. Но из-за слишком большого багажа это одеяло, как и зимнее пальто, мне обещали выслать погодя.

Сознавая всю мерзость положения, мы решили не обращать сейчас на это внимания, а предпочли перекусить и расслабиться.

В самый разгар пирушки нам показалось, что за дверью кто-то стоит. Эта таинственная личность, видно, поняла, что её засекли, и решила показаться. Дверь жутко заскрипела, и оттуда выглянула милая рожа Бабы Жени.

— Баба Женя! — хором заорали мы. — Привет! Вот мы и приехали! Так по тебе соскучились!

Баба Женя оглянула комнату, посмотрела на Лариску, потом на Иринку, что-то про себя пробубнила, а вслух, также оставляя видимой только голову в платочке, сказала:

— А! И девки тут!

— А как же, Баба Женя, давай заходи к нам!

— Да нет, мне убираться надо, — и как бы для подтверждения загремела своими ведрами.

— Это ещё что такое было? — спросила Ирина, которая до этих пор молчала.

— А это — легенда нашего общежития, Баба Женя, — объяснили мы. — Очень даже оригинальный экземпляр. Познакомься с ней немедленно, а ещё с Бабой Настей на вашем этаже, только вату в уши вставить не забудь, а то оглохнешь как лошадь.

Уже вечерело и заметно похолодало. Все стали расходиться, потому что после двух дней тряски в поезде очень хотелось спать. Хотелось, но как?

Я оделся как в первую ночь в 214-ой, когда мы только что приехали, потому что, не смотря на лето, в необжитой комнате, действительно, становилось всё холоднее. На голую доску я постелил старенькое покрывало и лёг прямо на неё, покрывшись точно такой же подстилкой — ничего другого у меня не было. Тельняшка, рубашка, безрукавка и трико абсолютно не грели, и я подумал, что именно так, наверное, и спят бомжи. За всю ночь я не заснул более чем на 15 минут. Эффект был просто ошеломляющим.

— Чего только не переживёшь в этой общаге, — подумал я, — хорошо хоть, что сплю не под открытым небом.

Где-то часов в 6 утра я не выдержал и решил, что пора вставать. К нашим я стучать не решился, будучи не уверенным в том, что они тоже не спят. Так слонялся я по коридору, пытаясь согреться, пока в 7-30 не решил, что не плохо бы заскочить к кому-нибудь. Ближе всех была 210-ая, куда я и постучался. Дверь открыл бледный и опухший Султан, и мы с ним стали обсуждать всю мерзость сегодняшней ночи.

Где-то через час в коридоре показались остальные, мы завалились в 215-ую и стали завтракать. Выяснилось, что всем, кроме девчонок, сегодня спалось также как и мне. А девиц спасло их тёплое одеяло. Сблизив две кровати, они положили на него одеяло, легли рядышком и половиной этого одеяла накрылись, в результате чего обе оказались на одной кровати и вплотную друг к другу спокойненько проспали до утра. Только они одни выглядели сейчас бодрыми и выспавшимися.

Дождавшись открытия бельевой и камеры хранения, мы ринулись туда и получили, наконец, свои вещи и долгожданные матрацы. А немного позже, разобравшись со своими вещами и придав кроватям божеский вид, мы собрались погулять по городу. И в первую очередь пошли в ДЛТ (Дом Ленинградской Торговли). Там мы разбились на кучки, и Султан потащил меня в отдел фотоаппаратуры. Оказывается, он очень мечтал купить фотоаппарат, что он, в принципе, и сделал. Так в нашей группе появилась первая «мыльница». Вечером этого же дня, собравшись за ужином, Султан сделал первые снимки.

Теперь можно было нормально спать. Приятно чистое бельё согревало моё уставшее грязное тело, потому как в душ я ходить ещё не рисковал, а к родственникам намеревался съездить в ближайшие дни. Но всё равно спать было ужасно приятно, тем более мысль о том, что завтра мы поедем в Пушкин ещё более согревало меня.

Да, на следующий день мы поехали в Пушкин. Все кроме Лёши и Костика. Эти друзья, видно, так соскучились друг по другу, что им лучше было остаться вдвоём.

И вот мы снова в нашем родном метро «Автово». Как приятно было снова по нему ходить, и как приятно было осознавать то, что всё здесь такое знакомое, как будто ты никуда не уезжал.

Пушкин произвел на нас, как, впрочем, и всегда, потрясающее впечатление. День прошёл удачно, и мы остались довольны.

Теперь следовало подумать о том, ради чего мы приехали в Питер так рано. Я отозвал Ларису, и мы договорились завтра с утра подойти к комендантше…

— Здравствуйте, вы давно приехали? — встретила нас Наталья Андреевна.

— Три дня назад.

— Ну, как отдохнули?

— Нормально! Наталья Андреевна, у нас к вам дело. Можно вас на минуточку. Она вышла с нами в коридор и не успела сказать ни слова, как мы с Ларисой всучили ей «презент»: воблу, астраханские овощи и балык. Наташка, недолго думая, взяла себе всё и стала ждать, что мы потребуем взамен, так как её жизненный опыт подсказывал, что ничего просто так не дариться.

Мы сразу приступили к действию и, описав, как нам плохо, и выдумав для подтверждения ситуации несколько печальных историй, попросили себе по комнате. Комендантша сразу переменилась в лице и сказала, что не всё так просто. Комнат не хватало, но на будущее есть кое-какие перспективы. Она попросила нас подойти попозже через несколько дней, и мы, решив, что пробный камень брошен, вернулись к себе.

Так мы и продолжали жить вшестером, и временами я даже мечтал, чтобы наши никогда не приезжали. Скорее всего, это было из-за того, что я уже целую неделю жил один в 215-ой и был сам себе хозяин. Иногда человеку просто необходимо побыть одному, отдохнуть от суеты. Но я знал, что долгое одиночество — это не для меня. Поэтому когда наступил день приезда наших из Астрахани, я даже воспрянул духом.

Иринка уезжала как раз сегодня вечерним поездом, а пока днём пошла вместе с нами встречать толпу.

В назначенное время я, Лариса, Ирина, Султан, Костик и Лёша стояли на платформе Московского вокзала, к которой, судя по электротабло, должен был подойти астраханский поезд. Уже подошло время прибытия, а поезда всё не было, как вдруг по рупору добрая тётенька с радостью сообщила, что 259/260 задерживается на час. Хорошо, что было тепло, и нам не грозило обмерзание конечностей.

Через час мы собрались на том же месте, и опять эта добрая тётенька также радостно проорала, что поезд прибывает к совершенно к другой платформе. Чертыхнувшись, мы почти побежали, потому, как были на самом дальнем краю другой платформы. Мы успели как раз вовремя и добежали до нужного вагона как раз тогда, когда поезд полностью остановился.

Как приятно было видеть снова знакомые рожи. Я был у вагона, в котором ехал Владик и Рудик, Султан с Ларисой и Ириной пошли дальше, туда, где ехали Галя и Катя. Владик выпрыгнул из вагона с каким-то здоровенным мешком из-под картошки и сказал, что это — палас. Я взял что полегче, и мы пошли в метро. Добираться до общаги решили несколькими заходами.

Дождавшись возвращения наших, я жутко обрадовался, но в то же время огорчился, что сегодня буду спать уже не один. Сам не знаю почему, но вид моих соседей по комнате вызывал у меня лишь чувство раздражения.

— Что со мной? — думал я, — Вроде бы на возрастное не похоже — всё-таки, 20 лет уже. Но как же мне сейчас всё противно!

А в это время рядом с вагоном, в котором ехали наши девчонки, происходила потрясающая и захватывающая сцена, которая потом не раз будет вспоминаться и слагаться на все лады. А если короче, то:

— версия N 1 (Ларисы и Ирины):

идёт себе Катя с чемоданами по перрону, проходит мимо сестриц, те ей: «Здравствуй, Катя!», а та с гордо поднятой головой и чемоданами, даже не оборачиваясь, молча проходит мимо;

— версия N 2 (Катина):

идёт себе она с чемоданами по перрону, видит стоящих рядом сестриц, кричит им: «Привет, Лариса! Привет, Ирина!», а те с гордо поднятой головой и без чемоданов, даже не оборачиваясь, продолжают стоять молча, как ни в чём не бывало.

По-моему просто замечательно! Но только с этих пор как Катя, так и Лариса, у которых не было настоящего повода для раздора, жёсткой хваткой ухватились каждая за свою версию и этим перед всеми оправдывали своё окончательное непримирение. Ситуация была настолько комичная, что сразу стала шуткой-хитом N 1.

Но, так или иначе, а Ларисе, Кате и, конечно же, Гале приходилось пока жить под одной крышей.

— А здесь всё, как и раньше, — мечтательно произнёс Владичка, когда они с Рудиком переступили порог 215-ой.

— Нечего рассиживаться, — сказал я, чувствуя, что моя необоснованная злость на них постепенно угасает, — Сейчас вам срочно нужно бежать в бельевую за матрацами. Мы специально договорились, чтобы вас там сегодня подождали и не закрывались…

Уже через день-другой всё встало на свои места, все обжились, и казалось, что никто никогда никуда отсюда не уезжал. Настроение было чудесное, и этому способствовала прекрасная погода, установившаяся за окном. Пришла пора самого замечательного времени года в Петербурге. Наступил золотой сентябрь. В эти дни листья деревьев покрывались золотисто-жёлто-красным блеском, всё дышало чистотой и беззаботностью, а природа так и манила к себе. И пусть не всегда светило солнце, пусть иногда шли дожди, но это придавало лишь дополнительное очарование. Я, вообще, любил дожди в Питере, а особенно те мгновения после дождя, когда из серых туч проглядывает небольшой лучик солнца и, отражаясь от мокрого асфальта широких проспектов, преломляется в кажущемся зеркальном, чистом воздухе, наполненным озоном. Я просто упивался этой свежестью.

Это была осень — самая счастливая и самая грустная пора. Именно в это время человек задумывается о своей жизни, о своих ошибках. А как приятно бывает после долгих раздумий и переживаний выйти на природу и почувствовать под ногами шуршащую листву. Забыть о своих проблемах, вздохнуть чистый, свежий воздух, ощутить себя человеком и просто наслаждаться тем, что ты живёшь…

Настал день, когда я и Лариса вновь появились перед комендантшей. Положение Ларисы было выигрышным. Комендантша знала, что Катя не сегодня-завтра уедет, и что двоих девчонок никак нельзя было оставить в четырёхместной комнате. Она и так уже разрешила татарам жить вдвоём, но больше жертвовать она не желала. И, занятая прежде всего Ларисой, она дала ей ключи от комнаты N 207а, где раньше жил непалец со своей подругой, которые переехали в 207-ую. Лариска предложила мне пойти посмотреть вместе с ней. По дороге к нам присоединился Васильев. Открыв 207а, мы просто диву дались, что бывают такие малюсенькие комнаты. Правда, комендантша предупреждала нас, что это одноместная коморка, но было просто непонятно, как здесь можно жить. Комната была абсолютно пустой, и это ещё более усиливало впечатление её крохотности. Место здесь хватало только для того, чтобы встать на середину комнаты, расправить руки и почти коснуться одновременно противоположных стен.

— Е-е-е! — только и мог сказать я.

— М-да! — поддакнул Васильев.

— Да это же совсем маленькая, — сказала Лариса. Потом, повернувшись ко мне, добавила:

— Андрюха! Если хочешь, можешь забирать её себе.

— Да нет, что-то не хочется. Лично я мечтал жить в двухместной.

Но, вернувшись к комендантше, Лариса, однако, попросила оставить эту комнату за ней.

В это же время Галя уже предавалась мечтам, что переплюнет татар и будет одна жить в четырёхместке.

Но надо сказать, что проблемы с жильём коснулись ещё кое-кого, а именно 303-ю. Наконец-то, поняв, что с сортиром жить, действительно, не очень приятно и сетуя на наличие только холодной воды в этом же сортире, Костик, Лёха и Васильев попросили Наталью Андреевну дать им новую комнату.

— Наглеют астраханцы, — подумала уже в конец окосевшая Наташка, однако, комнату им дала. Эта проблем решалась намного легче, так как свободных четырёхместных комнат была уйма. Однако, решив им хоть как-то насолить, она в обмен на шило предложила им мыло и дала ключи от 205-ой, той под которой якобы находилась дискотека. Но самое главное, 205-ая находилась почти под 303-ей, а стало быть, снова мужской сортир обещал им быть другом и соседом на долгие века.

Но, не смотря на всё это, 303-я дружно собиралась туда переезжать и сидела на чемоданах, и по их комнате можно было расхаживать в уличной обуви.

Параллельно со всеми этими событиями, видимо, решив, что одной ей в 323-ей не удержаться, предприимчивая девочка Галя тоже стала делать вылазки к комендантше. Та, наверное, уже пожалела, что, вообще, согласилась приютить в своём общежитии астраханскую группу, всё же знала, что Галину проблему решить необходимо, и чем быстрее, тем лучше, тем скорее она сможет вздохнуть свободно. Поэтому комендантша закрепила за Галей одноместную комнату N 302, которая в это время ремонтировалась, а пока разрешила ей пожить в 323-ей.

Посреди всего этого хаоса мой вопрос оказался задвинутым в дальний ящик.

Похоже, проблема переселения носила эпидемический характер, потому что часть моих однокурсников вкупе со мной стала прощупывать почву насчёт переселения, вообще, в другую, более благоустроенную общагу — туда, где жил наш Сима. Найдя в «школе» Гармашёва, которого было так «приятно» снова увидеть после долгой разлуки, мы передали ему свои пожелания, и он обещал подробно всё разузнать.

Через некоторое время Гармашёв собрал нас и сообщил, что, в принципе, такое возможно. Комендант нового общежития согласен поселить нас у себя и даже в отдельном крыле, но…в замен мы должны будем сделать косметический ремонт этого самого крыла, то есть покрасить потолки, стены, полы, окна, что-то дочинить и прочий мусор. Короче нас решено было использовать как рабочую, а главное — бесплатную силу. И даже нашлись слишком умные, которые на эти условия были согласны, но, оценив ситуацию, решили плюнуть на всё и остаться навеки на проспекте Стачек, 88/2. Потому что здесь все мы были вместе, здесь было веселее, и добираться сюда было значительно легче…

В нашей 215-ой произошли серьёзные изменения. У нас теперь был настоящий палас, к тому же ужасно длинный и тянулся от самого окна почти что до самых входных дверей, а ширина его точно соответствовала расстоянию от моего двуспального ложа до Владиковской кровати. С паласом комната приобрела более-менее домашний вид, и даже стало как-то уютнее. Теперь на полу можно было сидеть без всякой боязни простудиться и резаться в карты. Наличие этой подстилки подействовало как говно на мух, потому что наша комната превратилась в настоящий картёжный притон, и к нам со всех сторон слетались азартные игроки типа Лёши, Васильева, Ларисы, Наиля и Чеченева, который использовал игру в карты как невинный предлог, чтобы поесть наши плюшки.

303-я перебралась в новую комнату, и нам приходилось мириться с их переименованием. Мы все так привыкли за полгода называть их 303-ей, что теперь с трудом привыкали к их новому имени — 205-ая. Но вскоре и к этому привыкли. Здесь в общаге ко всему очень быстро привыкаешь.

Лариса, по всей видимости, не смогла найти себе комнату получше и постепенно смирилась с мыслью, что её будущей хатой будет 207а.

В это время в 323-ей Катя с Галей доживали свои последние деньки, проведённые вместе. Я ещё и ещё раз переговаривал с Катей, но она твёрдо решила уехать. Вопрос был только: «Когда?» А пока она с помощью Гармашёва, который тоже уговаривал её остаться, занималась бумажной волокитой…

В последнее время ни для кого уже не было секретом, что Султан питает к Кате более чем дружеские чувства. Их всё чаще стали замечать вместе, они вместе гуляли, вместе ужинали. Одним из их любимых местечек в городе было небольшое кафе рядом с Невским проспектом. Однажды, ужиная там, они обнаружили крохотного котёнка. Местная обслуга постоянно его подкармливала. Котёнок был такой маленький и беззащитный, что Кате стало его очень жаль, и она предложила Султану взять его с собой в общагу.

Так в 210-ой появился новый жилец. Пахом не возражал и был, похоже, даже рад новому соседу. Возникла проблема — как его назвать.

— Коитус! — радостно предложил Пахом, который совсем недавно с нашей помощью узнал значение этого слова.

Предлагались ещё клички, главным образом из той же похабной области, пока не остановились на одной.

— Телевизор! — предложил Султан.

— Почему?

— Да ведь он же весь чёрно-белый.

Итак, Телевизор или ласкательно Телек стал жить в 210-ой. Была немедленно найдена старая тряпка, которая сразу же пошла ему на туалет. Катька прибегала к нам в 215-ую каждый раз, когда Телек мочил тряпку, и радостно нам этим хвалилась. Через три дня она обеспокоено заявила, что, кроме мокрых пятен, на тряпке от кота так ничего и не появилось. А через неделю, когда это, наконец-то, случилось, Катя ходила от радости сама не своя и с воодушевлением передавала всем эту потрясающую новость.

Новость, конечно, и вправду была замечательной, особенно если учесть, что Катя сообщила нам её во время ужина, но мне стоило подумать о более важных вещах. Мне предстояло устроить небольшое шоу, а именно свой день рождения. И не важно, что он у меня был 5 июня, важно, что я его не справлял со своими друзьями. Сначала я хотел всё устроить один, но по совету доброжелателей решил сделать это с Пашей, у которого день рождения был аж в мае — так, мол, будет дешевле.

Несчастный Паша ещё ничего не знал, а когда я пришёл к нему со своим предложением, он неожиданно для меня легко согласился. А я-то думал, что буду целый час его уламывать. Наверное, мне тогда просто повезло, и у Паши было желание выпить, что случается с ним очень редко.

— Отлично, давай, — сказал он, — только никаких пьянок.

— Ладно-ладно, — согласился я, зная, что сейчас самое главное сломать Пашу и выдоить из него деньжат.

— Так, купим бутылочки две вина, — продолжал он, — ну, там лучок зелёный покрошим. Просто посидим в хорошей компании, поболтаем в спокойной, мирной обстановке…

У меня просто челюсть отвисла. Да ради такой «тусовки» и затевать-то ничего не стоило. Как можно спокойнее и стараясь не дёргаться, я дипломатично намекнул Паше, что его идея не совсем нормальная и не соответствует студенческим законам.

Тоже стараясь сдерживаться, Паша решил выслушать мой план, а услышав его, побледнел, потом покраснел, а затем, вообще, накинулся на меня с кулаками.

Честно скажу, объяснял я всё как можно тактичнее, но, видимо, это не помогло. Тогда я, стараясь успокоить Пашу, сказал, что сейчас у нас с собой много свежих овощей, продуктов, а у меня лично есть литр спирта (медицинского, мне его мамочка отлила). Так что потратимся мы не так сильно.

Паша немного успокоился, пришёл в себя, а затем велел мне принести приблизительный подсчёт всех расходов. Я тут же согласился, радостный до смерти, что его удалось, наконец-то, уговорить и побежал составлять перечень блюд. Затем мы с Пашей оповестили все комнаты о предстоящей гулянке и принялись обсуждать детали. Интересно, что почти никто не удивился, узнав о нашем желании справить свои дни рождения в сентябре, зная, что родились мы на рубеже весны-лета.

— Да мне по барабану, — радовался Пахом, — раз есть халявный повод выпить, я и зимой к вам приду.

Теперь все мои мысли были о дне рождении и о предстоящем сюрпризе, который я решил преподнести всем. Но теперь я уже точно знал, что это будет за сюрприз.

Мир общаги должен был узнать о новой эпохе — ЭПОХЕ РЫЖЕГО!!!

ЧАСТЬ 7. Эпоха рыжего

— Что у тебя с лицом? — спросил я Васильева, когда тот зашёл в 215-ую. — Глядя на тебя можно подумать одно из двух: либо ты съел что-то не то, либо забыл, как тебя зовут. В чём дело, Васильев?

— Да ничё!.. Ну, как?

— Чего как? С рожей у тебя что, спрашиваю!

— Я говорю: ну, как меня подстригли?

— А! А я-то всё думаю, что-то у тебя не то. Ну, и кто же тебя так…

— Лариса! Здорово, правда!

— М-м-м… Ну, да, неплохо, скажем так, неплохо, — промычал я, радуясь, что не успел докончить фразу.

— Теперь стричься буду всегда бесплатно, — радовался Васильев, — ха-ха!

— Ну, допустим, некоторые у нас тоже бесплатно стригутся у мастеров 1-го класса, да и получше будет, — не удержавшись, сострил я, — а так…

— Ладно, хер с тобой, пойду к другим хвастаться.

Не прошло и минуты, как дверь снова отворилась, и к нам вошла как-то странно улыбающаяся Лариса.

— Ну, как я Серёжу подстригла?

— Сойдёт! И давно ты у нас этим занимаешься?

— Вообще-то, я папу своего всегда стригла, так что — давно.

— Надо же какие таланты у нас в группе пропадают! Да тебе на конкурс надо.

Видимо, почувствовав в моих словах скрытый сарказм, Лариса быстро переменила тему, спросила: «А где сейчас Серёжа?» и мгновенно испарилась.

— Всё-таки, не стоит портить с ней отношения, — подумал я, — она мне ещё пригодиться для одного очень важного дела. А пока… о чём же я думал до прихода Васильева? Ах да — о душе.

Я решил посетить душ. Прямо здесь, в общаге. Шаг был отчаянный, что и говорить, но еженедельные поездки к тётке сильно били по моему карману.

Стараясь побороть брезгливость, я думал о наших, о других обитателей общаги — ведь моются же и до сих пор ещё живы.

Но, так или иначе, а первый шаг сделать было очень трудно. Поэтому, решив завтра с утра, когда все наши уйдут на «войну», пойти в душ, я ещё сегодня начал готовить себя морально.

С этого семестра в нашем расписании появилась «война». В прошлом её не было, так как чересчур много было начитано в Астрахани. На «войну» я не ходил по личным соображениям и желанию, так что в моём распоряжении каждую неделю был дополнительный свободный день.

После первого дня посещения питерской «войны» Владик с Рудиком показали мне синющие куртки и сказали, что это теперь их форма. Те же куртки были и у остальных. И поэтому раз в неделю несчастные дети одевали эти синющие пиджаки и, образуя послушное стадо инкубаторских пингвинов, печально уходили вдаль…

Моё настроение всегда улучшалось при воспоминании об этом цирковом зрелище, но сейчас оно безнадёжно было испорчено мыслями о предстоящем душе…

Душ мне понравился! Честное слово! Особенно напор воды. Живя в Астрахани на последнем этаже, я и не помышлял, что вода может идти так сильно. Я испытал большую радость оттого, что эта проблема так быстро сама собой решилась, и подумал, что мыться теперь буду только здесь…

Тем временем приближались наши с Пашей «дни рождения». Назначено оно было на ближайшую субботу, а именно 10-го сентября, которая совпадала с днём рождения (настоящим) нашей Гали. Сначала я и ей предлагал устроить праздник вместе с нами, но предприимчивая девочка, видимо, решив, что и так всё равно погуляет на халяву, деньги решила сэкономить.

Итак, времени оставалось всё меньше, а мне так много нужно было успеть.

Я решил полностью измениться. Ну, не совсем, а хотя бы частично. Для этого я слетал на местную толкучку, которая находилась в нашем же — южном — районе, и купил там себе новую рубашку и классные подтяжки. Затем посетил свою парикмахершу и, во-первых: отдал, наконец-то, ей арбуз (к слову сказать, я носился с ним к ней уже три раза и никак не мог застать её дома), а во-вторых: Светочка меня также классно подстригла. 8-го сентября я решился и зашёл в «Гостиный Двор» в отдел фирмы «Литл Вудз» и купил цивильные английские брюки чёрного цвета, которые я давно приглядел себе, но никак не решался их купить из-за высокой цены. Но покупка совершилась, и я радовался как ребёнок своим обновкам.

В свободное время между поисками нового стиля я метался с авоськами по гастрономам и базарам, затариваясь продуктами. Свинья Паша даже за ухом не чесал своим копытом.

Поскольку водкой я был обеспечен (спасибо мамочке), покупал я только вино. Осень 1994 года ещё радовала своими ценами, и мне удалось приобрести пять бутылок вина разных сортов по 3–4 тонны.

Впрочем, на этом можно было и остановиться. Но мне этого показалось мало. Изменить себя сейчас мне казалось настолько важным, что я уже нисколько не сомневался в необходимости того, что я собирался сделать. А сделать я собирался нечто ужасное — я решил ПОКРАСИТЬ волосы, и из брюнета стать блондином!

Разумеется, никакого опыта в подобных делах у меня не было. Вот почему мне так необходим был помощник. После недолгих раздумий я выбрал Ларису. Посвящая её в свои планы, я ежесекундно ждал, что она бросится на пол, задыхаясь от смеха или убежит с дикими воплями от такого сумасшедшего как я. Короче, ждал проявления хоть каких-нибудь эмоций. Но Лариса всегда была девочкой рассудительной, поэтому, немного подумав, она косо посмотрела на меня, сказала, что это неплохая мысль, мол, давай, Андрюха, дерзай, и пообещала проконсультироваться у парикмахера. Сделав это, она сообщила мне, что просто так ничего у тебя, Андрюшенька, не выйдет. Волос у тебя тёмный, а хочешь быть светлым — будь добр, предварительно осветлись.

Это обстоятельство чуть не убило в зародыше мою сногсшибательную идею, поскольку после всех затрат у меня оставалось не так уж и много денег, а на это чёртово осветление требовалось ещё 25–30 тонн. Но рассудительная девочка меня успокоила:

— Ты не гонись за этими импортными средствами. Я вот здесь в Автово видела советское средство «Blondex» для осветления. Результат тот же, а стоит 3 тонны. Правда, он на гидроперите…

Я жутко обрадовался такому стечению обстоятельств, что даже не поинтересовался, почему же такая большая разница в цене, а ведь надо было! Но, видно, мне на роду было написано, что испытаю я в жизни массу ощущений, и никогда не смогу пожаловаться на скудность и однообразие моего существования.

С энтузиазмом Лариса вызвалась сама купить это средство, а пока я смотрел на уже купленную мной краску и старался представить себя с новым цветом волос.

— А что, — говорил я сам себе, — средство импортное, всё будет выглядеть натурально, со стороны даже не будет заметно, что я крашенный.

Не знаю, но тогда мне вдруг всё показалось таким простым, что я думал только о том, как удивятся все наши. А уж они удивятся!

И вот настал решающий момент — вечер 9-го сентября. Поскольку перевоплощаться я намеревался в нашей 215-ой, то мою тайну узнали и Владик с Рудиком.

Сначала они долго молчали, и я даже стал подумывать, что зря я так с ними резко, надо было их сначала как-то подготовить что ли. Потом они вдруг резко очнулись.

— Ба-а-а! — сказал Дима. — И ты не боишься?

— Не-а, — соврал я.

— И ты чё, будешь белый, — прорезался Владик, — совсем белый-белый?

— Ну, не совсем. Цвет называется светло-руссо-пепельный. Как у Чеченева, только пепельный.

Владика прямо-таки распирало от избытка чувств, и он судорожно хватал ртом воздух.

— И ты, правда, не боишься? — спросил теперь Владичка.

— Да не боюсь! Только у меня к вам и Ларисе большая просьба — никому ничего не говорите, это будет сюрприз. А особенно Булгаковой! Владик, ты меня хорошо слышал — никому!

Даже постороннему наблюдателю было видно, что единственным желанием Владика сейчас было побежать и всем разболтать эту последнюю новость. Но он пытался перебороть себя и сдерживался из последних сил.

За Рудика я не беспокоился. Тот сейчас кроме своего «Ба-а-а!», вообще, произнести ничего не мог.

— Ну, всё, Лариса, начинаем, — торжественно произнёс я.

— Андрюха, — сказала та, — подумай последний раз, — ещё не поздно передумать.

— Нет! Всё! Я решился! Владик, закрой дверь и никого не пускай под любым предлогом. Если будут меня спрашивать, скажи, что я уехал к тётке.

Между Диминой кроватью и шкафом мы поставили стул, загородились на всякий случай занавеской и приступили к делу.

Только сейчас я понимаю, что всё это было чистой воды авантюрой. Ведь в тот вечер 9-го сентября я и не представлял себе, что со мной будет через несколько часов.

Надо сказать, Лариса постаралась. Размазав вонючую липкую смесь по моим волосам, она тщательно их расчесала, стараясь, чтобы смесь распределилась равномерно.

— Ну, и какой я буду после этого осветления? — спросил я её.

— Абсолютно белый, как потолок.

— Да это же круто, — вставил Владичка, — может быть, тебе так понравиться, что ты и краситься дальше не захочешь.

— Ну, вот, всё готово, — приглаживая последние волосишки, сказала Лариса. А потом посмотрела на меня и восхищённо добавила:

— А, всё-таки, ты очень смелый! Я бы так не смогла.

— Ага! Смелый, смелый, — ответил я, стараясь унять дрожь в голосе, ибо мне с каждой минутой становилось всё страшнее и страшнее. Теперь я уже начал сомневаться в результатах окраски. Однако, вместе со страхом во мне пробуждалось и другое чувство — любопытство. Что будет дальше — для меня было ужасно интересно. Эти два чувства — страх и любопытство — боролись друг с другом, и последнее, недолго думая, победило. Теперь оставалось подождать минут 40–50, и уже можно будет любоваться облысевшим Портновым. В том, что это случиться, Владик и Рудик верили с какой-то поразительно-садистской уверенностью.

Лариса помыла руки и предложила сыграть в карты. Во время игры все смотрели только на мою несчастную голову, но никак не в карты.

— Желтеешь, — сказала осторожно Лариса.

— Почему желтею, — с беспокойством подумал я, — почему не белею?

— Краснеешь, — спокойно произнёс Рудик.

— А это ещё зачем? — беспокойство нарастало во мне всё сильнее.

— Действительно, вся рожа красная, — брякнул Владик, — ты чего такой красный?

Я дотронулся до своих щёк и почувствовал, как они жутко горят.

— Сколько там ещё осталось? — спросил я, — гидроперит ужасно щиплет.

— Ещё минут 15, - ответила Лариса.

Так прошло ещё 20 минут.

— Ну, чё? — мой взгляд был устремлён в пустоту, а уши ловили каждое слово бесценных для меня в эту минуту Ларисы, Владика и Рудика.

— Что-то ты не совсем белый, — как-то подозрительно мрачно промямлила Лариса. — Скоре какой-то рыжеватый. Ну, ничего. Сейчас смоем пену, может быть, после неё ты побелеешь.

Поскольку сейчас я бы скорее умер, чем вышел бы в коридор, то добрый Владик принёс мне из туалета тазик с тёплой водой. Я встал со стула, положил туда тазик, а сам встал перед ним на колени.

— Как будто молится, — печально произнёс Рудик.

— Давай ныряй, — подтолкнула меня Лариса и окунула меня прямо в воду. И тут случилось именно то, чего я больше всего боялся — в дверь постучали.

— Не пускай, — зловеще прошипел я вслед Владику, который поскакал открывать.

— К вам можно? Чего вы так долго? — послышались из-за занавески голоса Гали и Кати.

— Нельзя, — резко отрубил Владичка.

— Почему?

— Ну, нельзя и всё. Потом объясним.

— А чего вы там делаете?

— Не скажу.

— Ладно, тогда позови Портнова.

— Хи! — только и смог подумать я

— А его нет, он к тётке уехал.

И вдруг за занавеской раздалась жуткая возня, и кто-то завизжал.

— Я же сказал — нельзя! — заорал Владик.

— Ну, ладно тебе, — проворковала Катя, — мы же только посмотреть хотели.

И тут я неосторожно повернулся, задел таз, и по комнате разнёсся звук бултыхаемой воды.

— Хи-хи! — послышался Галин смех. — Они там ноги моют! Хи-хи!

— Ну, раз ноги, — важно протянула Булгакова, — тогда мы пошли. Пока!

— Всё, ушли, — облегчённо вздохнул Владик, закрывая дверь.

— Я так боялся, что они сейчас сюда вбегут, — начал я, — что мне просто дурно стало.

— Ладно, ты смыл? — спросила Лариса.

— Да, всё уже, — сказал я и начал подниматься.

Ошеломляющий взрыв хохота потряс стены 215-ой.

Ещё ничего не понимая, но чувствуя, что что-то не так, я с космической скоростью накинул на башку полотенце и вопросительно посмотрел на изгибающуюся до пола Владикину кровать. Изгибалась она главным образам потому, что на ней, занимаясь чёрти чем, бесновались Владик и Рудик. Говоря «чёрти чем», я вовсе не подразумеваю нечто похабное (не время было ещё, да и не место), хотя это как посмотреть. Постороннему наблюдателю хватательные движения рук и раздвигательные движения ног, вызванные приступом смеха, могли показаться как демонстрация самых извращённых поз из самых извращённых журналов.

— Ой, я не могу! — хватаясь от смеха за живот, визжал Рудик.

— Ой, иди на себя посмотри, ой, мамочка!

Предчувствуя надвигающуюся катастрофу, я медленно пошёл по направлению к зеркалу. Полотенце всё ещё было на мне. Остановившись напротив висящего на стене зеркала, я очень медленно стал стягивать полотенце. Когда показался огненно-красный чуб, я почувствовал лёгкое помутнение в голове. В конце концов полотенце упало мне на плечи, а в зеркало на меня смотрела совершенно чужая рожа с совершенно непонятной растительностью на голове.

— Значит, «белый как потолок», — в шоке промычал я.

— Просто у тебя волос слишком тёмный, — оправдывалась Лариса, — а может, это просто советское средство подвело.

— Сама ведь, стерва, советовала, — в сердцах подумал я и продолжал вглядываться в зеркало. Очень трудно было описать цвет моих нынешних волос. Единственное с чем я тогда мог его ассоциировать, так это с выменем престарелой коровы, которую не доили три недели.

Потом я вдруг внезапно вспомнил, что мокрые волосы всегда темнее сухих и бросился за феном. Через 5 минут уже сухие волосы чуть-чуть посветлели и были просто насыщенно рыжими. Зачесав все волосы прямо на лоб, я повернулся к публике, которая с замиранием сердца смотрела на это захватывающее шоу, и выпалил:

— А, между прочим, я сейчас похож на солиста группы «Парк Горького».

— А, вообще, неплохо, — подумав, сказала Лариса.

— Здорово, здорово, — подхватил Владик. — Давай, мы тебя в коридор выведем — у всех сразу коллективный паралич случится.

— Да ладно тебе, — прорычала Лариса. И уже обращаясь ко мне, добавила:

— Сейчас волос уже у тебя не чёрный, покрасим краской, и он у тебя станет таким как на картинке.

— Хотелось бы… — уже не на что не надеясь, произнёс я.

Где-то через полчаса началось 2-ое отделение праздничного шоу. Владик и Рудик заняли свои места и, шушукаясь, смотрели, как Лариса снова поливает меня мерзкой суспензией, на этот раз импортной и не такой вонючей. Это сейчас я знаю, что между первым осветлением и вторичным окрашиванием нужно выдержать, как минимум, две недели, а тогда никто из нас даже не помышлял об этом.

— Сейчас будешь хорошим блондинчиком и успокоишься, — прошептала Лариса мне на ухо.

Опять пришлось ждать 40 минут. За это время Владик сменил воду в тазу, мы опять сыграли в карты, и опять все смотрели за химической реакцией, проходившей у меня на голове.

— Что-то не замечаю никаких изменений, — как бы между прочим, вставил Рудик.

— Ладно, Андрюха, давай смывать, — Лариса подвела меня к тазику, и я снова в него окунулся…

Ну, что ж, результат, несомненно, был. Теперь я уже не был таким огненно-рыжим. Но и цвет волос на этикетке краски прекрасно контрастировал с моим теперешним цветом. О совпадении цветов не было и речи.

— Ну, что ж, — торжественно резюмировал Рудик, — вы сделали всё, что могли. Теперь вы полностью исчерпали свои возможности…

— Хватит, а! — прервал его я.

— А мне нравится, — сказала Лариса.

— Да-да, сейчас намного лучше, — высказался Владик.

Я смотрел в зеркало и пытался справиться с бушевавшими во мне чувствами.

В принципе, а особенно после того, как я посушился и причесался, мой новый облик мне даже нравился. Было в нём что-то новое, необычное, хотя цвет волос был явно ненатуральным. Однако, меня тревожило то, как к этому отнесутся другие. Хотя я очень редко прислушиваюсь к общественному мнению, данный вопрос был несколько щекотливым. И поэтому всё, что я сейчас мог — это правильно себя повести, потому что от этого зависела реакция остальных. Я обещал удивить всех — пожалуйста, но только завтра. И непременно в тот момент, когда в уже готовую комнату завалят гости. А пока мне надлежало хорониться от общества.

Лариса ушла, клятвенно обещавшая молчать. Владик и Рудик тоже поклялись, что не проронят ни слова.

Прошло часа два, как я приобрел свой новый облик, как вдруг в дверь резко постучали. Занавеска была закрыта, но я на всякий случай спрятался за шкаф и слился воедино с Рудиковским стулом.

За дверью был поклонник Анечки — Рябушко.

— Владик! — заорал он на весь коридор, — говорят, у вас палас теперь есть, давай показывай.

— Да ты чё, все уже видели, а ты ещё нет? — удивлению Владика не было предела.

— Нет, нет, показывай.

— Не могу.

— Почему?

— Мы сюрприз готовим.

— А! Ну, покажи хоть чуть-чуть.

— Ладно, смотри.

То, что у меня было сердцем, вдруг ёкнуло и побежало вниз. Я накинул на голову полотенец, который на всякий случай ни на минуту не выпускал из рук и ждал, что вот-вот Рябушко меня сейчас увидит. Слава Богу, этого не случилось. Оказывается, Владик всего лишь отодвинул край занавески и показал микроскопический кусок паласа. Оскорблённый этим, Рябушко хлопнул дверью и зацокал по коридору, мечтая встретить предмет своих пржевальских фантазий.

— Владик, у меня чуть инфаркт не случился, — упрекнул я его, — нельзя так.

Но хитрый, зловредный Владюся на этом не успокоился. Вскоре в дверь снова постучали. На этот раз это был Костик. И тут случилось кошмарное — задумав очередную подлянку, очкастая ехидна пригласила его в комнату. Будь Владик сейчас со мной рядом, я бы показал ему, как танцуют «Польку-Бабочку» на его очках. Но сейчас положение было безвыходным. Никак нельзя было допустить, чтобы Костик увидел меня сейчас в таком виде. Действуя абсолютно наобум, передвигаясь, как пришибленная глиста вдоль шкафа, я заметил, что одна створка его чуть приоткрыта. Стараясь не шуметь, я без скрипа отворил её полностью, также тихо заполз в шкаф и прикрыл за собой дверь. Всё это произошло так быстро и так бесшумно, что мне с успехом можно было идти в разведчики. Потом я ещё не раз пытался повторить свой подвиг, но каждый раз дверь предательски скрипела, так что оставалось только удивляться тому странному стечению обстоятельств, которое позволило беспрепятственно мне проникнуть в шкаф.

— А где Андрюха? — спросил Костик.

— У тётки, — ответила ехидна.

В это же время, находясь в полусогнутом состоянии, я нащупал на дне шкафа чью-то сумку и, стараясь не думать, что в ней лежит нечто такое, что я могу раздавить, медленно уселся прямо на неё.

Добрый Владик не спешил и завёл с Костиком светскую беседу.

Прошло два века. Костик, наконец-то, встал и ушёл, а Владичка, смеясь, подбежал к шкафу и имел счастье лицезреть замученную уставшую рожу с полотенцем на башке.

— Утихомирь своё либидо, — мрачно сказал я, — ты, видно, совсем рехнулся. Какого хера ты его сюда впустил?

— А я ничего не успел ему сказать, он сразу попёрся в комнату.

— Как же…

Но, так или иначе, просидев в шкафу 20 минут (а мне показалось, что за это время на свет снова появились динозавры), я не мог допустить, чтобы подобная ситуация повторилась. Надо было что-то делать. Как ни странно, но спас меня тот голубой презервативчик, который громко назывался шапкой и который спас меня от холода в первую ночь в 214-ой. Всё-таки, не зря мамочка говорила мне, что он мне ещё пригодиться.

Я напялил эту кишку себе на голову, а сверху обмотался полотенцем, получив некую пародию на тюрбан.

— Так, от тётки я приехал несколько минут назад. Ясно?!

Рудик и Владик снова молча уставились на мою несчастную головушку уже который раз за день и согласно кивали головой в ответ.

Надо сказать, что это я сделал по ещё одной причине — вот уже долгое время я чувствовал, что мне необходимо посетить одно ароматизированное помещение.

Не обращая внимание на шарахающихся от меня в разные стороны непальцев, я с важным видом протопал в туалет. В рукомоечной, куда я направился потом, не было света. Мне это было абсолютно безразлично, но, к сожалению, это не являлось таковым для того, кто там уже был. Несчастная жертва рукомоечной увидела в проеме двери силуэт существа с огромной, нечеловеческих размеров головой и торчащими из неё паклей (надо было, всё-таки, покрасивше завернуть полотенце), издала кратковременный, но отчаянный крик и только чудом не упала на пол («чистота» пола не в меньшей степени способствовала этому). Странно, но крик показался мне знакомым. На него тут же прибежал Султан.

— Кать, ты чего орёшь?

— М-м-м… — промычала та, рукой показывая на меня.

— Да это же Портнов. Ха, чего это у тебя на башке?

— А это против перхоти, — начал сочинять я. — Я намазал голову специальным составом и надел шапку, чтобы тепло сохранить. Говорят, эффект больше. А поскольку я эту гадость на дух переносить не могу, то ещё завернулся полотенцем… Кать, а ты чего в нашем туалете делаешь?

— Я… да так просто, мимо шла, — ответила она и вдруг стала дико смеяться.

— Фу, я так сильно испугалась, — сквозь смех стала объяснять Катя Султану. — Ну, ты, Портнов, вообще…

Переживания сегодняшнего дня долго не давали нам троим уснуть. Мы лежали в тёмной комнате и болтали всякую чушь.

— Вот ха-ха будет, — прохрюкал Владичка, — Андрюха утром просыпается, а у него все волосы на подушке.

— И будет на своём дне рождения лысым, — подхватил Рудик. — Вот уж, действительно, все удивятся.

Сегодня это свершиться, — подумал я, как только открыл глаза утром 10-го сентября. — Надо вставать, ведь нужно готовить жрачку и комнату.

— Ой, кто это? — спросонья спросил, глядя на меня, Владик. — А, это ты. Никак не привыкну, что ты теперь рыжий. Ну, как, волос на подушке много?

— Ни одного!

Перед тем, как выйти в коридор, я предварительно надел шерстяное воплощение идиотизма на голову и завернулся полотенцем.

— Ничего не поделаешь, — сказал я сам себе, — придётся мне до вечера ходить в таком виде.

Скажу честно, наслаждения от этого испытал я мало. Не знаю, как я выдержал испепеляющие взгляды местных аборигенов на кухне. В это время я состоял только из спины. И ещё из затылка, так как именно этими местами я ощущал наиболее сильные, жгучие импульсы непальцев.

Даже крутая чувиха Баба Женя, которую, казалось, уже ничем не удивишь, забросив уборку, выскочила из туалета и торчала в коридоре до тех пор, пока я не скрылся в 215-ой.

— Ха, Портнов, — ты чего ещё от перхоти не избавился? — спросили меня Катя с Султаном, зайдя узнать, как идёт подготовка к празднику.

— Если бы ты знала, сколько у меня этой перхоти? — огрызнулся я. — Когда захочу, тогда и сниму.

— Всё, я больше так не могу, — закрыв дверь и сорвав с себя шапку, прошипел я, — это невыносимо целый день ходить с этим тюрбаном и каждому объяснять про перхоть.

— Сам так решил, — откуда-то из-за шкафа донёсся голос Рудика, — хочешь всех удивить — терпи…

Где-то часам к 5 вечера наши с Рудиком кровати были оттащены к татарам, из других комнат были приперты столы и стулья. Владик и Рудик помогли мне накрыть на стол, и оставалось только празднично одеться.

Тут опять кто-то постучался, я нацепил шапчонку и открыл дверь. За ней был сам Паша, который до этого гостил у родственников и только сейчас вспомнил, что у него, оказывается, «День рождения»!

— Ты, выродок утконоса, — накинулся я на него, — совсем охренел что ли. Я тут один целый день на кухне. Спасибо девчонки помогли. А ты тут как будто не при чём! Свинья!

Свинья начала дико оправдываться и извиняться, но я резко остановил его:

— После праздника всё один будешь убирать! Ясно!

— Ладно, — немного подумав, согласился он. Затем посмотрел наверх (наконец-то, а я всё думал, что же он ещё ничего не спрашивает) и добавил:

— А это что на тебе такое?

— А это, между прочим, последний писк моды. Теперь на западе все такие шапочки носят! Понял? Иди отсюда!

Как только он ушёл, я позвал Владика и попросил его сходить со мною в туалет — помочь мне.

— А что, уже сам не можешь? — как-то жалобно спросил он меня.

— Идиот! Мне нужно башку сполоснуть, волосы под шапкой совсем свалялись, а ты будешь на стрёме, и если чего — подашь знак, я полотенцем укроюсь.

— Ты что, совсем уже, — остановила меня на пути в туалет Галя, — через полчаса начинаем, а он ещё со своей перхотью ходит.

— Всё нормально, Галя, успею…

Времени было в обрез. Наспех посушив голову и кое-как причесавшись, я достал свои обновки и моментально в них облачился. Теперь весь мой вид был абсолютно новым, и только торчащие уши выдавали во мне прежнего Портнова.

До начала было ещё несколько минут, и поэтому когда в дверь раздался очередной стук, я, недолго думая, снова накинул на себя полотенце. Вошёл второй именинник.

— Сейчас будет первая реакция, — с какой-то мстительной радостью обратился я к своим соседям по комнате. Те уже давно оделись и были в предвкушении невероятного зрелища. Мы ещё с самого утра обсуждали, какое впечатление произведет моё перевоплощение на каждого в отдельности. И вот сейчас через несколько секунд должна быть выявлена реакция первой жертвы — Паши.

— Ты так и будешь перед всеми в этом полотенце, — обратился он ко мне.

— Нет, сейчас сниму. Смотри!

Я уже занёс было руку, но тут мне пришла в голову новая идея:

— А давай, ты его сам снимешь, только медленно.

Я подошёл к нему и отдался воле судьбы.

Паша никогда не отличался хладнокровием, и, скорее всего, слово «медленно» ему, вообще, не было знакомо. Сорвав одним рывком полотенце и обнажив мою голову, он чуть не захлебнулся от нахлынувших на него чувств. Бедняжка только шевелил губами, но мы не услышали ни слова. Наконец, справившись сам с собой, он сказал:

— Я так и знал, что ты перекрасился! Я так и знал!

— Интересно, откуда ты мог это знать? — резонно поинтересовался я.

— Я знал, я знал…

— Оставь его, — сказал Рудик, — сейчас от него ничего другого не добьешься. И, обращаясь уже к Паше, произнёс:

— Ты сам виноват. Тебя ведь просили: «Помедленнее»! Мы о тебе заботились, хотели постепенно подготовить, а ты сразу сорвал. Теперь за последствия мы не отвечаем.

— Я знал, я знал…

Подошло назначенное время, и мы с Пашей, которому удалось немного успокоиться, стояли около двери, встречая гостей. А вот и первый гость:

— А где тут плюшки? — послышался из-за двери коварный голос Чеченева, — где плюшки…

Юный пожиратель плюшек осекся и ошеломлённо обозревал мою рыжую шевелюру. Затем неожиданно для всех резко повернулся почему-то к Владику и почти заорал на него:

— Ну, и чего? Чего хотите-то?

Не видя абсолютно никакой логики в только что сказанных словах и, вообще, ничего не понимая, Владя ответил:

— А чего мы хотим?

— Я и спрашиваю: чего хотите-то?

— Да мы это… ничего такого…

— Вот и всё, — закончил Чеченев и с важным видом пошёл занимать лучшее место.

— Надо же, как интересно, — прошептал мне на ухо Рудик, — вот и Владик в коме.

— Иди, посади его куда-нибудь, — в ответ шепнул я, — а то сейчас толпа завалит и затопчет беднягу, как пить дать. А он сейчас после Чеченева в таком состоянии, что и не заметит ничего…

Описывать реакции всех остальных не имеет смысла, так как не хватило бы ни одной книги, чтобы всё это умесить. Некоторые даже не пытались скрывать радостного восторга (Лёша, Марат), некоторые, наоборот, тщательно скрывали свои чувства, усиленно делая вид, что ничего не произошло (Наиль), а некоторые даже забыли поздравить меня с днём рождения (Пахом). Присутствия Паши, вообще, никто не заметил. А в основном я считаю, что трюк удался, и всё произошло именно так, как я и ожидал. Это, действительно, было сюрпризом для всех. И это побудило меня к придумыванию новых прибамбасов, и, как покажет будущее, мои дорогие однокурсники ещё не раз разинут рты, обнаружив, что Портнов в очередной раз тронулся и серьёзно.

Как я и предполагал, Кате мои новые достижения не доставили никакой радости. Обругав меня как можно более цензурно, она всё же села рядом со мной, и мы весело провели время, пропуская каждый раз по рюмочке.

По этому поводу мне тоже есть, что сказать.

Как уже упоминалось раньше, мамочка, провожая меня в дорогу, подложила мне литр спирта. И хотя она тысячу раз объясняла мне, как его правильно разводить, я не стал рисковать и попросил помощи у Пахома. Тот, большой мастер в этом деле, с радостью вызвался мне помочь. «Товар» он вернул мне в неисчислимых бутылках из-под пива, в которых бултыхалась какая-то красноватая жидкость.

— А это ещё что? — спросил я.

— «Инвайт», — ответил Пахом и запел: «Просто добавь воды!»

— А для чего?

— Так вкуснее будет. Я знаю, что делаю. Вещь кайфовая получиться.

И вот сейчас, после первого тоста, я попробовал этот фирменный напиток. Сидящая рядом со мной настоящая именинница сегодняшнего дня — Галя, как-то странно крякнула. Все тоже сразу загоготали и набросились на закуску. В голове у меня моментально всё поплыло, и поднеси кто-нибудь сейчас к моему рту зажигалку, я бы изрыгнул потрясающий факел. Я тут же отключился и стал нести какую-то чушь Катерине, которая старалась принять важный вид и через каждое слово вставляла быстрое: «Да-да-да-да-да!», пока, наконец, чуть не свалившись со стула, начала весело смеяться.

Оглушительно орала музыка, и дальше, чем через два человека уже никого не было слышно.

Когда рюмки опустошились в 3 или 4 раз, и всем уже стало на всё наплевать, столы отодвинули, и началась массовка.

— Рыжий, наложи мне ещё тарелочку, — заглушая звуки музыки, проревел Лёша.

И хотя это слово впервые прозвучало за сегодняшний вечер, я почему-то ни на минуту не засомневался, что это обращаются ко мне.

— Спасибо, Рыжий, — уже во второй раз так обратился ко мне Лёша, когда почуял запах еды.

Даже находясь в состоянии полной расслабленности, я почувствовал какое-то сладостное предвкушение чего-то от этого нового слова.

В жизни у меня ещё ни разу не было никакой клички, а если кто-то и пытался придумать её для меня, то где-то уже через неделю вся эта затея заминалась, и я по прежнему оставался самим собой. Может быть, это покажется кому-нибудь смешным, но я всегда мечтал иметь свою собственную компанейскую кличку. И поэтому сейчас, почувствовав зарождение моего нового имени, которое к тому же мне почему-то понравилось, я ужасно обрадовался, и оставалось только уповать на судьбу, чтобы меня и дальше продолжали так называть.

Веселуха продолжалась. Я улучил момент и стал рассматривать подарки. Среди них особо выделялась каменная глыба в форме собаки. Сей монумент подарил мне Рябушко. Но не один.

Посмотрев на Ларису и следуя её примеру, Рябушко привез с собой в Питер своего родного младшего брата Владика. В их родстве нельзя было усомниться — тот же орлиный нос и тот же припаршивевший характер. Из приличия мы с Пашей пригласили братца на нашу гулянку. Как видно, Рябушки не мучались проблемой выбора подарка и подарили эту замечательную собаку. Тупо смотря на неё, я пытался найти ей хоть какое-то применение, как увидел пробегающего мимо Владика (нашего).

— Интересно, если я сейчас кину ею в него, она разобьется или нет, — текли мои «трезвые» мысли.

— Владик! — заорал я, и подождав, пока он доползет до меня, продолжил:

— И что мне, собственно, с ней делать? — речь была, разумеется, о каменной глыбе.

Расширив глаза по семь копеек, Владя тупо и очень долго осматривал собаку, пока, наконец, не выдавил:

— По-моему ей очень хорошо тараканов давить! А то их в последнее время что-то слишком много развелось.

— А после сегодняшнего вечера их будет ещё больше, — добавил я, видя, как Паша роняет содержимое своей тарелки прямо на пол, так и не донеся его до рта.

— Бву-е-е! — прорычал Владик и выскочил в коридор.

Видя, что праздник удался, главным образом благодаря фирменному напитку «Пахом и К» (спасибо «Инвайту»), я ринулся в ревущую толпу и стал танцевать.

Где-то около полуночи я решил прогуляться по коридору.

— О, ты перекрасился! — передо мной появилась сияющая Анечка. — А тебе идёт!

— Спасибо, — ответил я и решил зайти в 323-ю.

Там оказались Лариса и смертельно пьяная Галя, которая валялась на своей кровати и посылала всех подальше, если кто-нибудь неосторожно подходил к ней.

Попав в тихую комнату и увидев спящую Галю, я вдруг почувствовал, что сейчас тоже свалюсь.

— Лариса, — обратился я к ней, — можно я пока на твоей кровати полежу, отдохну немного?

— Да уж ложись! Тут совсем недавно Марат валялся. Перепил мальчик малость. Плохо ему!

— Спасибо!

Я брякнулся на кровать и почти сразу отрубился.

Не знаю, сколько я спал, только когда проснулся, в дверь 323-ей истошно стучали. Я оглянулся и обнаружил, что в комнате никого кроме нас с Галей нет. Учитывая, что Галя здесь, всё-таки, хозяйка, я решил, что именно ей дверь и открывать. Но ошибся. Гале было всё по херу. Полежав так ещё минут пять, я решил, что придётся, всё-таки, открыть. Настойчивость стучащих поражала своей наглостью. Еле поднявшись и ничего не соображая, я открыл дверь.

— Хи-хи-хи, — ввалилась в комнату весёлая Булгакова, за ней показался Султан.

— Ой, Портнов, ты чего тут валяешься? Ты же виновник торжества. Ты должен быть в 215-ой.

— А ты чего стучала? У тебя же ключ есть!

— А я, хи-хи, его где-то потеряла. Пошли!

— А Паша где? Он тоже виновник.

— Да ему плохо стало, его увели сразу.

— Ой, знаешь, я сейчас немного ещё полежу и тогда приду.

— Ну, ладно! — заверещала Катя, и внезапные посетители ушли.

Я снова лёг, посмотрел на Галю и подумал о колбасе. О колбасе Проскурина!

Где-то неделю назад Проскурину (настоящая фамилия Коммуниста) из Астрахани прислали вагон колбасы. Ну, вагон — не вагон, а весь холодильник 315-ой (его тоже купил Коммунист) был битком забит ею. Зная, что он большая и круглая жопа, я всё же пришёл к нему перед торжеством и попросил выделить на праздничный стол хотя бы одну палку. (Ну, в самом деле, зачем ему столько — она или протухнет или он наестся ею до отвала, и она будет торчать у него из задницы.) К моему величайшему удивлению, он согласился. И вот сегодня, когда все дарили мне подарки, Коммунист протянул мне эту колбасу и поздравил с днём рождения. Поскольку больше ничего в его руках не было, надо было полагать, что это и есть «подарок».

Так как ещё ни разу в жизни мне на день рождения не дарили колбасу, я не знал — хорошо это или плохо. Может быть, мне даже стоит гордиться тем, что у меня есть такой оригинальный подарок.

Мысли мои смешались, я вновь посмотрел на Галю, которая до сих пор даже не сменила позы, и снова заснул…

Проснувшись, я посмотрел на часы. Было около пяти утра. Состояние заметно улучшилось, но к своему удивлению я обнаружил, что в 323-ей не произошло никаких изменений. Галя по-прежнему лежала в том же положении, что я ненароком подумал: «А не случилось ли чего?» Но, услышав в тишине равномерное дыхание, успокоился. Ни Ларисы, ни Кати в комнате не было.

— Отлично, — подумал я, — праздник продолжается!

Неизвестно, почему мне взбрело в голову, что в пять утра всё осталось как прежде, но тогда я просто на 100 % был уверен, что это так. И выспавшись, с новыми силами я сделал роковой шаг, а именно — вышел из 323-ей и захлопнул за собой дверь. Насчёт того, что на Галю кто-то может напасть, беспокоиться было нечего, поскольку дверь 323-ей была снабжена самозакрывающимся замком. И вот, осознанно перекрыв себе дорогу назад, я стал спускаться на второй этаж.

Какие-то смутные подозрения начали находить на меня, когда я шёл по абсолютно тихому и пустому коридору. Я подошёл к 215-ой и разочаровано убедился, что она закрыта. Робкие попытки стучаться в дверь ни к чему не привели. Орать я не осмеливался, поскольку кроме наших боялся разбудить и другое население. Потом я вспомнил, что в нашей двери есть маленький секрет — внизу под замком была маленькая дырочка, заткнутая бумагой. Выковыряв затычку, я приложился глазом к образовавшемуся отверстию и обнаружил, что на единственной в комнате Владиковской кровати спала Лариса. Больше в комнате не было ни души, если, конечно, кто-нибудь не притаился за шкафом. Правда, что-то в комнате насторожило меня, но что — я ещё не разобрался.

— Лариса, Лариса, — не очень громко позвал я, — Лариса, это я — Андрюха.

Никаких результатов. Оставалось только одно — вернуться в 323-ю и доспать там до утра. И тут меня прошиб холодный пот.

— Галя, там же Галя! Чёрт! Да она сейчас мне ни за какие сокровища дверь не откроет, спой я ей хоть Майклом Джексоном, — подумал я, вспомнив, как я открывал дверь Султану и Кате.

Но попытка — не пытка. Я снова поднялся на третий этаж и постучался в 323-ю. Без результатов! И даже не пытаясь повторить попытку, я молча поплёлся по такому же пустынному и безлюдному коридору.

— Ну, и что мне теперь делать? — корил сам себя я. — Вот влип, а! Все спят, никто дверь не откроет, ключа от 215-ой у меня с собой нет, так как по глупости оставил его в домашней одежде! Да к тому же холодно, чёрт, а я ведь в одной рубашонке!

Вспомнилась первая ночь этого семестра, когда я дрожал от холода, примостившись на голой доске, и я подумал, что сейчас, вероятно, ситуация получше, но восторга она по-прежнему не вызывает.

Мне, наконец, надоело слоняться по общежитию как приблудная овца, я подошёл к окну нашего коридора, закрыл его, сел на подоконник, уставился только в одну известную мне точку и стал ждать, сам не зная чего…

И вот в самом конце километрового коридора в жутком холоде и одиночестве ранним утром на холодном и грязном окне сидел рыжий мальчик, у которого сегодня был «день рождения», забытый и покинутый всеми, ужасно продрогший и абсолютно трезвый, которому очень хотелось спать, но который, не смотря ни на что, не переставал радоваться жизни.

— И что со мной вечно происходят какие-то истории, — думал я, — хотя потом будет что вспомнить. Но, всё-таки, почему это всё выпадает на мою голову? Что я — рыжий что ли?

Но, вспомнив про недавние события, я улыбнулся:

— А ведь, и правда, рыжий!..

Так сидел я несколько тысячелетий. Когда мне стали приходить в голову мыслишки, что сейчас я свалюсь хладным трупом, неожиданно заскрипела чья-то дверь, и из 211-ой вышел Владичка.

Как-то странно шаркая ногами, он направился в туалет, абсолютно меня не замечая.

— Владик! — заорал я вне себя от радости.

— О, а ты что здесь делаешь? — спросонья пробубнил он.

— Я? Отдыхаю! А ты почему в женских тапочках, да ещё из 211-ой?

— Где? — он посмотрел на свои ноги и засмеялся.

— А, действительно! Мы с Димой в 211-ой легли, ведь кровати наши туда перетащили. Марат привел какую-то бабу — страшную такую — и долго возмущался, что мы тоже хотим спать у них. Я, конечно, сказал ему, что спать вместе с ними мы с Димой не будем — не до групповухи сейчас, но делать было нечего, и сейчас он с ней на своей кровати спит. А мне выйти надо было, я нашёл чьи-то тапочки и одел их. Наверное, это её.

— Что ты говоришь, а я думал Наиля.

— А ты чего тут сидишь?

— Говорю же тебе — отдыхаю, загораю. А если честно, то…

И я рассказал ему подробно обо всём, что со мной приключилось.

— Ну, как праздник прошёл-то? Когда все разошлись?

— Тут короче… Ой, подожди, я сейчас лопну… Я быстро…

И он ускакал мелкой рысью, шлёпая тапочками страшной незнакомки.

— Ну, вот, — сказал он, когда вернулся. — Тут такое было! Ты пропустил грандиозное зрелище! Во-первых: все напились до такой усрачки, что скакали по комнате как слоны. Разбили чью-то тарелку, уронили чайник с кипятком, сорвали, гады, занавески и чуть не опрокинули шкаф! Представляешь?!

— То-то я гляжу, что наша комната как-то не так выглядит. Теперь всё понятно.

— Ага, Султан говорит, что во всём виноват твой спирт.

— Пахому сказать «спасибо» надо. Классно развел! Ну, ладно, а дальше?

— Во-вторых: (и это самое главное) больше всего напились братья Рябушки. Те, вообще, чуть ли не по столу бегали. А потом пошли Коммунисту морду бить.

— В смысле?

— В прямом! Наш Рябушко рассказал братику, что Проскурин — редкая гнида, а тот и рад возможности помахать кулаками.

— Ну?!!!

— Гну! Пошли в 315-ую, Проскурин спал, так они его прямо в кровати и избили.

— Очень интересно! И что, никто им не помешал?

— Там был Чеченев, но он решил не вмешиваться. Да и что он мог сделать? Братишки сильно разбушевались, ещё бы и ему досталось. Теперь у Коммуниста вся рожа в синяках. Смотреть больно.

— Да, Коммуниста я, конечно, терпеть не могу, но такое не пожелал бы даже ему. И что теперь Рябушки?

— Ничего! Поиграли и спать пошли.

— Да-а! — только и ответил я. — Действительно, пропустил массовочку. Слушай, у тебя ключ есть? А то я уже окончательно продрог.

— Есть. Сейчас в 211-ую сбегаю.

Через несколько секунд Владик отпирал нашу родную 215-ую. Но тут нас ожидал облом. Коварная Лариса закрылась изнутри на щеколду, а замок даже не закрывала.

— Лариса! Лариса-а-а-а-а-а! — набравшись храбрости, заорал я. Обрадовавшись дополнительной возможности сделать гадость, Владик начал истошно барабанить в дверь.

На сей раз помогло. Минуту спустя послышался звук открываемой щеколды, и перед нами предстала заспанная и недовольная Лариса. Я наскоро объяснил ей ситуацию.

— Всё поняла, — зевая во весь рот, сказала она. — Ложись, я к себе пошла.

— Только учти, Галя тебя ни за какие коврижки не впустит!

— У меня ключ, — пробормотала она и скрылась на лестнице.

— Ну, ладно, — сказал Владик, — ты тут спи, я тоже пойду досыпать в 211-ую, а то уже восьмой час.

Ну, вот, наконец, я у себя. Переступая через опрокинутые стулья и валявшиеся занавески, я добрался до кровати и рухнул на неё прямо в одежде. А через мгновенье я уже крепко спал.

Проснулся я от какого-то странного ощущения, как будто в комнате был кто-то посторонний. Приподнявшись, я осмотрелся и остановился на двери. Оттуда выглядывала до боли знакомая рожа Бабы Жени.

— Кретин, — подумал я про себя, — конечно же, забыл запереть дверь. Хорошо, если ещё ничего не украли.

Торчащая из двери рожа внимательно оглядывала комнату и, наверное, как раз об этом и помышляла. Её взгляд блуждал по столу, объедкам, перевернутой мебели и, наконец, перешёл на меня. Увидав, что я валяюсь на неразобранной кровати в одежде и посмотрев на моё мятое лицо, она как-то странно заулыбалась, подмигнула мне одним глазом и лукаво произнесла:

— Неплохо погуляли, да?

Затем, всё также улыбаясь, она закрыла за собой дверь и пошла по коридору, громыхая своей шваброй.

Я посмотрел на часы — было около девяти утра. Скоро уже должны проснуться первые пташки, так что спать дальше не было смысла. Я встал и пошёл умываться. Через полчаса показались первые посетители — Галя и Чеченев.

— Ну, как, Галя, классно поспала? — спросил я.

— Ага, вот пришла за посудой.

— Да ладно тебе, садись, сейчас чай попьём, мы ведь с тобой вчера не пили.

— И я тоже попью, — заявил Чеченев, — мне вчера чаю почти не досталось.

За чаем я рассказал Гале о том, что случилось ночью, Чеченев вставлял необходимые комментарии, как вдруг в дверь постучали, и к нам вошла жертва Рябушкинских монстров. Всем пришла на ум пословица: «Вспомнишь говно — вот и оно», но никто не решился произнести её вслух. По крайней мере, сейчас.

— Миша, — поражённый увиденным зрелищем, начал я, — мне всё рассказали, но я даже и не думал, что…до такой степени.

На Коммуниста страшно было смотреть. Его лицо, полностью опухшее до неузнаваемости, было всё сплошь синим и представляло собой чудовищных размеров синяк. Я даже и не представлял, что человека можно так разукрасить. Неужели Рябушко способен на такое?

Я предложил Проскурину чаю и узнал от него, что наш Рябушко в последний момент испугался и почти ничего не делал, впрочем, виноват он от этого меньше не стал, а мутузил его только братец.

— А он-то с какой стати? — резонно удивились мы. — Ведь он тебя даже не знает! Только по рассказам Рябушко-старшего. И уж если кто тебя и бить должен, извини, Миш, конечно, то только сам Рябушко Андрей Батькович.

Внезапно в дверь снова постучали и показался старший из братцев (опять пословица сработала). Но, увидев в комнате Коммуниста, он сразу же отвалил.

— Ну, и что ты теперь делать будешь? — поинтересовалась Галя.

— Пойду в больницу, потом в милицию и напишу жалобу.

После завтрака я начал прибираться. Столы были растащены, кровати затащены, всё встало на свои места, посуду разобрали, и осталась только чья-то лишняя тарелка.

— Рыжий, ты мою тарелку не видел? — послышался радостный голос Лёши.

— На вот, возьми, — ответил я, и, подумав, добавил:

— Значит, Рыжий?

— Рыжий, а кто же ещё, я теперь по-другому и называть тебя не могу!

— Отлично! Рыжий так Рыжий!

— Ну, ладно, Рыжий, пока!

Во мне всё внутри ликовало от радости. Наконец-то, я сделал что-то, что заставило говорить обо мне. Я изменился, у меня теперь новый имидж, новое имя. Теперь всё изменится. Интересно, знал ли Лёша, что открыл в моей жизни новую страницу? Скорее всего, нет. Слово «Рыжий» мне конкретно нравилось, и я смутно понимал, что мне оно подходит, но сам ещё не знал почему. И всё тот же Лёша объяснил мне потом, что «…Рыжий ты не только из-за цвета твоих волос. Рыжий — это состояние твоей души…» И я понял, что это, действительно, так. Вся моя жизнь на протяжении многих лет (а особенно в последнее время) была такой…такой…ну, короче рыжей, и по-другому это объяснить нельзя.

Так что, может быть, это даже и хорошо, что задуманный мною цвет волос не получился, а получился этот рыжий. Кто знает, если бы не это обстоятельство, может быть, я до сих пор и не понял, кто я есть на самом деле.

Но теперь-то я знаю, и все знают. «Эпоха Рыжего» началась, и, надеюсь, никогда не кончиться.

Спасибо, Лёша!

ЧАСТЬ 8. Крик души

Питерская погода неожиданно порадовала нас долгожданным солнцем. Обрадованная этим, историчка повезла нас в Павловск. Там мы сделали нашу первую групповую фотографию около памятника Павлу I. Причём, что интересно, от Павла остались только ноги (на фотографии). Сама же фотография получилась просто безобразной, что и должно было случиться, учитывая наше сильное желание сфотографироваться всем вместе.

Свой новый образ я запечатлел и в самом Питере, гуляя по нему с друзьями.

Праздники утихомирились, и мы постепенно стали вливаться в учёбу. Вспомнив, что мне почему-то нужна комната, я нанёс комендантше новый визит.

— Значит так, — начала она, узнав меня только с третей попытки, — в ближайшее время может освободиться комната N 212. Хозяин сейчас постепенно перевозит вещи, но документы на выписку ещё не подал. Ты ко мне заглядывай иногда, я буду информировать тебя о результатах. А пока всё.

Лариса, наконец, твёрдо решила завладеть 207а, посетила пару раз Наталью Андреевну и в один прекрасный день переехала окончательно. Теперь для неё встала новая проблема — обклеить комнату обоями. И она вместе с Васильевым влилась в это по уши.

Галя тоже получила разрешение въезжать в новую комнату и сразу же воспользовалась ситуацией.

Оставшись одна, бедная Катя панически боялась спать в 323-ей в полном одиночестве и как бы невзначай переехала к Султану под удивлённые взгляды Пахома. На мой вопрос: «Когда же ты решила ехать?» она отвечала, что пока не знает и, вообще, не хочет об этом говорить.

Телек подрастал, но был каким-то неживым. Его вялость Катя объясняла плохим обращением с ним в кафе. Скорее всего, он очень сильно болел. Султан опять потратился ему на горшки и «Kitecat».

Однажды, когда наша комната мирно полулежала на полу и играла в карты, в дверь постучали, и к нам забежал взволнованный Лёша и сразу бросился к зеркалу.

— Это кто? — спросил я Рудика, потому как не сразу узнал Лёшу.

— Да это — Лёша, только деформированный.

Вертясь перед зеркалом и так и сяк, тот пытался посмотреть свою бывше кучерявую шевелюру со всех сторон и особенно сзади. Я говорю «бывше», потому что, глядя на него, можно было подумать, что он стал жертвой уличного нападения, в результате чего мерзкие хулиганы вырвали ему волосы. Причём они, видимо, пользовались руками или — какие-нибудь эстеты — палаческим топором.

— Лёша, а зачем тебе волосы отрубили? — поинтересовался я.

— Да Лариса… — начал объяснять он.

— Ты её обидел, да? Только признайся!

— Да пошли вы в жопу! Владик, скажи, что у меня там на затылке?

— Ничего! — категорично заявил тот. — Вернее что-то, конечно, ещё растет, но…

— Это меня Лариса подстригла.

— А за что она тебя так? — опять влез я.

— Рыжий, замолчи!.. Слушайте, а по-моему ничего. Вот здесь сзади немного отрастет, и всё нормально будет.

— Ага, а пока походи в шапочке. Хочешь, я тебе свою дам.

— Заткнись!!!

Он, наверняка бы, что-нибудь ещё добавил, но в дверях показалась Лариса. Вид у неё был не совсем радостный, видно было, что она испытывает лёгкое смущение, хотя Лариса тщательно старалась это скрыть.

— Ну, как? Не очень плохо? — спросила она нас, показывая на Лёху.

Я решил промолчать, так как знал, что потом буду жалеть о своих словах. Рудик последовал моему примеру. Видя, что тишина становится угрожающей, Владик отчаянно крикнул:

— Нормально! Молодец, Лариса!

— Правда? — откликнулась та и вся просияла. — По-моему тоже неплохо!

— Нормально, — поддержал разговор Лёха, — спасибо тебе. Ладно, пойду своим показывать.

— Иди, иди, — не выдержал я, — только не забудь Костику памперсы купить, а то у него осложнения начнутся.

К счастью Лёха не слышал моих слов. Но их хорошо и очень отчетливо услышала Лариса.

— А что, тебе не понравилось? — с обидой в голосе спросила она меня.

— Да я чё, я ничё. Я, вообще, ничего не говорил, — поспешно ответил я и повернулся к ней спиной.

Так незаметно наступил ноябрь. Катя уехала в Астрахань к своему Виталику, и стало немного грустно. Всё-таки, девчонок у нас совсем мало было, а теперь стало ещё меньше. Погода резко упала. Каждый день теперь шли проливные дожди, и дули сильные ветра.

Пришла пора осенних школьных каникул. Всем вспомнились школьные годы, когда можно было отдыхать 4 раза в году.

Я меланхолично блуждал по коридору и с улыбкой вспоминал, как и сам был школьником, испытывал трудности от возникших школьных проблем, как скакал и бесился на переменах, как смотрел на всё новое с выпученными глазами…

— Ну, совсем как они, — подумал я, глядя на показавшуюся толпу детей в конце коридора, — как они…как они…

— Как ОНИ!!! — вдруг резко заорал я и пулей вбежал в 215-ую.

— Дима! Владик! — орал я. — Там…там ОНИ!

— Кто?

— Дети!!!

— Опять???!!!

Мои соседи и я вместе с ними выбежали в коридор и убедились, что у меня не галлюцинации.

Вспомнился прошлый семестр, когда на весенние каникулы в нашем крыле поселили группу школьников. Мы провели незабываемые денёчки…

Сейчас, пожалуй, нам предстояло пережить нечто подобное. Позади толпы шла комендантша. Недолго думая, она открыла 209-ую, 213-ую, 217-ую и 203-ю комнаты и запихнула туда всю ораву. С ними как надзирательница прибыла очкастая мымра, которая поселилась в 213-ой, то есть прямо рядом с нами.

— Об этом обязательно должны узнать все, — решил я, — и, прежде всего, Костик.

— Костик, — с разбегу забежав в 205-ую, заорал я, — у меня для тебя потрясающая новость. Рядом с вами поселились дети! И не только с вами. Они везде, они повсюду, они лезут из всех щелей, они кишат…

— Фу! Дети! Как я их ненавижу. Придушил бы всех!

Наш детоненавистник разошёлся не на шутку. А я, довольный произведённым эффектом, пошёл к себе.

Вечером этого же дня к нам зашёл Лёша и предложил сыграть в карты. Я включил мафончик, и мы ушли в игру. За игрой время идёт незаметно. Уже часы показывали начало двенадцатого, мафончик орал, как вдруг в дверь раздался осторожный, но решительный стук. Владик пошёл открывать.

За порогом стояла очкастая мымра, она внимательно осмотрела нашу комнату, с укором впялилась в бутылку на моём ковре с Красной Шапочкой, затем повернулась к нам и изрыгнула:

— У вас совесть есть? Время уже позднее! Вам давно пора спать! И убавьте музыку! Совершенно невозможно расслабиться!!!

Несказанно удивившись, что нам уже пора спать, мы, всё-таки, убавили звук, но играть продолжали.

— Терпеть не могу вот таких очкастых чучел, — сказал я. — Они вечно из себя что-то строят, такие правильные. Тьфу!

На следующий день ужасно рано, когда всё общежитие мирно почивало, в 9 часов утра в коридоре послышались звуки, напоминающие слоновьи бега и крокодильи оргазмы. Школьники собирались на свою первую экскурсию. Надо ли говорить, что мы тут же проснулись и считали, что настроение нам на целый день уже испорчено.

— Что это? — сквозь простыню пропищал Рудик, услышав, как вибрирует наша дверь.

— Это всего лишь дети, милые дети, — пробурчал я. — На охоту пошли.

— И когда они вернуться?

— Скоро. И в твоих интересах проснуться до этого времени. А лучше всего вставай прямо сейчас, всё равно уже весь сон пропал…

Ну, и дела! — подумал я, придя в туалет умываться. Там прямо передо мной на полу расстилалась чудовищных размеров лужа. Раковины были забиты какими-то обглодками, и кругом истошно воняло.

— Козлы! — в гневе подумал я. — Только вчера приехали, а уже успели всё засрать.

Тут мне пригодились некоторые выражения Бабы Жени, которыми я тут же воспользовался.

— Как они мне надоели, — жаловался я в 215-ой, — весь туалет в помойку превратили. Конечно, им ведь жить здесь всего неделю, поэтому они и не заботятся о чистоте. Неделю! Ещё целую неделю их переносить! Почему каникулы такие большие?

И, задумываясь над этой проблемой, я зашёл за чем-то за шкаф. Перебирая тряпки, мне в глаза бросился стеклянный стаканчик с цементом, который нам оставила Лариса. Комендантша дала его ей для заделки всяких дыр и трещин, а то, что осталось, Лариса подарила нам.

Совершенно неожиданно, как, впрочем, и всегда случаются неожиданные вещи, мне в голову пришла потрясающая гадость.

Не выпуская стакана из рук и найдя какую-то палочку, сказав своим: «Сейчас вернусь», я вышел из комнаты и направился в туалет. Никого к счастью там не оказалось. Добавив в стакан немного воды, и размешав её палочкой, я получил отличную смесь.

Прямо напротив двери туалета была 203-я комната, в которой поселили школьников. С замиранием сердца я подошёл к этой двери и прислонился ухом. За ней никаких подозрительных шумов не наблюдалось. Эту комнату я выбрал в качестве моей жертвы из-за очень её очень удобного в данной ситуации расположения. Она, как и 205-ая, находилась за углом. Поэтому, идя по коридору, невозможно было увидеть то, что делается около её двери. И, вообще, в этот район заходили только для того, чтобы отдать дань природе, когда услышат её зов.

И вот, убедившись, что по коридору не раздаются чьи-либо шаги, я этой самой палочкой начал впихивать цемент в замочную скважину. Замок был старый с огромной дыркой, так что цемент заходил очень даже неплохо. Отчетливо сознавая, что я делаю, я так же отчетливо слышал учащённые биения своего сердца. Наконец, дойдя до крайней точки и чувствуя, что сердце сейчас просто выпрыгнет наружу, я быстренько очистил от грязи дверь и побежал в 215-ую.

Там я наскоро рассказал обо всём и выслушал упрёки со стороны Рудика и Владика. Никто, однако, мою ошибку исправлять не собирался…

К сожалению, моя затея не сработала. Школьники вернулись слишком рано, цемент ещё не успел как следует окрепнуть (а может быть, раствор был уже ни на что не годен). Короче подробностей я не знаю, знаю лишь, что и эту ночь и все остальные жильцы 203-ей провели у себя в комнате.

Вскоре все мы обратили внимание на одно странное обстоятельство, а именно, посещение школьниками туалета.

Дело в том, что в туалет они проникали не по одному, а целыми толпами. Человек восемь забивались туда за раз, двое садились на очко, а остальные шестеро держали входную дверь. Такие странные манипуляции несомненно вызвали у нас интерес, и, подумав немного, мы пришли к выводу, что детишки страдают одной из самых похабных форм извращения.

В связи с этим нонсенсом мы, как, впрочем, и непальцы, старались посещать милую нам комнату во время их (детишек) отсутствия. Поэтому никакими словами не описать те чувства, которые испытали мы, видя, как исчезают на горизонте с чемоданами наши временные соседи. Даже местные аборигены высыпались в коридор, чтобы убедиться, что те, действительно, испаряются. Затем с дикими криками радости непальцы разбежались по своим комнатам, и оттуда понеслись уже родные нам непальские мотивы. Народ праздновал освобождение…

— Дима! Садись с нами играть в карты! — уже в пятый раз повторил Владик.

— Нет! Не хочу! Надоело! Опять до поздней ночи сидеть! — жаловался, отбрыкиваясь от надоедливого Владика, Рудик.

— Ну, что же делать? — взвыл кучерявенький. — Мне скучно, мне надо чем-нибудь заняться.

Тут ненавязчиво пришёл Чеченев со своей кружкой и, сев за стол, выжидающе посмотрел на нас.

— Может быть, ты чаю хочешь? — робко спросил Рудик, подозрительно поглядывая на чашку Чеченева.

— Ну, я, конечно, не навязываюсь, но если вы так просите…

— Садись, только у нас ничего нет, одно масло.

— Да ладно, я же просто так зашёл. Могу пустой чай попить… А где масло???

Через пять минут мы уже пили чай и обсуждали новости Проскурина-Рябушко.

Последний сейчас находился в крайне неприятной ситуации. Коммунист, как и обещал, накатал на него «телегу». Рябушко несколько раз вызывали повесткой, а однажды, просто забрали в камеру предварительного заключения, где он провёл весёлую ночь на холодном и сыром полу. Это обстоятельство вызвало небольшое волнение в наших рядах. Теперь судьба Рябушко зависела от состояния носа Коммуниста. У последнего были подозрения, что нос начисто сломан. И если это подтвердиться, если нос Проскурина отвалиться (на что мы все втайне надеялись), то Рябушко грозил срок. Малый — большой, но срок. Братец «заключенного» сразу после того знаменательного дня умотал в Астрахань, и великодушный Рябушко-старший героически взял всю вину на себя. Только кому нужно было это показное самопожертвование? Коммунист не возражал против такой дачи показаний и всем при каждом удобном случае демонстрировал свой распухший нос. Временами мне даже казалось, что он испытывает от этого удовольствие. Такая вот странная форма эксгибиционизма.

Но, так или иначе, даже этот прискорбный случай показал нам свои плюсы: теперь нигде и никогда этих двух типов нельзя было встретить вместе (кроме «школы», конечно), потому как и по одному они уже через минуту начинают действовать тебе на нервы, а уж если их сразу двое…

Чеченев попил свой чай и умотал.

— Надо что-то делать! — не унимался Владичка. — Скучно! Пойду-ка я в туалет.

— Он думает, что это его развеселит, — сообщил я Рудику, даже не подозревая, насколько я окажусь прав. — Иди, иди, детишки уже уехали, хоть душу отведёшь!

Через пару-другую минут в коридоре послышался жизнерадостный топот, после чего в дверях показался Владик с выражением умиротворения на лице.

— А там… там… в туалете, — захлёбываясь от волнения, выговорил он, — там… там…

— Никак живого срущего мамонта увидел! — предположил я, обращаясь к Диме.

— Там… там, — Владик всё никак не мог с собой справиться. — Там…

— Рожай быстрее!

— Там… лежит ГОВНО!!!

— Скажи, пожалуйста, — удивился Рудик, — ты только заметил? Оно там всегда лежит, даже если ты будешь смывать каждые пять минут. Такое впечатление, что оно само собой материализуется.

— Владик! — начал я. — Говно лежит там всегда! Ты должен с этим смириться. И почему это произвело на тебя такое впечатление только сейчас?

— Там… БОЛЬШОЕ ГОВНО! — Владик трясущими руками попытался изобразить в воздухе огромный круг.

— Нашёл, чем удивить! Да такие лепёшки появляются там каждый раз после непальских пьянок!

— Это — не лепёшка!!! — не выдержав, заорал Владик. — Это в диаметре!!! В разрезе!!! А в длину, наверное, сантиметров тридцать — целиком!!!

Несколько секунд я и Рудик молча смотрели на него, а затем кубарем скатились со своих кроватей и быстро побежали по направлению к очку. Владик еле поспевал.

— Вот! — торжественно произнёс он, распахивая перед нами дверь одной из кабинок, когда мы оказались на месте.

— А по еб. у не хотите?!! — увидели мы вдруг сидящего там Костика. — Закройте дверь сейчас же, суки!!!

— Ой, Костик, прости, пожалуйста, — Владик слегка смутился и даже немного покраснел. — Это не здесь, в соседней кабинке, — обратился он уже к нам.

Постучав в другую дверь, Владичка осторожно её открыл, после чего жестом пригласил нас заглянуть внутрь.

— Уау! — вырвалось у меня. — Ну, точно мамонт насрал.

Признаюсь, Владик нас не обманул. На дне унитаза лежало настоящее произведение искусства, а его размеры поражали всякое человеческое воображение.

— У кого-то очень хорошо разработан анус, — произнёс, после нескольких минут молчаливого рассматривания, Рудик.

— Ммм… ты, всё-таки, считаешь, что это сделал человек? — осторожно поинтересовался я. — По-моему, это физически невозможно.

— Классно, да? — спросил нас стоящий рядом Владик. — В диаметре как бутылка.

Из соседней кабинки послышался звук спускаемой воды, и через несколько секунд к нам вышел Костик.

— Это кто придумал — в кабины врываться, блин? Отдохнуть спокойно не дадут!.. И чего это вы там разглядываете? Извращенцы что ли?

— Смотри! — без объяснений сказал Владичка и подтолкнул Костика вперёд.

— Да идите вы на хрен! Чего я там смотреть бу… Уау! Вот это Тарзан даёт! — Костик был явно шокирован.

— Тарзан? — подхватил я. — Так это был Тарзан? А ты откуда знаешь?

— А он мне навстречу выходил, когда я сюда зашёл.

Тарзаном прозвали одного здешнего мужика, живущего недалеко от очка. Прозвал, кстати, сам Костик. Данное имя ему присвоили из-за его ужасных криков, которые раздавались всякий раз, когда этот Тарзан заходил в кабинку туалета. Крики были дикие, доисторические и наводили ужас на всех, кто их слышал.

— А он сильно орал? — поинтересовался Рудик у остолбеневшего на минуту Костика.

— Не то слово! Но, вроде бы, как обычно.

— Да уж! — добавил я. — Если бы я такое родил (тьфу, тьфу, тьфу) — я бы ещё и не так орал.

— А… а мы обязательно долго на это должны смотреть? — вежливо перебил наше оцепенение Рудик.

— Что?.. А!.. Нет, конечно. Пойдёмте отсюда, — мы очнулись от транса и еле-еле заставили себя оторвать взгляд от чуда природы.

— Ну, что, Владик? — спросил я его, когда мы уже снова оказались в своей комнате. — Надеюсь, теперь тебе не так скучно. Можно уже и спать ложиться.

Но на этом вечер не закончился. Совершенно неожиданно, расстилая постель, Владик вдруг признался нам, что очень давно его преследует мечта — выйти в коридор и заорать изо всех сил. Разумеется, ночью. Что побудило его на такое откровение, не знаю.

— Ну, так давай дерзай, беги прямо сейчас, — начал я, — сейчас самые что ни на есть подходящие условия. Уже ночь, и в коридоре, скорее всего, никого нет. А кроме того, все, наверное, подумают, что у Тарзана задница разорвалась окончательно.

— Я боюсь!

— А чего тогда заикался? Если слабо, нечего и говорить.

— Ну, ладно, я попробую.

Владик взял полотенце и пошёл умываться.

— Только свет в коридоре выключи, — крикнул я ему вслед, — так смешнее будет.

— Как ты думаешь, — спросил я Рудика, когда Владик ушёл, — сможет он или нет?

Рудик повернулся на другой бок и, страшно зевая, произнёс:

— Скорее всего, нет.

— Я тоже так думаю. Ну, ладно, спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Мы замолчали и приготовились ко сну. Шло время. В коридоре по-прежнему не было никаких изменений. Я уж было плюнул на всё и начал засыпать, как вдруг ужасный, зловещий, дикий и отчаянный крик разнёсся по всему коридору, по всей общаге, по всему городу, по всей Земле! Ни одно человеческое существо не могло так кричать, даже если бы с него живьем сдирали кожу в солёном растворе.

Крик сопровождался страшным топотом. Жертва стремительно убегала от какой-то сверхъестественной опасности и приближалась к нашей комнате. Я лихорадочно вжался в кровать. Так же резко, как и начался, крик оборвался, наша дверь распахнулась (я успел заметить абсолютную темноту в коридоре), и на пороге появился Владичка, который осторожно, но очень быстро закрыл дверь.

Сначала была минута молчания. Никто не шевелился и не проронил ни слова. Почему-то вдруг резко замолкла музыка, доносящаяся из непальских комнат, и весь наш коридор покрылся какой-то необычной, непривычной тишиной.

— Ну, как? — нарушил молчание Владик.

Я подумал, что надо что-то ответить и в спешке искал подходящие слова, но у меня ничего не получалось.

— Никогда, — наконец, выдохнул я, — никогда… никогда не думал, что… что у тебя такая глотка. Владик! Ты смог это! Это было ужасно!

— Дима, а ты что скажешь?

— В тщедушном тельце здоровенная глотка! Пасть не порвал? — съехидничал тот.

— Подробности можно? — уже отойдя от шока, поинтересовался я.

— Значит так, — начал объяснять Владик, — умылся, выключил в коридоре свет, подошёл вплотную к 205-ой и набрал побольше воздуха. А потом сами слышали.

— И что, никто не выбежал?

— Наоборот, отовсюду послышались звуки закрывающихся замков, и музыка везде смолкла.

— Это мы заметили. Что ж, теперь у половины местных аборигенов, наверняка, разрыв сердца…

На следующее утро к нам ни свет, ни заря заглянули Костик с Лёшей. Костик сразу набросился на меня:

— Рыжий, твою мать! Что это значит? Совсем уже очумел? Орать по ночам вздумал! У меня, между прочим, печень больная! В следующий раз предупреждай!

Я так и застыл с недопитым чаем.

— А при чём здесь я? Я к этому, вообще, никакого отношения не имею!

— Да ладно тебе, Рыжий, — веселился Лёша. — И так все знают, что это ты.

— Правда?

— Ну, да! Только ты у нас на такое способен, больше некому…

— Ну, спасибо тебе, Владик, — сказал я, когда неожиданные гости ушли, — подложил мне свинью. Целого кабана! Теперь все на меня думать будут.

— Не будут, а уже думают, — Владя веселился от души.

— Если так и дальше будет продолжаться, — говорил я, — то учти — всем расскажу, что это был ты.

— Ну, и рассказывай — тебе всё равно никто не поверит…

Новая Галина комната N 302 находилась напротив 303-ей, где ещё совсем недавно проживали Лёха, Костик и Васильев, а стало быть, прямо бок о бок с туалетом. Но надо сказать, что состоянием комнаты Галя могла перед всеми хвастаться. Только что отремонтированная 302-ая выглядела великолепно. По размерам она была значительно больше 207а — Ларисиной, и вот именно о такой комнате я и мечтал.

Однажды, я заглянул к Гале в гости.

— О, как у тебя уютно стало, — сказал я, увидев на полу палас. — Эти голые полы просто из себя выводят. Ну, как тебе на новом месте?

— Да ничё! — ответила она, — Только скучновато стало. Комната слишком далеко от всех вас находится, никто ко мне не заходит. Раньше, в 323-ей, было веселее.

— Да ладно тебе, не надо так огорчаться, заходи сама к нам.

— Чего же я целый день у вас торчать буду?..

Мы ещё поговорили немного, и я вернулся к себе.

— Ну, как там Галя? — поинтересовался Владик.

— Нормально! Всё так красиво обставила… Только скучно девочке.

И тут я подумал: а что будет со мной, если мне вдруг удастся заполучить комнату? Не заскучаю ли я точно так же? Хотя, что я сам себя спрашиваю, ведь ответ уже и так известен.

Вот почему, сходив к комендантше для приличия ещё пару раз, я отказался от этой затеи. Отныне мне не нужна была никакая комната, у меня была моя 215-ая, и этого было достаточно.

Одиночества мне не нужно!!!

Культурно-познавательной программой у нас заведовал Рудик. Он единственный пока посещал различные театры, филармонии, он единственный из всей группы просто обожал симфоническую музыку и этим сильно заинтриговал меня.

Хотя на оперетты и всякие там симфонии я ходить не рисковал, но всё же выбрал Рудика для совместного с ним хождения по музеям Санкт-Петербурга.

И прежде всего, меня, конечно, интересовал Эрмитаж. Пусть (на мой взгляд) он и не является самым интересным музеем Питера, но его всемирная известность и распространённое мнение о том, что полностью весь Эрмитаж ещё не удалось почти никому осмотреть, побудили меня обязательно совершить этот подвиг, то есть побывать во всех закоулках этой мировой сокровищницы.

Ещё в Астрахани я купил план-карту Эрмитажа, и с помощью неё мы с Рудиком тщательно обследовали второй этаж музея.

Первый день посещения закончился внушительным количеством крестиков, которыми мы отмечали те залы, в которых уже были. Поэтому мы подумали, что обойти весь Эрмитаж — не такая уж и большая проблема.

Следующее посещение откладывалось всё дальше и дальше. Мы полагали, что времени у нас ещё по горло, пока, наконец, не дождались приближения сессии и не ушли с головой в учёбу.

Вот тут-то я всё и понял. Оказывается, самой главной проблемой всех тех, которые считали, что Эрмитаж необъятен — их собственная лень. Не даром говорят, что сами ленинградцы (петербуржцы) посещают собственные музеи значительно реже туристов, ибо считают, что времени у них на это ещё хватит. А потом приходят заботы, старость, мечты молодости не сбываются, а прекрасное так и остаётся непознанным.

Поняв эту простую истину, я дал себе слово обходить как можно больше музеев, побывать в исторических местах и успеть познать всю красоту этого чудесного города.

И медлить было нельзя, потому что судьба, подарив нам шанс два года прожить в Питере, оставляла всего лишь чуть больше года.

Такой шанс даётся лишь раз в жизни, и упускать его нельзя!

ЧАСТЬ 9. «Красный треугольник»

На Московском вокзале сильно дуло. Ноябрь как никак. Я стоял на платформе среди снующих туда-сюда пассажиров и ждал поезд. Ещё с прошлого семестра наши родители использовали этот вид транспорта как способ поддерживания связи со своими чадами. Помимо писем, которые передавали нам проводники, последние также всучали нам отвратительных размеров коробки и сумки. Родители не скупились и впихивали в эти коробки всё, что есть в доме, представляя себе, какую радость испытают от этого их детишки.

Мои чувства на вокзале были прямо противоположными. Ни одна, любящая своего ребёнка, мать никогда бы не позволила подставить своего сына под удар получить грыжу. Но только не моя. Руководствуясь принципом «Чем больше, тем жить веселее!», она с поразительным упорством приносила с работы чудовищных размеров коробки, куда запросто мог поместиться средних размеров слон, и упаковывала каждую коробочку так плотно, что между стоящими бок о бок банками варенья, консервами, фруктами, чесноком и совершенно непонятными предметами не мог проскочить даже муравей. Сколько раз я пытался, выложив всё из коробки, запихнуть «подарочки» обратно, но этого у меня никак не получалось. Обязательно что-нибудь оставалось в руках, когда коробка давно уже была готова разорваться на части. Что-что, а этого дара — укладывать правильно вещи — мне от мамочки не досталось.

Чтобы привести наглядный пример, расскажу про одну «посылочку», которая хотя и не была тяжёлой, но внешний вид и содержимое которой просто поражали своим сочетанием. Это было ещё в сентябре, когда Катя только собиралась уезжать обратно в Астрахань. Она-то и притащила мне эту «посылочку». Дело в том, что никто меня телеграммой не извещал, зато известили Катю, и она с кем-то ещё потащилась на вокзал. Там, к её великому удивлению, проводница всучила ей большой свёрток — мягкий и абсолютно бесформенный, но в то же время аккуратный — завернутый в чёрный полиэтиленовый пакет. Ну, такой, в котором обычно мусор выкидывают. На пакете болталась ленточка с надписью «Портнову А. Г. Астрахань — Санкт-Петербург».

Вечером в меру рассерженная Катя попросила меня подняться к ним в 323-ю и забрать «…свой паршивый свёрток, из-за которого я чуть не надорвалась…». Очень удивлённый этим обстоятельством, я через несколько минут сидел у девчонок и разглядывал мамочкин подарок. С виду он напоминал большую подушку. Не такие, как у нас сейчас, а которые раньше были у всяких там барынь, купчих и прочих буржуа. Но не больше! Вместе с «подушкой» Катя передала мне письмо, которое оказалось в её сумке. Из него я узнал, что «посылку» решено было собрать в самый последний момент и передать с Катиными родителями. Очевидно, подумав, что передача лёгкая, не очень большая и что сама Катя по виду девочка не слабенькая, мои родители телеграмму решили не давать.

Но это не главное. Главное было в содержании свёртка. Моя беспокойная мамуля, боясь, кабы чего по дороге не выкрали, тщательно и подробно составила перечень пересылаемых вещей. В письме было сказано, что вот в этой большой купеческой подушке меня ожидают:

— пальто зимнее (длинное)

— одеяло зимнее пуховое (2-х спальное)

— подушка для любимого сыночка,

а также ещё кое-какие мелочи, которые я попросил прислать.

Уставившись на свёрток как лошадь, я попытался хотя бы приблизительно представить, как это всё можно поместить в том, что я сейчас вижу.

Когда Катька узнала содержание письма, она не поверила, а потом вдруг стала смеяться, выговаривая в перерывах, что, скорее всего, в поезде что-то спёрли.

— А главное смешно, — подумал я, но вслух сказал:

— Вряд ли! Моя мамуля ещё и не такое отколоть может.

Вернувшись в 215-ую со свёртком под мышкой, я развернул его и убедился в наличии всех вещей. И пальто и одеяло и подушка (которую я попросил прислать главным образом для того, чтобы перестать прощупывать головой через местную подушку — так они здесь называют эту тряпочку — пружины кровати) были на месте.

Теперь содержимое чёрного мешочка завалило целиком мою двуспальную кровать, и вряд ли нашёлся бы человек, сумеющий завернуть всё как было.

— Камин пошлю в следующий раз, — писала родительница, — сейчас уже не успею его упаковать, а то поезд скоро отправляется.

— А куда она камин бы дела? — поинтересовался Владик, который тоже ознакомился через меня с письмом и восхищённо смотрел на творения рук моей мамули.

— Ай, ладно, — отмахнулся я от него, — да запросто бы сюда сунула. Я и не удивился бы. Теперь я уже ничему не удивлюсь…

Вот почему сейчас, стоя на вокзале, я с помощью аутотренинга внушал себе, что жить хорошо, и посылка будет лёгкой. И, вообще, неплохо бы иметь под рукой Наиля, чтобы спихнуть ему проклятую ношу. Наиль — парень крепкий, так какая ему разница, а мне здоровье дорого. А в том, что проклятая ноша будет тяжёлой, я нисколько не сомневался…

Проклиная всё на свете и ругая на чём свет стоит такую материнскую любовь, я как подыхающая корова заполз на эскалатор и поехал вниз, стараясь не смотреть на то, что лежит у меня под ногами. Размеры коробки нисколько не уступали предыдущим, а из-за сверхчеловеческого веса она казалась просто убийственной. Учитывая профессиональное направление мамули (фармацевт), я старался не смотреть на коробку и по той причине, что очень не хотелось бы обнаружить на ней надпись «Condoms». Кто знает, какими бы красками заиграла моя и без того красная от большой тяжести рожа. А пока я предпочитал пребывать в состоянии неопределённости.

Злой как чёрт, я втащил коробку в 215-ую и остервенело стал её опустошать. Не обращая внимания на присланные гостинцы, я искал то, ради чего и пёрся на этот вокзал. И только прижимая к сердцу хрустященькие купюры, я начал немного успокаиваться, всё же продолжая считать, что и это недостаточная компенсация всех моих мучений.

Уже прошло больше двух месяцев после моего перевоплощения. Посреди копны рыжей шевелюры отчетливо виднелись натуральные тёмные волосы, в результате чего моя башка представляла собой на редкость омерзительное зрелище.

Решила эту проблему славная девочка Лариса. Зная, что среди лекарств у меня был гидроперит (она всё знала), она предложила мне им воспользоваться и нанести его на корни волос. А я — дурак — согласился. И после этого мероприятия на голове у меня было всё что угодно, только не волосы. Да, они стали одноцветными, но ничем не выдавали себя своей принадлежностью к естественным человеческим отросткам. Это была обычная солома. С этой минуты я дал себе клятву никогда не слушать советов Ларисы.

В это же время наш Владик, уже в который раз, решил заболеть. Мы с Рудиком не проявляли ни малейшего беспокойства, так как за предыдущий семестр достаточно к этому привыкли. Со своим хроническим бронхитом Владик заболевал от малейшего сквозняка, а в общаге их было достаточно. Единственное, к чему мы не смогли никак привыкнуть, это звуки, сопровождавшие Владика во время его болезни и не только. Точнее сказать — харканья. По харканью Владик был у нас чемпионом. Но, к слову сказать, как мальчик воспитанный, сплевывал он свои мокроты не на пол, а аккуратно в свои носовые платочки. Затем, также аккуратно, эти платочки складывал под свою подушку и периодически предлагал нам с Рудиком полюбоваться его постоянно пополнявшейся коллекцией. Зрелище было не для слабонервных, тем более для остроты ощущений он иногда подсовывал нам комплект своих не очень свежих носочков, кучей лежащих под кроватью. Собираясь каждое утро в «школу», он по запаху выбирал «самые чистые» носки и надевал их. Тот же принцип был и в выборе «наичистейшего» платочка. Надо ли говорить, как мы за это любили нашего Владика.

Сейчас же Владичка, отхаркнув новую порцию мокрот, с умирающим лицом заявил, что ему хреново. Рудик и я только молча посмотрели на него. Видя, что его жалобы не производят на нас должного впечатления, Владик, зная моё слабое место, принялся отхаркиваться через каждые 30 секунд, сопровождая это стереофоническим звучанием. Этого я, действительно, не смог вынести. И со словами: «Сейчас мамочку позову» выбежал из комнаты.

Через минуту я был в 212а. Игорь и Рябушко, развалившись на своих кроватях, мирно беседовали о загробной жизни. К слову будет сказано, что проблема последнего (имеется ввиду его неземная любовь к Коммунисту) давно уже разрешилась. К нашему всеобщему разочарованию, нос у Коммуниста почему-то не отвалился и быстро принял прежнюю форму, как, впрочем, и всё его лицо. Срок Рябушко больше не грозил, и теперь он счастливый и довольный всё чаще и чаще наведывался в нашу комнату, отравляя мне и Рудику жизнь.

Итак, я попытался поддержать беседу, у меня это не получилось, и тогда я, как бы между делом, ляпнул:

— А у нас Белоглазов жалуется на состояние души и тела. И ещё харкается!

И, считая свою миссию законченной, я медленно удалился. Не пройдя и пяти шагов, меня обогнала огнедышащая фигура, подозрительно пахнущая Рябушко, и залетела к нам в комнату.

Говоря «пахнущая», я не ошибся. Как известно, любая собака может определить человека по запаху, у людей же нюх значительно слабее. Но, не смотря на всё это, в любой обстановке я со своим человеческим обонянием даже с закрытыми глазами смог бы по запаху определить Рябушко.

Источник запаха был в 212а. За долгое время проживания там Рябушко и Игоря, комната всё больше и больше наполнялась каким-то странным ароматом. В воздухе смешались запахи сырости, плесени, грязных рубашек и потных носков. Неизвестно почему, сквозняк, гулявший по 212а, не выдувал запаха наружу (к счастью соседей). Поэтому её обитатели (особенно Рябушко) настолько пропитались этими специями, что они уже считались неотъемлемой частью их облика. И только благодаря тому, что Игорь время от времени жил у родственников в Гатчине, он не пропитался этой вонью так сильно, как его сосед. Самого же Рябушко не рекомендовалось отдавать на обнюхивание ни одной собаке, дабы та не пережила клиническую смерть после атрофирования своих органов обоняния.

Войдя в 215-ую, я увидел душещипательную картину: Рябушко склонился над Владиком и чуть ли не утирал ему нос. Убедившись, что «мамочка» вступила в свои прямые обязанности, я развернулся и пошёл в гости к Султану с Пахомом.

Через некоторое время до меня, с помощью доброжелателей, дошли слухи, что Владик ходил к докторше, и та решила положить его в больницу. Разумеется, это обстоятельство заставило меня немедленно вернуться в 215-ую.

Рудик уже всё знал.

— Дима, — спросил я, — это правда? Это правда, что сегодня среди ночи нас не будет будить никакая отхаркивающая какофония?!

— Правда!!! — с улыбкой умилённого Дауна ответил тот. — И не только сегодня, но и завтра и, вообще, целую неделю!!!

— Теперь у нас не будет бессонницы, мы выспимся спокойно…

Мы радовались как дети и скакали по комнате. С таким выражением безудержного счастья на лице нас и застал Владик.

— Вы чего радуетесь? Меня, между прочим, в больницу кладут.

— Да ты что?! — я сделал опечаленное лицо. — Что-нибудь серьёзное?

— Толком ничего не знаю, но врачиха считает, что так будет лучше.

— Ты что — её подкупил? — шепнул я Рудику.

— Да, так будет лучше, — тоже печально произнёс Рудик, как бы не слыша меня, — для всех.

— Это ещё почему? — подозрительно спросил его Владик.

— Ну…это…того…не заразимся, значит, — пробормотал Рудик и, не выдержав обстановки, убежал.

— Переживает за тебя, бедняга, — чуть ли не со слезами на глазах произнёс я. — Ты уж его прости, волнуется он.

— А-а-а! — ответил Владичка и начал собираться.

После обеда, когда его уже увезли, мы спохватились, что не знаем адреса больницы. Но это помогла разъяснить нам медсестра. Оказалось, что этот лазарет находиться почти по пути от «школы» до метро «Нарвская» и интригующе называется «Красный треугольник».

Дня через три после вышеупомянутых событий чувство долга заставило нас с Рудиком посетить больного друга. Без особого труда мы нашли Бумажную улицу, а на ней серо-жёлтое здание, напоминающее по входу во двор наш астраханский СИЗО. Никогда бы не подумал, что это больница, но вывеска «Красный Треугольник» красноречиво говорила об этом.

Немного постояв в нерешительности на улице, мы открыли калитку и зашли во двор. Там, где-то в отдалении, размещалось современное многоэтажное здание. Это был сам больничный комплекс. В регистратуре через манюхонькое отверстие в стене показались чьи-то губы и прорычали, что сегодня не приемный день. Пытаясь глазом заглянуть в эту щель, я поинтересовался насчёт посещения. Тут же перед глазом опять появились губы и, чуть не плюнув в меня, изрыгнули, что сейчас у них обед, а расписание посещений висит на стене. Отверстие в стене с грохотом захлопнулось, и мы, не обращая внимание на сыплющуюся штукатурку, внимательно изучали приколотую к стене бумажку. Бумажка гласила, что «…аборты — дело добровольное, но опасное для здоровья, поэтому всегда необходимо пользоваться презервативами».

— Ничего не понимаю, — сказал я. — А почему Владика в абортарий положили?

— Наверное, эта не та бумажка, — подсказал Рудик.

— А, наверное.

Мы поискали по стенам, пока не нашли нужное и узнали, что посещение больных разрешается только два раза в неделю.

— Давай рассуждать логично, — предложил я Рудику, когда мы возвращались в общагу. — Мы, как друзья и соседи, решили навестить больного друга. Владик ведь больной?

— Больной, ты даже не представляешь себе, какой больной! — с энтузиазмом подхватил тот.

— Ну, вот, абортарий мы нашли?

— Нашли!

— Щель в стене обнаружили?

— Обнаружили!

— А то, что губы, появившиеся там, нас дальше не пустили — это правда?

— А то!

— Значит, наша совесть чиста?

— Аки горлица!

— Ну, и славненько! Пошли пиво пить!

— Я не люблю пиво!

— Любишь. Когда тебя на халяву угощают — всегда любишь…

Где-то дня через 2–3 я вспомнил, что на днях мы должны пойти в Александринку — один из самых знаменитых драмтеатров Питера. Всё-таки, живя в Петербурге, нельзя не воспользоваться такой возможностью и не побывать в настоящем театре. Идти мы туда должны были в составе 5–6 человек, и среди них был Владик. Кто-то, посетивший его в больнице (оказывается, туда можно было приходить в любой день, а на вахтёршу все плюют), сказал, что Владя в театр пойдёт обязательно — там из больницы можно уходить когда захочешь. Вообще, не больница, а проходной двор какой-то.

Мы с Рудиком отнеслись к этому наплевательски, а следовало насторожиться.

И вот, наконец, долгожданный день. Шла оперетта «Летучая мышь». Театр мне понравился до безумия. Это никак не сравнить с тем, что ты видишь по ящику. Эффект живого звука играет значительную роль. Теперь я очень хорошо понимал Диму, который то и дело мотался по театрам. Но вот всё закончилось, и мы пошли к метро. Так мы добрались до подземного перехода, и я, немного удивлённый тем, что Владик не торопиться в больницу, мягко поинтересовался его поведением.

— Какая больница? — спросил в свою очередь тот таким тоном, будто я попросил его подержать Ларису за задницу. — Никуда я не собираюсь. Я домой иду.

— В Автово?

— Ну, не в Астрахань же!

В переходе было темно из-за наличия всего нескольких лампочек. Я взглянул на Рудика и невольно отшатнулся. Заявление Владика подействовало на него впечатляющим образом. Его и без того большие глазки теперь, казалось, занимали всё лицо, взгляд, устремлённый в пустоту, был таким, как у человека, которому только что сообщили о гибели любимой собачки. Но самое главное — его лицо. Даже в подземелье было видно, как оно побледнело, а мерцающие лампочки бросали на него жутковато-зелёный отблеск, что делало его очень похожим на мертвеца.

— Всегда хотел посмотреть на иллюстрацию к «Детям подземелья» Короленко, — с каким-то даже восхищением подумалось мне.

— А как же больница? — спросил я уже вслух, видя, что Рудик не может произнести ни слова.

— Да не знаю. Дня через три загляну туда.

— Как это?

— Мне уже намного лучше. А там всё равно почти не лечат. Уколют жопу раз в день — вот и всё лечение. К тому же мне посрать надо.

— Прости, боюсь, не совсем тебя понял… Что сделать?

— Посрать!

— И для этого тебе обязательно нужно вернуться в общагу.

— Да!!!

— Погоди, погоди! Ведь уже пять дней прошло, как ты лежишь в этом абор…больнице. И ты хочешь сказать, что за это время так ни разу и не сходил!?

— Не-е-ет! — заорал Владичка. — Представь себе!

— Но как ты… как ты терпишь?

— А я и не терплю.

— Мой дорогой друг, — взял его за плечо, почти прошептал я, — ты хочешь сказать, что просто чаще менял своё бельё, да?

— Да иди ты в жопу! У меня с этим просто никогда проблем не возникает! Когда захочу, тогда и схожу!

Рудику, который слышал наш разговор, стало ещё хуже. У него всегда были проблемы с тем, с чем Владик справлялся так хорошо.

Тут я понял, что мы слишком отклонились от темы, и я опять затронул больное.

— Но послушай, ведь завтра тебе должны сделать укол, ты должен вернуться, — я попытался ухватиться за хвост последней улетающей надежды.

— Обойдусь, — отрезал Владик.

Мы с Димой посмотрели друг на друга и поняли, что думаем об одном и том же. Эти 5 ночей мы провели в безмятежном спокойствии, не просыпаясь от потусторонних шумов. Каждое утро мы вставали хорошо выспавшимися, и, наконец, нашу комнату перестал посещать Рябушко. И неужели теперь всему конец?!..

История «Красный Треугольник» закончилась через несколько дней. Владик, который с тех пор больше не ночевал в больнице, а ходил туда просто ради приличия, однажды, вернулся оттуда со своими вещами и сказал, что его выписали окончательно.

215-ая опять зажила бурной жизнью.

ЧАСТЬ 10. Питерские лекции

12-го декабря 1994 года вечером в комнате N 215 воплощалась в жизнь очередная моя бредовая идея. Я решил, что после моего, так сказать, «дня рождения» прошло уже довольно много времени, и народу надо дать немного новых острых ощущений.

Итак, вечером этого дня, убрав со стола после очередного визита поедателя плюшек, каждый из нас занялся своим делом: Владик брыкнулся спать, Рудик сел что-то писать, а я при свете одной настольной лампы приступил к очередному глумлению над своей головой. Разумеется, никто об этом не знал, как и в первый раз.

На следующий день я заявился в «школу» только ко второй паре. В корпусе «А» у нас должны были пройти «Энергетические установки». В одном из коридоров стоял Костик, который так же, как и я, прогулял первую пару. Его реакция на меня была самая что ни на есть предсказуемая, то есть меланхолично-наплевательская, что так характерно для нашего Костика. Почти не меняя выражения своего лица, тот позволил себе растянуть губы на несколько миллиметров, брякнул что-то типа «Ну-ну!» и дружески похлопал по плечу. После всего этого круто развернулся и пошёл совершенно в противоположную сторону. Через несколько минут я появился в нужной аудитории.

Народ замер и молча поглядывал на меня, переваривая новую информацию. Я про себя с удовлетворением отметил, что номер опять прошёл. Перед публикой я предстал в коричневых брюках, коричневом свитере и с такими же коричневыми волосами.

— Как говно оделся — весь коричневый! — очнулся первым Васильев.

— Я тебя тоже очень люблю! — огрызнулся я.

— Хватит нас обманывать, — закричал на меня Лёша, — ты всё равно Рыжий!

— Понял, Васильев, — зыркнул я на него. — Я — Рыжий, а у тебя глюки.

Сказав это, я важно протопал на место. Лекция уже началась, но никто этого не заметил. В дверь вошёл какой-то мужик с чубчиком на башке и начал что-то нудно читать. Хотя приближалась уже вторая половина декабря, я только первый раз пришёл на лекцию по ЭЭУ. Поэтому я поинтересовался у Рудика — всегда ли этот пингвин вёл у них лекции, или его посадили сюда по недоразумению. Оказалось, что всегда. К тому же выяснилось, что он будет у нас ещё принимать экзамен в конце семестра.

Наверное, каждый может вспомнить случай из своей жизни, когда получалось так, что, встретив какого-то человека первый раз, вы физически ощущаете обоюдную неприязнь друг к другу. Вы можете даже ни разу не обмолвиться с ним словом, но в воздухе между вами будет висеть такое, что вы с трудом будете сдерживаться, чтобы не плюнуть друг в друга.

Вот точно также было и сейчас. Мы с пингвином смотрели друг на друга какое-то мгновенье, но и этого было достаточно, чтобы любой человек со стороны мог заметить, до какой степени мы омерзительны друг другу.

Пингвина звали Киреев. Впрочем, это была фамилия, но поскольку до сего момента я даже и не подозреваю о его имени, а уж тем более отчестве, то для меня он так и остался в памяти как пингвин Киреев.

Лекция была на удивление нудной. Как оказалось потом, это было обычным явлением. Со всей ответственностью клянусь, что, пройдя курс ЭЭУ, электричество стало для меня ещё большей тайной. И если я раньше хоть что-то понимал в этой области, то теперь напрочь всё забыл. А из всего курса я выучил только одно слово — «контакторы», но об этом позже.

А пока, благодаря мне, народ развлекался на лекции тем, что обсуждал мой новый имидж. Таким образом, хоть эта лекция не была такой монотонной.

Ещё одним «весёленьким» предметом была «Строительная механика корабля» или просто строймех. Вёл её такой же весёленький мужик по кличке Сиверс. То есть это опять-таки была фамилия, а его инициалов я также не знал. Сиверс представлял собой нечто оригинальное. Это был радикулитно передвигающийся старичок с нервно-паралитическими движениями. Вызывал удивление не только тот факт, как этот экземпляр в столь преклонном возрасте ещё преподаёт, но и то, как он, вообще, умудряется передвигаться, при этом ни разу не упав. Меня же лично мучил вопрос — где у него батарейка? В том, что таковая имеется, я нисколько не сомневался, ибо его движения конечностей были как будто запрограммированными, и тот факт, что перед нами человек-робот не казался таким уж невероятным. По крайней мере, для меня. Поэтому найти батарейку и отключить её стало моей навязчивой идеей.

Народ любил Сиверса за лишнюю возможность развлечься. Из-за полного отсутствия слуха как такового, Сиверс не обратил бы внимания, если бы даже за его спиной стадо слонов изнасиловали корову, поэтому на его лекциях народ здорово отрывался, тусовался, пел блатные песни и занимался прочей ерундой. Лекции проходили в необычайно просторном помещении, в котором помещалось целых шесть парт, ну, и ещё даже оставалось место для перемещений самого Сиверса. Сначала эта крупногабаритность не была особо для нас заметна, поскольку эти лекции посещали, скажем помягче, не все. Но если в группе случалась массовая шизофрения, и все как один являлись на строймех, то тогда, как говориться, мы чувствовали локоть друг друга. Когда, однажды, так случилось, и мы побежали занимать места, меня, без всякого моего желания, запихнули куда-то в самый угол между Лариской и Васильевым. Пришлось нам сидеть втроём на двух стульях. Но, как оказалось, нам ещё повезло. Количество стульев не соответствовало количеству людей, и было меньше положенного. В результате чего Рябушко, Игорь и Паша оказались на одном стуле. Правда, Рябушко одним полужопием опирался на соседний стул, а вот Паше, который сидел с самого края, прямо скажем, не повезло. Габариты Игоревской задницы оставляли желать лучшего, прежде всего для Паши. Стараясь, вообще, не замечать последнего, Игорь усиленно делал вид, что весь ушёл в лекцию, без остатка, и только изредка подталкивал Пашу в сторону, смещая его ещё больше. Сам же Паша практически висел в воздухе, а на стуле помещалась только 1/9 часть его и без того малюсенькой задницы.

Я ужасно хотел узнать, долго ли он так выдержит, но Васильев с Лариской заставили меня конспектировать лекцию. Интересно, как я писать буду, если с двух сторон был сдавлен двумя монстрами, которые изо всех сил старались поместить свои руки и тетради на парте, в результате чего мои руки были напрочь парализованными. Я не мог даже пошевелиться. Вначале я, правда, пытался освободиться и вертелся, как мог, но лишь получал подзатыльники от Васильева. Мне это, разумеется, не нравилось, поэтому на нашей задней парте началась возня. Вот недовольно к нам повернулся Костик и выразил своё пожелание нам заткнуться. Мы успокоились, и я, плюнув на всё, решил хоть послушать, о чём говорит Сиверс. Тот старательно выводил на доске каждую букву, но, очевидно, сильно стеснялся, потому что всем своим телом налегал на доску и ни за что не хотел показывать то, что написал. Затем брал тряпку и тут же стирал только что написанное. Потом история повторялась. Я отметил про себя весьма оригинальное ведение лекции и попытался хоть что-то запомнить, поскольку записывать лекцию не представлялось никакой возможности. Но и эта затея потерпела полный крах. То ли у меня со слухом плохо, то ли Сиверс говорил на китайском, только ничего я не понял. Окончательно разочаровавшись во всём, я принялся швыряться во всех кусками ластика, за что опять получил подзатыльник от Васильева. Опять поднялась возня. Взгляд Костика выражал очень красноречивое желание нас убить.

Паша, наконец-то, окончательно свалился со стула и набросился с криками на Игорька. Тот только краем глаза посмотрел на него и угрожающе произнёс:

— Стипендию не получишь!

Под таким напором старосты Паша сразу умолк.

В это время Сиверс, продолжая писать, опускался всё ниже и ниже, пока, наконец, не замер в позе «рака». Вскоре он обнаружил, что разогнуться для него будет достаточно трудновато. Я долго смотрел на его стойку, пока не начал яростно хохотать. Теперь уже отовсюду посыпались подзатыльники, удары линейками, и в меня полетели ошметки бумаг. Немного поутихнув, Лариске и Васильеву надоело писать и, решив развлечься, они, видимо, не нашли ничего лучшего, как щекотать меня с двух сторон. На задней парте поднялась потрясающая возня. Лицо Костика уже ничего не выражало. Плюнув в нашу сторону и обозвав нас «живым уголком», он попытался сосредоточиться на лекции. Но у него не получилось. Кто-то очень пронзительным голосом Владика заорал на весь класс:

— Звонок!!!

Сиверс почему-то услышал его и, посмотрев на часы, отпустил нас.

Вообще, строймех стал мне нравиться…

ЧАСТЬ 11. Новогодняя

Приближался Новый 1995 Год! Это был мой самый первый Новый Год, проведённый в настоящей компании и вдали от Астрахани. После наших с Пашей «дней рождений» больше не было ни одной крупной гулянки. Видно было, что народ заскучал, поэтому к встрече Нового Года готовился с энтузиазмом.

Решено было справлять всем в одной комнате. Её для массовки пожертвовали благородные татары. Однако, не все были согласны с такой постановкой вопроса. Прожив друг с другом бок о бок около восьми месяцев, в группе стали наблюдаться расколы. Надо сказать, что за это время многие (и я в том числе) показали свои скрытые качества, о которых никто и не подозревал. Все раскрылись, так сказать, во всей красе. Это обстоятельство порождало зарождение отдельных кучек. Но нельзя сказать, что положение было угрожающим — кучки запросто контактировали между собой, но предпочитали держаться своего круга.

Вот и в этот раз Султан, Пахом и Галя решили справлять встречу Нового Года отдельно в 210-ой. Кроме того, к Пахому приехала его очередная астраханская подружка, которая также собиралась праздновать вместе с ними.

Зато все остальные железно решили собраться в татарской 211-ой.

Скажу честно, от Нового Года я ожидал нечто большего. А то, что было, как-то не соответствовало моим мечтам.

Итак, с самого начала мы (на мой взгляд, слишком рано) в 11 часов вечера уселись за стол. Продукты изымались из наших запасов, а на водку и вино мы скидывались. Но надо учесть, что это была не домашняя мамочкина стряпня, и то, что мы наготовили, вряд ли хватило бы на всю ночь. Никто этого не учёл, и в 23–00 мы как изголодавшиеся гиены набросились на еду. Каким-то чудом не выпив шампанское, на которое все уже целый час пялились, мы дождались полуночи. Когда же та наступила, общежитие словно взорвалось. Отовсюду послышались дикие крики восторга, все выбежали в коридор, полетели пробки шампанского, непальцы начали целоваться, короче — полный вертеп.

Наконец-то, опустошив две бутылки шампанского, мы встали в коридоре сплошной непробиваемой стеной, решив замереть в глубоком пардоне перед фотографом Васильевым.

— Загородите кто-нибудь Владика, — шептал я своим ближайшим соседям, — он же ведь нам всю фотографию испортит.

Новый Год — великий праздник, наверное, самый главный, и поэтому одеты были все подобающе. Но нашего Владика ещё в первых числах декабря словно какая-то муха укусила. Тогда, рассуждая о своих будущих нарядах, он как бы невзначай сообщил нам, что Новый Год будет справлять во фланелевой рубашке. Мы тогда этому значения не придали, но когда Владичка стал повторять это каждый день, мы забеспокоились. Но нас он не слушал. Напрасно мы с Рудиком убеждали его не портить всем праздника, что фланель — это, конечно, здорово, но не для Нового Года. Тогда мы и совершили ошибку. Владик любил всё делать наоборот. И чем сильнее его в чём-то убеждаешь, тем сильнее в нём нарастает чувство сделать всё по-другому. Захоти мы, к примеру, утопить его — пошли бы с ним на Неву и сказали бы: «Владик, даже не суйся в воду!». И всё, проще простого — никаких признаков насилия, и хладный труп плывет против течения, не иначе как в знак протеста.

Об этом Рудик и я прекрасно знали и не раз пользовались этим его свойством — достаточно было попросить Владика о чём-то совершенно ненужном, и всё было вуаля, мы получали то, что хотели. Но тогда в декабре, видимо, затмение на нас какое-то нашло. Владик упирался с такой настойчивостью, будто в противном случае его обещали кастрировать.

— Это же круто, — пояснял он нам. — Все придут такие расфуфыренные, а я в своей фиолетовой фланелечке с синими полосками!

Пришлось прибегнуть к помощи со стороны. В срочном порядке в 215-ую были созваны его лучшие друзья — Лариска, Васильев и Рябушко. Рудик и я наивно полагали, что их добрый совет спасет нашу комнату от позора. Бесполезно! Лариска с Васильевым ничего не добились, а Рябушко, вообще, было на это наплевать, приди Владя на массовку хоть в трусах.

И вот сегодня, в новогоднюю ночь, среди элегантно- и красиво-одетого общества сидело большое фиолетовое пятно в очках и подозрительно щурилось на всё, что клали ему в тарелку.

После фотографирования толпы с Владиком почти на первом плане Васильев предложил продолжить застолье. И началась какая-то чертовщина. Во-первых: все бросились допивать спиртное, в результате чего все упились до чёртиков; во-вторых: хозяева комнаты, только каким-то чудом не блюя на пол, ушли к бабам, оставив 211-ую на наше попечение; в-третьих: в коридоре, вытащив татарские колонки, была устроена дискотека; в-четвёртых: подёргавшись минут 20, все разбежались, и остались танцевать только Галя, я и Пахом с подругой.

Куда все разбежались, было неизвестно. Где-то через час показались Наиль с какой-то подругой и принялись медленно танцевать. Конечно, тот факт, что из динамиков вырывались отчаянные звуки рэпа, не играл особой роли. Я из чистого любопытства наблюдал за ними. Однако, когда на девке засверкали ослепительно белые трусы (без шарящих татарских рук здесь не обошлось), мне чего-то стало не интересно, и я пошёл в 210-ую. У них был телевизор, а стало быть, какое-то развлечение. А когда в коридоре послышались знакомые голоса, я выбежал на вновь начавшуюся массовку. Потом, захотев перекусить, мы ворвались в 211-ую. Из-за шкафа раздавалась подозрительная возня и стоны.

— Ну, конечно же, — подумал я, — дверь закрывать совсем не обязательно, — ведь это — общежитие.

Вот и всё! Как-то не верилось, что уже прошёл почти год нашего пребывания в Питере. Время летело очень быстро…

Чтобы народ не расслаблялся, Лариса решила отпраздновать свой день рождения. Правда, собирать она решила не всех, а отдельный контингент. Тусовка намечалась в 207а. Габариты данного помещения не подходили даже для занятия секса втроём, так что же говорить о группе из 7–8 человек. Правда, сексом эта группа вряд ли бы стала заниматься, я думаю, что Лариса, скорее всего, не предусмотрела это мероприятие, но всё равно тусоваться в такой комнате…

Честно говоря, о Ларискином дне рождения я знал, но подарок не покупал, будучи уверенным в том, что меня не пригласят. Владик же и Рябушко нисколько в этом не сомневались. В смысле не в том, что меня, действительно, не пригласят, а в том, что ИХ пригласят. Ну, я ещё понимаю, Владика — близкого друга Ларисы (второго после Васильева), но Рябушко действовал в соответствии со своей наглостью. Мол, подарю подарок, и Лариса, хочешь — не хочешь, позовёт его.

Впрочем, чихал я на этого Рябушко! Лариса к моему величайшему удивлению пригласила и меня. Нет, я, конечно, не считал себя её врагом, но и особо каких-то дружеских чувств не испытывал. Итак, оставив меня удивлённым, Лариса ушла, совершенно не задумываясь над спецификой своего приглашения. Так, для рифмы, скажу, что пригласить она меня соизволила как раз в назначенный день и час. Поистине, так поступить могла только наша Лариса. Через 5 минут начало праздника, а у меня (разумеется) нет никакого подарка. Нет бы ей раньше хоть намёк какой-нибудь сделать.

Неизвестно почему, я полез в шкаф, полагая, что там меня ждёт потрясающий подарок для Ларисы. Но единственное, что я нашёл — это последняя банка яблочного джема.

— Интересно, понравиться ли подарок Ларисе, и потрясёт ли он её? — подумал я. Впрочем, насчёт последнего сомневаться не приходилось. Я ведь знаю, что это за чувство. Ведь мне дарили целую палку колбасы, а уж потрясла она меня, действительно…

Через минуту я постучался в 207а.

— Лариса, — сказал я, когда та вышла, — ты знаешь, я, наверное, не смогу прийти к тебе. Ты меня так поздно предупредила, а у меня подарка нет.

— Да ладно, приходи так!

— Мне неудобно, — я натянул на себя маску застенчивости и олицетворял саму добродетель.

— Всё равно я тебя жду, — ответила Лариска и захлопнула дверь.

— Ну, и по фигу! — думал я, видя, какие расфуфыренные Рябушко и Владя пошли на день рождения. — Оденусь назло по-другому. Владик же испортил своей фланелечкой весь Новый Год, а я чем хуже?

Через минуту на мне были жёлтые пестрящие шорты, ослепительно жёлтая рубашка и старенькие папочкины подтяжки в клеточку. Наверное, в таком виде в детском саду дети выступают на утренниках. А ещё через минуту я уже сидел в 207а и с упоением ловил осуждающие взгляды на своих оголенных ногах.

До последней минуты меня волновал вопрос: как там все разместятся. Оказалось очень даже хорошо. В комнате кроме меня помещались: Лёша, Васильев, Рябушко, Владя, Чеченев и, конечно же, именинница. А немного позже к нам присоединились татары. Итого 9 человек. Больше всех надрались Владя с Рябушко. Причём последний старательно подливал коньяк в чай Владика, отчего тот окосел окончательно…

На этом веселуха второго семестра заканчивалась, и нас ждала очередная сессия Питера — самая весёлая сессия для меня.

ЧАСТЬ 12. Веселая сессия

На этот раз нам предстояло сдать три курсовых и три экзамена, но из них особенно выделялись экзамены по Кирееву, Сиверсу и курсовой по некто Симоненко. Но обо всём по порядку.

Первым был пингвин. По мнению Владика, это был чуть ли не идеал преподавателя. Моё же мнение известно.

Перед сдачей экзамена нужно было отчитаться по нескольким лабораторным работам. Эти самые работы, как и все лекции пингвина, проходили в ужасно скучной и монотонной обстановке. Никто ничего не понимал и от души забавлялся этим обстоятельством. Предоставив Коммунисту и всяким там Васильевым нажимать на кнопочки, мы слонялись по лаборантской и отвинчивали всё, что откручивается. Самому же Кирееву было абсолютно на всё наплевать. Он только и занимался тем, что приглаживал свой хохолок и то и дело посматривал на часы в ожидании звонка.

Вскоре выяснилась приятная вещь. Экзамен засчитывался автоматически после сдачи лабов. Сам Киреев предлагал поставить «тройки» всем желающим без всякой защиты. Эх, надо было мне сразу соглашаться, чтобы потом не испытывать столько унижений.

Киреев принимал лабы сразу у всей группы. Как только я вошёл в аудиторию, мы с ним встретились взглядами, и я прочёл в его узких щелочках, что меня ждут весёлые деньки.

Сразу сдавать я не стал, а решил присмотреться. Честно скажу, моим первым впечатлением (и как покажет будущее — абсолютно точным) было то, что мне это ни за какие коврижки не сдать. Словечки и всякие там термины меня просто убили. Я, вообще, удивлялся, как это при такой подаче материала можно что-то знать и отвечать. Смягчающим обстоятельством служило то, что сейчас отвечал Васильев — самый наш умненький. Но это было очень слабым утешением.

Пропустил я и несколько следующих сдач, пока положение не стало угрожающим.

И вот, однажды, набравшись смелости, я, Рудик и Галя, у которых тоже ничего ещё не было сдано, решили посетить Киреева. Перед этим основательно были прочитаны специальные методички и вызубрены все сложные места. Владя нас успокоил, сказав, что Киреев — дядя добренький и всем ставит на халяву.

Уж не знаю, как это могло случиться, но пингвин оказался зав. кафедрой. Его кабинет представлял собой эдакий сарайчик чуть меньше Ларисиной комнаты, абсолютно без окон, то есть как раз то, что он и заслуживал.

Мы постучались. Нам никто не ответил. Тогда мы постучались ещё сильнее, пока из-за двери не выглянул до боли знакомый хохолок.

— Вам чего?

— Мы пришли сдать лабораторные работы… — по-пионерски начали мы, как нас прервали:

— Занят я. Обождите.

Обождать пришлось минут пятнадцать, пока дверь не отворилась, и оттуда не выскочил какой-то улыбающийся мужик. Затем такой же улыбающийся Киреев велел нам войти.

— Чего надо?

— Мы пришли сдать лабораторные работы…

— А, ну, да! С чего начнем?

— С чего-нибудь.

И пошло — поехало. С чистой совестью скажу, что методичку я выучил основательно, но как оказалось, Кирееву это было не достаточно. По методичке он, вообще, не спрашивал, а всё интересовался, как пойдёт ток и куда пойдёт, а куда не пойдёт.

Мы втроём тупо уставились на него и ждали, что он сам ответит, как обещал Владичка.

— Так-так, ну, тогда идите и подумайте.

— Сволочь! — сказала Галя, как только мы вышли в коридор.

Решив найти свободную аудиторию, мы ломанулись туда, где у нас проходили занятия. Но там уже сидела очередная подопытная группа кроликов, над которыми глумился тот самый мужик, который, улыбаясь, выскочил от Киреева. Извинившись для приличия, мы зашли в соседнюю аудиторию, которая к счастью оказалась свободной, и, вытащив все свои учебники, принялись судорожно искать ответ, которого, разумеется, и не было. Тогда мы решили действовать наобум, отработали свою версию и пошли на продолжение экзекуции.

— Вам чего? — спросил нас Киреев. — А, это вы. Ну, что, надумали?

Мы рассказали ему нашу версию, которая, конечно же, была неправильной.

— Ладно, разберётесь дома. Давайте следующую работу.

Следующая прошла под аплодисменты с таким же успехом, как и первая. Киреев, однако, как будто наслаждался этим зрелищем и вместо того, чтобы нас прогнать, он предложил ещё подумать. Как видно, времени у него было полно, и он не спешил. Мы же начали испытывать тихую панику.

На этот раз ответ был найден, и вот мы вновь стоим перед косоглазым. К своему сожалению, услышав правильный ответ, Киреев немного подумал и отрыгнул:

— Всё это, конечно, правильно, но в общих чертах. А мне бы хотелось подробнее.

И радуясь до экстаза, что снова озадачил нас, посмотрел в мою сторону и ляпнул:

— Вот вы и начните!

— Ток сначала идёт сюда, потом…потом сюда, потом… — я лепетал какую-то чушь, как вдруг заметил, что мразь меня совсем не слушает. А дальше случилось НЕЧТО!

Пингвин подошёл к шкафу, достал оттуда банку джема, грецкие орехи и чашку. Налил чаю, расколол эти орехи, запихнул их себе в пасть и заел всё это столовой ложкой джема. Продолжая колоть орехи, он с набитым ртом задавал всё новые вопросы, отвратительно чавкая, и напрасно ждал от нас ответов. Мы могли только молча наблюдать, как по его жирному подбородку течёт липкая от джема слюна и всеми силами старались сдержать распиравшую нас изнутри тошноту.

Киреев вёл себя как настоящая свинья. И если бы он хотел другим способом показать нам своё презрение, то лучше этого сделать бы не смог. Это было унизительно. С таким же успехом он мог начать переодевать трусы, абсолютно нас не замечая.

Поскольку мы продолжали молчать, пингвин предложил нам ещё подумать.

— Ну, как вам это? — спросил я своих собратьев по несчастью. Те только выразительно ответили мне глазами.

Когда мы, порывшись в очередной раз в учебниках, стояли пред злосчастной дверью, я попросил Диму:

— Слушай, загляни тихонечко. Если он ещё жрёт, я не пойду, а то боюсь меня вырвет прямо ему в джем. Хотя это заманчиво, но…

Киреев закончил свою свинячью трапезу и приступил к очередному этапу издевательства над нами.

— Так, ладно, перейдем к работе с контакторами. Скажите мне… а впрочем, лучше принесите сюда контакторы, — сказал он таким тоном, будто просил принести ему мел.

Я испугался не на шутку. Действительно, в лабораторной работе говорилось о каких-то контакторах, но они были не самой важной частью, и про них в методичке было написано всего несколько абзацев. Но не это было самое страшное. Самым страшным было то, что я даже и не знал, что такое контакторы, а тем более, как они, чёрт побери, выглядят. Мельком взглянув на вытянутые лица Гали и Рудика, я понял, что не один нахожусь в затруднении.

Мы вышли и задумались. А задуматься, действительно, было от чего.

— И как они выглядят, скажите, пожалуйста, — в сердцах воскликнул я.

— Ничего, найдём, — успокоила меня Галя.

— Наверное, где-нибудь будет написано, — поддержал её Рудик.

Мы прошли в пустую аудиторию и тщательно принялись изучать каждый находящийся там экспонат. Ну, изучили, ну, и что?! Нигде ничего не было написано, так что где гарантия, что мы не просмотрели эти дурацкие контакторы уже несколько раз.

— Пошли в другую аудиторию, — предложил я.

Там по-прежнему шли занятия. Но, видно, мы действовали автоматически, поскольку наличие в комнате народа на нас не произвело никакого впечатления. Занимающиеся детишки с лектором ошарашено смотрели, как мы втроём нагло расхаживаем по классу, трогаем и рассматриваем на свет каждую железячку. В этой аудитории не было ничего путного кроме здоровенного ящика с двумя оглоблями. Огорченные, мы вышли в коридор.

— Я лучше сейчас уйду, чем признаюсь Кирееву, что я не знаю, как выглядят контакторы, — заявил я. — Больше унижаться я не намерен.

Галя и Рудик согласно кивнули головами, и мы вошли в тошнотворный сарайчик.

— Чего так долго-то, — удивился Киреев, — и почему пустые? Где контакторы?

— Мы чего-то их не найдём никак, — соврал я.

— Как это? — удивился пингвин, поправил свой хохолок и велел нам идти за ним.

Мы снова оказались на лекции улыбающегося мужика, хотя он уже не улыбался и смотрел на нас как на врагов народа.

— А это что? — Киреев косо смотрел на нас, указывая на знакомый уже нам ящик с двумя оглоблями.

— Ну-ка, быстренько тащите его ко мне!

— О, вот они, — закричали мы, делая вид, что впервые это видим, — мы здесь просто ещё не были!

Тут улыбающийся мужик хотел было что-то крикнуть вдогонку Кирееву, но мы так на него посмотрели, что он тут же изменил свои намерения. В наших взглядах сквозило одно отчаяние, и что бы мы сейчас не сделали, лишь бы поскорее закончить со всем этим.

— Ну, вот, — опять начал пингвин, — вот вам контакторы, давайте рассказывайте: из чего они состоят, для чего служат, вообще, что вы о них думаете.

Мы знали только одно, что сейчас Кирееву вряд ли понравилось бы то, что мы думаем. Поэтому мы промолчали.

— Что ж, идите подумайте…

Придя после пытки домой, я плюхнулся на кровать и понял, как я устал. Сегодняшний день был потрачен впустую. Защита всего лишь одной лабы никак не компенсировала то унижение, которое мы сегодня испытали.

— Твой Киреев — настоящая сука!!! — проорал я вошедшему Владику. — «Идеал преподавателя», тьфу! Мало того, что мы там как подопытные бегали туда-сюда с какими-то контакторами — Боже, как я их ненавижу — так вдобавок ко всему эта свинья в одну харю перед нами жрала ложками джем с грецкими орехами.

— А ты хотел, чтобы он с тобой поделился? — предположил Владичка.

— Да, ну, тебя, — только и смог сказать я, — отвали. Я спать хочу. Только боюсь, что сегодня эти контакторы мне будут сниться всю ночь…

Вся эта история закончилась несколькими днями позже, когда уже в конец замученный Киреев отказался меня слушать в надцатый раз, схватил мою зачётку и, поставив «уд», сказал, что больше не может меня слушать.

По-моему (хотя в данном случае я не могу быть объективным), со стороны было очень хорошо заметно, что пингвин срывался только на меня. А это лишь доказывало то, что я не ошибся, когда определил, что я вызываю в нём такое же отвращение, как и он во мне.

Ну, что ж, так или иначе, пытка закончилась, и мне оставалось только сетовать на себя, что сразу не согласился на «тройку», а прошёл совершенно зря через все эти муки.

К слову будет сказано, что Рудик получил «четвёрку», а Галя «пятёрку». Насчёт последней: я никогда не перестану восхищаться её железной хваткой и тем, что она всегда достигает своей намеченной цели. Поистине, Галя нигде не пропадёт…

Душка Сиверс принимал экзамен 5 января 1995 года. К этому времени его неизвестно за что прозвали Сталлоне. Ну, а почему бы и нет? Может быть, в дикой молодости он и был эдаким Рэмбо.

Экзамен приходился на ужасное время, когда башка полна впечатлений, кругом похмелье и другие последствия Нового Года, а учить ничего не хочется. Видимо, предусмотрев это, Сталлоне разрешил на экзамене пользоваться конспектами, но не учебниками. Однако, и этого обстоятельства хватило мне для того, чтобы вообразить сходство между этим экзаменом и чудо-экзаменом по Фасолько. Тогда я был настолько глуп, что даже не подумал о том, что одно и тоже чудо два раза не сбывается. А зря! В том, что учебники я пронесу, сомневаться не приходилось. Зрение Сиверса позволяло незаметно провести в аудиторию целого слона. Однако, я решил подстраховаться и принялся переписывать недостающие лекции. К вечеру 4-го января я абсолютно расслабился, ничего не учил, полностью уповая на судьбу, считая Киреева лишь неприятной неожиданностью.

— Больше судьба не подкинет мне подобные штучки, — думал я.

Рано утром 5 января мы с Рудиком самыми первыми вышли из общаги и поехали в «школу». Когда мы уже шли по родному мосту через Фонтанку, меня осенила идея.

— Дима, давай Сиверса с Новым Годом поздравим. Старичку приятно будет, да и нам, может быть, поблажку сделает.

— Давай.

— Значит так, заходим к нему и говорим хором: «С Новым Годом!».

— Поздороваться надо.

— А, ну, да. Значит, заходим и говорим: «Здравствуйте, с Новым Годом вас!». Понятно?

— Ага!

— Давай-ка прорепетируем…

Не обращая внимания на шарахающихся от нас прохожих, мы на весь мост орали: «Здравствуйте, с Новым Годом вас!», пока, наконец, не охрипли.

Основательно отрепетировав, мы зашли в корпус «Б», поднялись на второй этаж и обнаружили, что нужная дверь закрыта.

Сталлоне мы нашли в его кабинете. Сиверс сидел к нам спиной, что-то писал и даже ухом не повел от яростно скрипевшей двери.

— Не забудь, что он глухой, — шепнул я Рудику, — надо говорить громче. Ну, три — четыре.

— ЗДРАВСТВУЙТЕ, С НОВЫМ ГОДОМ ВАС! — истошно завопили мы.

Прошло две минуты. Сиверс не шевелился.

— Ну, и что дальше? — спросил я немного удивлённого Рудика. — Это, вообще, Сиверс?

— С задницы вроде бы он. Да и какая разница, любой бы повернулся на наше приветствие. А этот — труп какой-то.

— Значит, это, действительно, он. Давай ещё раз.

— ЗДРАВСТВУЙТЕ, С НОВЫМ ГОДОМ ВАС! — до хрипоты завизжали мы уже на весь институт.

— Мальчики, вы чего тут кричите? — позади нас отворилась дверь, и в кабинет заглянула какая-то очкастая тётка.

— Да мы вот к Сиверсу! — отчаянно сказал я.

Тётка сразу с пониманием и какой-то безнадёжностью посмотрела на нас, печально вздохнула и отвалила, изо всей силы хлопнув дверью. Очевидно, децибелы, исходящие от двери, Сиверс принимал, потому что сразу весь дёрнулся и стал поворачиваться в нашу сторону. Пока он это делал, мы обменялись с Рудиком парой фраз.

— Наверное, она уже опытная, — сказал я про тётку.

— Да уж, наверное, — ответил Дима, — ведь давно уже не девочка.

— Тьфу! Да я не про то. Видал, как она дверью хлопнула? Наверняка, знала, что это единственный способ привлечь внимание Сталлоне.

— Тише, он уже заканчивает поворачиваться!

— Да чего тише-то?!

Сиверс, действительно, уже повернулся и вопросительно смотрел на нас.

Поскольку он молчал, я дал невидимый знак, и мы начали заново:

— ЗДРАВСТВУЙТЕ, С НОВЫМ ГОДОМ ВАС! — мы улыбались до ушей и ждали его реакции.

Сиверс молчал. Я почувствовал себя идиотом.

— Ой, не нравится мне всё это, — мрачно пробубнил я.

— Вам чего, мальчики? — услышали мы первые долгожданные звуки.

— ЗДРАВСТВУЙТЕ, С НОВЫМ ГОДОМ ВАС! — только растянутые губы позволяли нам скрывать наши истинные чувства. А они сейчас были далеко не гуманными.

— Чего? — прохрипел Сталлоне.

— ЗДРАВСТВУЙТЕ! С Н-О-В-Ы-М Г-О-Д-О-М В-А-С!

— Экзамен будет в 207-ой. Возьмите ключ…

Мы кубарем вылетели из его кабинета, и, только открыв 207-ую и зайдя в неё, позволили себе высказать, что в нас накипело.

— А мне эта затея с Новым Годом сразу не понравилась, — орал я на ни в чём не повинного Рудика. Тот только удивлённо смотрел на меня и решил не напоминать мне, что это целиком было моей идеей.

Вскоре подошла Галя. Мы удивились, что народ как-то не особо спешит на экзамен, хотя назначенное время уже подошло. И когда вошёл Сиверс, и мы с помощью рук и ног объяснили ему ситуацию, он согласился дать билеты нам троим сейчас.

Как я и предполагал, учебниками можно было пользоваться только так. Я подготовил кое-как ответы и решил подойти к Сиверсу.

— Ну, и как же ему отвечать, если он ничего не слышит? — спросил я Рудика.

— А ты попробуй, — ехидно ответил тот.

И я попробовал. Первым я ходил на экзамены только в школе, в институте же предпочитал этого не делать, так как по опыту знал, что последних спрашивают не так строго, а из первых обычно выжимают все жизненные соки. Но, очевидно, сегодня я забыл об этом и уже через несколько минут сидел рядом со Сталлоне.

К моему большому удивлению всё, что касалось экзамена, Сиверс слышал превосходно. Послушав ответ на вопросы из моего билета, он попросил меня вывести одну формулу. Формула была строчки на три, и, честно говоря, вывести её без подсказки мне было затруднительно. Но, кое-как выкрутившись, я считал, что «четвёрку» мне поставят.

— Удовлетворительно, — пробубнил Сиверс, расписываясь в моей зачётке.

Я даже не пошевелился. Видимо, сейчас для меня наступила «чёрная полоса», и «тройки» так и сыпались на меня. Повернувшись, я увидел испуганный взгляд Гали, но девочка зря боялась — через несколько минут она получит «пятёрку».

Как только я одной ногой ступил в коридор, на меня набросился Игорь:

— Ну, как?

Оглянувшись вокруг, я увидел, что остальные уже подтянулись и сейчас лихорадочно перечитывали конспекты.

— «Три»! — гордо сказал я.

— Вот и всё, — мрачно молвил Игорёк и, упав духом, стал ещё яростнее листать свой учебник.

— Ты куда сейчас? — поинтересовался Марат.

— В общагу! Чао! С Новым Годом вас!

— Тронулся Рыжий, — раздался замогильный голос Паши. — Вот до чего довели человека…

Третьим субъектом, который так ярко разукрасил для меня эту и без того насыщенную красками сессию, был некто Симоненко. Эдакий хромой с прищуренным взглядом мужичонка вёл у нас предмет «Судовые системы».

Нет, он у меня не вызвал с первого взгляда того отвращения, которое я испытывал, глядя на Киреева. Наоборот, с первой же встречи я учуял в нём настоящего преподавателя — мастера со знанием своего дела. Его лекции были очень даже интересными, хотя их я тоже не баловал своими посещениями.

Правда, ходили слухи, что этот хромоножка, как ласково звал его Владик, на самом деле — настоящая мразь, и что обычно он показывает себя только на экзамене. Может, так оно и было, думал я, но мне он не казался таким уж страшным, тем более что у нас был не экзамен, а зачёт. Хотя положение осложнялось наличием курсового проекта.

В этом равнодушном состоянии я находился до самой сессии.

Паника поднялась, когда хромоножка поставил Костику за курсовик «трояк». Это было ударом не столько для самого Костика, сколько для всех нас. Нашему умненькому отличнику «уд»! Неслыханная дерзость!!! Костик, конечно же, был в ярости и потребовал пересдачи, на что Симоненко заявил, что курсовики не пересдаются, а если хочешь получить оценку получше — сделай новый проект. Бред какой-то! Никто бы на это не согласился, даже Васильев. Но у Костика было задето личное эго, затронута его честь! И он совершил подвиг — спроектировал новый проект и защитил его на «четвёрку». Браво!

Я же в это время совсем опустил руки и мечтал лишь о том, чтобы мне поставили хоть эту припаршивевшую «тройку», учитывая, что эта сессия и без того уже была загажена.

Я начертил рулевое устройство судна, на которое самому было страшно смотреть, и пошёл сдавать курсовик с Рудиком. Мы, вообще, последнее время сдавали с ним всё вместе.

Кстати, не за горами был уже наш очередной отъезд в Астрахань на каникулы. Были куплены билеты, и в нашем распоряжении оставалось чуть больше недели. Все остальные зачёты и экзамены были сданы, и нас задерживал лишь хромоножка.

На мой курсовик Симоненко глядел, держась за сердце. Эта скотина (моё мнение о нём к этому времени уже изменилось) совершенно не стала смотреть пояснительную записку, а придиралась только к чертежу. Это последнее обстоятельство просто подкосило Рудика. Бедняга! Ведь именно на записку он и ставил, исписав неимоверное количество страниц, вычитывая умные фразы из миллиона книжек и занося их в неё (записку). Я говорил ему, между прочим, что он занимается ерундой, что по слухам и опыту наших однокурсников Симоненко в записки не смотрит, но мальчик верил, что труды его не пропадут даром.

А теперь такой удар!!!

Хромоножка указал мне на какой-то фрагмент в чертеже и спросил:

— Что это?

Чёрт возьми! Да откуда я могу знать, что это такое, если я один к одному всё перерисовал с учебника, абсолютно не вдумываясь в детали. Да и некогда уже было.

Я молчал, что вызывало крайнее раздражение у Симоненко.

— Что? Вы не знаете, а чего тогда рисуете? Идите, сядьте куда-нибудь и подумайте!

— О, знакомая фраза, — подумал я, и передо мной предстал образ пингвина. Однако, я сел и уступил место Рудику. Хромой развернул его чертёж, и только чудом крик не вырвался из его губёнок.

Хотя я и не асс в чертежах, однако, даже я считаю, что черчение и Рудик — понятия, полностью исключающие друг друга. Мои же чертежи Дима считал чуть ли не шедевром и откровенно восхищался ими. Мне было, конечно, приятно, тем более что все остальные на них просто плевались или предлагали послать их на выставку авангардного искусства. А когда, ещё будучи в Астрахани, один сайгак по «Деталям машин» сказал Рудику, что ему надо было поступать в пединститут (разумеется, после того, как взглянул на его чертежи), то после этого Дима окончательно возненавидел черчение каждой своей хромосомой.

Этот чертёж произвел на Симоненко такое впечатление, что мгновенно поняв, что он имеет дело с полными дубами, он даже не захотел с нами возиться, схватил Рудиковскую зачётку и поставил ему «уд». Потом позвал меня и, не дожидаясь от меня никакого ответа, поставил мне тоже самое.

— Всё, до свидания! — сказал он нам, давая понять, что не желает иметь с нами больше ничего общего.

Однако, мы и не думали уходить.

— Что-то ещё? — нервно спросил хромоножка.

— Зачёт, — ответил я.

— А вы к нему готовы?

— Да!

Разумеется, ни к чему мы не были готовы, изучили всё так, поверхностно. Но, видя, как сейчас разворачиваются события, я надеялся на такое же быстрое получение зачёта. Однако, Симоненко воспринял это как вызов и задал самый изощрённый вопрос. Тут я понял, что явно переиграл, на сегодня впечатлений и так достаточно, поэтому, сказав: «Мы придём в следующий раз», я и Рудик потопали прочь.

До отъезда оставалось каких-нибудь 3–4 дня, а мы так до сих пор и не получили зачёты. Вместе с нами товарищем по несчастью был Султан. Правда, у него времени было предостаточно, так как ни в какую Астрахань он ехать не собирался. На зимнюю сессию сюда на днях должна была приехать Катя, и он свои каникулы собирался провести вместе с ней.

На этот раз все уезжали крайне несгруппированно — по 2–3 человека и в разные дни. Я же лично должен был ехать только с Рудиком. Сегодня же уезжал Владик вместе с 3–4 счастливчиками, которые полностью сдали сессию. Ну, а мы: Султан, Рудик и я пошли на очередное растерзание к хромоножке.

Надо сказать, что на этот раз я подготовился основательно и даже запомнил все рисунки (что для меня крайне удивительно и почти невозможно). Видимо, так подействовала на меня критическая ситуация.

Извращённый Симоненко задал мне коварный вопрос, ответ которого заключался именно в рисунке, который я очень даже хорошо помнил. Приятно было видеть удивлённую рожу хромоножки, когда я ему поднёс под морду правильный ответ. Моя же очередь удивляться наступила тогда, когда, даже не требуя объяснений, он быстренько поставил мне зачёт.

— Вот и всё, — думал я, вдыхая зимний морозный воздух, возвращаясь в общагу. — Сессия закончилась! Наконец-то!!!

Я всегда испытывал неимоверное облегчение после последнего экзамена или зачёта. Это ни с чем не сравнимое ощущение свободы дано познать только студенту. Так было каждую сессию. И хотя я знал, что впереди снова и снова опять нас будут ждать эти экзамены, перед каждыми каникулами возникало чувство свободы, радости и облегчения. И сейчас я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Ну, а то, что много «троек» — ничего, значит, так было уготовано мне судьбой…

Провожать Владика мы не пошли, так как свои вещи он спокойно мог дотащить и сам. На этот раз мы уезжали всего недели на 2–3, а не как прошлым летом — на 2 месяца. И даже в камеру хранения ничего сдавать было не нужно. Как я уже упоминал, на днях сюда должна была подъехать Катя. После того, как она уехала, мы вели с ней небольшую переписку. И вот в последнем письме я предложил ей (конечно, с согласия Владика и Рудика) на время сессии поселиться в нашей 215-ой. Катя предложение приняла и тем самым сильно облегчила наше положение. Теперь, когда в наше отсутствие в комнате будет жилец, за вещи беспокоиться не стоило.

Владику Катю увидеть было не суждено, а вот нам с Димой предоставлялся этот шанс, но всего лишь одно мгновенье, потому как Катерина приезжала как раз в день нашего отъезда. Так что на встречу и обмен мнениями нам полагалось каких-то 2–3 часа.

Ну, а пока нам с Рудиком оставалось только радоваться тому, что уже второй раз за этот семестр мы остаемся в комнате одни без ночных побочных отхаркивающих эффектов.

У нас в запасе было целых три абсолютно спокойных дня, и каждый решал, как лучше и с максимальной возможностью использовать это свободное время.

Рудик решил посвятить его туалету — нашему любимому сральнику.

Сральник был для Димы местом необычным и чуть ли не святым. Каждый раз, собираясь туда, он долгое время готовился, собирался внутренне, а когда возвращался, то иногда его лицо излучало радость выполненного долга, и казалось — нет счастливее человека на свете, чем наш Рудик. Всё это проходило с такой торжественностью, что напоминало какой-то церемониал. Владик Рудиковских проблем не понимал абсолютно и всегда только смеялся.

Итак, однажды, вечером в общаге, когда в коридоре не было слышно ничьих шагов, Рудик понял, что пора, и пошёл к своей святыне.

Зайдя внутрь, Дима прислушался и, поняв, что находится здесь один, не спеша, зашёл в кабину и удобно примостился на очке. Спешить было некуда. Однако, через некоторое время к своему великому ужасу в коридоре он услышал голоса, и, судя по их приближению, было очевидно, что их обладатели направляются сюда. Но вскоре Рудик успокоился, потому что голоса были женскими и шли, скорее всего, в рукомоечную.

Однако, две бабы (их количество он определил по голосам) зашли в мужской туалет и остановились около его кабины. Дима насторожился, когда вдруг в темноте раздались голоса:

— Здесь есть кто-нибудь?

Стараясь сдерживать в себе неожиданно откуда взявшиеся и стремительно давящие изнутри газы, как можно мужественнее Рудик ответил:

— Да-а-а-а-а-а!!!

— А, вот видишь, — послышался голос одной бабы, и Дима узнал в ней Анечку, — здесь кто-то есть. Я же тебе говорила.

— Ну, и ладно, — меланхолично ответила другая.

Рудик напряжённо вслушивался, надеясь услышать звук удаляющихся шагов, однако, этого не произошло. Очевидно, бабы продолжали стоять за дверью его кабины и жадно прислушивались к доносившимся оттуда звукам. Дима прилагал массу усилий, чтобы ничем себя не скомпрометировать.

Наконец, первой не выдержала вторая баба, которая через некоторое время с некой долей сомнения произнесла:

— Слышь, Ань, может пойдём отсюда, наверное, это мужской туалет.

— Да уж, наверное, — кряхтя, подумал Рудик.

— Да ты что! — послышался голос Анечки. — Это же общежитие! Здесь всё общее!!!

Больше этого Рудик вынести не мог, и, хорошенько поднатужившись, он кубарем выбежал из этого страшного места, прибежал в 215-ую, где и рассказал мне эту жуткую историю.

А на следующий день случилось, вообще, нечто похабное.

Сидим мы с Рудиком в 215-ой и мирно играем в карты. Вдруг неожиданно раздался стук в дверь. Я открыл её и имел счастье лицезреть восхитительное зрелище, которое не рекомендовалось смотреть на ночь. За дверью стоял мужик сильно обиженный матерью-природой. Казалось, что лепив его, она сильно торопилась, а в конце, вообще, на него наступила. Абсолютно косое лицо смотрело на меня и хотело что-то такое сказать, но никак не решалось. Наконец, видимо, поборов себя, мужик выдавил:

— Слышь, парень, пойми меня правильно. Мне тут увольнительную дали на несколько часов («Не иначе из зоопарка — вольер вымирающих видов», — подумал я), со мной здесь моя невеста, и нам…негде… Парень, будь человеком, уступи комнату на полчаса, я заплачу.

Если кто-то думает, что я возразил, то он глубоко ошибается. Я не то, что возразить, я даже рта не смог открыть из-за охватившей меня судороги. Сколько раз я попадал в идиотские ситуации, но такого со мной ещё не случалось.

Поскольку я молчал, мужик принял это за знак согласия и с новым вдохновением продолжал.

— Ты не бойся, мы ничего не украдем и не тронем, всё будет лежать на своих местах, мы только…

Тут, наконец, я очнулся.

— Ни себе хрена! Это тебе что — бордель? И речи быть не может!

— Но я заплачу! — настаивал мужик и подался в комнату. Тут он увидел мою двуспальную кровать, и его глаза забегали ещё быстрее.

— Ну, сколько ты хочешь?

— Пятьсот баксов, — подумал я про себя, — не меньше.

Но вслух произнёс:

— Слушай, мужик, иди отсюда. Ни за какие шиши я не соглашусь.

— Ну, парень, ну, будь человеком, пойми меня.

— Очень хорошо понимаю, но ничем помочь не могу.

И я без колебаний закрыл дверь.

— Нет, ты слышал? Как тебе это нравиться?! — обратился я к тихо сидящему до сих пор Рудику. — «Я тебе заплачу». Интересно, сколько бы он заплатил? В принципе, деньги не помешали бы, но…

— Но..? — переспросил Рудик.

— Но… я ведь даже знаю, на чьей бы кровати они это делали.

Послышалось Рудиковское хихиканье.

— Ты заметил, как он на мою кровать пялился? Представляешь: на моей кровати, на моём белье! Фу! Мне бы потом месяц пришлось замачивать его в спирте. А матрацы пришлось бы выкинуть — пропитались бы насквозь! Тьфу!

— Вот интересно, найдёт ли он кого-нибудь, кто согласиться? — мечтал Рудик.

— А какое нам до этого дело? Слышать больше о нём ничего не хочу! Всё!

За полтора дня до отъезда я начал собираться. Уже в очередной раз я мечтал поехать налегке, но всё как-то не получалось. Вот и сейчас у меня набилось два чемодана и одна большая сумка.

В нашем крыле заметно всё поутихло из-за отсутствия почти полгруппы. Было даже как-то скучновато. Кроме Султана провести зиму в Санкт-Петербурге решили и Лариса с Маратом. Лариса — из-за финансовых проблем, а Марат из-за приехавшей к нему погостить подружке. Правда, оставался ещё и Наиль. Душка Сиверс не принял у него экзамен, и Наиль надеялся на переэкзаменовку. Как покажет время, у бедняжки ничего не получиться, и он вернётся в Астрахань немного позже нас. Учебная система Питера позволяла сдавать экзамены в любое время без всяких последствий, кроме стипендии, конечно. Так что Наиль запросто мог сдать экзамен и в начале следующего семестра…

У Султана подрастал Телек, который, наконец, перестал быть тормозом и даже, наоборот — стал излишне игривым. Из комнаты, вообще, не выходил, из-за чего иногда временами в 210-ой истошно воняло, и не помогали все открытые форточки.

Кошек я никогда особо не любил и поэтому всегда относился к ним с какой-то садистской страстью. Много чего испытал Телек, находясь в моём обществе, однако, и моя рука после этих игр всегда уходила «на мясо». Вечно «порванная», в кровоподтёках и ссадинах, она вызывала жалость. Но, не смотря на это, Телека я любил, но во взаимных чувствах сильно сомневался. Увидев меня, он прятался под диван, и мне приходилось достаточно набегаться по 210-ой, чтобы его изловить.

Вот и наступил день отъезда. 215-ая находилась в обычном «рабочем» состоянии и представляла собой резкий контраст с той 215-ой, в которой мы сидели в день нашего первого отъезда в мае — кругом была привычная домашняя обстановка. Когда до нашего с Рудиком выхода остался всего один час, дверь комнаты отворилась, и с Телеком на руках вошла Катя.

— Ты только посмотри, как он вырос, — сказала она, суя Телека мне под нос. Тот, учуяв меня, мгновенно обнял Катерину и нервно стал перебирать лапами.

Хотя времени было в обрез, мы решили вместе попить чаю. Мне несказанно приятно было увидеть её после долгой разлуки, а ей, по всей видимости, не терпелось поделиться с нами своими впечатлениями.

— Вы только представьте себе, — щебетала она, — ехала сейчас до Саратова с какой-то полоумной бабой. Она, видимо, украдкой принимала в туалете, потому что болтала всякую чушь, а ночью стала в каком-то экстазе снимать с себя штаны, потом легла на спину и раздвинула ноги. Прикиньте! И что мы с ней только не делали, пытались прикрыть одеялом, она всё время отталкивала нас и продолжала лежать в такой позе…

Час пролетел незаметно, и вот нам пора уже было выходить. Добрый Чеченев согласился нам помочь и пошёл провожать. Марат передавал какую-то сумку в Астрахань, поэтому тоже был в числе провожающих.

На улице была настоящая сказка: мягко и тихо падал огромными хлопьями снег, абсолютно не было ветра, и стояла такая приятная погода, что всё вокруг выглядело как на картинке. Мне как-то сразу расхотелось уезжать из этого спокойного и чудного места…

Уже при посадке мы заметили, что ехать нам придётся в передвижном доме престарелых. Как на подбор, нашими попутчиками были сплошь одни бабки и несколько дедов. Целый вагон! А нам продали сюда билет, наверное, только по ошибке.

— Ты знаешь какие-нибудь русские народные, блатные хороводные? — поинтересовался я у Рудика.

— А что, надо?

— Конечно, бабушки — они когда напьются, их всегда на фольклор тянет. Заставят петь!

— Да ладно тебе, расслабься, — добавил я, видя, что Дима призадумался над моими словами, — не бери в голову! Поехали! Астрахань ждёт!..

ЧАСТЬ 13. Третий семестр

Пара недель с родителями тянулась очень долго. Астрахань надоела по-страшному. Хотелось в Питер. Оттуда меня звала Катя, чтобы провести с ней последние дни её первой заочной сессии.

Всё также вдвоём с Рудиком мы в числе самых первых ехали в нашем родном 259/260.

На Московском вокзале нас встречали Катя и Султан.

Как приятно было вновь очутиться в 215-ой, на этот раз уже обжитой и не такой холодной.

Катя ходила с несколько конфуженным видом и ещё с вокзала странно смотрела на Рудика. Я, естественно, поинтересовался её таким необычным состоянием и услышал в ответ, что она почему-то не думала, что Рудик приедет со мной, поэтому все свои вещички она перебрала, но в тумбочке Димы оставила своё нижнее бельё. И теперь она не знает, как его оттуда незаметно для Рудика вытащить и, вообще, ей крайне неловко.

И что ей говорить, если тот первый откроет свою тумбочку (что вполне естественно), она тоже не знает. Короче, Булгакова была подавлена.

Но всё разрешилось проще простого. Внимание Рудика было умышленно отвлечено, и, воспользовавшись моментом, Катя быстренько спёрла свои причиндалы. А затем, вконец успокоившись, она сообщила нам, что до приезда Владика хотела бы спать на его кровати. Что ж, мы не возражали.

Начался второй год нашего проживания в Санкт-Петербурге.

К этому времени в нашей группе произошли некоторые метаморфозы. В смысле переселения. А началось это ещё в самом конце прошлого семестра.

Во-первых: до 205-ой (экс 303-ей) дошли слухи, что на всех этажах любимый всеми закуток с очком собираются заделывать каменной стеной, и всё, что в нём находится, переделать в гостиницу. А поскольку в закутке находилась и 205-ая, то комендантша в срочном порядке велела им выселяться. На выбор давались несколько комнат, в то числе и 213-ая и 217-ая, то есть соседние с нами и татарами. Очевидно, подсчитав такое соседство недостойным их, а также не забыв первобытный крик Владика под самой их дверью, Васильев, Костик и Лёша выбрали 225-ую комнату, то есть самую дальнюю из всех предлагаемых. От греха подальше, так сказать. Хотя, впрочем, может быть, они позарились на обои, которыми была обклеена 225-ая, кто знает? Но, так или иначе, теперь, разрешая всем через дыру в двери 225-ой смотреть на комнату, 205-ая говорила, что в скором времени всем придётся свыкнуться с их новым переименованием.

Во-вторых: та же проблема должна была коснуться и Галю. Бедная девочка одна одинешенька тоже жила в закутке, но на третьем этаже, а стало быть, тоже подвергалась выселению. К счастью, с комнатой проблем не было. Комендантша надеялась переселить нашу Галю в 212-ую (ту самую, на которую раньше нацеливался я), но сначала там требовалось сделать ремонт. Вообще, Гале везло — каждый раз она въезжала в только что отремонтированную комнату. А пока она смело могла жить в своей 302-ой.

Ну, и, наконец, в-третьих: переезжала и 315-ая. Уж не знаю, что им не нравилось в этой комнате, только в конце прошлого семестра Чеченев сообщил мне, что Коммунист нашёл им одну шикарную комнату N 334. В день нашего отъезда домой я имел счастье лицезреть эту самую 334-ую, куда мы с Рудиком помогали перетаскивать холодильник. Комната, действительно, была очень даже ничего. Сразу бросалась в глаза разница в габаритах. А кроме этого здесь было полно мебели и два окна. В общем, неплохо. И всё бы ничего, если не место расположения этой 334-ой. Находилась она прямо на клетке парадной лестницы, и все живущие на 3, 4, 5 этажах как миленькие топали около двери 24 часа в сутки. Но в этой жизни всегда приходиться выбирать, и, видимо, плюнув на постоянный топот, Чеченев, Коммунист и Паша окончательно решили переселяться в 334-ую, тем самым сознательно отдаляясь от группы, так как теперь они стали жить от всех нас ещё дальше — в противоположном конце коридора, да ещё на другом этаже.

Короче, 315-ая стала единственной комнатой, которая переселилась полностью ещё в конце прошлого семестра. Ну, а 205-ой и Гале это ещё предстояло…

В числе первых, кто приехал в Питер вместе с нами, были и хозяева 205-ой. Переселение в 225-ую было не таким уж и долгим. Больше всего жаль было переезжать Костику, который купил и наклеил в 205-ой фотообои. Сначала он хотел эти обои разорвать или чем-то разрисовать, чтобы они уже не достались никому в товарном виде. Но Лёха с Васильевым его быстренько образумили, и ему оставалось довольствоваться только обоями в 225-ой.

Наконец, подъехали все. Общага вновь забурлила, наши снова влились в питерскую жизнь и стали ожидать главное событие этого семестра. Мы со дня на день ждали прибытия наших потомков, то есть новых жертв, которые поступили на нашу специальность на следующий год.

И вот, однажды, это произошло. Моя в пока ещё нашем туалете руки, я случайно посмотрел в окно и увидел толпу с чемоданами около двери нашей общаги. Это могли быть только они. Ну, а то, что среди них тусовался Коммунист, только доказывало это. Диким галопом я помчался к себе.

— Едут!!! — заорал я Рудику и Владику.

— Ба-а-а! — сказал Рудик. — А кто?

— Они!

— Опять дети?

— Потомки! Их много, и Коммунист с ними.

Я закрыл за собой дверь и с бьющимся сердцем стал прислушиваться к тому, что делалось в коридоре. Там нарастал какой-то шум. Вскоре звуки голосов раздались у самой двери, и я невольно отпрянул от неё.

Среди голосов слышались крики комендантши, которая распределяла всех по комнатам. Больше я выдержать не мог. Быстренько взяв коробку для мусора, которая к счастью у нас всегда была полной, я сделал невозмутимое лицо, открыл дверь и медленно поплёлся к мусорному бачку. И сохраняя своё невозмутимое, как я думал, лицо, я озирался во все стороны, пытаясь одновременно рассмотреть всё, что делается спереди, по бокам и позади меня. От расходящегося косоглазия меня спас Марат, который поинтересовался что у меня с лицом.

— А что? — сдавленно спросил я, собирая свои глазки в одну кучу.

— Да ничё! Просто ты сейчас так выглядишь, будто тебя слон переехал.

Я, вообще-то, не знал, как выглядит человек, которого переехал слон, но смутно догадывался, что ничего привлекательного в этом нет. Очевидно, происходящие сегодня события взволновали меня через меру, и все мои переживания отразились на лице. Любопытство просто разрывало меня. И поняв, что свои чувства сейчас скрывать уже бесполезно, я повернулся и в упор стал разглядывать прелестную картину.

Наше крыло наполнилось невообразимым гамом, и всё очень походило на «птичий базар». По коридору бегала и разрывалась потная от волнений комендантша и просто уже умоляла «потомков» заходить только в те комнаты, которые были для них предназначены и никак не в другие. Потомков было 13 штук — двенадцать пацанов и всего одна девица. В 213-ую и 217-ую заселили по трое, в 219-ую набежало сразу четверо, зато в 223-ей наслаждались жизнью всего два потомка, среди которых я узнал нашего бывшего однокурсника Славика. Девицу поселили одну в 209-ую, где не было электричества, стало быть временно, а потом её планировалось поселить в 212-ой вместе с нашей Галей.

Кроме Славика я узнал ещё трёх — Шашина, Глушкова и Петьку, которые также раньше учились вместе с нами, но по тем или иным причинам взяли в своё время академический отпуск.

Коммунист находился сразу в нескольких комнатах для потомков и прямо-таки почти насильственно предлагал свои услуги. Однако, ими никто не захотел воспользоваться. Никто кроме Славика и его соседа. Коммунист был рад и этому. Остальные комнаты он надеялся завоевать потом.

Вскоре 213-ая, 217-ая, 219-ая, 223-я и 209-ая закрылись, и в коридоре стало неожиданно тихо. Переждав некоторое время, из своих комнат стали выползать как тараканы местные непальцы и Анечки, напуганные неожиданно прибывшей толпой.

— Кто ието такьие? — на ломанном русском спросил меня некто за моей спиной.

Я обернулся и увидел Сони.

— Наши потомки, — с таким же тупым выражением лица ответил я, не совсем уверенный, что Сони знает значение этого слова.

К вечеру все наши уже давно обменялись впечатлениями. И самым первым и главным было то, что теперь наше крыло стало на редкость кричащим. Вторым — девица слишком толстая и фамилия у неё Кабанова. Третьим — в 213-ую поселили какого-то чувака с прической зэка. Четвёртым — без потомков нам жилось просто великолепно.

Что касается девицы, то она, действительно, была несколько полноватой, и родители дали ей на редкость подходящую фамилию. Хотя такие фамилии, по-моему, надо нужно давать людям, природой обиженными (в смысле веса). Вот к примеру взять нашего Рудика. Дима Кабанов — и звучит солидно, и сам Рудик чувствует себя уверенней. Или вот Павел Кабанов — сразу у людей настроение поднимается.

Когда к вечеру страсти немного поутихли, мы спокойно пожрали, и я пошёл мыть посуду. До туалета посуду мы носили на специальном подносе. А если точнее, то никакой это вовсе был не поднос, а обыкновенный кусок железа, на котором крупным шрифтом было выведено «36». Этот так называемый поднос имел свою историю.

Ехали мы как-то с Владиком от Симы на трамвае N 36. Мы стояли сзади и смотрели в окно. Около меня рядом с задним стеклом болталась табличка с номером трамвая. Причём она абсолютно не была закреплена, а так просто вставлена в примитивные пазы. Наверное, в трамвайном парке, устанавливая эту табличку, руководствовались принципом «А какому дураку она понадобиться».

В данный момент мне было абсолютно нечего делать, и я попытался, так, ради дурачества, вытащить табличку из пазов. Получилось всё просто отлично. Затем также просто я вставил её обратно и опять принялся смотреть в окно. Подъезжая к Автово, вагон был полупустым, и никто не оборачивался в нашу сторону. И уже когда открылись двери, на меня что-то нашло, и мои руки сами, в противоречии со всяким здравым смыслом, снова вытащили эту табличку и на сей раз уже не отпускали.

Только на улице Владик заметил, что я держу в руках трамвайный номер.

— Ха-ха, — засмеялся он, — зачем он тебе?

Тот же вопрос задавал себе и я, однако, ответить на него не мог.

— Что ты с ней будешь делать? — опять спросил Владик.

— Не знаю, — с туповатым выражением ответил я, — что-нибудь сделаю.

В общаге я показал эту табличку ошеломлённому Рудику и спросил:

— Хочешь, подарю!

— Нет, — вежливо отказался тот, — а где ты это взял?

— Украл!

— У кого?

— В трамвае спёр. Похоже, у меня клептомания. Ты случайно не знаешь, как её применить?

Мы задумались. Затем, так ничего и не придумав, я пошёл по комнатам в надежде выменять этот краденый шедевр на что-нибудь полезное. Все оказались просто дураками, потому что не захотели иметь у себя ЭТО. На мои попытки отдать табличку уже даром, все также вежливо отказывались и грозили пожаловаться на меня в трамвайное депо.

— Может её на дверь повесить, — предложил Владичка. Однако, здесь уже не согласился я, главным образом потому, что номер 36 никак не вязался с номером нашей 215-ой.

— Знаю, — сказал Владик, — надо выкрасть таблички с трамваев «2» и «15» или «21» и «5». Тогда и повесим их на дверь.

— Ничего я больше воровать не буду, — возразил я, — меня и так совесть мучает.

— Хи-хи, — хрюкнул Рудик.

— И, вообще, — продолжал я, — что делать с этой железячкой, мы так и не решили.

Так и пролежала она у нас до вечера, пока, не отправившись мыть посуду, мы не сообразили, что данный шедевр замечательно подходит для роли подноса.

Так что и трамваи могут сослужить хорошую службу в домашнем быту!

Шло время, и я мало помалу уже сумел разглядеть, что представляет собой каждый из «школьников», как назвал их Наиль.

Ну, с Петькой я знаком уже был, и он мало изменился с тех пор. Честно говоря, его настоящее имя было Алексей, но все почему-то звали его Петькой. Это был парень себе на уме, серьёзный не в меру, но иногда и на него находили эдакие приступы весёлости, хотя очень редко. Как оказалось, это был самый умненький из их группы, любитель одиночества и, вообще, по характеру чем-то смахивал на нашего Костика.

Петькины соседи по комнате — Изотьев, Ткачев и Глушков — просто поражали разнообразием своих характеров, и оставалось только удивляться, как они могут уживаться в одной комнате. Впрочем, будущее покажет, что это ненадолго. По слухам у Изотьева была баба, и он собирался на ней жениться. Это был долговязый тип ростом под два метра с лицом самой невинности, меланхоличный, без всяких эмоций и представляющий собой тот тип людей, который я больше всего ненавижу, то есть это те люди, которые ничем не пытаются украсить свою жизнь, ведущие серый, скучный и однообразный образ (извиняюсь за каламбур) жизни, довольствующиеся тем, что есть и живущие по принципу Бабы Жени — пожрать, посрать и… бла, бла, бла.

Теперь о Ткачеве. Честно говоря, когда я его первый раз увидел, я ещё подумал: а что это Чеченев делает среди этих «школьников»? Потом, приглядевшись, я понял, что это не наш Андрюха, но кто-то очень похожий на него. И действительно, лично я в темноте по очертаниям головы (особенно фаса) ни за что не различу где Чеченев, а где Ткачев. Оба были блондинами, примерно одного роста, одинаковые торчащие уши, и даже характеры их были чем-то похожи (это я, конечно, заметил намного позже). Обоих объединяла какая-то внутренняя скованность и стеснительность. Жаль, но ничего не могу сказать о том, любит ли Ткачев плюшки.

И, наконец, последний из комнаты N 219 — Глушков, с которым я тоже был знаком. Довольно весёлый, но не слишком общительный хлопец.

Самой крутой по праву была 213-ая, в которой жили три чувака, из которых самым чуваковым чуваком был Юрик. Этот Юрик был настолько крутым, что побивал все отхаркивающие рекорды нашего Владика. Именно с помощью Юрика наше крыло наполнилось новыми чарующими звуками для релаксации, раздававшимися почти круглосуточно.

Наш бывший однокурсник Шашин чуваком как таковым не был, но только в трезвом виде. Его состояние нирваны после нескольких опрокинутых в себя рюмочек вызывало всеобщий апогей непорочного восхищения, и поэтому об этом следует говорить особо отдельно.

Ну, и третий чувак — Платонов — оказался старостой «школьников». Поначалу мы все приняли его за татарина, но это мнение оказалось ошибочным. По паспорту он был чисто русским, но в крови его, как потом выяснилось, было что-то молдавское. Платон оказался страшным болтуном и переплюнул в этом отношении нашего Пашу.

Наверное, самой образцовой комнатой была 217-ая. Там, кроме одного, жили два интеллигента — Тимофей и Ваня. Последний особенно казался воплощением честности, скромности и спокойствия. А этим одним исключением был некто Костик — человек, генерируемый сто мыслей в минуту, из которых ни одна, к сожалению, не получала дальнейшего хода. Пашин аналог.

А где-то далеко от всех в 223-ей жили Славик и Коля. К ним редко кто заходил, что неудивительно при таком характере этого самого Коли. Как и наш Коммунист, Коля обожал «грузить» всех подряд, отчего эти двое вскоре стали неразлучными друзьями. Всё это приходилось терпеть бедному Славику, о котором я до сих пор не сложил своего окончательного мнения. Он представлял для меня ту же загадку, что и Рудик на первых курсах.

Ну, и, наконец, единственная «школьница». Эта Лена оказалась неплохой девчонкой. Характерной её особенностью было то, что при каждом задаваемом ей вопросе её губы вечно были растянуты в улыбке, а глаза становились по 7 копеек и в испуге и удивлении постоянно шныряли туда-сюда. Это меня всегда смешило. Ещё в первый день приезда «школьников» наша Лариса, не будь дурой, моментально навязалась Лене на шею и попёрлась с нею в душ, надеясь таким образом завести себе преданную подругу и сделать как можно больше выгоды из этого обстоятельства. Лена же в данный момент походила на испуганную доверчивую Бурёнку и готова была положиться на первого, кто подаст ей руку помощи. И умная девочка Лариса не замедлила воспользоваться этим обстоятельством.

Подходила к концу первая заочная сессия Кати, и я подумал, что неплохо бы до тех пор, пока она не уехала, снова выкинуть что-нибудь такое и не уронить честь Рыжего. Разумеется, это что-нибудь должно было коснуться моих волос, так как народ ещё не совсем к этому привыкнул и сильно пужался. А уж о «школьниках» я, вообще, не говорю, и посмотреть на их реакцию для меня было бы крайне любопытно.

Итак, я снова решил нахимичить, но на этот раз это должно быть что-то особенное. И вот, недолго думая, я принял решение стать белым настолько, насколько это, вообще, возможно.

И вот, однажды утром, я воплотил свою мечту в жизнь. День я специально выбрал выходным, когда все наши и «школьники» были в общаге. В этот раз я всё делал по уму, пользуясь только импортным средством.

— Ой, совсем белый, — в восторге воскликнул Рудик, когда я снял с башки полотенце.

— Ну, допустим не совсем белый, — ответил я, смотря на себя в зеркало, — но белее я стать уже не могу. Хотя, при определённом освещении, действительно, почти белый.

И, даже не расчесываясь, оставив на своей башке торчащие во все стороны патлы, я выбежал в коридор, чтобы показаться Булгаковой, которая в это время, как я знал, была в 210-ой.

В коридоре сидела первая жертва. Ничего не подозревающий Юрик курил сигарету, мирно сидя на карачках возле своей 213-ой. Увидев, как что-то выбегает из 215-ой, он из чистого любопытства повернул голову и так и остался в такой позе.

Для приличия я несколько секунд оставался неподвижным, затем, посчитав, что нужно что-то делать, я громко крикнул:

— Привет, Юрик!

Тот, видимо, очнулся от моих криков, потому что он резко поднялся, бросил сигарету, и со словами «Ой, напугал!» кинулся в 213-ую. Я же в свою очередь, пока ничего дальше не случилось, побежал в 210-ую.

Катя и Султан спокойно пили чай, когда ворвался я и с порога крикнул:

— Ну, как?!

— Эх, Портнов, сожжешь ты свои волосы, — мрачно изрекла Катя.

— А дальше что будет, — спросил Султан, — в полоску покрасишься?

Мы ещё немного поболтали, и я решил возвращаться. В коридоре передо мной предстала странная картина: Шашин, Платон, Петька и Глушков смотрели на меня с открытыми ртами, а Юрик показывал им на меня пальцем, при этом всё время что-то орал и разводил руками. Я крикнул и им: «Привет!» и, как ни в чём не бывало, зашёл к себе в 215-ую.

— Ну, как реакция? — с любопытством стал расспрашивать меня Владичка. — Это из-за тебя в коридоре крики какие-то?

— Ага! Полный атас! — ответил я. — Ты бы видел, как Юрик на меня смотрел. Ну, ничего, я думаю, сейчас будет продолжение.

Я оказался прав. Всего через несколько минут дверь без стука отворилась, и к нам завалился Ткачев. Секунд 20 он смотрел на меня, а затем тихо произнёс:

— Извините, ошибся дверью.

— Ничего, ничего, — бросил я ему вдогонку, — бывает.

— Видали, — обратился я уже к своим соседям, — якобы ошибся дверью, хотя живёт около самой лестницы. Тут и дурак не ошибётся.

— Ба-а-а! — сказал Рудик. — И как же Ткачев на такое решился? Он же ведь такой стеснительный.

Через некоторое время снова наша дверь отворилась, но уже со стуком, и вошёл Лёша.

— Ой, Рыжик, какая прелесть, я тоже так хочу! Владик, а где нарды?

Предоставив им с Владиком заниматься их любимым делом, я пошёл в туалет.

В коридоре «случайно» разгуливали все «школьники» и при моём появлении усиленно делали вид, что заняты каким-то чрезвычайно важным разговором.

— Лишь бы у них косоглазие не осталось навеки, — подумал я про себя, глядя, как «школьники», не поворачивая головы, косились в мою сторону, — а то не очень-то приятно иметь дело с косыми соседями.

И с чувством гордости за самого себя я прошагал дальше.

А теперь пора поговорить об одном интересном местечке в общаге, именуемым профилакторием. Данное местечко находилось на четвёртом этаже и занимало целое его крыло. Именно это название — «Санаторий-профилакторий при Ленинградском кораблестроительном институте» — я прочитал на табличке у входа в общагу, когда первый раз в феврале 1994 года прибыл сюда с планом Гармашёва в надежде разыскать будущее место нашего проживания в Питере. Такое вот громкое название для филиала матери Терезы, которое занимало лишь 1/15 часть всего здания общежития.

— Сюда вот и направляют свои стопы неизлечимые, немощные и убогие, — подумал я, впервые обнаружив санаторий на 4 этаже.

И тот факт что ещё во втором семестре (а то и в первом) туда стал ходить наш Владик, меня особо не удивлял, зато выражение несказанного удивления и полуобморочного состояния не покидало моего лица, когда я увидел, что туда же заходят настоящие кабаны и «шкафы» громадных размеров, у которых на морде напрочь отсутствовало желание поправить своё здоровье (которое и без того, судя по их лоснившимся и красным рожам, прямо-таки лилось из них), но и наоборот, их взгляды выражали желание кому-нибудь это самое здоровье подпортить. Что и говорить, загадка, да и только.

Но ситуацию разъяснил сам Владик. Оказывается, эти кабаны и все остальные ходили в профилакторий только с одной единственной целью — пожрать, поскольку в программу лечения входило также и питание в местной столовой. За всё это следовало, разумеется, заплатить, а точнее взять путёвку (1 смена — 24 дня), но эта путёвка стоила так мало, что вариант казался непременно выигрышным. Ну, а что касается прочих пунктов, то есть нескольких лечебных процедур, то их принимали только желающие, но, так или иначе, жратва для всех была самым главным пунктом.

Конечно, предложение было заманчивым, и я с радостью бы взял путёвку вслед за Владиком, если бы не сомневался в меню нашего советского общепита. Уж чем-чем, а продуктами родители меня затарили, так что голодная смерть мне не грозила.

Сам Владик же расхваливал прелести профилактория направо и налево, пытаясь одновременно склонить туда и нас с Рудиком. Но мы не сдавались. И поэтому бедняга Владик вынужден был ходить в профилакторий один. Но, однажды, случилось то, что перечеркнуло его одинокие похождения.

В один прекрасный день, идя по коридору в туалет, я натолкнулся на нашу милую Бабу Женю, которая по привычке уже хотела послать меня ко всем чертям. Но, обернувшись, она смерила меня взглядом, от которого у меня мурашки по коже пошли, и как-то странно улыбнулась.

— Ничего хорошего эта улыбка не предвещает, — подумал я, и не зря.

Баба Женя обошла вокруг меня, осмотрела со всех сторон и, видно, придя к какому-то решению, резко выпалила мне в лицо:

— Ну, чего стоишь как одинокий хрен, пошли со мной, дело есть.

Я никак не мог отказать этой вежливой леди и пошёл за ней. Около мусорного бачка мы остановились, и эта леди всё также резко выкинула мне следующее, указывая на бачок:

— Давай берись за тот конец и помоги мне дотащить его до лестницы.

Краска бросилась мне в лицо. Я почувствовал такой сильный жар, что прямо-таки задохнулся от резко нахлынувших на меня чувств. Но отступать было уже невозможно. И вот, наступая на протухшие чьи-то останки, которые пролетели мимо мусорного бачка, всеми своими силами сдерживая тошноту, я одним пальцем взялся за ручку бачка с одной стороны, эта аристократка — с другой, и мы, громыхая по коридору, потащили его до лестницы.

Эти несколько секунд тянулись бесконечно, и всё это время меня не покидала мысль: что будет, если меня сейчас кто-нибудь увидит за этой «работёнкой». Ведь тогда до конца жизни этого не забудут. В гроб лягу, а всё равно помнить будут, и на поминках будет звучать нескончаемый смех.

Слава Богу, из наших меня не увидел никто, зато увидела Алёна — подруга Анечки и непальцев, особа не в меру истеричная и чрезвычайно нервная, как будто у неё три раза в день начинаются месячные. Увидев меня, Алёна уже готова была дико заржать, но, перехватив мой полный скорби и отчаяния взгляд, сдержалась. Да что там говорить, увидев такой взгляд, не посмела бы засмеяться и чокнутая шизофреничка, если бы у неё была хоть капля совести и сострадания.

Наконец-то, через пару тысячелетий мы дотащили нашу ношу до лестницы, где стоял ещё один полупустой мусорник. Однако, на этом мои испытания не закончились.

— А ну-ка, давай взяли, — сказала Баба Женя и энергично ухватилась за дно бачка. Мне пришлось сделать тоже самое.

— Поднимай… переворачивай, — продолжала она.

— Ну, вот, спасибо, — услышал я первое порядочное слово из её уст за всё время проживания в общаге и быстренько смылся, боясь, что за этим последует ещё просьба отнести бачок на место…

— Надо новое мыло покупать, — думал я, моя руки в двадцатый раз за прошедшие два часа и смотря, как последний крохотный кусок мыла исчезает у меня на глазах. Я ещё до сих пор не мог отойти от нервного потрясения и старался не думать о его последствиях. А они были. Под напором недавних переживаний я уступил напорам Владика и согласился взять путёвку в профилакторий. Даже Рудик, у которого продуктов было меньше, никакой ногой не хотел идти в этот профилакторий и смотрел на меня с выражением полной прострации. Только Владичка сильно радовался этому обстоятельству, хотя так и не мог понять, почему это меня так легко удалось уговорить. А мне было уже всё равно. И теперь после бачка мне ничего не стоило попробовать пищу для «обделённых судьбой и обиженных жизнью».

Вот такая история. И после этого я целую смену, то есть почти месяц ходил в этот профилакторий. Система там была такая: рано утром (с 7-30 до 9-00) нужно было идти на четвёртый этаж. Там, страшно зевая и рискуя порвать пасть, берёшь талончик на завтрак, обед и ужин, расписываешься и, также зевая, бежишь как лошадь по всему общежитию в совершенно противоположный конец, а затем спускаешься на первый этаж. Там перед твоими глазами предстает «белоснежная» столовая. Ты встаешь в очередь такой же зевающей толпы, и через некоторое время тебе выдают ЕДУ. Под словом «ЕДА» понимается всё, что хочешь. На завтрак обычно выдают очаровательную блевотину размазанную по тарелке и громко именуемую «кашей». К блевотине прилагается чай. Поскольку стаканов не всегда хватало, чай иногда выдавался в маленьких баночках. Где они (повара) берут эти баночки — догадаться не сложно, так как все и не раз видели их в поликлиниках, а именно в приемной лаборатории по анализу кала и мочи. После вкусного, а главное питательного завтрака нужно как можно быстрее добежать до своей комнаты, чтобы окончательно не заледенеть (особенно зимой) в просторных для ветра и сквозняка коридорах родного общежития. После этого (если ты без последствий добежал до своей комнаты, минуя туалет) ставишь у себя чайник, достаешь что-нибудь вкусненькое и восполняешь недостающие калории. А после этого, если день выходной, ложишься обратно в кровать и досыпаешь, сколько тебе надо.

Совсем другое дело обстояло с обедами и ужинами. К своему великому стыду сознаюсь, что они мне даже нравились. И всё, что недодавали за завтраком, давали потом, особенно в обед. И это даже можно было есть.

С талончиками на завтрак, обед и ужин выдавался также талончик на «четвёртое питание». Под этим интригующим названием понимались всякие там булочки и пирожки.

Короче, моя первая профилакторская смена если не привела меня в восторг, то уж поразвлекла точно. Поэтому я не давал себе зарок больше туда не ходить, но даже стал (с помощью Владика, конечно) уговаривать пойти туда и Рудика. Тот смотрел на нас с какой-то тоской и отбрыкивался всеми конечностями. Но, однажды, совершенно для нас неожиданно, сам предложил пойти вместе с нами за путёвкой. Решил, так сказать, провести эксперимент.

Надо сказать, ему повезло. В новой смене на завтраки иногда даже давали сосиски — апогей кулинарного искусства наших поваров.

А потом уже в нашей группе случилось повальное помешательство. Долгое время, смотря на нас, решились привести себя в жертву профилактория масса народу — Чеченев, Коммунист, Паша, Рябушко, Пахом, Наиль, Марат и Лёша. Крепились только Васильев с Костиком (последний боялся за свою печень), но вскоре сдались и они. И из всей этой оравы только один Васильев откровенно плевался на то, что подают в столовой, и после первой путёвки больше ни разу в жизни не ходил туда. Ему, видите ли, не понравилось то, что он, однажды, увидел, как одна местная миленькая кошечка наступила лапой на котлету, которая предназначалась для раздачи. Вот изверг! Кошки — тоже люди, и им также хочется есть, как и всем остальным. А Васильев просто живодер! Надо было на него «Гринпис» натравить. А так, все остальные продолжали брать почти все следующие путёвки, тем самым, экономя свои и без того скудные финансы.

Что же касается Гали, Султана, Ларисы и Игорька, то те однозначно решили, что лучше обанкротиться, но питаться только тем, что приготовили сами.

Итак, третий семестр пополнил нашу и без того далеко не скучную жизнь новым развлечением — санаторием-профилакторием. Про завтраки всё ясно. Обед начинался с 13–00 и заканчивался в 17–00 с перерывом от 15–00 до 16–00. А ужин был с 18–30 до 20–00. И, в принципе, всё было нормальным, если бы не такой ранний завтрак. Надо сказать, что жизнь в общаге течет в основном ночью. Спать мы ложились около двух ночи, зато вставали (если не идти в институт) где-то в районе часа дня. И именно по этой причине вставания по утрам около 8-45 было для нас особо мучительным. К тому же именно в это время вставала основная масса «немощных и убогих» профилакторцев, вот почему около 9-00 в столовой выстраивалась дикая очередь. И всё это вместе взятое приносило массу неудобств. Но в воскресенье и всякие там праздники делались скидки. Завтрак был с 9-00 до 10–00, а ужин с 18–00 до 19–00. хотя, если честно, лишний час сна нам абсолютно ничего не давал…

Разумеется, в первый раз профилакторцы видели меня в коричневом цвете. То есть никаких линз у них там, конечно, не было, а такими были мои волосы. И вот сейчас, впервые идя в столовую после обесцвечивания, я только мог догадываться о том, какая реакция будет у всех присутствующих.

Что ж, результат не замедлил сказаться. У всех лица были примерно такими же, как и у «школьников», и только беззаботная, пьяная буфетчица Шарла (эту кликуху дал ей Владик) улыбалась мне в этот вечер. «Убогие» же тратили все свои силы на то, чтобы не пронести ложку супа мимо своего рта. Бедняги! Они ещё не знали, что в октябре это покажется им просто цветочками. Они ещё не знали, на что способен Рыжий. Правда, сейчас об этом не знал и я. А пока довольствовался тем, что испортил им всем аппетит.

Незаметно наступил март, и нашей Кате уже пора было уезжать. Как раз в день её рождения — 2-го марта — в 210-ой был устроен символический прощальный ужин в честь её отъезда. Там были сама Катя, Султан, Пахом, Галя, Рудик и я. Честно сказать было очень грустно. И когда на вокзале тронулся поезд, мне почему-то показалось, что наступил конец послеканикулярному безделью, что теперь пора собраться с силами и взяться за учёбу…

Третий семестр кроме профилактория осчастливил нас присутствием Гармашёва или Гармы, как назвал его Рудик. Точнее его присутствием эти два семестра мы отнюдь не были лишены. Но теперь нас должны были умиротворить лекции, которые вёл сам Гарма, и которыми мы до сих пор были безжалостно обделены.

Лекции нас порадовали, что и говорить. Я бы даже сказал — несказанно развлекли. И жаль, что этого подарка судьбы была лишена половина группы. В этом семестре нас «разбили» на технологов и конструкторов. Гарма вёл у технологов. И вместе со мной упивались этим безоблачным счастьем другие технологи — Галя, Наиль, Марат, Султан, Пахом, Рябушко, Лёша, Рудик, Чеченев и Паша.

На каждой лекции Гармашёв — человек-мельница показывал нам всё новые и новые акробатические упражнения, в которых участвовали главным образом одни руки. Энергичность его движений, каждого сустава воспринимались нами с приятным чувством новизны и экзотики. А какая буря восторга пронеслась по нашим рядам, когда, рассказывая о составе бригады сборочно-сварочного цеха, Гармашёв резко выставил перед нами свою правую волевую руку с торчащим к верху только средним пальцем и сказал, что это — «один рабочий».

— Какие же мы глупые, — подумали все, — вот ведь, оказывается, что это такое, а мы-то думали совсем по-другому.

Точно так же, как быстро и энергично вращались его руки-мельницы, также быстро выскакивали словечки из его пухленьких губок. Лекции и практические занятия велись в темпе буги-вуги, и под их конец наши руки, пытающиеся хоть что-то черкануть в тетради, отваливались начисто, но ни с чем не сравнимое удовольствие поражало наши разумы после каждого занятия, и день не считался потерянным. Наоборот, каждый день без лекций Гармы казался скучным и однообразным. И пусть мы почти ничего не успевали записывать, пусть на нас (на меня, в частности) всякий раз орали и пытались запугивать, но спектр противоречивых чувств настолько заполнял нас, что после уроков Гармашёва мы могли спокойно растянуть рассказы о наших впечатлениях на несколько дней вперёд. И уж меня лично это крайне забавляло. Да, конструкторы потеряли много. Такие зрелища и представления можно увидеть далеко не каждый день. И уж что-что, а на недостаток эмоций технологи пожаловаться не могли.

Прошло 8-ое марта, и где-то через несколько дней Галя стала переезжать в только что отремонтированную 212-ую, а вместе с ней и Лена. Надо сказать, что Галя уже была поверхностно знакома с Леной ещё будучи в Астрахани, так что в этом смысле ей повезло.

Вообще, сейчас Галя выглядела счастливой. Ещё бы, после почти полугода одиночества снова возвратиться поближе ко всем нам в новую комнату, да ещё со знакомой соседкой.

Чтобы ускорить этот переезд, комендантша попросила девчонок самим вымыть 212-ую после ремонта, что они и сделали.

Всё! На этот раз это был самый последний переезд кого-то из нашей группы. И теперь номера 207а, 210, 211, 212, 212а, 215, 225 и 334 навеки останутся в истории!!!

Весна вступила в свои права. Конечно, она здесь наступает не так рано, как в Астрахани, но всё равно очень приятно было, шлёпая только что начищенными ботиночками по грязи, понежиться в первых весенних лучах солнца. Воздух наполнился какими-то новыми ароматами, и всем было абсолютно наплевать на явление двуродительского наследования генных детерминант цитоплазмы при парасексуальной гибридизации соматических клеток растений. Ну, а уж мне-то и подавно. И вот, одурманенный чистым весенним воздухом, находясь в прекрасном настроении, я зашёл в общагу.

Внизу на своём пьедестале, как обычно, сидела бабка-вахтерша. И что-то мне сразу не понравилось. Нет, не в бабке, а что-то в воздухе такое висело, но что — этого я пока не знал.

Проходя мимо будки, до меня донёсся на редкость мерзкий душок, и я понял, что именно его отголоски донеслись до меня ещё у самой двери. Не в силах сдержать отвращения, я дико сморщился и посмотрел на бабку, ожидая, что это она и есть распространитель этой гадости. Бабка же в свою очередь, сморщив рожу ещё похлеще, чем у меня, и, тем самым, делая своё лицо абсолютно неузнаваемым, тоже зыркала в мою сторону. Так и смотрели мы друг на друга как два нахмурившихся ежа, пока до меня, наконец, не дошло, что со сторон мы смотримся как-то не так, тем более и люди, проходившие мимо, косились на нас, однако, при этом не забывая зажать нос.

Бабка, похоже, тоже очнулась и крикнула почему-то вдогонку мне (я всё же решил подняться, а не стоять столбом наёжившись):

— Безобразие!!! Не общежитие, а какая-то свалка протухших трупов! Противогазы выдавать надо, а то я тут к концу смены окочурюсь!!!

— А насчёт трупов бабка, пожалуй, права, — подумал я, поднявшись на второй этаж.

Весь воздух — от пола до потолка — был пропитан настолько омерзительной вонью, что чувствовалось, что эпицентр где-то здесь — на нашем этаже, а точнее, даже в нашем крыле.

— Но где именно, конкретно? — думал я.

Коридоры были абсолютно пустынны. Может быть, здесь, и правда, прошло шествие протухших зомби, и народ в панике попрятался по комнатам.

Я почти побежал по коридору, правда, предварительно зажав пальцами нос. Из-за дверей непальских комнат, не смотря на всё ещё относительный холод, раздавались звуки открывающихся окон и чьи-то рвотные позывы. Зажатый нос не помогал. Помимо своей воли я втягивал в себя запах продолжительной рвоты и вместе с тем полуразложившихся внутренностей. Перед 215-ой я разжал нос, чтобы немножко прийти в себя, и меня чуть не вывернуло наизнанку от свеже-нахлынувших пряностей. Воняло истошно, к тому же я почувствовал, что мне постепенно делается нехорошо от пришедшей вдруг мысли. Кажется, я начинал догадываться, где ИМЕННО находиться эпицентр всех этих благоуханий! Сражённый наповал этой мыслью, я всё ещё продолжал стоять, прислонившись к дверному косяку. Перебирая возможные последствия этой катастрофы, я и не заметил, как отворилась дверь 211-ой, и оттуда вышел улыбающийся Наиль. Не понимая, почему сам до сих пор ещё не задохнулся, я моментально отбросил все свои страхи и с любопытством стал ждать, когда Наиль упадёт навзничь. Однако, к моему великому разочарованию, он просто сел враскорячку и закурил.

Я, всё-таки, подождал ещё несколько секунд ради приличия, надеясь, что вот сейчас он схватится за горло, посинеет и свалится хладным трупом, но ничего подобного даже не случилось. Я недоумевал. И только когда тот громко шмыгнул носом, я вспомнил, что у него насморк. Этим и объяснялось его явное безразличие ко всему происходящему.

— Привет, Рыжий! — крикнул мне Наиль. — Ты давай в комнату иди быстрей. Там Владик вам что-то вкусное приготовил. Только поторопись, а то всё вкусное съедят.

Я ничего ему не ответил, потому, как внезапно вернулся к былой действительности и вспомнил об озарившей меня догадке. Что делать, она подтвердилась. Теперь я точно знал местонахождение эпицентра!

И вот, собравшись с силами, я открыл дверь нашей 215-ой. Там в жутком угаре за столом стояли Владик с Галей. Владик держал в руках дымящую сковородку и мирно, как будто ничего не произошло, что-то обсуждал со своей собеседницей. Рядом на Владиковской кровати, лёжа на спине и свесив руки на пол, покоился бездыханный Рудик.

— Что вы сделали с Димой?! — в испуге заорал я. — Ему плохо!!!

— Ему хорошо, — спокойно сказала Галя, а потом, повернувшись к Владику, продолжила прерванный разговор:

— По-моему, Владик, её надо было ещё раз хорошенько обжарить.

— Да, наверное, — пробубнил тот.

Видя, что меня игнорируют, я затопотал ногами и заорал во всё горло:

— Что, чёрт возьми, здесь происходит? Откуда этот мерзкий душок? И почему Диме так хорошо?

Оба собеседника посмотрели на меня, потом Галя вдруг не выдержала и, согнувшись пополам, через смех и одновременное похрюкивание попыталась мне разъяснить ситуацию.

— Ой, хри-хри, не могу, хи-хи! Тут Владик, хры-хры, решил тушёнку открыть, ха-ха! А она, хри-хри, протухла! А я, ой, сейчас лопну, предложила ему её прожарить на, хи-хи, сковородке! Так что вот, хры-хры, кушайте на здоровье!

И, задыхаясь от собственного смеха, она пулей вылетела за дверь.

Не сказать, что я правильно понял ситуацию, потому как ЭТО, по словам Гали, предназначалось для того, чтобы съесть! И, оттряхивая прочь от себя подобные кошмары, я подбежал к окну и попытался его открыть. Окно не поддавалось. Но, взглянув на покоящееся тело Рудика, я удвоил свои силы, и окно открылось.

— Ты что, холодно же! — закричал на меня Владик.

— А ты предпочитаешь навечно пропитаться этим трупным запахом.

— Нет, но можно просто открыть дверь.

— А лучше откроем и то и другое.

По раскрытым настежь окну и двери гулял сквозняк, по миллиграммам выветривая нашу комнату. Но счастье продолжалось недолго. Буквально через несколько секунд в дверях с зажатыми носами показались наши и «школьники» — все, кто смог дойти. И все сразу обрушили на нас поток ругательств:

— Вы чё, совсем что ли ополоумели? Двери распахнули настежь! И вся вонь теперь к нам идёт через коридор! Хотите — сами задыхайтесь тут, чуфаны, а нам ещё пожить хочется!

И с этими словами они захлопнули нашу дверь! Ничего не поделаешь, придётся довольствоваться одним окном.

— Ну, и что ты собираешься с ЭТИМ делать? — спросил я Владечку, указывая на сковородку.

— Как что, употребить, — ответил тот.

— Мда! А ты сможешь её… тьфу, да что же она так воняет… это же надо было — жарить тухлую тушёнку. Она и без того воняет, а уж если пожарить тухлятину… бвуе… горячий пар только усиливает и так уже тошнотворный ароматик.

— Действительно, — подумав несколько секунд, изрёк Владик, — и что же делать? Ты будешь?

Я перекрестился.

— Ты уж как-нибудь сам, без меня!

— А может её Диме дать попробовать. Он ведь всё ест, может быть, и это тоже.

— Изверг! За последствия не отвечаю.

Всё в той же позе, не приходя в себя, Рудик лежал на кровати и только тихо постанывал.

— И давно он так? — спросил я Владика.

— Да вот, как только сковородку с кухни принесли. Когда банку открыл, он ещё держался.

— Да, бедняга.

Владик взял Димину вилку, подцепил ею смачный кусочек ЭТОГО и поднёс ко рту Рудика.

— Дима, — тихо начал он, — на вот покушай.

От возбуждающего всё вокруг запаха, да ещё около самого носа, Рудик понемногу начал приходить в себя и открыл рот (очевидно, чтобы глотнуть свежего воздуха). Владик сразу же воспользовался ситуацией и запихнул туда весь предназначавшийся для опытов кусок.

Я отвернулся, не в силах смотреть на предстоящие мучения.

— Ты зубками-то жуй, жуй, — ласково продолжал Владик нашёптывать Диме на ухо.

Тот как под гипнозом начал двигать челюстями.

— Ну, как, хорошо? — не унимался юный Борман.

— Хо-ро-шо, — медленно прошелестел Рудик и снова отключился.

— Не-а, по-моему, это, всё-таки, есть нельзя, — резюмировал Владик.

— Да что ты говоришь, — съехидничал я, — а я вот уже было собрался.

Затем, посмотрев на Рудика, добавил:

— И чтобы убедиться в этом, тебе надо было пойти на этот эксперимент?

— Да, надо выкидывать. Жаль!

— Иди, иди, выкидывай. Только подальше, чтобы и в другом месте люди смогли порадоваться за нас.

Через несколько минут сковородка была начисто вымыта, но больше в комнате находиться не было никакой возможности.

— И как спать сегодня? — подумал я.

— А не пойти ли нам к кому-нибудь в гости? — предложил Владик.

— Да-да, неплохо бы освежиться, — поддержал его я.

— А с ним что делать? — спросил он, указывая на тело, лежащее на его кровати.

— Да ладно уж, — вздохнул я, — столько уже лежит, полежит ещё, ничего с ним не сделается. По крайней мере, хуже уже не будет. Не таскать же нам с собой по гостям бездыханное тело!

Как оказалось, в гости нас не принимали даже без тела. Как только открывалась чья-то дверь, она тут же закрывалась прямо перед нашими носами, а изнутри слышались одни и те же крики:

— Идите сначала на улицу проветритесь. От вас воняет, как от помойного ведра.

Пустила нас только Галя, которая стала невольной соучастницей события сегодняшнего дня, да которая к тому же уже изрядно наглоталась этой дряни. Так что наше присутствие её ничуть не смущало.

За чаем я рассказал ей о бедном Рудике, а потом мы вместе стали вспоминать несколько похожий случай, который произошёл ещё в первом семестре в 323-ей комнате наших, ещё тогда друживших между собой, девчонок.

Тогда, однажды, я зашёл к ним просто так в гости, сильно хлопнул дверью и тем самым вызвал небольшой сквозняк. Пройдя в комнату, я заметил, как Галя и Лариса моментально как-то съёжились и подбежали к окну. Ничего не понимая, я повернулся к Кате, но у той тоже было какое-то перекошенное лицо. Наконец, подозрительно глянув на меня, она спросила:

— Портнов, ты чё, пёрнул что ли?

Ну, всё как обычно, это было в Катином духе. Думая, что она просто прикалывается, я ответил:

— Вообще-то, нет! Сами, наверное, пёрнули.

— Ну, да, — продолжала Катя, — как только ты вошёл, так сразу запашок появился.

— Фу, как не стыдно, Андрюха, — с укоризной глянула на меня Лариса.

Похоже, девчонки, действительно, не шутили. Однако, никакого запаха я не чувствовал. Я сказал им об этом.

— Ну, вот доказательство, — сказала Катя, — своё не воняет!

— Ну, знаешь ли, — возмутился я, — хватит уже!

— Пёрнул и не признается, — дыша в щель окна, пробубнила Галя, — весь воздух нам испортил.

— Фу, давай иди отсюда, — начали прогонять они меня все вместе, — перди где-нибудь в другом месте!

— Да, ну, вас всех в жопу! — в сердцах крикнул я и, оскорблённый в лучших своих чувствах, громко хлопнул дверью и ушёл.

Вечером к нам в 215-ую спустилась Катя.

— Нет, вы представляете, — начала рассказывать она Владику и Рудику, — заходит сегодня утром к нам Портнов, пёрнул, отравил весь воздух и не признается в этом!

— Да не я это был, не я! — закричал я.

— А кто же тогда? Как только ты вошёл, так сразу и завоняло. И вы представляете, — продолжала она обращаться к своим внимательным слушателям, — ведь до сих пор воняет! Мы даже проветривали комнату — никаких результатов! Портнов! Что хочешь делай, но иди и уничтожь запах у нас!

— Во вам! — я показал фигу. — Это лучшее доказательство! Если бы это я пёрнул, то через пару минут всё бы уже давно улетучилось! Ясно!

— Ничего подобного! Просто это ты так пёрнул. Вот уж пёрнул, так пёрнул. Что и говорить!

— Да иди ты…

А уже ложась спать, все наши были оповещены моими уникальными способностями отравлять воздух.

На следующий день в «школе» девчонки как-то странно на меня смотрели, как будто хотели что-то сказать, но боялись. Я же на них старался, вообще, не смотреть. Но на одной перемене Катя, всё-таки, набравшись храбрости, подошла ко мне и стала извиняться.

— Слушай, ты прости нас за вчерашнее. Мы ведь в самом деле на тебя подумали. А сегодня утром Лариска открывает шкаф, а там банка тушёнки вспучилась и протухла. Вот запах и не выветривался. А ты, когда дверью хлопнул, наверное, сквозняк поднял, и поэтому сразу по всей комнате завоняло. А мы на тебя подумали. Просто ты зашёл не в то время. Извини, а?!

Точно также потом извинились и Лариса с Галей. Но мне-то что теперь с этого? Ведь все уже знают, что я — специалист по испорчиванию воздуха. Раструбили! Но девчонки сами обещали всё уладить…

Вот так! Сейчас, сидя за столом у Гали в 212-ой, эта тема была вспомнена как нельзя более кстати.

— И всё же сегодня ты, Владичка, переплюнул тот рекорд! — сказал я. — Значительно переплюнул. Всё общежитие теперь на полу в конвульсиях валяется — массовое удушье! А уж о бедном Диме я и не говорю. Кстати, как он там? Надо бы проверить.

В 215-ой с помощью открытого окна вонь немного поутихла, но полностью не исчезла. Окно пришлось закрыть, так как стало слишком холодно.

Рудик уже приходил в себя.

— Дима, тебя не тошнит? — поинтересовались мы.

— Не-ет. Мне хорошо, — всё также медленно и тихо послышался знакомый ответ.

— Ну, и здорово! А теперь пора спать. После такого жуткого дня не мешало бы как следует выспаться…

В общаге отключили воду! Горячую! Это печальное событие повергло всех и вся. Причём воду быстро давать не собирались. Сразу же у всех возникла проблема мытья. Ну, не у всех, конечно. Умные люди имеют в Питере родственников. Поэтому им всегда есть место, где можно подмыть свой пупок. Но другие…

Наши просто места себе не находили от ярости, «школьники» тоже. Да, очень интересно заметить одну особенность — наша общага настолько велика, что воду отключили только у половины общежития, как раз в том крыле, где находился душ. У нас же всё было в порядке, но положение от этого становилось не легче. Но ум студентов поистине изобретателен. В нашем крыле в подвале располагалась прачечная. Это она так только называлась. На самом деле это было мокрое, сырое, грязное захолустье с небольшим количеством ванн, из которых только три имели работающие краны для подачи воды. Вообще-то, ванны предназначались для полоскания белья (только туда предварительно нужно было поставить таз, если не хочешь подцепить какую-нибудь непальскую заразу), но студенты стали в дни кризиса использовать их в качестве обычных ванн. То есть они затыкали всякими там тряпочками дырку внизу, напускали воду и садились прямо туда. Бр-р-р! Я, когда об этом узнал, долго не вылезал из туалета, потому что не может быть на свете такого обстоятельства, которое бы заставило меня положить в эту ванну хотя бы одну ногу, не говоря уже обо всём теле. Да я бы лучше в какую-нибудь баню пошёл, да мало ли…

Конкретно мои дорогие однокурсники меня малость порадовали. Как я слышал, они в саму ванну не садились, а лишь поливали себя из шланга, который любезно всем предоставлял Султан от своей переносной стиральной машины. А некоторые, вообще, не мылись и решили ждать горячей воды в душе честно и добросовестно. Под «некоторыми» понимается наш Рудик.

Смотреть воду мы ходили каждую неделю. И вот, однажды, после очередной вылазки Владик под большим секретом сообщил нам, что в душе, наконец-то, появилась горячая вода.

— Только не орите об этом в коридоре. По-моему это пробная прогонка воды. Комендантша не хочет, чтобы об этом кто-нибудь знал, потому что на вахте до сих пор висит объявление, что душ не работает. Так что не орите, скажем только нашим и будем ходить только тогда, когда нас никто не будет видеть.

Решено, в этот вечер, а точнее ночью Владик взял с собой ещё 3-х — 4-х человек и убежал с ними по стенке в манящие просторы душевой. Я же решил сделать это рано утром.

Где-то минут через 40 показалась радостная ватага.

— Ну, как, работает? — спросили мы с Рудиком благоухающего жаром Владика.

— Да, всё ништяк, — ответил тот, только почему-то в первый раз там чище было, а сейчас грязь откуда-то появилась. Наверное, не одни мы пронюхали. Да и сейчас нас с полотенцами в коридоре несколько человек видели, скорее всего, тоже сейчас пойдут мыться…

На следующий день рано утром в 7 часов я тихонечко крался по пустому сонному общежитию по направлению к душу. С радостным замиранием сердца спустился по лестнице, но на пороге душевой мне пришлось остановиться. Правда, Владик предупреждал меня, что здесь стало немножко грязновато… Немножко… Мне стало нехорошо. То, что я увидел, нельзя описать никакими словами. Просто нет таких слов. Но я всё же попробую.

Вы были когда-нибудь в деревне где-то в начале ноября месяца в свинарнике? Да, ещё не забудьте, что перед этим две недели безостановочно лил дождь, непременно проливной. И вот если представить себе всю эту мерзкую полуслизскую жижу на дне свинарника, куда нога утопает по щиколотку, и мысленно перенести всю эту гадость в душ, причём не только на пол, но и на стены(!), то только тогда приблизительно можно представить себе картину, которая так неожиданно возникла передо мной. Следует учесть ещё одну деталь — вся эта «живопись» на полу и стенах была не тёмно-коричневой, как в настоящем свинарнике, а жгуче-чёрной, короче как в том анекдоте, когда Василий Иванович с Петькой резину жгли.

Я стоял поражённый и ошарашенный и не знал что делать. По всему полу чьими-то услужливыми руками были разложены тонюсенькие доски. Плюнув три раза через левое плечо, я осторожно пошёл по ним. Не задумываясь над тем, что теперь я запросто могу выступать в цирке с программой «Портнов и канатоходцы», я добрался непосредственно до самого душа. Скамья с вешалками была прямо в душевой, а не в раздевалке, как обычно. Я разделся и прошлёпал в сланцах до ближайшей кабинки, стараясь не смотреть на окружающую меня «красоту». Помня предупреждение Владика, я мылся как можно быстрее, боясь, что кто-нибудь меня засечет. Однако, мне не повезло. Полностью намылившись, я стоял посреди душа, как вдруг в раздевалке показалась какая-то тётка в тёплом пальто. Увидев меня, она тут же отпрянула, но и я не стоял на месте.

— Засекли! — только и подумал в ужасе я, как вдруг резко отключилась горячая вода.

Я вспомнил кое-что из репертуара Бабы Жени и мысленно чертыхался на эту тётку, которая, видимо, увидев меня голого, сразу же перекрыла где-то кран с горячей водой. Но самым интересным было то, что я ещё не успел смыть с себя пену.

— Идиотское положение, — подумал я, — прямо как в кино. Стою весь голый и в пене посреди чёрной блевотины, да к тому же холодновато уже стало. Ещё немного и я орать буду на всю общагу, чтобы воду включили.

Слава Богу, до этого не дошло. Не знаю, на что я надеялся, но я решил покрутить кран с горячей водой. К моему удивлению вода шла прекрасно. Очевидно, увидев тётку, я в испуге случайно задел кран, и тот закрылся. А я-то на тётку подумал, только страху натерпелся.

Вымывшись с грехом пополам, я оделся и стал проделывать по «канату» обратный путь. В коридоре стояла та самая тётка, которая оказалась обычной уборщицей. И какая-то странная она была немного, как будто малость того — сдвинутая.

Увидав меня, она ошарашено выпучила свои глазки и печально-трагическим голосом спросила:

— Это чего же здесь такое случилось? А?! Почему всё чёрное? Что это?

Я вспомнил об её профессии, и мне даже стало её немного жаль. Стараясь говорить как можно спокойнее, я ответил:

— Понимаете, около месяца ведь воды горячей не было! Вы ведь знаете. А вчера вот дали. А народ грязный, решил сразу весь помыться… И вот…

Я развел руками, ещё раз посмотрев на окружающую меня грязь. Вряд ли ополоумевшая уборщица поняла мой бред. Бедняжка, ей предстояла каторжная работа. Но она с ней справилась, молодец! И только за одно это ей следует поставить памятник…

Помимо этого случая, душ, вообще, преподносил нам немало развлечений. К примеру раньше работал всего один душ. По чётным мылись бабы, по нечётным мужики. Затем отремонтировали второй душ, и он стал женским. Мы же хоть каждый день могли ходить в старый. Все были счастливы и довольны. Но стоило какому-нибудь из них сломаться, то тут-то и начиналась неразбериха.

Так, например, однажды, сломался наш. И в один прекрасный день на вахте появилось объявление, что с первого марта будет работать только женский душ по старому расписанию, то есть чет-нечет.

Узнал я об этом чисто случайно, потому что споткнулся у вахты и врезался рожей прямо в вахтенную будку, где перед глазами замаячило это объявление. А так бы я его даже и не заметил. Потом, расспрашивая остальных, я узнал, что объявление видели далеко не все. А отсюда напрашивался вывод, что 1 марта будет крутая шутиха.

Именно 1 марта Владик с Рябушко решили искупаться. Услышав от меня, что с сегодняшнего дня мыться надо в женском душе, они не поверили, но, увидев объявление, всё же решились туда пойти на свой страх и риск.

Как потом следует из рассказа возбуждённого Владички, в раздевалке мирно снимали лифчики такие же ничего не знающие девушки… Что было дальше — не для печати.

Вот, а сколько таких случаев произошло за целый день! Надо было ремонтировать наш душ не 1 марта, а 1 апреля. Вот уж, действительно, бы получилась шутиха!

И ещё об одном событии, произошедшим со мной в душе, не могу не рассказать.

По нашей общаге стали распространяться слухи, что в женском душе стал появляться какой-то мужик. И, кажется, были два случая изнасилования. Теперь наши девчонки стали ходить в душ только толпами и, вообще, боялись страшно.

Мне это, разумеется, не грозило, и, однажды, засидевшись допоздна над каким-то Гармашёвским заданием, я, часов в 12 ночи, пошёл мыться.

В душе были только два каких-то пацана, которые смылись буквально через 5 минут после моего прихода.

И вот стою я один посреди душа, мылюсь, как вдруг в раздевалку забегает какой-то мужик и начинает пристально меня разглядывать. Видно, я ему чем-то не понравился, потому что, простояв так минуты две, он убрался с глаз моих долой.

— Странно, — подумал я и продолжил мыться.

Через несколько минут в раздевалке показался другой мужик в милицейской форме и тоже принялся меня разглядывать. Затем тоже исчез.

— Очень странно, — снова подумал я и ещё яростнее стал натираться мочалкой.

— Что-то давно уже никто не приходит, — пронеслось у меня в голове минуту спустя.

Только подумав об этом, в раздевалке снова показалась чья-то голова — на этот раз третьего мужика. Но тот убегать не стал. Он сделал кому-то знак рукой, и к нему подошли уже знакомые мне первые два мужика. Теперь они стали переговариваться между собой и показывать на меня пальцем.

— Просто прелестно! В медицинском институте у заочников практические занятия по анатомии, небось. А я тут в качестве экспоната, — подумал я и повернулся к ним задом.

Всё-таки, голым человек чувствует себя несколько беззащитным, да ещё если на него таращатся три типа. Не очень это приятно, знаете ли!

Наговорившись, двое из мужиков ушли, а один — тот, который вбежал сюда первым — пошёл прямо ко мне. В кожаной куртке идти по парной! Гадость!!!

Я на всякий случай зашёл в кабину поглубже и стал ждать продолжения. Мужик подошёл так близко, насколько позволяли ему летевшие во все стороны от меня брызги. Затем откашлялся и произнёс:

— Я из милиции. Не видели ли вы кого-нибудь здесь, пока мылись?

— Видел, — ответил я, высунув голову из кабины и стараясь заглушить своим голосом звук льющейся воды. Выключать воду я не собирался ни за какие коврижки.

— Кого?

— Да двое тут мылись, а потом ушли.

— Какие из себя?

— Да примерно моего возраста.

— А-а-а, — разочаровано пробубнил мужик. — И больше никого?

— Никого.

И поняв, что толку от меня никакого нет, он развернулся и пошёл прочь.

Вернувшись в 215-ую, я застал Рудика и Владика спящими, а мне ведь так хотелось поделиться с кем-нибудь последними новостями. Поэтому я отправился к татарам, которые в это время ещё не спали.

— О, привет, Рыжий! — сказал Наиль.

— Ты чего не спишь? — спросил Марат.

— А меня сейчас в душе милиция допрашивала! Голого! Прикиньте! Могу поспорить, что, наверное, ещё никто не давал показания голиком. Эффект потрясающий! Спрашивали про какого-то типа, наверное, про того насильника. Видать опять побаловаться решил. А вот интересно, если бы я на самом деле его видел, тогда я был бы для них ценным свидетелем. И что же, они бы меня сразу для дачи показаний увезли бы? Даже одеться не дали бы? Так голого и увезли?..

— Шёл бы ты спать, Рыжий, — перебил меня Марат, — поздно уже. А то размечтался — голый в ментовке.

Я представил себе эту картину, ужаснулся и пошёл к себе…

Тем временем уже полностью обжившиеся «школьники» всё больше и больше вкушали прелести питерской жизни. Больше всего это, конечно, относилось к Юрику, Шашину и Платону.

Если в нашей группе очаг всех пьянок и дебошей находился в 211-ой, то с тем же успехом аналогом этому у «школьников» можно было считать 213-ую. И, вообще, в стене между 211-ой и 213-ой надо было прорубить дверь — был бы один общий притон.

Особенно выделялись, конечно, Шашин с Юриком. Платон, что и говорить, отставал.

И если в нашей группе, когда все напивались до чёртиков, никаких казусов, а точнее мордобитий не было (случай с Рябушко и Коммунистом можно было считать приятным исключением), то в случае с Шашиным и Юриком этот номер не проходил.

И если они (так, случайно, конечно же) решили выпить — об этом сразу узнавала вся общага (ну, не вся, но наше крыло точно) — то мы уже знали, что вечером нас ждёт красочное представление с всякими там спецэффектами.

Так, однажды, попивая спокойненько чай в своей 215-ой, я услышал в коридоре странные звуки. Было похоже, что кто-то выбивает свой старый матрац. Однако, выбивает нещадно. Тут я вспомнил, что как раз на сегодня намечалась очередное блевание в 213-ой, сопоставил это с доносившимися потусторонними звуками и, бросив к чёрту чай, пулей выбежал в коридор. Увиденная мною картина оказалась довольно занятной. Роль матраца играл Шашин. А если выражаться точнее, то его голова. Палкой-выбивалкой был Юрик. Оба друга в совершенно невменяемом состоянии держались, боясь потерять равновесие, за стену и касались друг друга своими ручонками. Правда, Юрик касался немного сильнее. Шашин стоял плашмя спиной к стене, а Юрик, осторожно держа его за голову, бил ею об эту самую стену. Шашин, похоже, не возражал, а только продолжал что-то бубнить себе под нос. Юрику эти слова, как видно, были не по душе — вот почему голова Шашина, не смотря на сыпавшуюся штукатурку, монотонно оставляла свои следы на стене.

Лица обоих, что очень интересно, выражали настолько полное безразличие ко всему вокруг, что со стороны могло показаться, будто Юрик спрашивает Шашина, как пройти к библиотеке Ленина. Ну, а то, что метод допроса был несколько странным… что ж, все люди разные.

Данная экзекуция продолжалась довольно долго, пока Юрик не решил сделать небольшую паузу и посмотреть на меня. Что-то мне в его взгляде не понравилось. Недолго думая, я решил уйти от греха подальше…

Этой же ночью мы проснулись от громких криков.

— Лариса! Ла-ри-са! Открой дверь! — орал в коридоре пьяный Шашин.

— Надо же, — спросонья подумал я, — из чего, всё-таки, у него сделана голова, что он ещё способен бегать после того, как его отмутузил Юрик? Не голова, а ведро какое-то!

— Ла-ри-и-и-и-са! — орал тот не переставая.

— По бабам пошёл, — продолжал я, — как будто баб в общаге мало.

Вскоре послышались громыхающие стуки в дверь (Ларисину, конечно же), скорее всего, ногой. Затем, колошматя дверь ещё несколько минут, крики стихли, и я, наконец-то, опять смог заснуть.

На следующее утро от своих друзей Шашин узнал про свои ночные дебаты и долгое время сидел с каменным лицом. А потом всё же пошёл извиняться перед Ларисой, и та, подкосившись под Мать Терезу, всё ему простила.

Нет, это же надо так напиваться, чтобы утром ничего не помнить!!! Я этого никогда не понимал и не пойму, потому что, сколько бы я не выпил, как бы нехорошо мне не было, я всегда до мельчайших подробностей помнил всё, что творилось вокруг меня. Честно! Хотя, может быть, это именно я — исключение, а с нормальными людьми всё бывает так, как с Шашиным, кто знает?

Так незаметно подошёл май. К этому времени у меня уже созрел новый план. На этот раз всё должно было перевернуться на 180 градусов, так как я решил «немного» почернеть. И стать не просто чёрным, а невыносимо жгуче-чёрным. Хочу заметить, что не кожей! Хотя я и не питаю сильного отвращения к неграм, но в представителя солнечной Африки перевоплощаться не собирался.

И вот, однажды, когда все наши ушли на «войну», я приступил к очередному своему безумству…

Первой меня увидела Лариса. Хотя нет, первым увидел себя я сам — в зеркале. Смотрел я достаточно долго и никак не мог понять, что это за татарская рожа смотрит на меня оттуда. Я всегда любил контрасты, но после ослепительного блондина так сразу стать чёрным… Было как-то не по себе. А тут как раз зашла Лариса…

После её ухода мне стало ясно, что прежде, чем так пугать людей, я должен привыкнуть к себе сам. И лучше это сделать в шумном городе среди огромной толпы. Я оделся во всё чёрное, в результате чего моё лицо на фоне этой черноты пугало своей белизной и выпученными вперёд на 2 см глазами. Тогда, чтобы хоть чуть-чуть поубавить яркость моей рожи-фонаря, я одел очки. Вот таким я и появился на улицах Питера и пошёл пешочком по пр. Стачек.

Около почты мне повстречался Шашин…

— Нет, нет, — думал я, идя обратно в общагу, — люди, а тем более «школьники», совсем не готовы к такому потрясению. Надо поесть.

В этом же одеянии и не снимая очков, я зашёл в нашу столовую, где тут же стал объектом пристального внимания профилакторцев. Мои щёки горели, уши переливались всеми возможными и невозможными цветами, и мне требовалось огромных нечеловеческих усилий, чтобы не сорваться с места, опрокинув тарелку супа, и не скрыться от всех где-нибудь под лестницей. С пульсом 240 ударов в минуту я сел за свободный столик, раскрыл на первой попавшейся странице только что купленный «Спид-Инфо» и, подцепив что-то ложкой, принялся есть. Через минуту я догадался снять очки и перевернуть журнал, поскольку держал его, оказывается, вверх ногами, а ещё через минуту отнёс тарелки к мойке и пулей вылетел из столовой.

Вставляя ключ в 215-ую, я уже надеялся, что ближайшие два часа меня уже больше никто не увидит, как вдруг заскрипела соседняя дверь, и из 217-ой выплыли Костик и Тимофей.

— Нет, Андрюха, — сказал Костик-«школьник» после пятиминутного молчания, так круто менять имидж нельзя. У некоторых может случиться отклонение в психике.

После чего он наставительно поднял палец и вместе с онемевшим Тимофеем пошёл в столовую…

А потом пришёл Владик, посмотрел на меня и заржал.

— Что ж, Владик всегда отличался неадекватной реакцией, — подумал я.

После этого он взял талончик на обед и побежал в профилакторий. Через некоторое время вошёл Рудик.

— Ну-ну, — сказал он. — Мне Владик уже многое наговорил про тебя, но я даже не думал, что это будет так…

— Как «так»? — поинтересовался я.

— Так…черно…

К вечеру меня успели посмотреть все наши, «школьники», непальцы и прочие Анечки. И все окончательно убедились, что я точно сошёл с ума.

Телек уже вырос из игручего возраста и не поддавался теперь ни на какие уловки. Моя рука, вечно до этого изорванная «на мясо» после игр с ним, теперь была на мерзость гладкой. Телек представлял сейчас собой огромную слоновью тушу, и теперь просто не верилось, что раньше он был маленьким игручим котенком. Самым смешным, однако, было то, что при своей слоновьей комплекции он сохранил на редкость писклявый голос — как у новорождённых котят. И теперь вся забава от игры с ним состояла в наступании на него ногой для извлечения этого комариного писка.

Но в этом семестре в нашей группе появился новый домашний зверек. Татары завели себе кота! Раньше они уже проделывали такой эксперимент, и одно время у них был полосатый серый котёнок Рокки, который, однако, вскоре был передан в другие руки.

Сейчас эксперимент продолжался. Кошка Наташка, жившая на нашем этаже и питавшаяся, чем непальцы пошлют, разродилась двумя котятами — пацаном и девкой. С этой самой Наташкой у нас были особые отношения. Вообще-то, её звали Машкой, но я решил называть её Наташкой.

Однажды, в августе 1994 года, когда мы приехали сюда после первых каникул в Астрахани, рано утром меня разбудил подозрительный шум. Это походило на чей-то жалостливый крик. Я встал и вышел в коридор. Звуки раздавались из тогда ещё пустой, нежилой 217-ой. Крики были кошачьими мяуканьями. Я вспомнил, что три дня назад оттуда съехали какие-то заочники, которые приезжали сюда недели на две.

— Вот гады! — подумал я. — Уехали и заперли кошку.

Почуяв приближение человека, кошка замяукала ещё громче. Очевидно, почувствовав сильный голод, она только сегодня принялась звать на помощь, а раньше надеялась на чудесное освобождение из своего заключения — иначе, почему я раньше не слышал её криков.

С детства не любил кошек, но и каменным сердцем никогда не отличался. Всё-таки, жаль зверюшку. Я попытался открыть дверь — бесполезно. Мяуканье стало просто невыносимым.

Еле-еле дождавшись комендантшу, я бросился к ней в кабинет.

— Помогите, там кошку заперли! — заорал я ей прямо в лицо.

Та только тупо посмотрела на меня. Пришлось рассказать всё, как есть. Страшно зевая, комендантша порылась в своём ящике и протянула мне нужный ключ, всем своим видом давая понять, чтобы я поскорее убрался.

В считанные секунды я оказался около 217-ой и торопливо вставлял ключ в замочную скважину. Дверь распахнулась и оттуда пулей вылетела чёрно-белая кошка, которая оказалась Наташкой. Радостно мурлыкая, она подбежала ко мне стала тереться об мои ноги, выражая тем самым мне свою признательность. Что и говорить, было очень приятно и даже трогательно. Я отвёл Наташку к нам в 215-ую, побежал отдать ключи, затем вернулся и наложил в блюдце остатки рисовой каши. Голодная, не евшая три дня, Наташка набросилась на еду. После каши последовало молоко. Наконец, наевшись, Наташка опять обтёрлась об мои ноги, радостно замяукала, и я оттащил её обратно в коридор. Та, видимо, уже давно привыкла к такому общению и нисколько не обиделась.

С тех пор при каждой нашей встрече Наташка радостно бегала около меня, и будь она собакой, наверняка бы, оглушительно лаяла и виляла хвостом.

И вот эта самая Наташка, найдя себе временное жилище у непальцев в 221-ой, разродилась двумя котятами. И пацана взяли себе наши татары.

Не долго думая, чёрно-белый пузан — вылитая мамочка — был назван Майклом. И тем самым у меня появилась новая жертва. Однако, тискать малышку Майкла татары позволяли лишь единицам, но никак не мне, зная мои истязания над Телеком.

Говорят, что домашние животные очень похожи на своих хозяев. Майкл был кривоногим, любил пожрать везде на халяву (особенно в миске Телека, когда татары пускали его погостить в 210-ую) и, вообще, был похож на своих благодетелей, только разве что не курил.

Телек воспринимал Майкла спокойно и играл роль любящего папочки. И, вообще, они неплохо ладили.

А тем временем, изучая жизнь котов в неволе, Наиль и Марат, а вместе с ними и все остальные готовились к новому грядущему развлечению. Рябушко и Пахом решили устроить очередную попойку по поводу своих дней рождений.

Народ ждал!

ЧАСТЬ 14. Седьмое мая

Питер готовился к великому празднику. В этом 1995 году Россия праздновала 50-летнюю годовщину Дня Победы. А для города-героя, пережившего блокаду, 50 лет — это что-то да значит. Петербург преображался на глазах — на улицах и площадях появились многочисленные флажки, плакаты и надувные шары. Но больше всего преобразилась Нева, по которой должен был пройти караван кораблей — представителей держав, принимавших участие в ВОВ.

Последнее обстоятельство вызвало нервное помешательство у нашего Чеченева.

Однажды, он разгоряченный и раскрасневшийся появился у нас в 215-ой и что-то трепетно прижимал к своей груди. Это «что-то» оказалось кучей плакатов и рекламных проспектов, на которых красовались всякие кораблики и вертолётики. Это было особой, ни с чем не сравнимой страстью Чеченева. Любой клочок бумажки, на котором угадывались очертания даже зафигнюшечного судёнышка, он мог бы рассматривать часами, днями и ночами. Страсть была настолько велика, что утихомирить её нельзя было практически ничем. И только плюшки, большие сладкие плюшки могли хоть немного спасти его от этого помешательства.

— Вот чёрт! — подумал я. — А ведь плюшек-то у нас нет. Что же делать?

Очевидно, подумав тоже самое, Дима немедленно предложил Чеченеву чай. А затем, подумав ещё раз, пододвинул ему масло. Все знали, что Андрюха ест масло ложками, но сейчас это было единственным средством вернуть его к реальности.

Спустя десять минут нам удалось разжать его судорожно сжатые пальцы и взять посмотреть плакаты. Жалостливо смотря на Чеченева, Рудику вдруг подумалось, что неплохо бы пополнить наши запасы масла и стал прикидывать, когда бы это лучше сделать.

Ещё через десять минут наш неожиданный гость, наконец-то, полностью пришёл в себя и рассказал о том, что же его так потрясло:

— Гуляем мы сегодня с Лариской и Васильевым по городу, вышли на Неву, а там — кораблей полно, наших и не наших: французских, английских, американских…

— Китайских, непальских, нигерских, — продолжил я.

Чеченев как-то странно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Затем продолжил:

— Стоят по всей Неве от Кировского моста до моста Лейтенанта Шмидта по оба берега. Но самое главное, что на них… — Чеченев даже сглотнул от перевозбуждения, — на них пускают! На наши — нет, а на ихние пускают! Сегодня первый день как пускают, и до самого Дня Победы пускать будут. А сегодня об этом почти никто не знал, поэтому народу было очень мало. Нам повезло!

— А это откуда? — спросил Владик, указывая на плакаты.

Чеченев вдруг вспомнил об отобранном у него сокровище, резко вскочил с места и паралитическими движениями, подбежав к Владику, прижал бесценные плакаты к себе.

— Это…это там давали, на кораблях, — задыхаясь от волнения, произнёс он. — А я взял.

Воспользовавшись суматохой, Рудик тихонько убрал со стола остатки масла и спрятал их в шкаф. Правда, сейчас эти меры предосторожности были совершенно излишними. Вспомнив о своём сокровище, Чеченев больше ни о чём и думать не мог. И чтобы мы во второй раз не смогли усыпить его бдительность, он счёл за лучшее поспешно из нашего притона удалиться, не забыв, разумеется, захватить свой бесценный груз.

— А я тоже хочу посмотреть на корабли и побывать на них, — заявил я после поспешного ухода моего тёзки. — Как насчёт завтра?

Предложение было поддержано, а заодно по дороге мы решили купить подарки нашим именинникам — Пахому и Рябушко, которые со дня на день грозились устроить празднества своих дней рождений.

И вот наступило 7-ое мая. День выдался солнечным, настроение отличным, и мы небольшой толпой двинули свои стопы на набережную Невы. Как на грех, с нами пошли и Пахом с Рябушко, поэтому покупка подарков оказалась несколько затруднительным делом. Кроме них с нами (составом 215-ой) были Галя и Султан.

Выйдя на Неву, мы пошли к мосту Лейтенанта Шмидта, так как в том районе виднелись несколько кораблей под иностранными флагами. Что-то ёкнуло в моей груди, когда за целый километр перед кораблем показался хвост длиннющей очереди. Хотя Чеченев и предупреждал, что в последующие дни, благодаря разносимым по городу слухам, народу будет всё больше и больше, однако, для меня это было уже слишком.

— О, уже стоят, — радуясь чему-то, сказал Пахом.

Мы решили не занимать пока очередь, а подойти к самому кораблю. Там мы увидели на берегу табличку, на которой крупными буквами для слепых было вымазано, что посетителей будут пускать только с 14 до 17 часов.

— Ха-ха, — грустно засмеялись мы, — и что же нам делать целых два часа?

Очередь мы всё равно занимать не стали, а решили через два часа попробовать счастье на другом корабле. А пока все пошли по своим делам в разные стороны. Мы с Рудиком отправились на поиски подарка, предположительно в ДЛТ.

Идти мы решили не по кратчайшему пути, а по набережной, чтобы ещё раз хорошенько рассмотреть все корабли. Должно быть, само Провидение повело нас за собой по этому пути!

Так, гуляя, мы незаметно приблизились к Эрмитажу. И тут произошло нечто!

Даже не знаю, как она появилась, откуда взялась, просто в толпе я увидел её лицо и сразу же её узнал. Стоявший рядом шикарный чёрный «Лимузин» лишь подтверждал мою догадку. Да, это была она! Это была Клаудиа Шиффер — женщина, признанная в этом году самой красивой топ-моделью мира!

Я прямо-таки обалдел от такой неожиданности. Хотя следует сказать, что тот факт, что она здесь — в Питере, меня не удивил. Вот уже почти целую неделю все газеты и радио направо и налево трубили о том, что в Санкт-Петербург приезжает сама Клаудиа Шиффер для того, чтобы возглавить жюри в проходящем здесь же конкурсе «Мисс Северная Пальмира». Всё это я знал. Но то, что мне посчастливиться увидеть её живьем — это мне даже в голову не приходило.

Так и стоял я как парализованный вместе с такой же толпой ошарашенных людей, когда она вместе с какими-то двумя бабами и кучей телохранителей зашла в Эрмитаж.

Я попытался сосредоточиться и тщетно старался понять, за что же судьба преподнесла мне такой подарок. Шутка ли, увидеть рядом с собой настоящую «звезду» мирового масштаба, да ещё к тому же настоящую красавицу! Такое выпадает далеко не каждому! И раз уж судьба так распорядилась мною, то её подарка я упускать был не намерен. Решение было принято мгновенно.

— Дима, пошли за ней в Эрмитаж! — полувежливо и полунастойчиво сказал я Рудику.

— Пошли, — ответил тот.

И мы сразу рванули с места. Быстро сдав куртки в гардероб, мы купили билеты по 500 рублей (для студентов) и сиганули вверх по лестнице.

Надо сказать, что к этому времени я и Рудик побывали здесь раз пять-шесть, поэтому уже довольно неплохо ориентировались. С красными от волнениями рожами мы бегали по тем залам, где она, по нашим представлениям, должна быть. Но всё оказалось безрезультатно. Я уже было отчаялся и хотел предложить Диме спуститься вниз и ждать её около выхода — ведь выйдет же она когда-нибудь. Но тот предложил сделать ещё одну попытку, и мы побежали в зал, в котором уже были. От него шёл коридор в другую сторону музея. В нас ещё теплилась робкая надежда, и мы направились туда. Я летел, не разбирая дороги, потому как была дорога каждая секунда, ведь неизвестно ещё, сколько времени она здесь пробудет, как вдруг услышал сзади Димин голос:

— Вот она!

Я посмотрел вперёд и замер. Да, это была она — сама королева!

Место, на котором я остановился, представляло собой узкий проход из одного зала в другой. Клаудиа шла нам навстречу и именно благодаря этому проходу она прошла буквально в полуметре от меня. Видимо, от этого у меня случилось помутнение рассудка. Находясь в трансе, я поддался вперёд по направлению к ней и тут же напоролся на твёрдую руку одного из неизменных ей телохранителей. Вежливо, но твёрдо он отодвинул меня в сторону и проследовал дальше за ней.

Клаудиа подошла к сувенирному киоску и стала выбирать себе подарок. Желая услужить такому почётному гостю, киоскерша выворачивалась наизнанку и чуть ли не рукой растягивала в улыбке губищи.

Музейные экспонаты в данный момент никого не интересовали, так как взоры всех присутствующих были устремлены в одну точку — к киоску. И только секьюрити (кстати их оказалось семь штук) шныряли туда-сюда глазами.

— А живьем она намного милей, чем на фотографиях, — подумал я про себя.

И это было правдой. Всё-таки, ни одна фотография не может точно передать красоту человека — не хватает этой самой живости.

И если до этих пор моей любимой топ-моделью была Линда Евангелиста, то теперь, пройдя всего в полуметре от меня, Клаудиа Шиффер стала моим эталоном женской красоты.

Купив себе в киоске что-то серо-белое, она стала спускаться вниз. Мы с Рудиком, конечно же, попёрлись за ней. И как настоящие «хвосты» просто не могли не вызвать подозрения хотя бы у одного из телохранителей. Один из них стал так часто поворачиваться в нашу сторону, что мне стало немного не по себе, и я замедлил шаги. Но как только она вышла на улицу, тормоза нам отказали, и мы с Димой выбежали вслед за ней через парадные двери, из которых обычно людей не выпускают, а служат они только для входа.

На улице представление продолжалось. Вокруг сразу же стала стекаться масса народу, чтобы посмотреть на мировую знаменитость. Вдруг к ней подошли какие-то два матроса (интересно, почему секьюрити их подпустили?) и попросили её с ними сфотографироваться. Один стал снимать, а другой встал рядом с ней. Она обняла его за плечи, а он попытался положил руку на её осиную талию.

Я от зависти прямо-таки чуть не задохнулся.

— Везёт же некоторым, а?! — пожаловался я Рудику.

— Да ты посмотри, куда он ей руку положил, — посмеиваясь, сказал тот.

Бедный матросик от волнения всё время дрожал и долго не мог положить свою руку ей на талию. Она у него почему-то всё время сползала вниз.

Наконец, после первого кадра к этим двум матросам подбежал ещё третий и встал с другой стороны Клаудии. Надо сказать, что Клаудиа — женщина довольно высокая (под 1,80 м), а этому третьему матросу Бог дал всего где-то 1,60 м. Так что со стороны это было довольно забавно и внесло хоть немного успокоения в мою завистливую в этот момент душу.

Затем эти же матросы сфотографировали её с двумя попутчицами около их «Лимузина» и отвалили. Наконец-то, от них оторвавшись, Клаудиа с этими двумя бабами села в машину, эффектно положила ногу на ногу и стала рассматривать купленный сувенир. «Лимузин» тут же тронулся по набережной в сопровождении эскорта и вскоре скрылся из глаз.

— Дима! — сказал я Рудику после того, как мы вернулись в Эрмитаж за куртками и снова вышли из него, — сегодня нам с тобой выпала великая честь лицезреть самую красивую женщину мира! Такое даётся только раз в жизни!

— Да, это точно, — ответил тот, — а теперь пошли в ДЛТ, подарок-то мы ещё не купили.

И с всё ещё раскрасневшимися от волнения рожами мы зашагали по улицам весеннего Питера, счастливые до невозможности и считали, что заряд бодрости, полученный нами после пережитых сегодня впечатлений, хватит нам ещё на целую неделю вперёд. Однако, судьба готовила нам новый «подарочек», очевидно, решив испытать на нас, сколько может вынести человек при постоянном притоке новых, причём полностью противоположных, ощущений…

Подарки мы купили быстро и так же быстро пошли снова к мосту Лейтенанта Шмидта, потому как уже подходило 14 часов.

Солнце светило как бешенное, народ возбудился, километровая очередь всё также стояла перед голландским кораблем, на которое мы непременно хотели попасть, и от этого хотелось блевать.

— Чёрти что! — ругнулся я. — Ну, что они такого интересного нашли в этом корабле?

— Все плакаты хотят получить, — ответил мне Рудик.

— Ну, и что теперь? Будем стоять в этой очереди?

— Ну… э-э-э, — промямлил Рудик.

— Понятно, пошли отсюда! Стоять здесь — смерти подобно!

Однако, на корабле побывать хотелось, пусть хоть на корыте, но под импортным флагом!

У противоположного берега Невы стояли три корабля.

— А что, если нам пойти туда, — предложил я, — народу там, скорее всего, меньше, потому что туда идти дольше.

Эх, была — не была, и мы с Рудиком пошли через мост.

— Ля-ля-ля, — начал Рудик, когда мы оказались у цели, — я бы не сказал, что народу здесь поменьше, ну, может быть, человека на два…

— Мда! Меньше на два человека в километровой очереди! Просто прекрасно! Что ж, остаемся, не зря же мы сюда пёрлись!

Из трёх кораблей мы выбрали самый красивый. Им оказался французский корабль «Aconit».

Мы встали в очередь, и я посмотрел на часы — 14–45.

— Будем ждать до конца, — сказал я Диме, когда через полчаса мы продвинулись на целых пять метров вперёд. Путем несложных математических расчётов я быстренько подсчитал, что до финиша мы доберёмся всего лишь через каких-нибудь 4 дня и 4 часа, то есть к вечеру 11 мая. Подумаешь, ерунда какая!

Через часик солнце повернулось к нам спиной и скрылось за тучами. Сразу же налетел холодный ветер, так что пришлось надеть куртки, которые до этого мы сняли из-за ужасной жары. Чёрные тучи, набежавшие неизвестно откуда, становились всё мрачнее и нагоняли тоску, а под конец и вовсе решили пролиться дождём. Благо, что у нас были зонты — наученные горьким опытом, мы никогда не доверяли питерскому солнцу.

Стоя под зонтами, мы лелеяли робкую надежду, что этот дождь заставит многих пойти по домам.

Через 15 минут дождь кончился, и мы провели взглядом по очереди. Один хрен!!! Все подпрыгивали, переминались с ноги на ногу, ругая чёртов дождь и ветер, но уйти домой никому в голову не пришло. Может быть, и ушло человека четыре под громкие аплодисменты продрогшей очереди, но не более.

— Ах так! — погрозил я кому-то в толпу. — Ну, хорошо! Теперь буду стоять уже из принципа. И ни что не заставит меня покинуть этот пост!

Очевидно, точно также думали все. Да и могло ли быть иначе — стоять несколько часов под пронизывающим ветром и дождём, чтобы потом уйти? Никогда!!! Терпение русского народа неисчерпаемо!

Часы показывали уже шестой час.

— Зря стоим, — крикнул кто-то из очереди, — они пускают только до пяти часов и сейчас закроются.

— Будем стоять, — лязгая зубами от холода, пробубнил я Рудику.

На лице того была начертана полная солидарность со мной.

И вдруг произошло чудо!

Промокших, замёрзших, но счастливых, наконец-то, в 17–45(!) нас запустили на корабль! Видимо, французы отдали должное стойкости (а может, тупости) россиян, и, пожертвовав своим свободным временем, решили запустить на свой корабль всех, кто так стойко стоял под дождём, без остатка.

Итак, простояв два с половиной часа, мы оказались на «Aconit». На палубе были расставлены стенды с вывешенными на них рекламными проспектами, несколько офицеров разрешали с собой сфотографироваться как с обезьянами в зоопарке, но поскольку никакого фотоаппарата у нас с собой не было, мы пошли дальше. Отмечая по ходу идеальную чистоту на палубе, я искал вход в жилые помещения, то бишь каюты. Как помниться, Чеченев говорил нам, что на том корабле, где он был, он облазил всё и вся.

К сожалению, на «Aconit» этого не разрешалось, и весь осмотр корабля заключался только в хождении по палубе.

— Обидно, — думал я, — ждать столько часов ради обычной прогулки по палубе.

Любопытство настолько раздирало меня, что я не удержался и заглянул в иллюминатор одной из кабин. Это оказалась кают-компания. За столом, мирно беседуя, сидели три офицера и два негра с красными помпончиками на бескозырках. Зрелище, конечно, не ахти какое, но за два с половиной часа стояния под дождём я довольствовался и этим. Надо же было посмотреть хоть что-то существенное — вот я и смотрел им в рот, наблюдая, как негры кладут себе туда куски чего-то дымящегося.

Я пригласил посмотреть и Рудика. Увидав нас в столь странной полусогнувшейся позе, со всех сторон моментально понабежали наши российские граждане и заполнили все оставшиеся иллюминаторы.

Почуяв десятки чужих глаз, негры, чуть не подавившись, приблизились к нам и, ослепительно улыбаясь, задёрнули занавески. Разочарованные наши сограждане стали расходиться и разбрелись по всей палубе.

Напоследок я пощупал какую-то там пушку и сошёл с корабля.

— Ну, что ж, корабль как корабль, — сказал я Рудику, — зато французский. Зато теперь всем будем говорить, что видели Клаудиу Шиффер и были на французском военном корабле! Да, денёк сегодня выдался на редкость насыщенным. Это 7 мая я никогда не забуду! Согласись, что далеко не всем смертным за один день выпадает честь увидеть первую в мире красавицу и побывать на зарубежном военном корабле! Нет, нам просто повезло, несказанно повезло! Но если сейчас я не смогу согреться, то это будет последнее везение в моей жизни.

Тут подошёл трамвай, и мы, даже не разбирая его номера, прыгнули в него, потому как на улице не могли оставаться больше ни одной минуты. К счастью это была «пятёрка», которая довезла нас до Сенной площади, а оттуда мы уже на метро добрались до нашего родного Автово.

Там мы с гордостью рассказывали всем о своих похождениях и, ясное дело, вызывали у всех зависть.

— А если бы ты Мадонну увидел? — спросил меня Султан, который так и не поверил, что мы видели Клаудиу Шиффер. — Что бы ты сделал?

— Что бы я сделал? — я закрыл глаза и предался мечтаниям. — Да я бы тут же умер от избытка чувств! Она же моя любимица! — сказал я и пошёл в столовую.

ЧАСТЬ 15. Руководство по проведению Дня Победы для начинающих

Сегодня 8-го мая 1995 года в Питере должен пройти Военно-Морской Парад по Неве в честь 50-летия победы в ВОВ. Почему не 9 мая — понятия не имею, так было задумано.

Разумеется, такое событие нельзя было пропустить, вот почему рано утром мы были уже на ногах.

Идти всей толпой не имело смысла, поэтому мы договорились идти туда (на Неву) кучками. Я, в частности, должен был пойти с Рудиком, Лёшей и Чеченевым. Но так уж получилось, что наши выходы не совпали друг с другом, поэтому мы заранее договорились, что Лёха с Чеченевым будут ждать нас у выхода станции метро «Невский проспект».

Помня, что вчера утром ярко и жарко светило солнце, я одел только один бадлон и сверху джинсовую куртку.

Ничего не подозревая, я и Рудик сели в полупустой вагон метро и поехали к Невскому.

Только на «Техноложке» мы почувствовали лёгкие уколы смутной тревоги. Здесь на станции пересадок народу было больше, чем обычно. Намного! И вся эта куча как на грех толпилась именно около нашей линии. Причём народу оказалось так много, что мы даже не смогли влезть в первую подъехавшую электричку. Но мы не отчаивались. Гораздо труднее было сдержать свои эмоции, когда и вторая электричка чуть не уехала без нас. Всё-таки, мы влезли, но с каким трудом! Ещё ни разу в жизни мне не приходилось ехать в таком набитом транспорте. Держаться было не за что, но и упасть не представлялось никакой возможности. Лица стоящих у стенки, были размазаны по стеклу, а стоящим внутри вагона оставалось лишь втягивать в себя животы, чтобы не быть окончательно раздавленными. Слава Богу, в положении «где руки, где ноги, где голова…» приходилось ехать всего две остановки. На «Невском проспекте», чуть не вырвав двери, из вагонов выдавились почти все. То, что творилось на этой станции, не поддавалось никакому описанию. Всё подземелье метро кишело людьми. Не было ни одного свободного места, куда можно было хотя бы плюнуть. Эскалаторы работали только в одном направлении — наверх. В одном направлении двигались и люди. Зрелище было кошмарным, чудовищным, и в то же время от этого нельзя было оторвать глаз. Это была потрясающая тусовка! Никогда я ещё не видел столько народу сразу в одном месте. Кругом царил шум и гам. Потрясающие всё вокруг крики давили на барабанные перепонки, и вместе с тем по всему телу пробегала дрожь, и чувствовалось всеобщее возбуждение.

Чтобы не потеряться, мы с Рудиком чуть ли не держались за руки. До тех пор, пока мы миллиметровыми шагами (насколько позволяла толпа) доползли до эскалатора, на станцию прибыли ещё две электрички, которые отрыгнули новую порцию народа. Оставалось только догадываться, как мы здесь все помещаемся, и надолго ли всем хватит воздуха.

Наконец, эскалатор вывез нас наверх. Но ситуация от этого не изменилась. Даже если здесь наверху нас кто-нибудь и ждал, то мы бы при всём своём желании всё равно ничего и никого не увидели бы.

Помимо всё больше и больше выползающей толпы из метро, целые стада людей шли по самому Невскому проспекту (движение машин было перекрыто), и увидеть среди миллиона рож одну знакомую было просто равносильно чуду! Поэтому ни о каких Лёше и Чеченеве и речи быть не могло. Подхваченные толпой, мы поплыли широкими питерскими проспектами к набережной Невы.

Мы остановились на Дворцовой набережной, не переходя дорогу к Дворцовому мосту. Выбрав место получше, чтобы хоть что-то можно было увидеть, мы стали ждать.

Вначале должен был пройти какой-то сухопутный парад, так, по крайней мере, мы слышали. И действительно, через несколько минут на горизонте показались стада инкубаторских солдатиков одинаковых на лицо. Создавалось такое впечатление, что всех их родила одна резиновая мать-героиня — несчастная женщина.

Инкубаторские прошлёпали мимо нас, а затем всё стало тихо. Народ ждал и волновался. Вдруг по какому-то невидимому сигналу все вдруг резко вздрогнули и побежали через дорогу к Неве. Нам удалось занять место на углу набережной и Дворцового моста почти у самого бордюра.

Погода стояла припаршивевшая. Становилось всё холодней, но я решил увидеть парад во что бы то ни стало!

Подошло время начала празднества, но на Неве всё также было тихо и спокойно. Все уже успели окончательно продрогнуть, как где-то через полчаса вдалеке появились первые участники. И началось!

Откуда-то налетели самолёты, вертолёты, по Неве поплыли десятки кораблей, и всё это жутко грохотало, орало и кричало! Орали, правда, и зрители, мы то есть, большей частью от холода! Стоять на месте было просто невыносимо, поэтому все как один топотали ногами, раскачивались из стороны в сторону, и если бы не зрелище, устроенное на Неве, все бы уже давно трусцой и мелкой рысью разбежались по домам.

Но не все были такими железными. Стоящие впереди нас долгое время служили главной мишенью для внезапно-начавшегося дождя. Дождь сильно косил и бил только в морды впередистоящим. Остальные же отлично за ними прятались. О зонтах здесь никто и не думал — стоило кому-нибудь открыть зонт, как сразу же на него обрушивался поток пинков и ругательств со словами: «Закрой, быдла, зонт! За тобой ни хрена не видно!» Так вот, эти самые впередистоящие где-то через полчаса не выдержали и с дикими криками покинули своё место. Впереди нас с Рудиком образовалась приличная дыра, куда нас вежливо приглашали стоящие вокруг. Мол, пожалуйста, проходите вперёд, место свободно. Сами же предпочитали остаться в стороне.

— Нет уж, спасибо, нам и тут неплохо, — отвечали мы, но через какое-то время всё же решились и подошли к бордюру.

И я даже умудрился раскрыть зонт, держа его ствол абсолютно горизонтально, положа его на бордюр и прячась за ним от дождя в полусогнутом состоянии.

Страсти разгорались. Вертолёт спустил на воду какую-то штуковину, которая через некоторое время взорвалась, обдав всех ужасающей порцией брызг. Сразу показалось, что в воздухе сейчас никак не выше 0 градусов. Что же тогда говорить о температуре воды в Неве, когда туда беспощадно с самолёта столкнули несколько парашютистов.

Толпу оглушил истошный женский крик.

— Спасите его, быстрее, спасите! — орала какая-то баба, указывающая на парашютиста, барахтающегося в Неве. — Спасите! Он сейчас замёрзнет и утонет! Спасите!

Смотря на бедного парашютиста, становилось ещё холодней, и казалось, что вот-вот пойдёт снег (это 8 мая-то!). К счастью ничего подобного не произошло.

До конца представления остались самые стойкие, и мы были в их числе.

— Потом будет, что вспомнить! — утешали мы с Рудиком друг друга, стараясь не обращать внимания на окостеневшие конечности.

С дикой завистью смотрел я на людей в зимних тулупах и только сильнее подёргивал свой джинсовый пиджачок.

Рудик посмотрел на часы — парад длился около трёх часов. Три часа неподвижного стояния у холодной реки под пронизывающим ветром и моросящим дождём!!!

— Пошли отсюда быстрей, — сказал я Рудику, как вдруг к ужасу обнаружил, что не могу ходить. Ноги в буквальном смысле слова отказывались передвигаться. Пришлось заняться акробатикой. После нескольких гимнастических упражнений я уже смог передвигаться и запросто дал бы сто очков вперёд любой черепахе.

— Сейчас бы где-нибудь посидеть погреться, — размечтался Рудик, всеми способами подталкивая меня вперёд, только разве что не поддавая сзади ногой.

Первым тёплым местечком оказался междугородный переговорочный пункт. Там мы оттаивали около получаса, а затем уже быстрым галопом доскакали до метро.

Народу там было ничуть не меньше, чем утром — теперь все возвращались. И всё было точно таким же с той лишь разницей, что теперь давка в метро воспринималась как подарок, ибо это давало дополнительную возможность согреться.

И только попав домой в Автово, мы смогли, наконец-то, узнать температуру сегодняшнего дня. Оказалось всего лишь +5 градусов! Странно, что после этого случая мы с Рудиком даже не заболели. Хотя всё можно было объяснить тем, что вечером мы основательно подлечились традиционным народным средством, когда вся наша группа собралась в 210-ой для празднования дней рождений Пахома и Рябушко.

Уже всем было известно, что если гулянку устраивает Пахом, то количество спиртного будет обязательно преобладать над закуской. Так было и на этот раз.

Наконец-то, после долгого перерыва можно было оторваться и расслабиться вовсю! И как оказалось, габариты двуместной 210-ой в этом нисколько не помешали…

ЧАСТЬ 16. Укрощение физручек

На носу была третья питерская сессия. Помимо всяких там Гармашёвских курсовых среди зачётов была «страшная» физкультура. «Страшная» для меня и Рудика. Вообще-то, всё время физру я сдавал на халяву — не ходил на неё ни разу в течение всего семестра, а в конце его приспокойненько получал зачёт как освобождённый, хотя даже я сам справку в глаза не видел. И сейчас бы всё было прекрасно, если бы не кросс!

В этом семестре все учащиеся в СПбГМТУ, умеющие шевелить ногами, для зачёта по физре обязаны были пробежать несколько кругов вокруг «Ульянки» — новом корпусе университета, расположенном около общаги, в котором жил наш Сима. Услышав это, Рудик три дня лежал в коме. Мне тоже было невесело, так как на этот раз необходимо было где-то раздобыть справку. Рудику же, вообще, всё представлялось в чёрном цвете. Смотря на меня целый год, он решил последовать моему примеру и теперь тоже отлынивал от физры. И отойдя от комы и избежав летаргию, он решился на отчаянный для него шаг — пробежать этот самый кросс!

Напрасно я ему твердил, что раз он ни разу даже не показывался в спортзале в этом семестре, то кросс ему ровным счётом ничего не даст — зачёта всё равно не будет.

— Лучше пойдём со мной добывать справку, — говорил я.

— А вдруг не дадут?

— Дадут, костьми ляжем! Делать-то больше нечего. В любом случае я не побегу. А справку уж как-нибудь добудем. Надо только улыбнуться пошире!

После недолгих колебаний Рудик согласился, но от кросса не отказался.

— Это будет мой запасной вариант, — сказал он мне, и по глазам его было видно, что он уже не передумает.

В день сдачи кросса мне нужно было ехать на «Ульянку», чтобы проставить в зачётке формальный экзамен по экологии. Наши с утра пораньше уже были там.

Сойдя с трамвая около «Ульянки», я с мстительной радостью заметил, что начинается дождь. Рядом по тропинкам бежали кучки потных студентов с цифровыми табличками на груди и спине. Наши ещё не бежали. Они сидели в вестибюле и ждали своей очереди.

— Вперёд, погода прекрасная! — прокричал я им на ходу и убежал вверх по лестнице. Экологиста не было на месте, и я повернул обратно.

Так было приятно стоять под раскрытым зонтом и злорадно наблюдать, как наши бегут под холодным питерским дождём, что только сильный голод заставил меня вернуться в общагу…

Несколько дней спустя мы с Рудиком репетировали сцену получения справки. Дима уже оклемался после кросса, и теперь справка стала для него предметом первой необходимости.

— Значит так, — учил я его. — Одеваемся поприличнее, причесываемся и всё такое. Я захожу первый. Там сидит медсестра, смотрит на меня, я ей ослепительно улыбаюсь и говорю заигрывающим тоном: «Здравствуйте! Мне нужна справка!». Пока она мне также заигрывающе улыбается, входишь ты с растянутым ртом. Продолжая ей улыбаться, я говорю: «А это со мной. Ему тоже нужна одна небольшая справка». Понятно?!

— Ага! — ответил Рудик. — А если она не будет улыбаться?

— Значит, ты недостаточно широко растянул рот. И, вообще, куда она от нас денется? Заулыбается как миленькая… А знаешь что, давай наоборот, ты притворишься туберкулезным дистрофиком… или ещё лучше — тебя внесут прямо в гробу, а ты из него как будто выпадешь и попросишь справку. Она не посмеет отказать в последней просьбе полупокойника!

— Да? — Рудик подумал несколько минут, — Нет, лучше вернемся к первой версии.

— Ну, как хочешь! Я же как лучше хотел. Так, надо это хорошенько отрепетировать. Владик! Сиди здесь, ты будешь медсестрой, а мы пошли за дверь.

Владичка, с нескрываемым интересом слушавший весь наш бред, с готовностью согласился нам помочь.

В коридоре я постарался расслабиться и мило улыбнулся. После чего постучал в дверь 215-ой.

— Да-да! — нежным сопрано произнёс потусторонний Владик.

Мне пора было заходить.

— Здравствуйте, — начал я, — мне нужна справка!

— Ха-ха-ха-ха-ха! — только и сказал Владик и зашёлся в истерике.

— Идиот! — набросился на него я. — Ты должен был просто улыбнуться, а не ржать как лошадь.

Тут по сценарию вошёл Дима с улыбкой Гуэмплена. Увидав его, у Владика начался приступ.

— Ой, не могу! Сейчас лопну! — сквозь смех кричал он.

— Видал идиота? — спросил я Рудика. — Всю репетицию нам испортил! Пошли лучше потренируемся где-нибудь в другом месте…

Наконец, настал решающий день. Я и Рудик, одевшись, причесавшись, и всё как полагается, с утра были уже на «Ульянке» и стояли перед дверью кафедры физкультуры. У врачихи уже был какой-то пациент, поэтому мы до сих пор нервно стояли перед дверью и ждали своей очереди.

— Что-то у меня какое-то мрачное предчувствие, — упадочно произнёс я.

— Ничего-ничего, — успокаивал меня Рудик, — ты главное не забудь всё время улыбаться.

— Сам не забудь!

Тут дверь отворилась, и из кабинета вылетел какой-то пацан мрачнее тучи.

— Мама! — произнёс я.

— Давай-давай, иди, — подтолкнул меня Рудик.

В спешке я натянул на себя улыбку Моны-Лизы и шагнул в кабинет.

— Здравствуйте, мне нужна… — начал я бодро и вдруг запнулся на полуслове. Представшая передо мной картина заставила меня напрочь забыть обо всех наших репетициях и повергла в настоящий шок.

— Здравствуйте, — послышался сзади голосок Рудика. Тот сначала удивился тому, что я ещё до сих пор стою у дверей, но потом посмотрел вперёд и тоже замер, ожидая последствия грядущей катастрофы. А она обязательно должна была произойти, ибо перед нами за столом в медицинском халате сидел… МУЖИК!!!

— Боже! — пронеслось у меня в голове. — Ради чего тогда были все наши подготовки, эти расфуфыривания, улыбочки, ради чего? Теперь всё коту под хвост!

Спасти положение мог лишь тот факт, если бы мужик оказался геем. К сожалению, он таковым не являлся.

— Так чего же вам нужно? — зловещим басом произнёс он.

Преодолевая дрожь во всём теле, я подошёл к его столу и сел на первый попавшийся стул. Рудик сделал тоже самое.

— Справку, — отчуждённо начал я, — нам нужно справку.

— Все хотят справку, — ответил мужик, после чего резко встал и произнёс:

— Раздевайтесь!

В голове снова мелькнула мысль о гее, но раздеться всё же пришлось.

Пощупав и постучав по всему что можно, мужик вынес вердикт, что на нас пахать можно, велел нам одеться, после чего произнёс:

— Никаких оснований для справок у меня и у вас нет. Ничего не получите. Идите к своему физруку и договаривайтесь, как хотите. До свидания.

С похоронными лицами мы вышли за дверь.

— Наверное, версия с гробом была лучше, — сказал Рудик.

— Теперь уже поздно что-либо говорить, — ответил я. — Остаётся только один выход — Алиса.

— С миелафоном?[1]

— Дурак! А то не знаешь? Поехали к ней. Это наш последний шанс.

Алисой была Алиса Петровна — врачиха нашей общаги, которую теперь перевели работать в студенческую поликлинику. Классная бабуся, всегда готовая прийти на помощь студентам.

— Чёрт побери, — ругался я по пути в поликлинику, — это надо же — мужик! И откуда он там взялся? Всю малину нам испортил! Ну, разве мог я подумать, что это будет мужик, а не баба? Да у меня такого даже в мыслях не было!

В поликлинике Алисы не было, и никто не знал, будет ли вообще, хотя некоторые утверждали, что возможно она подойдёт где-то через час. У нас с Рудиком не было иного выхода, и мы уселись её ждать, уповая на судьбу.

И вот чудо — минут через сорок на горизонте замаячила знакомая фигура. Мы бросились к ней, нисколько не заботясь о том, что она нас, скорее всего, даже не помнит.

— Алиса Петровна, — заорали мы, поравнявшись с ней, — здравствуйте! Мы из общежития «Корабелки». У нас к вам огромная просьба! Понимаете, мы целый семестр не ходили на физкультуру, думали, что наши астраханские справки здесь в силе (замечу, что у меня, действительно, была кое-какая справка, хотя и негодная — но, всё-таки, здесь я не соврал), а физруки…

— Так вам справки дать надо? — как-то так спокойно и ласково сказала Алиса.

— Да… — от неожиданности мы потеряли своё красноречие и не знали, что делать.

— Да пожалуйста, — ответила она, — не волнуйтесь вы так. Всё я вам сделаю. Только не сегодня, приходите завтра к девяти утра.

— Спасибо, большое вам спасибо! — наперебой затараторили мы и повернули домой.

Святая женщина! Ей ноги целовать надо! Только сейчас я понял, какой огромный камень лежал у меня на душе. А теперь вдруг стало так легко, что даже захотелось петь.

— Эх, — хлопнул я Рудика по плечу, — а ты боялся. Всё ништяк!

На следующий день рано утром мы уже стояли перед Алисой. И тут случилось нечто неожиданное. Выписывая справки, Алиса дала мне полное освобождение, а вот Рудику почему-то дала направление в спецгруппу, сказав при этом, что и на этом основании зачёт ему гарантируется. Тот несколько опешил от такого поворота событий, но возражать не стал. Поблагодарив Алису, мы вернулись в общагу.

Теперь дело было за малым — взять очередную справку у того самого мужика и поставить зачёт у физрука. С мужиком всё вышло теперь на загляденье легко. Ничего не спрашивая, смотря в Алисины записи, он выдал нам новые справки и отослал нас подальше. Мы вышли на финишную прямую!

Насчёт физрука, а точнее, как потом выяснилось, физручки мы всё досконально выяснили у Владика.

— О! Это замечательная женщина, — захлёбываясь от восторга, экстазировал он. — Вам она непременно понравится! Она такая рыженькая с косой. Я, между прочим, её любимчик. Она со мной всегда в теннис играет!

— В теннис или в пенис? — решил уточнить я, впрочем, не особо надеясь услышать ответ.

Вдоволь наслушавшись массу других хвалебных эпитетов и выяснив часы работы рыжей физручки, мы одним прекрасным днём ломанулись на Лоцманскую.

На местной кафедре физкультуры сидела рыжая худющая баба в спортивном костюме. Уткнувшись в какую-то книжонку, должно быть «Радость извращения» или «Как достичь оргазма при лазанье по канату», судя по её садомазохистскому выражению лица, она не обращала ни малейшего внимания на происходящее вокруг.

— Красавица, да и только, — шепнул я на ухо Рудику, — ей только в фильмах ужасов сниматься в роли детеныша какого-нибудь птеродактиля.

Баба услыхала, что кто-то шепчется, повернулась к нам, и нам не оставалось ничего другого, как зайти к ней в кабинет.

Терпеть не могу баб-физручек! Все они какие-то однотипные, худющие и страхолюдины. По мне — так они все садистки!

Извращенка быстро спрятала книжку, взяла наши справки и пробубнила что-то насчёт того, что впервые нас, вообще, видит. Затем поставила мне зачёт.

— А вы чего ко мне со своей спецгруппой пришли? — уставилась она на Рудика. — Вы на ней-то хоть раз были? Были, я вас спрашиваю?

— Э-э… — начал тот.

— Что? — быстренько переспросила она. — Знаете что, вы мне тут голову не морочьте!

— Я КРОСС БЕГАЛ!!! — заорал несчастный Рудик, используя свой последний и единственный козырь.

— Кросс? Какой кросс? Ну, и что? Что вы ко мне со своим кроссом пристали? Ну, бегали, ну, молодцы! Ну, и что? Зачёт я вам не поставлю — вы на спецгруппу не ходили!

— Э-э… — попытался что-то сказать Рудик, страдая от удушья.

Эсэсовка же продолжала:

— Поезжайте на «Ульянку» — там преподаватели спецгрупп, вот с ними и разбирайтесь!..

До общаги Диму я донёс чуть ли не на плечах. Бедняга, оказывается, для него это ещё не конец.

— Ну, и что ты добился своим кроссом? — безжалостно подтрунивал над ним я, счастливый, что теперь у меня на одну проблему стало меньше. — Говорил же я тебе, что это совершенно ни к чему! Вот за упрямство и поплатился…

В заключение этой небольшой весёленькой истории можно сказать, что проблема Рудика, всё-таки, разрешилась, ему удалось-таки получить этот зачёт — самый последний зачёт по физре, ибо на этом семестре предмет «Физическая культура» заканчивался окончательно.

ЧАСТЬ 17. Мой день

Ну, вот, закончилась и эта сессия, на мой взгляд, самая лёгкая. И теперь по программе у нас должна быть производственная практика.

Первый слух разнёсся сразу же с молниеносной быстротой.

— Практика будет ежедневно на трёх заводах сразу! — кричал на всех углах Паша. — По 4 часа на каждом! Полчаса даётся, чтобы доехать от одного завода к другому!

Мы были поражены. Получалось, 13 часов в день вместе с переездами ежедневно мы будем батрачить на этой самой практике! При этом без права личной жизни и переписки.

Сомнения развеял Гармашёв, который от волнения так размахивал руками, что поднимал вокруг себя сильный ветер.

— Практика будет проходить на трёх заводах, но НЕ ОДНОВРЕМЕННО! Это надо же такую чушню придумать! Начнем с Балтийского завода, затем Северная верфь, а уж потом пойдёте на Адмиралтейские верфи. Задание получите потом. Короче, чтобы 5 июня все были как штык!

Гарма затопал на нас ногами, и мы быстренько разбежались в разные стороны. Сейчас же практика интересовала меня меньше всего. Моя башка была забита совсем иными мыслями. 5 июня — начало практики совпадало с моим двадцатиоднолетием, и это необходимо было отметить. Скорее всего, это был бы последний случай, когда я мог отметить свой день рождения со всеми моими друзьями. Больше такого, пожалуй, уже и не будет. Поэтому я никак не мог проигнорировать это событие.

Проблема была в финансах и довольно серьёзная. Оставалось или накупить продуктов и остаться абсолютно ни с чем, или… взять в долю Пашу(!). Последнее обстоятельство сразу же только при одной мысли об этом вызывало недержание — вспоминалось наше с ним прошлое празднество. Сколько тогда я с ним намучился — один Бог знает. Но похоже, что сейчас у меня другого выхода не было. Всё-таки, мне хватило ума не растратить все свои деньги полностью.

К этому времени на свою очередную сессию в Питер подкатила Катя. И я пошёл к ней за советом в 212-ую, в которой она остановилась. Надо сказать, что к этому времени в отношениях Кати и Гали произошли резкие перемены, и теперь они стали чуть ли не лучшими подругами. Ларисочка Карымова теперь была резко отброшена в сторону.

— Паша, конечно, не сахар, — ответила мне Катя после того, как я выложил ей свою проблему, — но попытаться стоит. Подойди к нему как-нибудь подипломатичней…

— Легко сказать «подипломатичней», — думал я, поднимаясь в 334-ую, — Паша и слова-то такого, наверное, не знает. С ним, вообще, спокойно может разговаривать только какой-нибудь эпилептик. Валяясь в судорогах на полу, они отлично бы поняли друг друга…

— А, чего тебе? — дверь открыл мне взъерошенный Паша, наполовину напялив на себя футболку. Вид у него, честно говоря, был неважный, а состояние убить кого-нибудь прямо-таки читалось на его невинном личике.

В общем, не в ту минуту я зашёл.

— Привет, Паша! — как можно спокойнее сказал я. — Как дела?

— А тебе-то что? Нормально! Чего надо?

— О, Боже, как же тут подипломатичнее? — пронеслось у меня в мыслях. — Надо бы валерьяночки выпить. Так, о чём бы с ним таком поговорить? Что он любит? О, Уитни Хьюстон!

— Паша! — радостно начал я. — А ты знаешь, Уитни Хьюстон собачку себе завела…

— Что? Какую собачку? — заорал на меня Паша.

— Пу-пуделя, — заикаясь от волнения, ответил я.

— Какого ещё пупуделя? Больной что ли?

— Да нет, здоровый, белый такой и весь стриженный.

— Кто?

— Пудель!

— Какой в жопу пудель? Я про тебя говорю! Ты что — больной?

— Я?.. Да вот уже не знаю…

Это было правдой. Находясь в обществе Паши более 30 секунд, начинаешь чувствовать себя каким-то деградированным и сомневаться в своих умственных способностях вообще.

— Тебе не нравятся пудели?

— Причём здесь пудели? Чего тебе надо? — повторил Паша уже в который там раз.

Никакая дипломатия не помогала. Пришлось брать быка за рога.

— Вот что, Паша! А НЕ УСТРОИТЬ ЛИ НАМ С ТОБОЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ?! — спросил я его прямо в лоб.

— День рождения? — Паша вдруг на минуту задумался. — Нет, у меня денег нет.

Я невольно удивился столь относительному спокойствию с его стороны, но продолжал:

— Давай, вместе будет не так дорого, да и закатки у нас с тобой есть — уже что-то.

— Нет-нет, ко мне мама с сестрой приезжают, я не могу.

— Когда?

— 6 июня.

— Так мы сделаем раньше, можно в субботу — 3 июня.

— Ну, ладно, я ещё подумаю.

— Думай-думай, — сказал я и ушёл.

Первый шаг был сделан. Дальше должно быть не так сложно.

— Ну, как, уговорил? — хором спросили меня Владик с Рудиком.

— Сначала я валерьяночки выпью, — выпалил я.

Через несколько минут я уже выложил им все свои переживания.

— А что, Уитни Хьюстон и вправду пуделя завела? — поинтересовался Владик.

— Да я-то откуда знаю? Я её, вообще, терпеть ненавижу! Просто Паша её любит, вот и пришлось сказать то, что первым пришло в голову…

Паша сдался. Чего мне это стоило — никто себе и представить не может. Тусовку решено было устраивать в воскресенье. Правда, сам Паша сначала настаивал на понедельнике — 5 июня.

— Представь, прямо в твой день рождения и устроим! Здорово же! — уговаривал он меня.

— Здорово-то, здорово, но в понедельник всем на завод переться. Чёрт знает, когда освободимся, а готовить когда?! Давай в субботу, чтобы на следующий день народ выспался перед практикой.

По каким-то причинам суббота Пашу не устраивала ни в какую, и он грозился, вообще, бросить всю эту затею. Испугавшись, я уломал его на воскресенье — 4 июня.

За продуктами, естественно, снова ломанулся я, поскольку у Паши как всегда появилось что-то неотложное. Но к этому моменту протестовать я уже не мог, потому что радовался и тому, что расходы будут делиться пополам. Следуя напутственным словам Паши выбирать только самое дешёвое, я оббегал Сенную площадь, Автово и прилегающие к нему районы. К великому сожалению июнь 1995 года ценами отнюдь не радовал. Но особенно ужасали цены на спиртное.

Паша сначала был, вообще, против горячительных напитков (как и в прошлый раз) и хотел обойтись одной бутылкой вина.

— Я, вообще, пить не люблю! — с пеной у рта доказывал он мне. — Меня от этого мутит!

— Как же, как же, помню! — ответил я, пытаясь скрыть насмешку, вызванную кое-какими воспоминаниями.

Дело было ровно год назад. Тогда я поднимался в 315-ую, где по слухам намечалась небольшая пьянь. Костик в честь окончания первого этапа проживания в Питере угощал всех вином.

В 315-ой тихонько сидели Чеченев, Паша, Коммунист, Костик, Васильев, Лёха и Владик. Как меня решили пригласить в этот узкий кружок, до сих пор не понимаю. Постучавшись условным знаком, меня быстренько впустили в комнату и тут же поспешно закрыли дверь на замок.

Оказалось, что я опоздал — здесь уже прикончили несколько пузырьков, а передо мной поставили початую бутылку вина «Улыбка».

— Только пей вместе с Пашей, — предупредил меня Костик, — а то он сегодня, вообще, ничего не пил.

— Почему?

— Да не люблю я это, — ответил Паша.

— Да брось ты, Паша, смотри какая милая бутылочка! А какое название — «Улыбка». Выпьешь и будешь улыбаться. Давай на двоих, тут и так почти половина осталась.

Видимо, мои слова несколько покоробили Пашу, потому что, стряхнув с себя оцепенение, он протянул вперёд стакан и мужественно произнёс: «Наливай!»

— Хватит!!! — послышался его дикий крик, когда я слегка только прикрыл дно его стакана.

— Но это же просто кощунство, — возмутился я и долил ему ещё немного. Себя, разумеется, я не обидел.

Паша дико поморщился, отхлебнул из стакана каплю, и весь как-то скуксился.

— Паша, ведь это ж не водка! И не стыдно тебе рожи такие делать? Ну-ка, сейчас же пей!

Героическим усилием воли Паша закрыл глаза и одним махом выдул всё содержимое стакана.

Я тихонько попивал вино и ждал продолжения реакции.

— Фу, гадость какая! — заорал Паша благим матом. — Больше ни за что пить не буду.

— Хи, слабак, Паша слабак! — разнеслись по комнате чьи-то пьяные визги.

Все как по команде повернулись к источнику визгов и обнаружили валявшегося на своей кровати Чеченева в вульгарной позе.

— А, похоже, я, всё-таки, здорово опоздал, — немного шокировано произнёс я. — Сколько он уже выдул?

— Этого никто не знает, — заметил Костик, — мы за ним не следили. И, вообще, какая тебе разница? Человек решил расслабиться! Не мешай ему.

— Слабак, слабак, — продолжал надрываться Чеченев, пока, наконец, члены его не ослабли, и он не забылся на своей кровати.

Я налил себе остатки вина и стал медленно их допивать. Паша вдруг резко выпрямился, вскочил и убежал в неизвестность, громко хлопнув при этом дверью.

— Вы чё, ему в вино пургена подсыпали что ли? — спросил я, подозрительно косясь в свой стакан.

— Слабак, слабак! — опять разнеслось по комнате…

Вечеринка кончилась, и я с Владиком вернулся к нам в 215-ую. Продолжение этого вечера мы узнали от случайных свидетелей.

Оказывается, Паша убежал в туалет, где сильно напугал унитаз. И это с половины стакана лёгкого вина! Чеченев — тот, вообще, крутой — лежал себе покойненько на кровати, потом вдруг повернулся на бок и с чувством собственного достоинства вывернулся прямо на пол, а проще говоря, выплеснул всё содержимое своего желудка. Затем также покойненько повернулся обратно и моментально заснул сном праведника.

Очевидцы утверждают, что всё это было проделано с такой простотой и ловкостью, словно это было чем-то обыденным и совершенно нормальным явлением…

Сейчас я как раз вспомнил этот случай и подавлял в себе раздирающий меня хохот.

— Ладно, Паша, — сказал я, немного придя в себя. — Ты пить не любишь и не можешь, но не суди по себе о других. Народ у нас пить любит, и от этого никуда не деться.

Короче, не взирая на робкие протесты Паши, я купил вина и несколько бутылок беленькой. Не смотря на купленные продукты, их было катастрофически мало, но больше денег я уже выложить не мог.

И вот утром 4 июня, в назначенный день я решил купить ещё один литр водки, чтобы напившись, народ не жаловался на нехватку закуски.

Купил первую попавшуюся дешёвую бутылку, которая оказалась каким-то «Цитроном» и принёс её в 215-ую.

— Ты что, рехнулся? — набросился на меня Владик, увидав «Цитрон».

— Я? Почему это?

— Ты что, не помнишь — на свой день рождения Рябушко купил точно такую же бутылку!

— Не помню! Я, вообще, не имею привычки смотреть на то, что пью. Наливают — я и пью! А что?

— А ничего! Этим «Цитроном» тогда полгруппы отравилось. На редкость мерзкая гадость!

— Слава Богу, ничего такого тогда со мной не случилось!

— Зато теперь случиться, потому что никто кроме тебя эту дрянь пить не будет!

Ничего не говоря, я ненадолго призадумался и поплёлся на кухню готовить…

Праздник был в самом разгаре. На этот раз кровати мы никуда не убирали, а оставили их в комнате, переоборудовав под тахты.

Риса и мяса — единственного горячего блюда — действительно, не хватало. Разложив всем по тарелке, в кастрюле осталось с Гулькин нос. Я выждал время, пока все хотя бы немного не захмелели, и громко крикнул.

— Кому добавки?

— Мне! — раздался оглушительный крик Пахома. Послышались и ещё пьяные крики.

Я ужаснулся, что сразу нашлось столько желающих, и стал накладывать им дистрофичные порции, чтобы хватило на всех. Когда очередь дошла до Пахома, тот самым обыкновенным образом выхватил у меня кастрюлю и вывалил себе в тарелку всё, что там было. Пустая кастрюля тот час же перешла ко мне в руки, а Пахом, наливая себе очередную рюмочку, гогоча и смеясь, принялся за уничтожение содержимого тарелки.

Хорошо, что кроме горячего были всякие там салатики, балык и закатки, а то после Пахомовского наезда можно было только сосать палец.

И тут началась массовка, в смысле дискотека. Пьяная толпа растащила по углам столы и устремилась в центр комнаты дёргать ногами.

Решив немного освежиться, я вышел в коридор. У раскрытого окна, глядя на вечернее небо, в клубе дыма стояли Катя и Галя. У обоих в руках было по сигарете, и, вообще, они курили. Поскольку я был не совсем трезвый, то это обстоятельство не так уж сильно меня удивило, но слегка озадачило.

— Эй, Портнов, иди к нам! — качаясь, сделала мне знак рукой Катя.

— А чё это вы здесь делаете? — спросил я, подойдя к ним.

— Чё, не видишь что ли, курим, — блатным голосом ответила Галя.

Сделав крутую рожу, Катька сунула мне сигарету под нос и развязано произнесла:

— На вот, попробуй.

До этого я сигарету в руках держал всего один раз. Да и то, не сигарету, а сигару.

Это было на день рождения Наиля. Султан с Пахомом подарили ему пачку настоящих сигар. И вот как-то во время дискотеки мы небольшой толпой сидели на карачках около 211-ой. Отчетливо помню, что среди нас были точно Марат, Рудик и Сони. Других вот запомнить не удалось. Вышел Наиль, достал новую сигару, закурил и пустил её по кругу. Затянуться должны были все — и кто курил, и кто не курил. В нашей группе, вообще, курящих было четверо — Наиль, Марат, Султан и Пахом, ну, и, может быть, человека два балующихся этим, но очень редко.

Вот очередь дошла до Рудика. К удивлению всех он запросто затянулся, кашлянул разок-другой ради приличия и отдал сигарету дальше. Не знаю как кто, но я был сражён этим наповал.

Наконец, настала моя очередь. Я уставился на сигарету и не знал, что с ней делать. Впрочем, смутно-то я понимал, что нужно засунуть её в рот и сделать астматическое движение, то есть что-то там в себя втянуть. Но вот как правильно это сделать? Чёрт! Не догадался посмотреть, как это делают другие. А сейчас уже поздно кого-нибудь спрашивать, да и неловко. Вон, сколько рож сразу на меня уставилось и ждут, что сейчас закурю. Ну, и пусть смотрят. Сейчас я им покажу. «Эх, была — не была!» — подумал я и засунул почти полсигары себе в рот…

Почему потом сразу же последовал взрыв смеха, я тогда так и не понял. Смутно догадываясь, что сделал что-то не то, я поклялся себе, что больше никогда в жизни не возьму в руки ни одну сигарету, а уж тем более сигару…

Сейчас же, находясь под парами спиртного, я взял сигарету из рук Кати и медленно поднёс её ко рту.

— А дальше что? — спросил я.

— Теперь обхватывай самый кончик сигареты и втягивай в себя дым, — учила меня Катя.

— Да ты больше, больше втягивай, — включилась Галя, видя, как я робко пытаюсь сделать затяжку.

— А дальше? — опять спросил я и захлебнулся в собственном кашле.

— Ничего, ничего, — поучительно сказала Галя, — в первый раз так всегда бывает. Попробуй ещё раз.

Я снова затянулся. На этот раз Катя и Галя с неподдельным усердием наблюдали за мной.

— Так, так, — живо подхватила Катя, — а теперь глотай дым, глотай в себя.

Я попытался сделать так, как она сказала, и снова закашлял. Обождав мой кашлевой приступ, девчонки вцепились в меня снова.

— На вот, попробуй ещё, — предложила Галя, — только сначала посмотри, как это делается.

Она грациозно взяла сигарету, вдохнула и через некоторое время выпустила изо рта сизый дым.

— Видал? Теперь на, сам попробуй…

Вдоволь накашлявшись, я вернулся к своим гостям. На этот раз всё обошлось благополучно — в смысле пьяных дебошей, главным образом из-за ограниченного количества спиртного. Наконец-то, этот день рождения хоть немного удовлетворил Пашины требования.

Была уже глубокая ночь, гости стали расходиться — завтра ведь нужно было идти на практику. Но мне хотелось чего-то ещё. Хотелось как-то по-другому закончить этот вечер. На моё счастье также думала и Катя. Долго не гадая, мы позвали с собой Галю, Султана, Владика, и пошли гулять в ночь.

Однажды, мы так уже делали, только тогда я был с Катей, Султаном и Рудиком. Это было в феврале на день рождения Султана. Мы пошли поздно вечером гулять по проспекту Стачек в сторону Кировского завода и дошли до площади или бульвара, посреди которой стоял здоровенный памятник какому-то мужику (а точнее некто Газа) в пилотке. Прямо здесь на снегу мы распили из горла целую бутылку шампанского. Учитывая некоторое количество спиртного, выпитого ещё до этого, мы были здорово навеселе. И тут произошло нечто неожиданное. Когда бутылка опустошилась, Рудик — наш тихоня Рудик — схватил её твёрдой рукой, издал какой-то своеобразный боевой клич и побежал с бутылкой к памятнику. Затем, резко замахнувшись, запустил ничего ему не сделавшей бутылкой в бедного Газа, после чего зигзагами вприпрыжку вернулся к нам обратно. До нас долетели звуки разбившегося стекла.

Долго стоять с раскрытыми ртами мы не могли, потому что туда залетал холодный воздух.

— Экий наш Рудик — горячий эстонский парень! — вырвалось у ошеломлённого Султана.

Действительно, все были просто поражены. Вскоре коллективное ошеломление перешло в пьяный несмолкающий хохот.

Мы побежали вокруг памятника, обнаружили среди снега накатанную горку, плюхнулись на задницы и стали съезжать с неё вагончиками. Затем, также хохоча и визжа как свиньи, мы забирались на горку снова, и всё повторялось заново. Так было несчётное количество раз.

Никого вокруг не было, город уже спал, и только толпа из трёх-четырёх собак, бросив заниматься своими играми, удивлённо таращилась на нас…

— А здорово, всё-таки, тогда было, — вспоминали мы сейчас, — а главное весело!

Мы гуляли по летнему ночному Питеру, топтали газоны, болтали, пока, наконец, я не обнаружил, что оказался вдруг один. Я осмотрелся вокруг в поисках своих попутчиков и заметил за кустами сирени какое-то шевеление. Хмель ещё не улетучился из моей башки, и я в пьяном предвкушении собрался напугать тех, кто прятался за этими кустами. В том, что там мои пропавшие однокурсники, я нисколько не сомневался.

На дворе стояли белые ночи, хотя светло, всё-таки, не было. Из-за кустов вышли двое.

— Ага, — подумал я, — а вот и наши Катя с Султаном. Куда же запропастились Галя с Владиком?

Катька с Султаном шли молча обнявшись и, казалось, совсем меня не замечали. Рядом с ними спокойненько бежала огромаднейшая собачина — сенбернар. Это обстоятельство меня несколько удивило, но одновременно и рассмешило.

— Эй, вы, — вызывающе крикнул я парочке, — а чё это вы собаку с собой привели? Ха-ха!

Парочка вздрогнула, как-то странно на меня посмотрела и поспешно стала удаляться от меня в противоположную сторону. Собака, не отставая, трусила за ними.

— Эй, вы куда? — заорал я им вслед и снова засмеялся. — Ха-ха, а собака-то за вами идёт…

И тут я вдруг резко осекся. Из-за других кустов сирени навстречу мне шли Галя, Владик и… Катя с Султаном.

— Ой, — только и смог сказать я.

— Портнов, ты чего тут разорался? — спросила меня Катя, подойдя ко мне.

— Я?.. Да я так… А собака где?

— Какая собака?!

— Сенбернар!

— С тобой всё нормально? — Булгакова пощупала мне лоб.

Я обернулся. Далеко на горизонте почти бежала увиденная мной ранее парочка, подозрительно часто оглядываясь назад, а собака, наконец-то, стала немного потявкивать в нашу сторону.

— Ну, всё, у меня крыша поехала, — растеряно произнёс я и вдруг захохотал. — Ха-ха, тут такое было! Вон, тех двоих я за вас принял. И удивился, почему это вы с собакой. Какая-то влюблённая парочка собачку выгуливала, а увидав меня, убежали от пьяного от греха подальше. А собака их — трусиха, даже не тявкнула.

Вернувшись в общагу, я наспех расстелил кровать и ещё раз провёл взглядом по столу. Среди недопитых и разлитых чашек и тарелок с очень вкусным тортом, который испекла Галя, одиноко стояло непочатая бутылка «Цитрона». Слова Владика оказались пророческими.

На следующий день наступил мой настоящий день рождения. Владик и Рудик, как я их просил, подарили мне подарки именно сегодня. Задержалась только Катя.

— Ты знаешь, — сказала мне она, — я тебе подарю подарок попозже, он пока ещё не готов.

Заинтригованный этим, мне не оставалось ничего другого, как ждать.

На практику я решил не идти — нужно было убирать комнату после вчерашнего дебоша. Зато все остальные пошли как миленькие — нельзя было обижать дядю Гармашёва. И вот, оставшись в одиночестве, я принялся за уборку. Взял ведро и поплёлся в туалет.

Вот уже несколько месяцев наш родной сортирчик был безжалостно замурован и отдан под гостиницу. Это была настоящая трагедия! Теперь, чтобы справлять свои естественные надобности, приходилось бежать в самый конец (а точнее начало) коридора, при этом напрягать все свои силы, чтобы по дороге не разбросать драгоценное добро.

Теперь в один несчастный туалет бегало пол-этажа. Ни о каких правилах санитарии и гуманности не могло быть и речи! Теперь к имевшимся в наличии всего двум очкам образовались настоящие очереди. Кошмар!..

К обеду я уже управился и вымыл всю комнату. Вскоре в коридоре послышались голоса наших.

Дверь отворилась, и в комнату вошёл Рудик.

— Закрой глаза, — сказал он мне, — я тебе принёс ещё один подарок.

Я обрадовался и мгновенно зажмурился. Несколько секунд ничего такого не происходило, зато потом внезапно и очень резко на меня обрушились сразу несколько ощущений.

Во-первых: меня что-то очень больно стукнуло по носу — что-то металлическое, ну, а во-вторых: мне на шею повесили какую-то колдобину, которая тут же своей массой притянула меня лицом к столу, за которым я сидел.

Я поспешно открыл глаза и увидел на своём пузе металлическую блямбу в виде буквы «А» огромаднейших размеров. Блямба болталась на какой-то бечёвке, которой в сёлах привязывают дойных коров. Рядом стоял улыбающийся Рудик.

— С днём рождения! — закричал он, и концы его губ соединились у него на затылке. — Ну, как, нравится?

— Ой, Дима! Спасибо! — закричал я в ответ. — Мне как — сразу идти топиться или немного погодя? Где ты это взял?

— Да на заводе сегодня спёр! Там этих букв полно валяется!

— А… гмх… верёвочку?

— Да там же в цехе каком-то на полу валялась, вот я и взял! Правда, красивая?

— Ага! — пробурчал я и ещё раз рассмотрел подарочек. Поскольку я всегда любил что-нибудь оригинальное, то эта штуковина, действительно, произвела на меня впечатление.

Я снял её с шеи и покрутил на бечёвке вокруг пальца. Буква со свистом рассекала воздух.

— А что, — сказал я, — и для самообороны сгодиться. И, вообще, её можно на шее носить, обороняться, тараканов давить! А какой стиль, какой дизайн, какая эстетика! Спасибо тебе, Дима!

Я пожал ему руку и побежал хвалиться Катьке. Та, выслушав мою бредятину насчёт эстетики, показала мне точно такую же блямбу, только в виде буквы «S».

— Это мне Султан подарил, — сказала она, — вот теперь не знаю, что с ней делать. Пробовала Телеку на шею навязать, но у того чуть инфаркт не случился, и глаза ушестерились в диаметре. Ну, что, идем сегодня? — вдруг резко поменялась тема.

— Ага, только попозже — ближе к вечеру, чтобы заката дождаться, — ответил я.

Катя и Султан решили сегодня — 5 июня отметить мой настоящий день рождения и собирались встретить закат солнца с бутылочкой шампанского на берегу Финского залива около Прибалтийской гостиницы.

И вот вечером мы были уже в сборе.

— Только возьми какую-нибудь посуду, — сказала мне Катя, — не будем же мы прямо из горла хлестать шампанское.

Я промолчал о том, что, по крайней мере, однажды, это уже было, вернулся в 215-ую и обнаружил на нашей сушилке всего один гранёный стакан. Решив, что этого достаточно, я взял его, и мы двинулись в путь.

Доехав на метро до «Прибалтийской», мы пересели на троллейбус и через некоторое время обозревали окрестности Финского залива. До заката ещё было некоторое время, и мы стали искать подходящее местечко для нашего «пикника». Наконец, не найдя ничего лучше, мы облюбовали одно дерево и уселись прямо на земельку вокруг него.

— Давай доставай посуду, — сказала мне Катя. Потом, повернувшись к Султану, добавила:

— А ты открывай пока бутылку.

Я вытащил ненаглядный стаканчик и гордо поставил его рядом с собой.

— Это что — всё?! — возмутилась Катя. — А ещё где? Мы что, все из одного стакана пить будем?

— А я думал, мы по очереди пить будем, — начал оправдываться я, — да и не было у нас больше стаканов.

— Ладно, разберёмся, — подытожил Султан и налил шампанское. — На, пей первым, — пододвинув стакан ко мне, сказал он, — всё-таки, ты сегодня именинник.

Я взял стакан в руки и под испепеляющим взглядом Булгаковой выпил его содержимое. Затем она выхватила у меня стакан и с готовностью подставила его под новую льющуюся из бутылки струю. Потом настала очередь Султана. И вот уже обстановка изрядно разрядилась, языки развязались, и настроение было просто отличным.

По набережной гуляла группа вьетнамцев с фотоаппаратами. Посмотрев на них, Султан вдруг вспомнил, что у него с собой «случайно» есть фотоаппарат.

— Нам обязательно нужно сняться втроём, — вдруг ни с того, ни с сего решила Катя. — Надо кого-нибудь попросить.

Отбросив бутылку куда-то в сторону, я заорал на весь залив:

— А пусть вьетнамцы нас снимут!!!

После долгого недоуменного молчания Султан посмотрел на группу вьетнамцев, потом на меня и сказал:

— Да ты чё? Они же старые. Или у тебя мания на пожилых женщин? И где ты им будешь отдаваться, прямо здесь?

— Ну, да, а где же ещё! — ехидно ответил я. — Дурилка картонная! Я хотел, чтобы они нас сфотографировали!

— Нет, нет, — запротестовала Катя, их слишком много. Лучше поищем какого-то одинокого прохожего.

Мы встали и пошли к заливу. На вечернем небе красовался ярко-красный закат. Красотища, аж дух захватывало!

По набережной гуляла парочка. Именно их мы выбрали в качестве наших жертв.

Нам повезло — мужик занимался фотографиями. Пока его баба стояла в стороне, он объяснил нам, что для съемок на закате обязательно нужно включать вспышку. Мы встали около живописно разбросанных окурков и приняли позу. Ну, а потом мы принялись фотографироваться сами.

Несколько дней спустя, проявив эту плёнку и напечатав с неё фотографии, я буду просто поражён великолепием, красотой и величием пейзажа. Эти фотографии станут одними из самых красивых в моей коллекции…

Солнце уже почти закатилось за горизонт, а мы всё продолжали гулять по набережной Финского залива.

— А знаешь, Катя, — сказал вдруг Султан, — ведь нам осталось здесь жить всего полгода, но ты будешь приезжать сюда на сессии и дальше. Пообещай нам, что ровно через год, 5 июня ты приедешь сюда, найдёшь наше дерево, сядешь под него и выпьешь бутылочку шампанского в память о нас и о сегодняшнем дне.

Я стоял, и мне нечего было сказать. Такого я не ожидал. В этот свой день рождения я убедился, что у меня есть настоящие, прекрасные друзья. Ни с чём не сравнимое чувство вдруг охватило меня. Ещё ни один мой день рождения не был столь красивым, столь прекрасным и столь романтичным. Неотвратимое ощущение того, что сегодня именно МОЙ ДЕНЬ заполнило всё моё естество. Да, это был МОЙ ДЕНЬ, но сегодня я готов был разделить его со всем миром! И поделиться со всеми своим счастьем — когда у тебя есть бутылочка шампанского, когда тебя окружают друзья и этот прекрасный закат!

— Я обещаю! — ответила Катя…

ЧАСТЬ 18. Паша, Гармашев, мосты, коты и другие

На следующий день я пошёл вместе с остальными на практику. Балтийский завод находился у чёрта на куличиках, и когда мы добрались до него, там нас уже ждал Гармашёв. Весь исходя от нетерпения и перебирая ногами, тот еле-еле дождался последних и, размахивая руками, лошадиными прыжками ломанулся через проходную. Нам не оставалось ничего другого, как побежать за ним следом.

Уже на территории завода, выстроив нас в ряд перед каким-то цехом, Гарма замогильным голосом прочитал нам индивидуальные задания.

Всем досталось по определённому участку цеха, который надо было тщательно изучить, пощупать, понюхать предназначавшийся станок, за бутылкой беленькой разговорить рабочих, узнать их личные проблемы и взгляды на жизнь и между делом выяснить принципы работы этого самого станка. Всё это тщательно необходимо было пережевать, выплюнуть на бумагу и представить оный отчет самому Гарме и некто Роганову, который вёл у конструкторов, на рассмотрение.

По странному стечению обстоятельств мне досталась тема «Транспортное оборудование цеха», чему я был несказанно рад. Действительно, мне необходимо было только дать перечень всяких там кранов, рольгангов и прочей хренотени и написать, что они перетаскивают. Короче, работёнка была плёвая.

Настроение мне испортил Паша. Увидав моё засветившееся от счастья лицо, он подбежал ко мне и шепнул на ухо зловещим голосом:

— А чего ты радуешься? Тебе придётся с крановщицами болтать. А для этого на кран нужно будет залезть, и обязательно на каждый! Внизу крановщицы не даются!

Улыбка моментально сползла с моего лица, ибо перспектива лазить под купол цеха по дистрофичной лестнице мне явно не улыбалась.

— Чёрт бы побрал этого Пашу, — в сердцах подумал я, — обязательно всё испортит. Придётся крановщиц при спуске подкарауливать. А что касается этого выхухоля Паши, то у меня с ним будет особый разговор.

Замечу между строк, что все расходы по нашим с ним дням рождениям оплачивались пока из моего кармана. День рождения уже прошёл, а Паша пока и не думал возвращать должок.

Гарма закончил свою речь и разогнал нас метлой по своим местам. Всех словно ветром сдуло, и только я один остался стоять перед мычавшим Гармашёвым, потому как не особо представлял, где моё рабочее место — транспортные средства были раскинуты по всему цеху. Гарма некоторое время испепеляющее смотрел на меня, затем безнадёжно махнул рукой и ушёл, оставив меня в полном одиночестве.

Но только он свалил, я стряхнул с себя оцепенение и первым делом побежал разыскивать Пашу.

Выхухоль сидел на куске двутавра и перебирал рукой металлическую стружку в ящике для отходов.

— ДОЛЖОК? — подкравшись незаметно, рявкнул я ему в ухо.

— А!!! — от неожиданности Паша вскочил, перевернул двутавр и порезался об стружку. — Какой должок? Чего орёшь?

— За день рождения! Или забыл?

— Сколько?

— Всего 60 тонн.

Похоже, Паша предпочёл бы лучше этих слов не слышать, потому что в мгновенье ока его лицо как-то сразу перекарёжилось. Приняв выражение невинной девственницы, Паша буквально прожурчал мне:

— Какие 60 тонн? Откуда столько набралось?

— И этого мало, — огрызнулся я, — стол почти пустой был — никто даже не облевался!

— Да ты что! Да если бы я знал! Нет у меня таких денег!!!

— Ещё немного, и он на колени упадёт, — подумал я про себя, а вслух произнёс:

— Ничего не знаю! Сейчас уже поздно что-либо менять! Ты подарки получал, изволь расплатиться!

— Да нет у меня денег! — выхухоль вдруг отбросил маску девственницы и тоже стал орать на меня.

Так мы и стояли посреди цеха около перевернутого двутавра и своим криком привлекали внимание рабочих.

— К тебе сегодня родительница приезжает! — изрыгнул я изо рта, в который бы запросто сейчас поместилось малюсенькое личико Паши.

— Ну, и что?! — пасть выхухоля раскрылась до устрашающих размеров, задевая нос верхней губой.

— Что, что! У неё и возьмёшь! И чтобы сегодня же вечером принёс!

Я развернулся и, не давая Паше что-либо ответить, зашагал прочь от этого огнеопасного места. Затем не выдержал, развернулся и зловеще выдавил:

— А собачка Уитни Хьюстон сдохла!!! Как подыхающая корова!

И плюнув, я ушёл окончательно.

Никакого Паши вечером, конечно же, не было.

— Нет, вы только представьте себе, — возмущался я Владику и Рудику за вечерним чаем, — он отказывается платить! Отгулял, подарки получил, а теперь, видите ли, он не знал, что выйдет такая сумма!

— А на что он рассчитывал? — как можно более спокойно поинтересовался Рудик, намазывая хлеб, закупленным после очередного нашествия Чеченева, маслом и посыпая его сахаром.

— На пять рублей! — взорвался я. — Да будет проклят тот день, когда я согласился справлять день рождения с этой жертвой аборта!!! Ну-ка, посмотрите, наверное, я уже весь седой!

— У тебя волосы крашенные, чернющие как смоль, — напомнил Владик.

— Слава Богу! — вздохнул я. — Сегодня я этого недоношенного трогать не буду — всё-таки, к нему мама с сестрой приехали. Но дальше я уже не вынесу этого ожидания. Я сам гол как сокол, ни гроша в кармане! А тут ещё…

— А хочешь, в нарды сыграем? — желая отвлечь меня от самоуничтожения, спросил Владик.

— В нарды? Ну, что ж, давай…

На следующий день, стоя под краном и уставившись вверх, я читал интересную надпись «Под краном не стоять!». Рядом чьей-то подлой рукой было начертано «Берегись падающих крановщиц!». Что-то ещё интересное виднелось в углу предупреждающей таблички, но что — рассмотреть я не успел. Кто-то дёрнул меня за плечо, я обернулся и увидел выхухляцкую морду. Отозвав меня почему-то в сторону, выхухоль протянул мне червонец со словами:

— Вот, надеюсь, этого хватит?!

— Тебе на похороны? — завелся я. — Что это такое? Я же сказал — 60 тонн, где ещё 50?

— Это всё, что смог достать.

— Послушай, Пищугин, — почти зарычал я, — если у тебя такие трудности с деньгами, какого чёрта ты, вообще, затеял этот день рождения? Ну, зачем, я тебя спрашиваю?

— Так сам же просил!

— Но ведь насилком-то тебя никто не заставлял! Короче так, я на мели, поэтому запросто могу поступить подло. Если не отдашь 50 тонн, то пойду к твоей родительнице и сам у неё попрошу. Ясно?

— Да ты чё? — Паша вдруг испугался. — Не говори ей ничего, я лучше как-нибудь сам.

— Отлично, — сказал я, радуясь, что, наконец-то, нашёл то, чем можно припугнуть малышку Павлика. После чего, посчитав разговор оконченным, вернулся к своему прерванному занятию и, задрав голову повыше, смог разобрать угловую надпись — «Бойся пьяных крановщиц!»

— Кто-то уж слишком не любит этих тётечек, — заметил я про себя и пошёл к рольгангам…

Что и говорить, угроза моя подействовала как миленькая — на следующий день также в цехе Паша чуть ли не на блюдечке преподнёс мне 50 тонн. Почему он делал это только на территории завода, а не в общаге, понять мне было не суждено. Да я и не старался. Понять Пашу — себе дороже!

Так или иначе, а проблема, наконец-то, была решена, но чего мне это стоило!

— Вот тебе и ещё одно доказательство, что, общаясь с Пашей, мы сокращаем себе жизнь, — наставительно выставив палец вперёд, произнёс Владик после того, как я просветил его и Рудика о своей победе и измотанных нервах.

— Точно! — согласился я. — Поэтому торжественно клянусь, что с этого момента никаких общих дел с Пашей иметь не буду! Клянусь!..

— Так, всем внимание! — кричал Гармашёв, выстроив нас в очередной раз перед цехом. — Выдаю второе задание! Всем написать технологию сборки и сварки секции, которую я вам сам назначу. Работать будете парами: Алыкова с Барасовым, Васильев с Карымовой, Горжалцан с Рябушко, Портнов с Пищугиным…

Больше я ничего не слышал, потому, как после этих слов по моему телу пробежала шоковая волна. Казалось, парализация конечностей мне была гарантирована, но, слава Богу, понемногу отошло.

«Портнов с Пищугиным»! Интересно, этот Гармашёв, действительно, знал, что мы с Пашей вместе проведем весёлое время или это получилось случайно? Зная характер Гармы, я бы не удивился, если бы первое оказалось верным.

— Что ж, против судьбы не попрёшь! — мрачно подумал я и пошёл к секции, указанной нам Гармашёвым.

Короче, эта практика запомнилась мне надолго. В том, что теперь я проживу лет на 10–20 меньше положенного срока, я уже не сомневался. За эти несколько недель, когда Паша ожидал, что всю работу сделаю я, а я, соответственно, когда всё сделает он, пролетели десятки лет моей жизни.

На всех трёх заводах задание было одинаковым. И на Балтийском заводе и на Северной верфи и на Адмиралтейских верфях кишащие краны и рольганги до того смешались у меня в голове, что мне обязательно необходимо было отвлечься от всего этого.

С недавних пор меня стала навещать одна и та же мысль — сходить и посмотреть, как разводятся мосты над Невой. Мысль стала до того навязчивой, что иного выхода, как, действительно, сходить и посмотреть, у меня уже не было. Ну, в самом деле, жить в Питере и ни разу не посмотреть на разводы мостов — это просто сверхъестественная глупость!

Как-то, однажды, сидя в 215-ой и размышляя о мостах, я услышал стук в дверь. Это была Катя.

— Портнов, я тебе подарок принесла! Поздравляю! С днём рождения!

С этими словами она выставила вперёд, спрятанную до этого за спиной, руку и протянула мне белую кружку. На кружке была изображена вульгарно развалившаяся свинья в цветочках, а сверху красовалась надпись «Андрей».

— Это — ты! — важно заявила Катя, указывая на свинью. — Ты не обиделся?

— Нет, конечно! — я попытался подавить в себе разрывающий смех. — Большое спасибо!

Катя сразу обрадовалась такому исходу дела и ударилась в пояснения:

— Там ещё было много зверей на выбор — собаки, кошки, но я подумала, эта тебе больше подойдёт!

Ещё раз поблагодарив её, я положил кружку на стол и поделился своей идеей насчёт мостов.

— Хочу, очень хочу, обязательно хочу, — затараторила Катя. — Надо только походить по комнатам и поспрашивать. Наверное, ещё кто-нибудь тоже захочет!

Мы принялись за дело и в итоге набрали целую команду. Поскольку наша вылазка из общежития обязательно должна быть ночью, то, понимая, что вернемся мы только под утро, день, а точнее ночь была выбрана перед выходным днём.

Узнав заранее, когда отходит последняя электричка метро и зная расписание разводов мостов, в назначенный день в двенадцатом часу ночи я, Рудик, Катя, Султан, Пахом, Чеченев и Коммунист стояли у дверей общаги.

— Фотоаппарат взял? — нервно спросил я Султана.

— Да взял, взял, — ответил тот, и мы пошли по направлению к метро.

Мысль сфотографироваться на фоне раскрытых мостов терзала меня с той же силой. Поскольку сейчас стояли белые ночи, то мысль эта была не такой уж невозможной.

Доехали мы без всяких пересадок до «Площади Восстания», поскольку времени до развода первого моста была ещё уйма, мы решили пешком прогуляться по Невскому проспекту. В такое время на Невском я был впервые. Не смотря на позднее время, народу было, хоть отбавляй. Яркие неоновые огни витрин освещали город, и в свете фонарей не было нужды. Фонари же зажгли по одной простой причине — над городом нависли огромные чёрные тучи. От белых ночей вскоре остались лишь одни воспоминания, кругом были сумерки, и нам только оставалось надеяться на то, что как быстро эти тучи появились, то также быстро они и исчезнут. О другом исходе никому и думать не хотелось. Ещё одно обстоятельство заставило всех крепко призадуматься. Судя по чудовищным размерам туч, они были дождевыми, а зонты у нас были далеко не у всех.

Так, гуляя, мы добрались до Адмиралтейства. В парке около него из-за кучи деревьев была кромешная тьма. В ожидании нужного часа мы уселись на более-менее чистую лавку и, коротая время, принялись болтать о всякой ерунде. Наконец, из-за внезапного упадка температуры сидеть уже стало невмоготу, и мы снова двинулись в путь. Чтобы хоть как-то укоротить время до развода мостов, мы двинулись к самому дальнему — мосту Лейтенанта Шмидта, причём двигались со скоростью, над которой бы смеялась самая паралитичная черепаха.

Однако, как бы мы ни старались, всё равно к месту назначения пришли слишком рано.

— Ну, и что теперь? — спросил Пахом. — Дальше будем гулять или тут подождём?

Никто не знал, что делать в данной ситуации, поэтому как стадо баранов мы продолжали стоять на одном месте. Через несколько столетий кто-то вдруг посмотрел на часы и с радостью констатировал:

— Через полчаса раскроются, пошли к набережной занимать места!

Надо сказать, что на набережной мы были далеко не одни. Посмотреть разводы мостов хотелось куче народа, поэтому необходимо было занять какое-то место.

И вот только мы собрались это сделать, как начался дождь. Пока редкие, но огромные капли нам сразу как-то не понравились, но отступать от своей затеи мы не собирались, тем более что ждать оставалось совсем ничего.

Рудик раскрыл свой рахитичный зонт и пригласил меня укрыться под этим чудом. Данный зонт представлял собой поистине восхитительное зрелище: с помощью не слишком больших усилий его можно было даже раскрыть, но раскрывался он предпочтительнее в обратную сторону, то есть выпуклостью вниз, а спицами соответственно вверх, и издалека Рудик походил на мальчика с мутирующим чёрным тюльпаном. Подождав, пока в этой раскрытой чаше не накопиться дождевая вода, зонт расправляется, то есть принимает форму, какую ему положено иметь, в результате чего накопленная вода сливается непременно за шиворот хозяина зонта или рядом стоящих. Ствол зонта состоял из двух, вставляющихся друг в друга, частей, которые, как правило, имели тенденцию выпадать друг из друга полностью, в результате чего зонт разделялся на две половинки. Ну, а торчащие в разные стороны обнажённые спицы придавали недостающий коллорит и экзотику этому неповторимому шедевру.

Стараясь не выколоть по возможности себе глаз этими самыми спицами, я очутился внутри зонта, и вместе со всеми мы пошли вдоль набережной в поисках приличного места. Такое мы нашли где-то посередине между мостом Лейтенанта Шмидта и Дворцовым мостом. Устроившись, если так можно выразиться при таком дожде, поудобнее, мы принялись ждать.

Сзади послышался рокот мотора. Это был экскурсионный автобус с какими-то туристами. Грохоча и хихикая, как припадочные, они выбежали из автобуса и ломанулись к набережной, слава Богу, не рядом снами!

И вот пробил назначенный час! Почти в кромешной тьме под звук дождя послышался лёгкий слегка различимый посторонний шум. Вдруг одна половина моста отделилась от другой и плавно поплыла вверх. Всё это было почти так бесшумно, что если бы мы всё время не таращились на этот мост, то запросто бы пропустили начало подъема. И, вообще, я думал, что перед разводом будет дан какой-нибудь сигнал — ну, там сирена завоет, огни всякие замигают или мужик что-нибудь прокричит (звук по воде очень хорошо разноситься). А тут ничего подобного — спокойненько безо всяких эмоций развелся мост, и всё.

Толпа вокруг истошно завопила. Я было тоже попробовал подать голос, но сразу же замолк под мощными пинками со стороны моих дорогих однокурсников.

Однако, с мостом было что-то не то — раскрылась только одна половина, вторая же, как была опущена, так такой и осталась. Мы сначала подумали, что, может быть, так и надо, однако, посмотрев направо на Дворцовый мост, увидели, что у того подняты обе половины.

Толпа бесновалась.

— Бедные жильцы! — подумал я о жителях близлежащих домов. — Каждую ночь слушать такое!

Наконец, что-то там в мосте случилось, и вторая половина также плавно и бесшумно поплыла вверх.

Толпа оргазмировала.

Дождь уже лил нещадно, и толпа туристов с поросячьими визгами бросилась в автобус.

— Может быть, как-нибудь сфотографируемся? — неуверенно предложил я, зная уже, что это невозможно.

Все дружно постучали пальцами по лбу.

— Ах, эти белые чёрные ночи, — нараспев говорил Пахом, — пошли отсюда быстрее, а то я уже насквозь промок!

Мы побежали, шлёпая по лужам, ничего не разбирая по дороге в этой темноте, причём с самого начала взяли довольно неплохой темп. Я бежал вместе с Рудиком под его зонтом, пока, наконец, тот не вывернулся наизнанку, и меня не окатило ведром холодной воды. Надо было делать передышку. Мы забежали под какую-то арку и принялись отряхиваться.

— Я домой хочу, — закапризничала Катя, — это что же, нам всю ночь под дождём мокнуть?

Я её не слушал, потому что у меня возникла серьёзная проблема. Сейчас на мне были мои любимые рыжие кожаные ботиночки. Их я купил ещё в первом семестре в «Пассаже». Они до такой степени мне нравились, что я с ними почти не расставался — ходил в них и в грязь и в дождь, и только снег заставлял меня переодеваться в зимнюю обувь. Такая носка, к сожалению, дала свои результаты — от постоянного ношения по мокрым улицам Питера тонкая кожаная подошва истёрлась до дыр! Теперь на каждом ботинке на подошве сияла сквозная дыра размером с копейку. И теперь я в прямом смысле босиком (ну, в носках) ходил по Питеру. Но любовь к ботиночкам вытесняла всякие мысли о покупке новой обуви, тем более что и финансами сейчас я отнюдь не располагал.

В эту дождливую ночь мои ноги испытывали поистине адские муки. Заходя в огромную носовую дыру в подошве, вода проходила по всей ступне и выплескивалась где-то в районе задника, давая мне тем самым понять, о скольких новых невидимых отверстий в подошве я и не подозревал. Ощущения были не самыми приятными, но сейчас я абсолютно ничего не мог поделать.

— Надо поискать какое-нибудь новое убежище, — крикнул Пахом, — не будем же мы вечно здесь стоять!

Перед следующей дистанцией я отстранил от себя услужливого Рудика с зонтом со словами «Нет уж!», подскочил к Чеченеву, и под его зонтом мы с дикими улюлюканиями, зазывая всех остальных за собой, поскакали через площадь с Медным Всадником. За нами раздавался топот целого стада, где-то далеко визжала Булгакова.

Наконец, среди деревьев мы увидели крошечное одноэтажное здание с небольшим крыльцом. Забившись всемером на один квадратный метр, мы смогли, наконец-то, перевести дух.

— Пока постоим тут, — решила Катя, — правда, здесь чем-то воняет, ну, да ладно.

— О, а здесь выключатель есть! — радостно крикнул Султан, тщательно исследуя стену, и нажал на какую-то кнопочку.

Мгновенно зажглась лампочка над нашими головами, осветив вместе с нами табличку с буквой «Ж».

— Тьфу, — сплюнул Пахом, — да ведь это бабский сральник!

Дождь не прекращался, а поскольку другого убежища поблизости не наблюдалось, мы предпочли оставаться на нашем странном посту.

Одинокий прохожий, шлёпая по лужам по ночному городу мимо нас, с удивлением наблюдал прелестную картинку: шестеро мужиков, перебирая ногами, толпились в очереди около женского туалета. То, что среди них каким-то образом затесалась одна баба, лишь усугубляло положение. Так ничего и не поняв, ещё несколько раз обернувшись в нашу сторону, прохожий скрылся в темноте.

И вот, к нашему великому облегчению, дождь кончился. Тучи стали постепенно расходиться, вокруг чуть посветлело, и мы, наконец, смогли вздохнуть свободно.

— Пошли фотографироваться, пока мосты ещё разведены! — закричал я, пытаясь унять стук и дрожь во всём теле.

Мгновенно наступила разрядка. Все вдруг дружно вздрогнули и шесть голосов обрушили на меня поток ругательств:

— Ты чё, больной что ли? — перекрикивая друг друга орали все. — У нас зуб на зуб не попадает, тут бы живыми добраться до общаги, а он — фотографироваться!!!

Поняв, что здесь нам больше нечего делать, мы покинули наш гостеприимный сортир и медленно поплелись к Невскому проспекту.

Не знаю, как это получилось, но мы почему-то разминулись, и в итоге через некоторое время только я, Рудик и Чеченев шагали по почти пустынному проспекту. Остальные убежали куда-то вдаль.

Время было около четырёх часов утра, дождь совсем кончился, на небе не было не единой тучи и было так светло, что становилось даже обидно.

— Сейчас ведь идеальное время для фотографирования, — жаловался я своим попутчикам, — а фотоаппарат канул вместе с Султаном где-то за горизонтом. Вот так всегда.

Мы прошли мимо какой-то улицы, где вдалеке виднелся раскрытый Кировский мост, и мне стало ещё обиднее. Упустить такую возможность! А ведь вряд ли нам ещё подвернётся такой случай. Я почему-то был убеждён, что после прелестей сегодняшней ночки никто из нас больше не захочет повторить этот подвиг.

До открытия метро оставалось целых два часа. Чтобы хоть как-то скоротать это время, мы уселись на какой-то остановке, и я развлекался тем, что при виде проходящих изредка одиноких прохожих ругался:

— Безобразие! Почему до сих пор нет автобуса! Целую ночь уже сидим!

Прохожие, стараясь не обращать на нас внимание, поспешно удалялись прочь.

Сидеть нам надоело, и мы направили свои стопы по направлению к Московскому вокзалу. Там мы и повстречали наших потерявшихся друзей. Гуляя по перрону, мы ждали, когда откроют зал ожидания, который по непонятным причинам закрывался на ночь. И когда его всё же открыли, мы зашли в первый раз за всю холодную ночь в тёплое помещение и блаженно растянулись на стульях. И только здесь, разморившись, мы поняли как сильно устали. Спать хотелось нещадно.

Сам не знаю, как нам удалось выждать около полуторочасов в ожидании открытия метро, но когда это случилось, мы как сонные мухи заползли на эскалатор вместе с всякими бабками с тюками и поехали вниз…

— Наконец-то, мы дома! — заплетающимся языком пробормотал я Рудику, когда мы добрались до Автово. — Общага, родная общага!

Спящая вахтерша, не моргнув глазом, пропустила мимо себя ползущую на полусогнутых толпу, и мы разбрелись каждый по своим комнатам.

Открыв 215-ую, Рудик и я обнаружили недовольно ворочающегося Владика. С каким-то мазохистским наслаждением я снял с себя дырявые ботиночки и, шлёпая как колодками по полу, прошёл к своей кровати и снял носки. Акробатическим движением я повернул одну ступню к лицу и ужаснулся. Оная ступня походила на грязную скорчившуюся губку и, вообще, представляла собой нелицеприятное зрелище.

Я собрался было пойти принять горячий душ, как это хотели сделать остальные, но меня хватило только на то, чтобы дойти до туалета. Там, задрав ногу над раковиной и включив горячую воду, с блаженством попытался расправить мои сморщившиеся ступни. А под конец, решив принять душ завтра с утра, добрался до своей кровати и моментально отключился…

Через несколько дней с практикой было покончено окончательно. В день защиты мы с Пашей сидели перед Гармой и Рогановым и пытались вставить слово между речитативом Гармашёва. Пока это в большей степени удавалось Паше с его уникальной способностью говорить со скоростью пулемёта. От меня же слышались урывками обрывки фраз типа «Э-э-э…», «М-м-ме…», «И тогда… э-э».

Мы уже заканчивали свою блестящую защиту, как вдруг дверь отворилась, и оттуда появился… Лубенко!

Придя в себя после лицезрения моей чернющей шевелюры, он расцеловался с Гармашёвым и сел рядом с ним в надежде послушать нашу защиту. Но нас Бог миловал — Гарма и Роганов, посовещавшись, отпустили нас с миром.

Всё! Практика кончилась, а вместе с ней закончился и третий семестр. Пора было покупать билеты и ехать в Астрахань на наши последние каникулы.

По опыту зная, что билеты в плацкартный вагон можно взять хоть за день до отъезда, мы с Рудиком, решив опять ехать вместе, в кассы не спешили. Однако, когда мы, всё-таки, соизволили там появиться, нас ждало неприятное известие. Билеты остались только на боковые места, и в ближайшие дни никаких изменений не предвиделось. Ничего не попишешь, пришлось взять билеты на «боковушки».

— В этой жизни надо попробовать всё! Ну, почти всё, — поучительно сказал я Рудику, сильно, однако, при этом вздыхая.

До отъезда оставалось ещё несколько дней, и мы: Катька, Султан и я решили съездить в Ломоносов — пригород Петербурга. Там, обливаясь потом и задыхаясь от несусветной жары при t=24 градуса (!), мы валялись как кони на просторном лугу около пруда и попивали пиво, не забыв при этом сходить в несколько открытых там музеев-дворцов.

На этот раз мы уезжали на целых два месяца, поэтому кроме проблемы с очередной сдачей вещей в камеру хранения необходимо было решить проблему с нашими котами — Телеком и Майклом.

Телека Султан решил взять с собой в Астрахань с условием, что его повезёт Пахом, который ехал туда раньше. Поэтому для Телека настали последние денёчки проживания в общаге, где он родился.

А вот с малышкой Майклом были серьёзные проблемы. Не так давно он сильно болел, и татары, сводив его к ветеринару, вылечили его. Однако, сейчас никто не хотел брать его с собой. Бедный малыш, еле выживший после тяжёлой болезни, должен был остаться один в течение двух месяцев. И никто не знал, сможем ли мы увидеть его ещё раз в сентябре.

ЧАСТЬ 19. Метаморфозы

— Всё, больше не могу, сейчас расплавлюсь, — пробубнил Васильев, глядя в потолок купе. — До Питера не доеду.

Он снял с себя всё, и, оставшись в одних шортах, растянулся на верхней полке. Лариса, обрадовавшись столь неожиданному стриптизу, попыталась залезть к нему наверх, но Васильев ловко отпихнул её ногой.

— Куда лезешь? Жара такая, ложись лучше внизу и отдыхай — внизу прохладнее.

Поезд N 259/260 нёсся по астраханским степям, унося нас в последний раз в далёкий северный город. Решив напоследок шикануть, мы взяли билеты в купейный вагон, и сейчас в душном потном купе вместе со мной тряслись Чеченев, Васильев и Лариска. В самом последнем купе, вдыхая запах сортира, ехали Наиль, Марат и Лёха. Ну, а через несколько вагонов в плацкарте мучались Галя, Султан, Игорь, Владик, Рудик и Костик. Рядом в забытье, изнывая от жары, валялись «школьники» почти в полном составе.

Ещё в Астрахани, помня о том, что эта поездка будет последней, я запасся фотоплёнкой, намереваясь запечатлеть себя ненаглядного во всех мыслимых и немыслимых позах в поезде, а заодно и тех, кто ненароком попадёт в кадр.

Договорившись заранее с Султаном насчёт фотоаппарата, я медленно, чтобы не содрать кожу, поднялся с приклеивающегося сиденья и, шатаясь, пошёл через вагоны к нему в плацкарт.

Рядом с Султаном на боковых местах сидела крутая Галя и в плейере слушала новый альбом Джексона. Попросив Султана пока достать фотоаппарат, я поплёлся в конец вагона, где опять же около сортира были места Костика, Игоря и Владика.

Не допуская никого к столу, Игорь аппетитно ел колбасу и запивал её каким-то соком. Владик и Костик грустно развалились на своих местах. Лица обоих выражали полную прострацию, и говорить сейчас о чём-нибудь с ними было бы крайне затруднительным. Оставался один Игорь, но тот был жутко занят колбасой, и мне не оставалось ничего другого, как повернуть обратно. Захватив по пути фотоаппарат, я вернулся в своё купе.

— Ну, и какого ты фотоаппарат взял, если у меня есть? — с обидой в голосе спросил Васильев.

— Скажи, пожалуйста, — вырвалось у меня, — можно подумать, что я об этом знал. У тебя же его, вообще, никогда не было!

— А теперь есть, мне папа подарил!

Решив испытать новинку, я позволил Васильеву вставить плёнку в его фотоаппарат и тут же отобрал его у него.

— Когда будем есть фаршированную курицу? — послышался недовольный голос Чеченева.

— Ой, Андрюха, — развязано произнесла Лариса, — сейчас такая жара, есть совсем не хочется. Давай завтра.

— Сними меня, — резко потребовал я, протягивая фотоаппарат Чеченеву.

Послышались первые щелчки…

На следующее утро в половине седьмого я бегал по вагону с криками: «Саратов! Саратов!».

Из последнего купе, ничего не понимая, высунулась голова Марата.

— Рыжий, ты чего всех будишь? Иди спать.

— Саратов! Саратов! — продолжал я.

— Какой ещё в жопу Саратов?

— Ну, Саратов, город такой! Пошли фотографироваться!

Я вбежал в наше купе, схватил Чеченева, который имел неосторожность шевельнуться, благодаря чему я понял, что он не спит, и потащил его за собой. Тот вроде бы не сопротивлялся.

Прохладным саратовским утром из вагона выползли четыре заспанные зевающие рожи — к нам присоединились Марат, который уже больше не смог заснуть и Лёша.

— Ну, и что теперь? — сурово спросил меня Марат.

— Встанем около вагона! — решил я.

Внезапно откуда-то подкатила электричка, и толпа саратовских аборигенов с баулами и тележками прошлёпали мимо нас, отодвигая в сторону фотографа — Чеченева.

— Я вас в кадр одних поймать не могу, — ревел он нам, — тут только чужие рожи шныряют туда-сюда. Снимать?

— Не-ет! — заорал я. — Пошли в вагон.

Через несколько секунд, толкая друг друга, мы высунулись из окна вагона.

— Ну, как? — спросил я стоящего на перроне Чеченева.

— Очень даже мило, — ответил он, решив поскорей от меня отделаться, и нажал кнопку.

— Вот и всё, пока все свободны, — повернулся я к Лёше и Марату, — можете идти к себе.

— И из-за этого ты поднял нас в такую рань? — разозлился Марат.

— «Саратов! Саратов!» — передразнил он меня. — Тьфу!

Фотографий в поезде у меня отродясь не было, и поэтому я решил потратить на него всю плёнку.

Народ сначала фотографировался с улыбкой, потом с ухмылкой, потом с некоторой настороженностью, потом с отчаянием, а под конец поездки с криками: «Опять Рыжий с фотоаппаратом идёт!» разбегались по своим купе и запирались изнутри…

— Пора есть фаршированную курицу! — заголосил Чеченев где-то после обеда.

Ответа не последовало. Лариса с Васильевым, лёжа не одной полке, тёрлись и обтирались друг о друга, я же, передёргиваясь от этого зрелища, решил вернуть Султану фотоаппарат.

Вернувшись через несколько минут, я залез на свою верхнюю полку, но тут же знакомые до боли слова заставили меня посмотреть вниз.

— Кто хочет фаршированную курицу?

Чеченев, глотая слюни, вытирал полотенцем мокрый лоб и смотрел на нас всех одновременно.

— А разве она ещё не стухла? — в надежде вяло поинтересовался я.

Чеченев мгновенно переменился в лице и уткнулся носом в полуразложившуюся на вид курицу.

— Не-а! — радостно произнёс он через некоторое время. — Но скоро запросто стухнет! Давайте её есть!

— Знаешь, Андрюха, что-то не хочется, — послышался голос Ларисы, которая, переплетая свои ноги с Васильевскими, составляла из них замысловатые узоры.

Васильев, задыхаясь под тяжестью Ларисиного тела, в данный момент ответить не мог.

— Серёжа, ты будешь кушать? — спросила Лариса, пытаясь втиснуть свою ножку между плотно сжатых коленей Васильева. Тот, сильно тужась, только отрицательно покачал головой.

— Да съешь ты её, наконец, сам! — сказал я. — Вообще, не понимаю, чего ты ждёшь? Это же твоя курица!

— Моя. Но я один есть не хочу.

— Тьфу ты, вот проблема! Зайди в самое последнее купе — прямо перед сортиром — там есть один мальчик Лёша. Подойди к нему и поделись своей проблемой. Я думаю, он поймёт и поможет.

Послушав моего совета, Чеченев вышел из купе. Послышался странный звук — это Лариса прорвала Васильевское препятствие и теперь наслаждалась жизнью.

— Курицу? — послышалось в коридоре. — Съедим! Поможем! Где она?

Дверь отодвинулась, и к нам вошёл Лёша. За ним улыбающийся и счастливый показался Чеченев.

Как оголодавшие гиены набросились они на несчастную курицу, от которой вскоре не осталось и следа. К счастью я успел запечатлеть столь волнующий момент на плёнку — благо фотоаппарат всегда был у меня под рукой…

Татары и Лёша в расплавленном состоянии тряслись в своём купе. И если до Мичуринска к ним ещё доходили определённые потоки воздуха, то после него, когда поезд поменял направление, и их купе оказалось по ходу поезда первым в вагоне, о свежем притоке воздуха и говорить было нельзя. Единственное, что теперь до них доносилось — ароматы расположенного впереди сортира. В качестве дополнительного развлечения пассажиров окна в купе не открывались, в результате чего в татаро-лёхском купе создались на редкость комфортабельные условия. Теперь повесить у них в воздухе топор, было раз плюнуть. Ну, а счастливый Марат, лежавший на верхней полке, куда поднимался весь тёплый воздух, был просто в экстазе. Вздохнуть свободно все смогли только утром последнего дня нашего увлекательного путешествия, когда на горизонте показалась Тверь.

Я сменил свой репертуар и теперь бегал по коридору вагона в шесть утра с новым хитом «Тверь! Тверь!».

Из своих купе показались Чеченев, Лёша и Марат и, ничего не говоря, пошли на улицу. Я последовал за ними.

Должно быть очень живописно смотрелись мы в своих шортах на фоне одетых в осенние куртки тверчан, которые чуть не вывернули головы, пялясь на нас ещё издалека.

— Ну, давай фотографируй что ли быстрей, — запричитал Марат, — а то я замёрз весь.

— А у меня фотоаппарата нет, — заметил я, — а бежать за ним некогда. Стоянка поезда — 2 минуты.

— А чего ж ты, бл…, нас тогда позвал? — закричал ошарашенный этим Марат.

— Я звал? Да вы сами как лунатики из своих купе выплыли и пошли, а мне интересно стало — куда это вы такие сонные, вот я и ломанулся за вами.

В глазах Марата откровенно читалось, что убить меня сейчас — для меня было бы слишком просто и легко, а вот картина вздёрнутого на дыбе Рыжего сладостно ласкала бы его взор.

Недалеко от Чудово мы остановились на каком-то разъезде. Из служебной будки выбежали три тётки, а из нашего поезда — проводницы. И те и другие бросились навстречу друг другу и принялись целоваться. Затем эти тётки стали покупать у проводниц арбузы, дыни и рыбу. Мы уже и так опаздывали и поэтому удивлялись такому беспечному отношению к этому проводниц. Казалось, они абсолютно не боялись, что поезд может с минуты на минуту тронуться. Нам было абсолютно нечего делать, поэтому мы все дружно уставились в окно и стали наблюдать обмен любезностями между тётками и проводницами.

— Вот сволочи, — ругался Лёша, — опаздываем, а так долго стоим.

Вскоре тётки стали рассказывать анекдоты, а проводницы, усевшись на арбузы, хохотали до усрачки. Наконец, вдоволь наговорившись, одна из тёток повернулась к другой и крикнула:

— Танька! Давай открывай зелёный!

Мы были поражены. Оказывается, всё зависит от какой-то там Таньки! Мы здесь стоим полчаса, ужасно опаздывая, а эти лясы точат, пока эта Танька, чтоб её всю жизнь мягким членом, как говорил один наш знакомый, не соизволит дать нам зелёный.

— Вот сука! — сорвалось у меня.

Однако, Танька не спешила. Вспомнив ещё один анекдот, она с усердием принялась его рассказывать.

Меня же просто разрывало от бешенства. Не долго думая, я, отойдя на всякий случай от стекла, чтобы меня не было видно, крикнул в окно:

— Танька! Давай зелёный быстрей, дура!

Что было дальше, я не знаю, потому что через секунду уже лежал на своей верхней полке. К счастью поезд скоро тронулся.

Однако, на этом наши несчастья не закончились. После ст. Чудово наша проводница забеспокоилась, что впервые видит ту дорогу, по которой мы сейчас едем. Пролетавшие мимо нас станции лишь подтверждали её догадки.

Никто не знал, куда мы едем и едем ли вообще, поскольку скорость поезда побуждала выйти наружу и посмотреть на того дурака, который его толкал. Мы плелись как улитки — очевидно, машинист сам был в шоке, увидав на какой путь его перевели.

Пассажиры волновались. Лариса, используя медленную качку вагона как дополнительный возбуждаемый стимулятор, побежала к Васильеву. Все остальные же шастали по вагону туда-сюда, не зная, что делать.

За окнами изредка пробегали небольшие населенные пункты. Пассажиры высовывались из окон и орали встречным прохожим?

— Люди! Где мы? Когда будет город?

И только когда передо мной пролетела станция «Мга», я, имея некоторое представление о прилегающей железной дороге, к своему ужасу понял, где мы находимся. Сейчас мы ехали в Питер с совершенно неположенной стороны, а именно со стороны Сибири. Нетрудно себе представить какой крюк мы сделали, чтобы так извращённо доехать до Питера.

Немного придя в себя, мы стали вспоминать — не сегодня ли день железнодорожника? Поскольку только вдрызг пьяные диспетчера могли выкинуть такой фортель. Так ничего и не вспомнив, мы принялись складывать постель. Счастливый Васильев, используя это как предлог, сбросил с себя Ларису и поправил перекосившиеся шорты…

И вот показался знакомый перрон. Сейчас мы сойдём с поезда, чтобы сесть на него через полгода уже в последний раз…

— Наиль! Мартын! — ревел в коридоре на всю общагу Сони, увидев вновь своих друзей.

Мартыном прозвали нашего Марата. Прозвали давно, ещё с первого семестра, но имя это было для узкого круга, и называли его так постоянно только Наиль и Сони. Другие же изредка прикалывались.

В этом году в Питере лето выдалось на удивление жарким — это я узнал от тётки, поэтому на этот раз в первую ночь в 215-ой мы не мёрзли, тем более что спали на нормальных постелях. Короче, обжились очень быстро.

Как я в поезде не старался, но всю плёнку мне отщёлкать не удалось. Нисколько не жалея об этом, я продолжал являться нашим в виде страшного рыжего призрака с фотоаппаратом в руке, но уже в общаге.

Однажды, сидя в 215-ой, я услышал в коридоре потрясающую возню. По серым стенам общаги бегали друг за другом Лёша с Мартыном.

— Вроде бы не весна! — подумал я, затем ошалело влетел в комнату, схватил фотоаппарат, выбежал обратно и, почти не целясь, сфотографировал то, что попало в кадр. Будущие фотографии показали, что в кадр попали ехидно улыбающийся Лёша и полупридушенный им почему-то беременный Мартын. Последний потом факт беременности непреклонно отрицал, чем, наоборот, вызвал наши подозрения. А то обстоятельство, что впоследствии никакой прибавки в весе у него не обнаружилось, доказывало ещё раз то, что медицина может сделать всё, тем более на ранней стадии.

Засняв ещё один кадр, я поспешно вернулся в свою комнату и предусмотрительно щёлкнул задвижкой, как оказалось — не зря.

Через секунду за дверью послышались грязные ругательства, сама дверь заколыхалась от чьих-то пинаний ногой, и кто-то голосом Мартына заорал:

— Рыжий! Убью! В следующий раз я тебя подкараулю и сфотографирую, когда ты будешь сидеть на очке! Понял?!

— Буду только признателен! — ответил я. — Такой фотографии у меня в коллекции ещё нет! Я уже сам хотел было тебя попросить!

— Убью! — Марат ещё раз пнул ногой в дверь и ушёл к себе…

Всех наших, а особенно татар постигла большая радость — Майкл выжил!!! Говорят, что он бросился с радостными мяуканьями под ноги татарам около самой двери общаги. Жаль, что не видел столь трогательную сцену. Теперь у малыша снова появился свой дом и еда. Я лично, действительно, был рад и даже горд за него, за то, что после серьёзной болезни он выжил эти два месяца. Молодец! Мартын теперь ходил по всем комнатам и с гордостью папаши говорил всем:

— Блин! Он так вырос!

Вскоре страсти с Майклом поутихли, и все влились в обычную повседневную рутину. Но только не я. Ещё с августа меня не покидала мысль, что в этот последний семестр я должен сделать что-то, чтобы навсегда остаться в памяти аборигенов общаги. Оставить навек свой след, так сказать. Но это непременно должно быть ЧТО-ТО! Что, я ещё не знал, а пока решил начать с нечто уже привычного.

Однажды, сделав обход по комнатам, в 215-ую зашёл Владик и сообщил мне очередную новость.

— Там все уже ставки делают, гадают — покрасишься ли ты снова или нет!

— Можешь смело ставить, что «да», — ответил я ему. — Я буду не я, если этого не сделаю.

— А каким ты будешь?

— Вообще-то, неплохо бы посветлеть, а то уже надоела эта чернота.

Надо сказать, что кроме всего прочего я начал отращивать волосы. Подстригшись у своей Светочки перед самым отъездом в Астрахань, я больше ни разу не посещал парикмахера. Решил проверить — на сколько меня хватит.

В киосках около метро «Автово» был куплен до омерзения знакомый «Blondex». Похоже, первый урок, когда после него я стал огненно-рыжим, прошёл для меня даром, потому что я вновь позарился на эту гадость. Правда, это была какая-то новинка, что-то там было видоизменено, а инструкция гласила, что «… после применения нашего препарата ваши волосы заиграют ослепительной белизной».

И вот я приступил. С наслаждением намазал я свои волосы слизкой блевотиной и уселся в ожидании чуда.

— Ой, сейчас опять белым станет! — от радости потирал руки Владик.

Прошло нужное время, и я подошёл к зеркалу. Оттуда на меня смотрела опухшая рожа с чернющими как смоль волосами.

— Это что же такое? — справедливо возмутился я. — Опять чёрный? А как же «ослепительная белизна»? Что-то уж сильно ослепляет — глаза невозможно открыть. Да насрать мне теперь на эту инструкцию!!!

И, взяв шампунь, я пошёл в прачечную мыть голову. Вернувшись оттуда, я скинул с башки полотенце и плюхнулся на кровать.

Кушавший кашку Рудик медленно поднялся со стула и, не спеша, подошёл ко мне, смотря всё время мне куда-то на голову. Подойдя вплотную, он нагнулся и стал шарить в моих волосах.

— Ну, это уже слишком! — заорал я. — Перхоти у меня нет, педикулеза, между прочим, тоже не наблюдается. Если не веришь, у меня даже справка есть. Показать?!

— Не надо, — спокойно ответил Рудик и вернулся к своей кашке, не переставая, однако, всё время пялиться мне наверх.

Я уже было хотел что-нибудь в него кинуть, как отворилась дверь, и вошёл Владик. Вошёл и закатился в истерике. В стиле а-ля Гармашёв он сделал несколько гимнастических упражнений руками, показывая на мою шевелюру, и сквозь истерический смех вставлял иногда:

— Что это?.. Что это такое?!

Вспомнив недавние манипуляции Рудика, меня охватило мрачное предчувствие, и я ринулся к зеркалу.

Чернющие свежевымытые волосы блистали «чистотой и здоровьем», а у самых корней длиной около трёх сантиметров явственно проглядывались светло-жёлтые волосы. Надеюсь, все себе представляют ужасающий контраст между чёрным и жёлтым цветами.

— Мама! — тихо сказал я. Это было единственное слово, которое я сейчас мог вспомнить. Зато через секунду в голову полезли десятки слов и выражений, не приводящихся здесь, главным образом, ввиду не особой их цензурности.

— Мне всё ясно, — мрачно изрёк я, — то, что покрасилось — это мои отросшие, натуральные волосы, а всё остальное — это чёртова чёрная краска, которую, скорее всего, уже никакими силами не смыть.

— А ты теперь так ходить будешь? — спокойно поинтересовался Рудик. — Новый прикид, да?

— Что? — вскипел я. — Какой прикид? Завтра купишь мне ещё один «Blondex», я в таком виде из комнаты не выйду!

— Хорошо, — всё также меланхолично ответил Рудик, зная, что в такие минуты со мной лучше не спорить. — Куплю…

Перебирая ногами, с нетерпением дождался я следующего утра. Со злостью смотря на свои волосы в зеркало, я намазал их очередной порцией блевотины. На этот раз результат, несомненно, был. Невероятно ярко-красные волосы с желтизной в корнях, наверняка, со стороны смотрелись возбуждающе, причём возбудиться должно было всё и вся. Представленная картина моего выхода за пределы общаги в таком виде и разбегающихся от меня возбуждённых прохожих заставляла задуматься о деградации моей личности и о жизни вообще.

— А довольно неплохо получилось, — сказал Рудик, внимательно осмотрев меня, — вылитый мальчик-тюльпанчик.

— Идиот! Мне нужна ещё краска. Как я теперь по общаге ходить буду? А? А в профилакторий?

Взбешенный, я попросил позвать Ларису. Той не оказалось, зато заботливый Рудик привел Галю. Одного моего взгляда было достаточно, чтобы Галя согласилась на любую мою просьбу. Через несколько минут она принесла мне ещё один осветлитель.

Выгнав всех посторонних из комнаты, я начал всё заново. Настроение было испорчено, внутри всё клокотало, вдобавок ко всему кожу головы в нескольких местах пронзила невыносимо-жгучая боль. Это могло означать только одно!

— Всё, п….ц, испортил волосы, сжёг, — ругнулся я про себя.

Действительно, такая продолжительная нагрузка на волосы гидроперитом не могла не сказаться.

Но в данный момент я бы предпочёл сгореть весь, чем ходить с разноцветными волосиками…

Смотря в очередной раз в зеркало, я удивлялся, почему ещё я не передушил всех в этой комнате.

— Ой, трёхцветный! — радовался как ребёнок в цирке Рудик, вылупясь на меня и отойдя на всякий случай подальше.

На сей раз волосы выкинули следующий номер: у самых корней — ослепительно белые, в середине — светло-рыжие, а по концам — опять-таки огненно-красные.

Заревев как бык, я бросил всё к чёртовой матери и рухнул на кровать. Через минуту наверху у меня красовался потрясающий тюрбан из полотенца. В таком виде я и делал вылазки в туалет, крадясь по стенкам и пугая Лопатоубийцу. Из профилактория с утра еду попеременно таскали мне Владик и Рудик. К вечеру в 215-ую подкатывал народ и как бы случайно пытался сорвать с меня интригующий тюрбан. Однако, в этот вечер моя реакция была на редкость потрясающей: стоило кому-нибудь пошевелить пальцем в мою сторону, я тут же оказывался в самом дальнем углу своей кровати и огрызался на всех с самым настоящим оскалом.

На следующее утро мне снова удалось уломать Галю на краску.

Держа проклятый «Blondex» в руках уже четвёртый раз, я думал о нескольких вещах сразу:

— во-первых: мерзкая, гадкая, подлая чёрная краска оказалась, действительно, стойкой (даже чересчур), и я со всей ответственностью мог теперь рекомендовать фирму «Реситаль Перфоманс» всем идиотам, желающим окраситься посмертно;

— во-вторых: меня не покидала робкая надежда (в душе я всегда был оптимистом), что на этот раз волосы, действительно, осветляться, и я смогу, наконец-то, стать пепельно-серым — такую краску купил я на этот раз;

— ну, и, в-третьих: если и на этот раз ничего не получиться, то покрашусь как есть — ни о каких отстриганиях красных концов не могло быть и речи, поскольку на этот момент отращивание волос было для меня превыше всего…

И вот опять я перед зеркалом. На этот раз голову щипало ещё хлеще, так, что даже на глазах от боли выступали слезы. Но не это было самым страшным. Самым страшным оказалось то, что красные концы остались, правда, теперь они были поменьше и находились где-то на последнем сантиметре каждой волосинки. Всё остальное было жёлтым.

Вытерев голову полотенцем, я стоял с нерасчесанными патлами — жёлтый в окружении красного ореола, как вошёл Владик.

— Солнышко! — услышал я его восклицание. — Солнышко, солнышко, у нас теперь есть своё собственное солнышко!

Стоящий рядом Рудик полностью с ним согласился, взял Владика за руки и собрался с ним водить вокруг меня хоровод.

— А сейчас они в экстазе упадут на колени и начнут мне молиться, — подумал я, глядя на свой «ореол».

— Хватит! Хватит! — заорал я немного позднее. — Я вам тут не новогодняя ёлка! Что мне теперь делать? Ничего не получилось, башка сгорела, мне больно — и душой и телом! Что делать?

И трагически заламывая руки, я бросился к окну.

— Сейчас он выпрыгнул в окно, а мы пойдём в столовую и поедим на его талон, — договаривался Владик с Рудиком за моей спиной. — Ты что будешь: котлету или вермишель?

— Компот, — неожиданно ответил Рудик и увел озадачившегося Владика за собой. Я с остервенением захлопнул за ними дверь.

Вечером этого же дня, чуть не обожравшись на один талон больше, друзья ушли в театр. Воспользовавшись этим, я достал пепельно-серую краску и перекрестился. Башка горела огнем, и хотелось, чтобы это испытание было последним…

Вернувшись с театра, Владик и Рудик застали меня у окна, одиноко смотрящего в тёмное небо.

— Ну, надо же, пепельный! — восторженно произнёс Рудик.

— Если ты хочешь меня успокоить, — умирающе ответил я, — то большое тебе спасибо. Только вот реальность далеко не так прекрасна. Корни волос, действительно, были очень красивого пепельного цвета, но вот концы… ох, уж эти концы… теперь, правда, были не красными, но рыжими. И казалось, что уже никакая сила на свете не заставит поменять их свой цвет. Логично было бы их состричь, но я уже высказывал своё мнение по этому поводу.

Я пересел на кровать и задумался. Вошёл Наиль.

— Ну-ну, Рыжий, — сказал он после некоторого молчания, — и какой же это цвет?

— Не знаю, — ответил я и тяжело вздохнул.

Никакого тюрбана на мне уже не было, так что теперь все могли любоваться моим новым творчеством. Нервное напряжение этих трёх дней полностью истощило мои силы, и я не мог уже ни на кого наорать.

Увидев мою угрюмость, Наиль решил быстренько испариться.

Вероятно, я дошёл до кондиции, потому что когда вошла Лариса, я заявил ей, что мне теперь на всё насрать, и я буду ходить по городу прямо так.

— Нет, Андрюха, так нельзя! — голосом благочестивой монашки сказала она. — Возьми себя в руки! Так тебя могут неправильно понять! И потом, это просто некрасиво…

Она ещё что-то болтала, но я уже её не слушал. Еле дождавшись её ухода, я разобрал кровать и лёг спать.

Утром на свежую голову я принял решение — вызвал в комнату через посредников Ларису, всучил ей последние деньги и велел купить какую-нибудь хорошую коричневую краску, желательно светлую.

Та прихватила с собой Васильева и через два часа поставила передо мной заказ, объявив при этом, что «зажала» у меня тонну.

— Да плевать, — подумал я. — Подумаешь — тонной больше, тонной меньше. Ведь на всё про всё у меня ушло около 80 тонн. И на что теперь жить дальше?

К величайшему моему облегчению это оказался последний этап. Вымотанный и истерзанный я, наконец-то, увидал на своих волосах более-менее приличный светло-коричневый цвет. Хотя при тщательном изучении на концах волос можно было различить более тёмный оттенок, но меня это уже совершенно не беспокоило.

Настроение стало понемногу возвращаться, и всё было бы ничего, если бы не непоправимая потеря — мои сгоревшие волосы, которые превратились в кипу синтетических нерасчесывающихся волокон…

Итак, произошли мои первые метаморфозы этого семестра, к сожалению, не самые удачные. Но перекрашивание было уже чем-то старым, привычным. А мне хотелось новых ощущений.

В 215-ой за столом ел Владичка, не обращая внимания на то, что почти половина его бутерброда крошится на пол. По этому поводу мы с ним грызлись уже раз сто. И столько же раз по поводу того, что посуду за собой он моет только несколько часов спустя после того, как поест или, вообще, на следующий день. С этим я просто не желал мириться. Настоящий рассадник тараканов на столе приводил меня в неописуемую ярость. Владик же с каким-то упрямством, наоборот, и я бы даже сказал из принципа, оставлял грязную посуду как можно дольше, видя, что меня это просто бесит. Честно говоря, иногда я его просто не понимал. В принципе, нормальный парень, хороший друг, но временами некоторые его поступки вызывали ужас. Откуда в человеке появлялось столько ехидства — было непонятно. Если бы я был Фрейдом, я бы списал всё на его возможно ущербное несчастливое детство. Сейчас, вообще, модно ссылаться на нечто подобное. Меня многие не понимали, что в последнее время я отзывался о Владике всё хуже и хуже. Честно говоря, и моя несколько эгоистичная натура сыграла здесь не последнюю роль. Я, вообще, трудно уживаюсь с людьми. Наверное, всё-таки, надо было меня изолировать в отдельной комнате.

Сейчас между нами опять произошла небольшая стычка, и я, велев ему, чтобы к моему приходу стол был абсолютно чистым, вышел в коридор.

У татар играла музыка, к ним я и решил зайти. Под руку попался Майкл.

— Немедленно положи кота, Рыжий, — дико заорал Мартын. — Ему же больно!

— Ой, подумаешь, кота за хвост взял, — искусственно улыбаясь, ответил я, отбросил в сторону Майкла и прошёл в комнату.

В 211-ой на настенных полках красовались коллекции бутылок и сигаретных пачек. Разглядывая их в надцатый раз, я спросил:

— А какие сигареты самые лёгкие?

— «Camel» — ответил Наиль. — А что?

— Да так, надо же что-то спросить.

Очевидно, Наиль в тот момент не так меня понял или, как обычно, решил приколоться, потому что, как я узнал потом, «Camel» — одни из самых крепких сигарет.

Посчитав, что Владичка хотя бы частично прибрался на столе, я вернулся в 215-ую.

На столе живописно валялись крошки и разлитый чай. Рядом, совершенно игнорируя это обстоятельство, сидел Владик и делал вид, что полностью «ушёл» в книжку, которую он читал.

— Да, в таком возрасте привычки уже не изменить, — подумал я и ушёл в столовую…

На следующий день, гуляя по городу, я вышел из метро «Владимирская» и совершенно случайно мне в глаза бросился табачный киоск. От нечего делать я принялся изучать его витрину. Среди прочих сигарет там красовались две пачки «Camel» — одна за 3 тонны, другая за 4. По мне, так они были абсолютно одинаковыми. Я решил поинтересоваться такой разностью у продавщицы.

— Да вы что, — возмутилась та, смотря на меня как на недоразвитого, — по три — это наши, а по четыре — американские. Это сейчас каждый младенец знает.

— Наверняка, она думает, что человек, только что родившись, сразу же после груди матери хватается за сигарету, — подумал я про себя.

— Давайте по три.

Клянусь, это не я сказал! Хотя слова эти вылетели из моего открытого рта, но говорил во мне кто-то другой. Что произошло со мной в тот момент, кто руководил тогда моими мыслями? Вопрос серьёзный и безответный.

Через секунду я держал в руках настоящую пачку сигарет и смотрел на неё с выражением какой-то странной умолишенности. Продавщица, решившая ещё раз посмотреть на недоумка, задающего столь нелепые вопросы, высунулась из киоска и, поглазев, как я ежесекундно подношу пачку к носу и делаю дыхательные движения, должно быть ещё раз убедилась в моей недоразвитости.

До «Автово» я ехал в невменяемом состоянии, пытаясь унять охватившую меня внутреннюю дрожь. Надо было ещё раз всё обдумать. Сколько раз я слышал, что ЭТО очень опасно, что от ЭТОГО мрут как кони, что в конце концов станешь жёлтым, трухлявым, больным и в один прекрасный день, вообще, рассыплешься на части. Из тёмных закоулок метро стали внезапно появляться призраки воспитателей, учителей, соседей, родственников, знакомых, которые, наставительно, выставив вперёд указательный палец, со злобным видом грозили мне: «Не смей!».

Я знал также, что, начав, бросить ЭТО очень трудно. Но тут же сам себя успокаивал, что буду делать ЭТО очень редко и в любой момент смогу бросить, покончив с этим раз и навсегда.

Уже шагая по улице к общаге, я, вообще, настроил себя положительно.

— Ну, и что, — думал я, — ЭТО делают почти все, ЭТО — часть повседневной жизни, и, в конце концов, все мы, рано или поздно, когда-нибудь помрём.

Зайдя в комнату уже с улыбающимся лицом, я спрятал пачку в тумбочку и теперь был занят тем, как на это отреагируют другие.

На следующий день все ушли на «войну». Этот подходящий случай я упустить не мог. О том, чтобы делать ЭТО в коридоре не могло быть и речи по двум причинам. Во-первых: меня абсолютно никто не должен был увидеть, а во-вторых: помня историю с сигарой на дне рождения Наиля, мне сначала следовало бы научиться это делать.

Благо на улице стояла тёплая погода. Я открыл настежь окно, закрыл на замок и щеколду входную дверь и достал драгоценную пачку. Облокотившись на подоконник, я вынул одну сигарету и подумал в последний раз. Внезапно я вспомнил родную мамочку, которая, собирая меня первый раз в Петербург, умоляющим голосом говорила:

— Сынок! Что бы ни случилось, никогда не кури, а если в хмельной компании тебе предложат сигарету — гордо отвернись и с презрением плюнь на пол.

— Ах, мама, мама — подумал сейчас я, — как многого ты обо мне не знаешь. Никто мне и не предлагает, я сам решил.

И уже с полной решимостью я достал купленную заранее зажигалку и извлёк из неё пламя. Разумеется, прикуривать я не умел. Держа в одной руке зажигалку, а в другой сигарету, я добился того, что последняя чуть не сгорела. И вот сигарета задымилась.

— Да, всё-таки, надо начинать с лёгких, — подумал я и поднёс «Camel» ко рту.

Вдохнув воздух, я тут же с силой, чуть не вывернувшись наизнанку, выдохнул дым обратно и замер. Как я знал, обычно после этого должен последовать раздирающий душу кашель, но сейчас ничего подобного не было. Я вдохнул ещё, потом ещё — никакого кашля, зато в башке вдруг всё куда-то поплыло, и безоблачное состояние нирваны охватило моё тело.

— Класс! — вырвалось у меня. И в этот момент в дверь постучали.

— Андрюха, ты дома? — послышался настойчивый зов Ларисы.

Чудом не упав сразу в окно, я чуть было не крикнул «Нет!», но вовремя понял, что это было бы не самым удачным решением.

— Открывай, я знаю, что ты дома, я тебе пять минут назад видела, — капризничала она. — Серёги нет, ты мне нужен!

— О, Господи, — в ужасе подумал я, вспоминая её камасутру в поезде, — что этой извращенке от меня понадобилось?

Затем, стараясь по возможности бесшумно выгонять дым на улицу — не дай Бог, эта ещё чего-нибудь учует — я с нетерпением ждал, когда же её либидо хоть немного утихнет. Вскоре судьба надо мной сжалилась, потому что с криками «Ой, мать, капуста горит!» Лариса убежала восвояси. Ну, а я вернулся к прерванному занятию. Да, действительно, то, что у меня никакого приступа кашля не наблюдалось, несколько меня удивило. Однако, так было даже лучше. И вот, выкурив первую в моей жизни сигарету, я оставил окно открытым, чтобы выветрился запах, а сам, качаясь из стороны в сторону, как психическая корова, поплёлся в туалет, где тщательно прополоскал рот и засунул туда жвачку.

— Атас! — думал я. — Качает как после водки.

Затем радостный и довольный произведённым эффектом таким же макаром поплёлся обратно к 215-ой. Там уже меня ждала извращенка.

— Ага, надрался уже с утра! — глядя на мою «летящую» походку сказала она. — Это поэтому ты мне дверь не открывал? А? Бухал в одиночку, а меня даже не позвал.

— Да что ты, Лариса, — я уже более-менее совладел с собой, — я в туалете был (здесь я даже не соврал).

— В туалете двадцать минут?

— Ну, и что, у каждого свои проблемы.

И, рыгнув напоследок, я зашёл в 215-ую.

Ошеломлённая таким поведением, Лариса даже забыла, зачем пришла и поспешила убраться прочь.

После обеда, когда наши вернулись с «войны», комната уже окончательно проветрилась, а я со спокойным видом полулежал на кровати и делал вид, что усиленно изучаю лекции Гармы.

— И давно это у тебя? — подозрительно спросил меня Рудик.

— Что?

— Ну, это — посреди дня лекции читать.

— Да нет, просто взгрустнулось.

— Ну, и как, они тебя развеселили, лекции-то?

— Хватит чушь нести, — решил вставить своё слово Владик, — пошли жрать…

На следующий день я решил закрепить так хорошо начатое мною новое деяние. К сожалению, «война» была всего лишь раз в неделю, поэтому и речи быть не могло, чтобы курить в комнате, где сейчас нагло расхаживали Владик с Рудиком.

Пачку я прятал в тумбочке. Подойдя к ней и делая вид, будто что-то ищу, я украдкой достал одну сигарету и незаметно сунул её в карман рубашки. Затем, сказав, что пойду к кому-нибудь в гости, вышел в коридор. Там мне тоже делать было нечего. Нужно было найти подходящее место, где меня никто не смог бы увидеть, по крайней мере, наши и «школьники». Я поднялся по нашей ближайшей чёрной лестнице и остановился на площадке между третьим и четвёртым этажами. На мой взгляд, место было подходящим — отсюда, глядя вниз, я мог наблюдать — не поднимается ли кто-нибудь из знакомых, и в случае чего мог дать деру в верхнем направлении. На этой площадке было открыто окно, что тоже меня устраивало, я достал сигарету и чиркнул зажигалкой. На этот раз сигарету я решил зажечь уже как надо, то есть с помощью дыхательных движений. Где-то после четвёртой попытки у меня это получилось, но самое главное — опять никакого кашля! Минут через 10 я выбросил окурок в окно и, снова шатаясь, поплёлся в туалет третьего этажа. Прополоскав рот почти литром воды, я всё же боялся, что Рудик учует посторонний запах, а этого ни в ком случае нельзя было допустить. За Владика я не беспокоился. У того был сильный насморк, и он ничего бы не почувствовал, даже если ему прямо в нос дыхнуть сразу после продолжительной рвоты. Но вот Рудик…

На всякий случай, положив в рот жвачку, я с опаской вернулся в 215-ую. Слава Богу, никто ничего не заметил, и это вдохновило меня на новые подвиги.

Владик ушёл играть в карты к Лариске с Васильевым. Кстати Лариса ещё с утра жаловалась Владику, что, оказывается, его сосед Рыжий, когда все уходят на «войну», с утра бухает у себя в комнате в одну харю. И когда она, бедная девочка, пошла вчера в 215-ую, ей гвоздик нужно было прибить, этот законченный алкаш даже не соизволил ей открыть, а несколькими минутами спустя, когда у неё сгорела вся капуста, она видела его мотающимся из стороны в сторону в коридоре и издавающим неприличные звуки. Короче, что-то надо было делать.

Вот, наверное, сейчас Владик, под предлогом игры в карты, отправился на важное совещание на тему «Что делать с Рыжим, и где он прячет полулитру?». Ничего не подозревая, я и Рудик сели пить чай. Сахар кончился, и тут я вспомнил, что у меня осталось ещё немного с поезда — в баночке от какого-то лекарства. Баночка стояла на видном месте, и в ней, действительно, был белый порошок. Не долго думая, я схватил две полные ложки и сыпанул их себе в стакан. Что было, когда я попробовал свой, извините, чай — трудно описать. Тот факт, что я не выплеснул всё изо рта прямо на стол, объяснялся лишь тем, что мальчик я, как известно, очень воспитанный и скромный. Но перекорёжило меня страшно.

— Ты чего? — испугано спросил меня Рудик, увидев мои судороги.

Не зная, что делать, я каким-то чудом заставил себя проглотить эту гадость и, переведя дыхание, ответил:

— Это… это не чай, это — помои!

Рудик, испугавшись, что выпил уже полбокала и ничего не почувствовал, подозрительно осторожно отхлебнул из своей чашки ещё немного. Потом последовала минута молчания, во время которой он наспех соображал: то ли ему, действительно, признаться, что он ничего не чувствует и тем самым выставить себя на посмешище, поскольку у него, оказывается, полностью атрофированы органы (вкусовые, конечно) или сказать, и тем самым обмануть себя самого, что да, дескать, не чай это вовсе, а какая-то мозговая жидкость, и если бы не сильная жажда, мучавшая его целый день…

В итоге Рудик выбрал осредненный вариант:

— Да-да, — с важным видом произнёс он, — я тоже что-то такое почувствовал, но пить, по-моему, можно. Я ведь, сам знаешь, не привередливый.

Это я, конечно, знал, но знал и другое — кто-то из нас двоих сошёл с ума, это точно. Потому что источник помойного вкуса я уже давно определил, но ведь Рудик не мог его почувствовать, потому, как не клал ЭТОГО!!!

— Ну-ка, дай попробовать, — сказал я и, выхватив из его рук чашку, отхлебнул из неё.

— Нормальный чай, — констатировал я, — чего придираешься? Сегодня ведь только утром заваривали.

— Ба-а-а! — ответил Рудик, наверняка, сам не зная, что он хотел этим сказать.

— Вот тебе и «ба-а-а», — сказал я. — Чай у тебя нормальный, это у меня помои.

— А почему? — наконец-то, послышался резонный вопрос.

— А потому, — с этими словами я выхватил проклятую баночку из-под лекарства и поставил её перед удивлённым Рудиком. — Вот!

— Что это? Сахар?

— Ага, три раза сахар! Это — сода, обычная пищевая сода, которую кладут в миллиграмных количествах в тесто — это моя мамочка думала, что я здесь хлебопекарню открою. А я положил этого дерьма в чай целых две ложки! Это же просто невозможно пить!!!

До Рудика, наконец-то, дошло, что с его органами всё в порядке и, выйдя из оцепенения, он принялся яростно хохотать (замечу, что зрелище яростно хохочущего Рудика — явление очень редкое в наше время и само по себе является уникальным).

Смотря одним глазом на трясущийся уникум, другим я в это время обнаружил ещё одну банку-склянку, ранее мною незамеченную.

— А это ещё что такое? — спросил я, дождавшись конца истерики.

— Владик себе новое лекарство купил. Кажется, от бронхита, чтобы не харкаться.

— Да иди ты, — отмахнулся я от него руками, — быть такого не может. Ещё не изобрели такого лекарства, чтобы Владичка перестал отхаркиваться. А если бы изобрели, мы сами с тобой давно бы уже ему купили — хоть поспали бы спокойно. Ладно, давай сюда это лекарство, не пропадать же моей соде.

— Что ты хочешь сделать? — с ужасом спросил Рудик, смутно догадывающийся о моих последующих пакостях.

— А что, не мне же одному страдать!

С этими словами я насыпал соду в ложку и умудрился затем высыпать её в узкое горлышко Владиковского лекарства. Хорошенько взболтав полученную смесь, я поставил флакон на место.

— А если он заметит, — всё с таким же ужасом произнёс Рудик.

— Так ведь это самое главное, — обиделся я. — На кой тогда мне всё это нужно, если не будет никакого эффекта?!

— Чего ты над ним издеваешься?

— Не знаю, злой он какой-то стал.

Не знаю, как дотерпел Рудик до возвращения Владика, но стоило тому появиться, как Рудик через каждые пять минут стал напоминать, что ему пора принять лекарство.

— Ах, да-да! — спохватился, всё-таки, через полчаса Владик и, отлив из флакона определённую дозу, с наслаждением выпил содержимое. Рудик зачаровано смотрел ему в рот. Я лежал на кровати и тоже одним глазом пытался увидеть реакцию больного.

Владик молчал и занимался своим делом. Наконец, молчание стало просто невыносимым, и Рудик, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более небрежно, спросил:

— Ну, Владик, как лекарство?

— А? Чего? А, лекарство, да ничё, нормальное, вкусное даже. Хочешь попробовать?

По комнате пронёсся протяжный стон — это я, уткнувшись лицом в подушку, трясся мелкой дрожью от раздирающего меня смеха и одновременно ругал себя за тупость.

Действительно, это каким же надо быть идиотом, чтобы забыть тот случай с тушёнкой, когда Владик ещё сомневался — можно ли её есть или нет. Ничего не попишешь — у человека напрочь отсутствуют вкусовые рецепторы…

Каждый день — три раза в сутки — я упражнялся в своём новшестве. И уже через неделю закончилась моя первая пачка «Camel». Выкуривать три сигареты в день было для меня более чем достаточно. Пока никто об этом ещё и не подозревал.

Первым увидел меня с сигаретой Наиль. В один прекрасный день я после полуночи от нечего делать прохаживался по нашему коридору. Обычно в это время общага ещё не спит, но сейчас было на редкость тихо. И я решил закурить прямо здесь. Честно говоря, мне надоело делать это втихомолку, так что пора было выходить из тени.

В коридорной тишине зловеще раздался скрежет двери 211-ой, и передо мной появился Наиль. Я тут же встал в позу и, делая вид, будто совсем не обращаю на него внимания, вульгарно затянулся. Однако, краем глаза заметил, как у Наиля перекосился при виде меня мордоворот, а затем, придя в себя, с криками: «Рыжий!!! Тебя никто ещё не видел?» он силой выволок меня за собой на чёрную лестницу.

— Рыжий! — всё также ошарашено продолжал он. — Сиди здесь и не высовывайся! Тебя, правда, ещё никто не видел?

Мне стало до такой степени смешно, что я не удержался и расхохотался вовсю.

— Никто, — наконец-то, смог сказать я.

Наиль немного успокоился, закурил и сел на карачки.

— Ну, рассказывай, — начал он, — как ты докатился до такой жизни.

И я рассказал ему о своих творческих начинаниях.

— А почему ты затащил меня на лестницу? — спросил я потом.

— Да ты представь, если кто тебя увидит — какой хай поднимется!

— Вообще-то, это и есть моя цель, так что не мешай мне…

В этот последний семестр предки дали мне с собой ничтожно малую сумму. Так уж получилось. А надо сказать, что к деньгам я всегда относился и отношусь крайне небрежно. Копить их, вообще, не умею, трачу сразу, как только они появляются. Вот и сейчас — стоило мне только приехать, как я тут же купил себе две шёлковые рубашки, в результате чего от моей мизерной суммы практически ничего не осталось. И тогда я принял решение устроиться на работу. Вообще-то, это легко сказать, но не так уж легко осуществить. Хотя работу в Питере найти намного легче, чем в Астрахани. И если бы меня не связывала «школа», то проблемы бы не было. Но «школа» с идущим впереди с флагом Гармашёвым связывала по рукам и ногам. Необходимо было искать вечернюю работу. Можно, конечно, было и ночную, но мне что-то не хотелось.

Выход подсказал Рудик, который тоже был не прочь подзаработать и предложил пойти куда-нибудь в театр, музей и т. п. работать хотя бы гардеробщиками. В этот момент на его лице блуждало что-то типа экстаза, что объяснялось его особой любовью к этим местам.

— Театрал ты наш, — вздохнул я, — что ж, можно попробовать. Только не уверен, что там много будут платить.

— Ну, и что, зато бесплатно будем на все симфонии ходить!

— Это надо же, какое счастье! Всю свою сознательную жизнь мечтал, — съязвил я. — Уж лучше в театре спектакли смотреть.

Подождав для приличия несколько дней и оценив, что на какую-либо другую работу вряд ли можно рассчитывать, подготовившись морально, я схватил Рудика, и мы побежали в свой вояж по питерским заведениям искусства. Путешествие было увлекательным и незабываемым.

В одних местах над нами смеялись и говорили, что вот только студенты у них и не работали. В других местах смеялись мы, когда, вообще, не могли найти что-то типа отдела кадров. В одной премиленькой капелле нам предложили мыть полы часиков эдак с шести утра, на что мы, оскорблённые в лучших чувствах, чуть не плюнули на пол в храме искусства. В театре комедии ждали только монтёров и плотников. Хотя на подпиливание досок в нужный момент под какой-нибудь разрывающей глотку актрисой я бы, пожалуй, и согласился, но вряд ли в этом бы заключалась работа плотника.

В конце концов добегались мы до филармонии, где Рудик несколько дней назад видел объявление о наборе гардеробщиков-студентов. Вот эта самая формулировка «гардеробщиков-студентов» мне не особо понравилась. Мне казалось, что это как-то обязательно отразится на зарплате, склоняя её к минимуму. Но попробовать было можно.

Мы обшарили глазами весь фасад здания филармонии, но объявления не нашли.

— Но оно, правда, было тут всего два дня назад! — заламывая трагически руки, произнёс Рудик.

— Значит, уже набрали, — почему-то радостно ответил я.

— Ну, что же делать? — волновался Рудик. Похоже, проблема заработка волновала его куда больше меня.

— Может, зайдём, спросим сами? — чуть ли не плача сказал он.

— Ну, пошли…

С вахты бабка в кофте через множество запутанных коридоров провела нас в какой-то зал и велела ждать некую Прасковью Ивановну.

Через полчаса до нас донеслись чьи-то шарканья, и из-за угла выплыла фиолетовая старушенция в беретке. Ещё издалека бросались в глаза две огромаднейшие лупы, каким-то образом державшимся на её сухом лице.

— ЭТО ВЫ ЧТО ЛИ НАНИМАТЬСЯ ПРИШЛИ? — заорала она таким голосом, что мы буквально приросли к полу от страха.

— Здравствуйте! — начал, набравшись смелости, Рудик. Я же молчал в оцепенении и смотрел только на её лупы, которые правильно было бы назвать очками, но, всё-таки, это были лупы. Увеличенные с их помощью, не знаю уж во сколько там десятков раз, её глаза, казалось, вылезали из орбит и представляли собой два чудовищных белка. Белки таращились то на меня, то на Рудика и пытались услышать то, что мы говорили (я всё же тоже решился). Хотя правильнее сказать слушали-то её уши, но белки были настолько огромадными, что казалось, будто эта старушка-мутант только из них одних и состоит.

Ко всему вдобавок Прасковья (а это была именно та самая Прасковья Ивановна) оказалась глухой. То, что мы ей только что рассказали о себе, для неё ничего не значило. Не выдержав, что после каждого нашего слова следовало её «ЧАВО?», мы подошли к ней вплотную и заорали прямо ей в уши (каждый своё и каждый в отдельное ухо). В тихой филармонии по всем её закоулкам прекрасно разлеталась наша адская какофония, но мы уже перестали обращать на это внимание.

И, о, чудо! Наконец-то, поняв нас, мутантка поведала нам, что, действительно, всех уже набрали, но есть в запасе ещё два (!) места. И так как мы произвели на неё хорошее впечатление, то она нас, так уж и быть, возьмёт. Затем, как это обычно бывает, она поведала нам о себе. Рудик ещё пытался сохранить на своём лице выражение безграничного интереса к её рассказу, у меня же просто мозги кипели. Оказалось, что бабка эта работает тут чуть ли не с младых лет, что пресекает всякое хамство и нам не позволит хамить ни ей, ни посетителям, что любит всё чистенькое, гладенькое… короче попалась нам какая-то аристократка.

Заинтересовался я её баснями, когда уловил животрепещущую для меня тему.

— ЕСЛИ ВАМ БУДУТ ДАВАТЬ ДЕНЬГИ, — орала наша громогласная, — ОБЯЗАТЕЛЬНО БЕРИТЕ. НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ СМЕЙТЕ ОТКАЗЫВАТЬ, А ТО НА ВАС МОГУТ ОБИДЕТЬСЯ И ДАЖЕ ПОЖАЛОВАТЬСЯ АДМИНИСТРАТОРУ, ЧТО ВЫ ВАШИМ ОТКАЗОМ ОСКОРБИЛИ ИХ.

Не в силах что-либо сказать, я только раскрыл рот. Очень, очень интересно!

К моей большой радости аристократка всё же закончила свои нравоучения и велела нам приходить в день открытия сезона в филармонию в середине октября.

— ПРИДЁТЕ НА ЧАС РАНЬШЕ ПОЛОЖЕННОГО ВРЕМЕНИ, — заголосила она мне в ухо, отчего у меня непроизвольно подогнулись колени, зыркнула ещё раз своими белками и, наконец-то, отпустила нас…

В общаге я поцапался с Владиком. И всё из-за полов. Полы мы мыли раз в две недели — так решили Рудик с Владиком. Я же вначале был за еженедельное мытье — сказывалась атмосфера, в которой я был воспитан. Дело в том, что моя родная сестра делала в доме влажную уборку если не каждый день, то уж через день обязательно, а всякое там вытирание пыли и т. п. было чуть ли не два раза в день. Можно сказать, у человека пунктик образовался на почве чистоты. И жить с такой сестрой под одной крышей — дело не из лёгких. И хотя у меня такого пунктика не было, когда я предложил убираться раз в неделю, то непременно думал, что меня тут же все высмеют и станут называть грязнулей. Какого же было моё удивление, когда в ответ на это на меня посыпались упрёки со стороны моих соседей.

— Мы что, в музее что ли? — говорил Владичка. — Убираться раз в неделю! Хватит и через две недели!

На том и порешили.

Сейчас после последней уборки две недели ещё не прошли, но полы были на редкость замызганными. И в ответ на мою просьбу вымыть их досрочно, Владик (а именно его была следующая очередь) разразился громкими протестами. Я, само собой, обиделся на него, хлопнул дверью и ушёл к Гале пить чай. Вот так, вроде бы из незначительных пустяков и строились наши с ним отношения в последнее время.

Рудик этого сейчас не замечал, теперь он ходил по общаге весь какой-то окрыленный от одной мысли, что его приняли на работу в филармонию, и теперь он хоть до изнеможения может каждый день слушать свои любимые этюды и сонаты. Я же не очень этому радовался, главным образом из-за зарплаты, которая была настолько мала, что я даже не буду здесь о ней упоминать. Все мои надежды были на чаевые, которые нельзя не брать. И, вообще, я пошёл на это только ради интереса.

Глядя на нас, Владик тоже решил заработать. И не из-за того, что у него появились финансовые проблемы (в этом семестре он был богаче нас с Рудиком вместе взятых), а из-за ещё одной характерной его черты.

Владик любил попугайничать. Сколько раз он сам говорил нам, что стоит ему пойти, допустим, с Лариской в город, то что бы та ни купила, Владик обязательно покупал то же самое. А потом у нас на окне долгое время лежали и, в конце концов, тухли никому не нужные продукты. Короче, если кто-то на что-то решался, то Владик немедленно начинал думать, что, оказывается, это что-то — жизненно-необходимая вещь, и удивлялся, как он, вообще, раньше мог без этого обходиться!

И вот сейчас побежал наш сосед в свой вояж. И вскоре до нас донеслась весть, что он нашёл работу в театре комедии и теперь громко назывался декоратором или монтажником сцены…

Наступил долгожданный день открытия сезона в филармонии. Среди прочего сброда петербургских студентов сидели мы с Рудиком и слушали последние наставления Прасковьи. Выяснилось, что, среди прочего, старушка оказалась вдобавок склеротичкой и маразматичкой. Забывая, что говорила минуту назад, она снова в сотый раз повторяла нам, как правильно обслуживать клиентов, пока не отвела нас на рабочие места. Нам достался гардероб на первом этаже, где одновременно могли работать два человека. Благодаря этому на нашем рабочем месте кроме меня и Рудика никого не было, чему мы с ним были очень рады. Единственным минусом было то, что наш гардероб был первым, бросающимся в глаза всем посетителям, из чего следовало, что недостатка в них мы испытывать явно не будем. Другие же гардеробы были или за многочисленными поворотами или на втором этаже.

Честно говоря, в первый раз я очень волновался, и было отчего. На открытие сезона давали какой-то потрясающий концерт (не для меня, конечно, потому что я в этом деле ничего не понимаю, зато Рудик был на грани экстаза). Короче, народу должно быть прорва.

И вот открыли дверь, и оттуда ломанулись весёлой толпой первые клиенты. Разумеется, почти все попёрлись к нам. Не забывая постоянно улыбаться и всем говорить «Пожалуйста», протягивая им номерки, я пытался сохранить внутреннее равновесие. А потерять его мне было очень легко, главным образом из-за того, что у меня уже начали болеть лицевые мышцы из-за постоянно растянутых губ.

— Надо будет в следующий раз вставить в рот какую-нибудь распорку, — подумал я.

И вдруг краем глаза я заметил, как Рудику вместе с одеждой протянули сто рублей. Причём это было проделано так мастерски, что со стороны, если бы я не смотрел в этот момент на него, вообще, ничего не было заметно.

Рудик радовался как маленькая девочка своему первому тампону. И хотя это было всего лишь сто рублей, мне стало ужасно завидно.

Я улыбнулся ещё пошире и с ещё большей остервенелостью стал обслуживать очередных клиентов. Быстрота обслуживания всегда вознаграждается, только вознаградили не того — Рудику опять всучили сотню, а немного погодя аж двести рублей.

Мне стало нехорошо.

— Ещё немного, — думал я, — и он сможет на халяву съесть целое мороженное. А я?

Не знаю, зачем мне было мороженное, но получить из принципа хоть что-то требовали мои не в меру возросшие сейчас амбиции.

— Нет, ну, надо же, ему-то за что? — возмущался я про себя, глядя на распирающегося от гордости Рудика. — А чем я хуже?

Поставив этот вопрос перед собой ребром, я со скоростью ракеты летал между клиентами и вешалками и чуть не умер, когда Рудику всучили пятьсот рублей.

От разрыва сердца меня спасло лишь то, что начался концерт, и в вестибюле в мгновенье ока не осталось ни одной живой души.

Злой как чёрт я опустился на стул и с кровожадным взглядом стал наблюдать, как Рудик пересчитывает чаевые. Это было невыносимо. К тому же я устал как собака (всё-таки, первый день) — как я и предполагал, наш гардероб оказался заполнен до отказа, не было ни одной свободной вешалки. Губы болели. Растирая их, я заметил, как входная дверь открылась, и в вестибюль вбежали две запыхавшиеся тётки.

— Я же говорила, что опоздаем. Так и есть! — говорила одна.

Вторая, ничего ей не ответив, побежал по направлению к нам.

— Свободных мест нет, идите наверх, — устало произнёс я.

— Ну, что вы, мальчики, — сказала вторая, подходя прямо ко мне вплотную, — мы здесь всегда раздеваемся.

— Но ведь… — опять начал я.

— Ну, пожалуйста, за благодарность, — перебивая меня и протягивая свой плащ, снова сказал она.

Благодарностью оказалась пятитысячная купюра, лежавшая рядом с плащом и недвусмысленно подвинутая в мою сторону.

Мою усталость как рукой сняло. Ах, какие тётеньки, сейчас, сейчас, пожалуйста, я вам всё повешу, вот только номерков порядочных нет, остались одни бумажки. Что? Вы возьмёте? Ну, мне прямо как-то неловко давать таким элегантным дамам клочок бумажки! Ну, что вы, что вы, вот, пожалуйста, приятного вам просмотра, приходите ещё!

Все вешалки в гардеробе были двойными, то есть состояли из нижней и верхней вешалок. Поэтому плащи этих двух замечательных теточек я повесил на первую попавшую верхнюю вешалку (до этого я вешал только на нижние), автоматически отметив про себя её номер, чтобы потом не запутаться.

Рудик с открытым ртом молча смотрел на мои манипуляции, а я про себя злорадствовал. Скрывать своей радости я даже и не пытался — всё равно бы не получилось.

— Вот видишь, и тебе повезло, — стараясь говорить как можно спокойнее, произнёс Рудик.

— Да уж, — шелестя купюрой, ответил я, — работаем только по-крупному.

На раздаче я уже чувствовал себя намного лучше. Кроме того, получив свою одежду, один мужик сунул мне ещё пятьсот рублей.

Итак, мой первый рабочий день принёс мне пять с половиной тонн. Похоже, работа начинала мне нравиться…

Владик меня достал. Если раньше я хоть самому себе выдумывал причины, из-за которых проходили наши огрызания, то теперь никаких причин уже не было. Меня стал раздражать лишь один его вид. Ну, не знаю, что тогда на меня нашло, я и себе-то объяснить толком ничего не мог, но то, что одно его присутствие выводило меня из себя — это точно. Вызывало раздражение каждое его действие, каждый шаг, каждый поступок. Такое ощущение, как будто между нами резко поменяли полярность. Я был на взводе и больше выносить этого не мог. Все вот эти мелочи, по поводу которых мы ссорились чуть ли не каждый день, накопились уже в изрядном количестве. Не хватало, если выражаться банальным языком, той самой последней капли, которая переполнила бы чашу терпения.

Короче, мне необходима была эта капля, чтобы использовать её в качестве предлога нашей очередной с ним ссоры. А желание поссориться с ним из меня прямо-таки брызгало ядовитой слюной.

Роль последней капли прекрасно сыграл мой персиковый джем.

Придя поздно вечером после работы, я обнаружил сидящих за нашим столом Владика и Рябушко, которые приспокойненько жрали мой джем. Нет, к тому факту, что кто-то ест мои запасы, я относился более-менее спокойно. Мне, вообще, к этому было не привыкать. До сих пор помню прелестную картинку, когда ещё в первом семестре, возвратившись от тётки, я обнаружил в 215-ой полгруппы, которая самым обычным образом пожирала мою единственную двухлитровую банку яблочного варенья. Оказывается, человек с большой буквы и огромным великодушным сердцем Булгакова Е.В. сердобольно решила накормить всех моим вареньем, утверждая при этом, что я нисколько на это не обижусь. Это оказалось правдой, потому что, может быть, сердце у меня и не такое большое, как у Кати, но вся разница в том, КТО именно ест мои запасы. Для одних мне ничего не было жалко, зато для других у меня не нашлось бы и старой подгорелой корки хлеба. Так уж получилось, что Рябушко относился ко второй категории, поэтому стоило ли говорить, какую неистовую ярость вызвало во мне зрелище этих обжирающихся друзей. Но больше всего меня возмутил тот факт, что Владик предложил Рябушко МОЙ джем. Угощал бы своим!

Заставлять выплевывать их мой джем прямо на стол я не стал по некоторым соображениям гигиены и эстетичности. Забирать банку со стола я тоже не стал. Пусть жрут, а я буду стоять рядом как живой укор. Впрочем, это ничего не дало, поскольку ни тот, ни другой в этот момент и не подозревали о том, что делают что-то не то.

Я вытащил украдкой сигарету и пошёл на свою площадку. Дымя в ночное небо, я вынашивал план мести. Во-первых, думал я, окончательно рассорюсь с Владиком — по-крупному и буду обращаться с ним как с полным нулем. Во-вторых: съем несколько его консервов (в отместку за джем). Ну, а в-третьих: уберу-ка я этот джем подальше от его ручонок.

Выбрав момент, когда в комнате был один Рудик, я перепрятал джем из шкафа к себе в тумбочку и строго-настрого велел Рудику молчать. Тому было только интересно.

На следующее утро мы с Димой проснулись от ужасного шума — Владику нужно было идти к первой паре (а нам ко второй), вот он и встал раньше нас. Хотя, честно говоря, просыпались мы каждый раз, когда он вставал ни свет ни заря. Сколько раз Рудик уже заплетающимся языком пытался ему втолковать, что по комнате можно ходить и другим способом, то есть бесшумно, и задевать его — Рудиковскую — кровать при этом совсем не обязательно. Кроме того, дверью тумбочки хлопать тоже нежелательно.

С таким же успехом Рудик мог пойти и рассказать всё это помойному ведру.

Сегодняшнее утро пополнилось новыми звуками — Владичка хлопал теперь уже дверцей шкафа и чем-то там невыносимо шуршал.

— Джем ищет, подлюга, — ехидно подумал про себя я, притворяясь, что сплю. — Ищи, ищи!

Естественно, что он ничего не нашёл, зато наспех настрочил что-то на бумажке, хлебнул чаю и убежал, что-то там напевая (как он думал — про себя), не забыв при этом, конечно же, случайно, налететь на Рудиковскую кровать.

Когда, наконец-то, его шаги утихли в коридоре, по комнате пронёсся отчаянный стон.

— Нет, ведь обязательно нужно стукнуться о кровать! — возмущался Рудик.

Нам уже скоро пора было вставать, поэтому снова засыпать не было никакого смысла, и я решил поддержать столь животрепещущую тему, тем более что возмущённый тон Рудика меня явно заинтересовал — такое с ним бывало далеко не часто.

— Ой, Дима, ты проснулся? — съехидничал я.

— Да как тут не проснуться, — голос Рудика становился всё более угрожающим, — он же ведь кровать мою с места сдвинул! Нет, ну, вот ты пройди, пройди мимо неё. Разве можно на неё наткнуться? Если только, конечно, не специально!

— А ты подозреваешь, что он всё это делает специально?

— Да ты что!!! Да он специально и йогурт не купит! Просто ему очки новые надо с определителем пути в координатах! Я, например, удивляюсь, почему у нас до сих пор шкаф не упал! А?!

— Ой, не знаю, не знаю, — в притворном испуге ответил я, — а что, надо?

— Чего надо?!!! — Рудик разошёлся не на шутку. — Надо чтобы он своей тумбочкой не скрипел — у меня челюсть сводит от этого звука! Надо чтобы он не харкался посреди ночи, когда я только-только усну! А ещё вот это, помнишь, когда он почти каждый раз что-то забывает, уже одевшись, снимает один ботинок и на одной ноге кенгуриными прыжками скачет до своей тумбочки! У меня всегда при этом такое впечатление создаётся, что на моей башке сваи заколачивают! А уж кровать при этом обязательно чуть ли не перевернет! Ну, чего ржёшь? А знаешь, на кого в эти моменты он похож бывает? Помнишь в Астрахани мы за компьютером в «Зомби» играли? Там на третьем уровне такое коричневое чудовище прыгает и бегает с вытянутыми ручонками! Так вот, просыпаюсь я, однажды, от его кенгуриных прыжков и вижу, как Владик точь в точь также вытянув ручонки, на цыпочках и, как ему кажется, абсолютно бесшумно подкрадывается к своей тумбочке! Ну, вылитое чудовище с третьего уровня!

— А ещё знаешь, — Рудик вдруг стих до еле слышного шёпота, — он ведь поёт!

— Да ты что?! — я вытянул удивлённо лицо и, не выдержав обстановки, расхохотался. Да, давненько Рудик так никому не изливал душу, наболело, наверное, у бедняжки.

— Ну, чего ты, чего, правда, поёт! Разве ты не заметил?

— А то как же, — сквозь смех ответил я, — он уже давно этим занимается, только почему-то именно тогда, когда мы спим.

— Наверное, не хочет, чтобы мы слышали, — предположил Рудик.

Я уже было успокоился, как после этих слов со мной случилась настоящая истерика. У Димы просто потрясающий дар говорить смешные вещи абсолютно спокойным голосом.

— Ой, Дима, давно я так не смеялся! «Чтобы мы не слышали», ха-ха, ой, не могу! Это надо же так сказать!

Тут к счастью пора уже было вставать, а то я бы так и провалялся на кровати до скончания века, пока не умер бы от собственного смеха.

— А ведь он твой джем искал, — сказал Рудик, ставя на место свою сдвинутую кровать.

— А как же, — ответил я, — жрать, зараза, захотел. Кстати, я видел, он что-то нам на бумажке настрочил.

Бросив всё, мы подбежали к столу и набросились на небольшой клочок бумаги. На нём было нацарапано: «После института иду на работу, поэтому вернусь поздно. Возьмите мне ужин в столовой (талончик прилагается). P.S. Большое спасибо Андрюшечке за джем! Владюленька.»

— Ха-ха! — торжествовал я. — Этот самый Владюленька даже не представляет себе, как облегчил мне задачу. Теперь с помощью этой записки я имею полное право на него обидеться! И даже притворяться не нужно! Пусть думает, что я обиделся за джем.

— А за что на самом деле? — резонно спросил Рудик.

— Эх, Дима, одним словом этого не объяснить!

— Ну-ну! — только и ответил тот.

Так началась Великая Ссора…

В филармонии мне дали доллар. Дали такую свёрнутую в десять раз бумажку, разворачивая которую, я непременно думал, что это будет 10 долларов. Почему-то мне казалось, что меньше мне дать просто не могут. Но я обрадовался и этому.

Вскоре дали ещё доллар, а за ним и ещё сразу два. Бумажки были старыми, нехрустящими и, если уж на то пошло, абсолютно мне ненужными. Как бы там ни было, но мне было бы стыдно идти с этими тряпочками в обменный пункт. Поэтому я предпочитал получать на чай нашими родными рублями.

Мы уже работали целую неделю, а официально нас ещё не оформили. Нужны были некоторые документы и фотография. Ну, с документами-то понятно, а вот что делать с фотографией? Все мои 3х4 уже давно закончились, идти в мастерскую не было времени, и я решился на отчаянный шаг — сфотографироваться с помощью фотоавтомата. Эти представители «последнего чуда техники» были понатыканы в Питере чуть ли не на каждом углу.

Я уже был немного наслышан об этом апогее человеческой мудрости, в частности, от Рудика и Чеченева, которые решили себя, однажды, увековечить этим агрегатом. Фотографии получились довольно занятными. Так, например, на фотографиях Андрюхи была толстая, серая, надутая мышь, и только благодаря очертаниям фаса можно было узнать нашего Чеченева. С фото Рудика, вообще, выглядывал мужик лет под сорок, причём тоже толстый. И всё это было на фоне очаровательного грязно-серого тона. Народ вырывал друг у друга эти фотографии и числом наибольших голосов определял, кто на них изображён. Я в голосовании не участвовал, потому как с первых же секунд, увидев фотографии, меня охватила такая истерика, что я больше получаса пролежал на кровати, корчась от смеха. Чеченев на мои хихиканья жутко обиделся, выхватил свои снимки и гордо удалился. Рудику же деваться было некуда, поэтому он выдумал довольно своеобразную месть: где бы я ни находился — обедая за столом, гуляя по городу, в метро, в «школе» — он «ненароком» (если, конечно же, был рядом) подсовывал мне свою фотографию, и меня тут же пробивало на хи-хи, не взирая на обстановку — я просто ничего не мог с собой поделать. Хорошо хоть, что мы не ходили на чьи-нибудь похороны, а то бы осрамился, как пить дать.

Стоит ли после этого говорить, что меня как-то не очень тянуло сфотографироваться подобным образом. К тому же, как я уже упомянул, и Рудик и Чеченев получились утолщёнными в 1,5 раза. Что тогда было говорить о моих «флюсах»?

Но время поджимало, деваться было некуда, и я пошёл в дом быта, располагающийся около метро «Нарвская».

— А вот и автомат-убийца, — подумал я, глядя на какую-то будку с занавесками.

Тут же подбежала бабка и стала совать мне в руки мерзкие холодные жетончики, требуя взамен деньги. Таким образом, на раздумья времени у меня уже не было, я купил жетончик и зашёл в кабину, плотно задёрнув за собой занавески.

— ВНИМАТЕЛЬНО ПРОЧИТАЙТЕ ИНСТРУКЦИЮ! — резко отдёрнув занавеску, гаркнула мне в лицо бабка, отчего я чуть не отбросил копыта, учитывая мою внутреннюю напряжённость.

Инструкция гласила, что надо ровно сесть, не двигаться, смотреть на чёрную полоску и бросить жетончик в щель. Откровенно говоря, больше всего меня удивило — как можно бросить жетончик в щель, абсолютно не двигаясь. Усилием воли что ли? К тому же где эта чёртова полоска? Ладно, Бог с ней, как-нибудь разберусь.

Сев на табуретку, я обнаружил, что она слишком для меня высока. Пришлось её немного опустить. Габариты будки оставляли желать лучшего. Задев задницей всё, что можно, я установил табуретку на нужном мне уровне и сел на неё злой как чёрт. Где эта чёрная полоска??? Да пошла она в жопу, лишь бы поскорее отсюда выйти, желательно живым.

Постаравшись успокоиться, не зная, куда деть снятую с себя одежду, я совершил нечеловеческое усилие. Сидя смирно, наподдавая при этом ногой одежду, чтобы та не упала, одной рукой я пытался дотянуться до щели, чтобы опустить туда чёртов жетончик. Рука не дотягивалась. Пришлось немного нагнуться, затем в бешеном темпе занять прежнее положение, в ужасе ожидая, что так и останусь сфотографированным в полусогнутом состоянии. Однако, ничего в ближайшие секунды не произошло. Не произошло ничего, как мне показалось, и через ближайшую пару лет. Я сидел в полной неизвестности, в темноте, ожидая чего-то, и уже было собрался встать и поблагодарить бабку за чудесно проведённое время, как меня неожиданно ослепила вспышка, какая там вспышка, ВЗРЫВ СВЕТА, да так неожиданно, что я, ничего не успев сообразить, застыл в неопределённой позе. Не дав мне опомниться, вспышка ошарашила меня ещё раза три подряд, после чего наступила подозрительная тишина. Сохранив остатки здравого смысла, я понял, что это должно быть всё. Выйдя на свет Божий из этой мерзкой кабины, я подошёл к оконцу, откуда, судя по инструкции, должны были вылезти мои фотографии. В свободную кабину тут же забежали три школьницы, отчего она стала яростно шататься.

— Вот здорово будет забиться сюда всей нашей группой, — почему-то подумал я, ожидая снимки, которых всё ещё не было.

Школьницы с раскрасневшимися рожами уже выбежали наружу и тоже подбежали к оконцу. Мне стало плохо, что они сейчас увидят мои вылезающие фотографии, поэтому стоило только аппарату затарахтеть, и из него показаться снимкам, как я молниеносно схватил их, чуть не порвав, и мелкой рысью в следующую секунду уже бежал по Нарвскому проспекту.

Добежав до метро, я смог, наконец-то, перевести дух, и тут я впервые посмотрел на свои фотографии.

В голове мелькнула мысль, что я мог схватить чужие фотки, а те — мои — сейчас смотрят эти школьницы и помирают, наверное, со смеху. Но нет, слава Богу, это были мои фотографии, вернее, скорее всего, мои, потому что то, что я увидел на них повергло меня в настоящий транс. На четырёх микроскопических фотографиях было чужое, но немного похожее на меня лицо с гигантскими глазами, которым бы позавидовал сам Рудик. Объяснялось это внезапной вспышкой света в кабине — от такой неожиданности и страха у меня не только могли раскрыться до размеров блюдец глазки, но и запросто разорваться все внутренности.

Но этого было мало — глаза были накрашенными!!! Вот этого я совсем не понимал, но с фотографии явно и недвусмысленно смотрела рожа эдакого трансвестита с аккуратно подведёнными глазами.

— Господи! А это ещё почему? — спросил себя я и заглянул в ближайшее зеркало витрины одного из ларьков.

— Глаза на месте, ничего не накрашено, — думал я, разглядывая себя. — Надо же какое уродство получилось, хорошо хоть не под сорок лет как у Рудика.

Но были и свои плюсы — щёки мои получились нормальными и не увеличенными, но, честно говоря, это был маленький плюс.

К сожалению, делать было уже нечего, и я поплёлся прямиком в отдел кадров филармонии. Положив на стол кадровичке трансвеститские фотографии, я стал наблюдать за её реакцией. Та не заставила себя ждать. Схватив снимки хищной хваткой, кадровичка переводила свой взгляд с них на меня и обратно. Затем подумала, нацепила на рожу очки и повторила операцию.

— Это — я, правда, даю вам честное слово, — печально вздохнув, произнёс я. — Можете даже не сомневаться.

Однако, похоже было, что мои слова для неё ничего не значили.

— Да вы посмотрите на уши, — не выдержал я, цепляясь за последнюю возможность, — разве их можно спутать с чьими-то другими?

Теперь кадровичка вроде бы начинала мне верить, потому что, поколебавшись для приличия пару секунд, стала меня оформлять.

— Ну, слава Богу, с этим унижением покончено, — подумал я, очутившись на свежем воздухе.

До начала работы оставалось полчаса, поэтому не было никакого смысла возвращаться домой. Я достал сигарету, закурил и пошёл в парк около Русского музея.

— Кстати, — подумал я, выпуская изо рта сизый дым, — пора бы уже Рудику узнать, что я курю.

Тут ко мне подошёл какой-то пацан и спросил сколько времени. Пока я смотрел на часы, я совсем забыл про сигарету и, собравшись ответить, набрал в грудь побольше воздуха и тут же мгновенно захлебнулся в собственном кашле. Пацан, видя такое дело, счёл за лучшее отвалить, а я же, совладав с кашлем, вдруг почувствовал такой балдеж в голове, что не удержался и сел на первую попавшуюся скамейку.

В считанные секунды я понял, в чём дело. Я заглотнул дым! Заглотнул впервые! Не зная, как курить на самом деле, тогда, сидя на подоконнике в 215-ой и раскуривая свой первый «Camel», я втягивал в себя дым, но оставлял его в полости рта и сразу же выдувал обратно. О том, что его надо заглатывать в лёгкие я и не подозревал. А я ещё удивлялся тогда — почему это я не кашляю? Конечно, и сейчас мне об этом никто не говорил, но какая-то интуиция и приятный кайф в голове подсказывали, что именно так и надо курить. И вот он — долгожданный кашель.

Прислушиваясь к новым ощущениям, я засунул в рот жвачку — нельзя же Рудика шокировать вот так сразу — и пошёл к филармонии.

Вскоре пришёл Рудик. Быстро заполнив гардероб и уже привычным жестом положив к себе в карман несколько долларов и пару тонн, я решил подготовить почву для предстоящего разговора.

— Дима, — начал я, — я хочу тебе кое-что рассказать.

— Да, да, — Рудик настроился позитивно.

— Я хочу тебя удивить, — продолжал я.

— Да, ну, — ехидно поинтересовался мой собеседник, — и что же на этот раз?

— Нет, ты расслабься, ты должен сильно удивиться.

— А если не удивлюсь.

— Удивишься, просто обязан удивиться.

— Ну-ну, и что же это такое?

Я замолк, потому что не знал, как к этому подступиться. Как-то сказать обо всём прямо не хватало духа.

— Ну, ты попробуй сам угадать, — предложил я, — вот чему бы ты удивился?

— Если бы Владик перестал задевать мою кровать и петь по утрам, — не раздумывая, ответил Рудик.

— Да при чём тут Владик — про меня речь!

— Ну, не знаю… может быть, ты в «Гербалайф» подался?

— «Посмотрите на меня и спросите, как похудеть!» — съязвил я. — Я ещё не совсем того!

— Тебя нашла ещё одна парикмахерша. Нет, две, и теперь они дерутся между собой — кому ты достанешься.

— Тоже нет, мне и моей Светочки хватает.

— Ты стал ходить в церковь или записался в какую-нибудь секту.

— Тьфу!

— Ты помирился с Владиком, и теперь вы вместе ходите к Рябушко!

— Идиот! Это касается только меня! Я что-то сделал! Что-то начал!

— Курить? — предположил неимоверно умный мальчик.

— Да!!!

— Да???

— Да!!!

Наступило молчание. Рудик переваривал информацию.

— Что, ты, и правда, куришь? — ещё раз переспросил он.

Я вытащил из кармана пачку «Camel» и продемонстрировал её перед ошалевшим Рудиком. Я его понимал. Ещё не знаю, как бы отреагировал я, если бы узнал, что курит сам Рудик. Неизвестно, кто бы тогда удивился больше.

Ничего не говоря, Рудик выхватил у меня пачку и стал её обнюхивать.

— Пахнет, — послышалось через некоторое время. — И давно ты начал?

— Скоро уже два месяца будет! А вы с Владиком о чём-нибудь догадывались?

— Нет, я даже и подумать о таком не мог!

Я был чрезвычайно горд за себя, за то, что целых два месяца никто ни о чём и не подозревал.

— Ну, и как, ты удивлён? — спросил я.

Глядя на лицо Рудика, в ответе можно было не сомневаться.

— Ну, что ж, — резюмировал я, — раз ты уже всё знаешь, я пойду покурю.

Я достал сигарету и вышел на улицу. Докурив, я бросил окурок и собрался уже было вернуться обратно, как на улицу выбежал взволнованный Рудик.

— Ты что, уже всё? — разочаровано произнёс он. — А я хотел посмотреть, как ты куришь.

— Ничего, ещё успеешь, — успокоил его я. — А хочешь, я и тебя научу.

— Нет!!! — в ужасе закричал Дима и убежал обратно.

Я пошёл за ним…

Владик молчал, я тоже. Между нами как будто было взаимно-нелепое молчаливое соглашение.

Меня это абсолютно не волновало и даже, наоборот, радовало. Правда, теперь я уже не мог погрызться с ним насчёт грязного стола, зато перед всеми демонстративно смахивал крошки со стола со словами «И вот с такими чушками приходится жить!».

Рудик о моей новой привычке пока никому не рассказывал, потому что я попросил его об этом. Да и не до того ему было — сейчас он почти каждый день ходил, благодаря работе, на свои любимые симфонии и был на грани блаженства. Сколько раз он пытался и меня взять с собой, но мне что-то не хотелось. Однако, Рудик настойчиво склонял меня к прослушиванию симфонической музыки и в один прекрасный день добился-таки своего.

Я решил (главным образом из-за того, чтобы он от меня, наконец-то, отстал) пойти на первый попавшийся концерт. В программке значилось, что назавтра намечается выступление хора девушек из местной консерватории. Что ж, посмотрю хоть на девушек!

На следующий день, раздев последнего посетителя, Рудик великодушным жестом отпустил меня в концертный зал (вдвоём гардероб покидать не разрешалось). Преисполненный какими-то мрачными предчувствиями, я тихонько отворил дверь и проскочил на балкон. Взглянул на сцену и обмер. Увиденное мною абсолютно не вязалось даже с моими самыми извращёнными представлениями.

Хор «юных дев» представлял собой сборище самых настоящих пятидесятилетних тёток. Самой молодой было сорок с небольшим. Все как одна были одеты во что-то белое, очень напоминающее саван, и казались взбунтовавшимися покойницами, восставшими из склепа. Кладбищенскую картинку довольно успешно дополнял потусторонний вой, который издавали «юные девы», изредка перебиваемый странными повизгиваниями. Особенно визжала одна девственница в первом ряду.

Уйти сразу мне помешало внутреннее оцепенение, которое я испытал, увидев «хор девушек», но когда оно прошло, я решил, что делать мне здесь больше нечего. Неизвестно ещё, какие сюрпризы преподнесёт мне эта филармония.

— Ну, как? — спросил меня Рудик, когда я вернулся. — Понравилось? Что-то ты больно быстро.

— Что?… А… ничё, ничё… Теперь я тебя понимаю. Да, искусство — это вещь!

С тех пор в зале филармонии я больше не появлялся.

— Как летит время, — думал я, стоя на своей площадке и куря очередную сигарету. — Осталось меньше четырёх месяцев, и мы навсегда покинем этот славный город Санкт-Петербург. А как бы хотелось остаться здесь навсегда.

Эта мысль начала преследовать меня уже довольно давно. Трудно было осознавать, что мы здесь проездом. Наступит когда-нибудь февраль, мы уедем, и о нас уже вряд ли кто вспомнит. Поэтому необходимо было что-то срочно сделать такое, чтобы память об астраханцах навеки осталась в этом общежитии. Ну, может быть, не о всех, конечно, за всех я отвечать не могу. Но после себя хотелось оставить какой-нибудь след. Хотя я и проделывал разные фокусы на глазах у всех, и моя незанятая скромность позволяла думать, что меня все непальцы будут видеть ещё много лет в своих ночных кошмарах, что-то меня подмывало на последний, решительный, грандиозный шаг…

В один прекрасный день, а если точнее, ночь я сидел над каким-то заданием. Владик с Рудиком уже спали. Задание не получалось.

— Чёрт бы побрал этого Гармашёва! — ругался я про себя. — Вечно подсунет какую-нибудь гадость!

В коридоре послышались чьи-то голоса, и я решил выйти развеяться. Прислонившись к стенкам, стоя друг напротив друга и поджав под себя одну ногу, как будто снимаются, болтали Сони и Рябушко.

— О, Рижий, привет! Как дельишки? — на чисто русском спросил Сони.

— Да ничё пока, о чём болтаете?

Разговор шёл о небезызвестной всем Бабе Жене. Сони рассказал одну историю о том, как в новогоднюю ночь напоил водкой бедную старушку, случайно заглянувшую на праздник жизни непальцев, а на следующее утро в туалете эта самая старушка шваброй била всех стремящихся туда попасть. Замахнувшись на Сони, Баба Женя подняла свою швабру, причём к самому верху, центр тяжести её резко переместился вверх, и та рухнула прямехонько на спину. С тех пор Сони зарёкся напаивать бедных старушек.

— А всё-таки, наша Баба Женя крепкая, — выслушав его рассказ, сказал я, — ведь живая осталась, даже очень.

В свою очередь я вспомнил случай, свидетелем которого был сам лично совсем недавно.

Однажды, в гордом одиночестве я сидел в столовой и ковырял вилкой так называемую котлету. Вскоре в столовую зашёл какой-то пацан и направился к стойке. Там обслуживала Шарла. Получив от неё тарелку с котлетами и чай, пацан поставил их на стол, который был как раз напротив меня, и пошёл обратно за вилкой. В это время в дверях показалась до боли знакомая рожа. Баба Женя как заправская партизанка осторожно высунула голову и оглядывала окрестности, пока не остановила свой взгляд на столе того самого пацана. Одним кенгуриным прыжком она оказалась около его стола, схватила рукой с тарелки несколько макаронин, подобрала котлетные крошки и даже умудрилась отхлебнуть из стакана чай. Проделав эти манипуляции, она также быстро покинула место преступления и уже через несколько секунд скрылась в дверях.

Вернувшись, пацан приспокойненько начал есть свой ужин, абсолютно не понимая, почему рыжий парень напротив него от смеха чуть не утыкается носом в тарелку.

Я, разумеется, знал, что со мной может произойти, если мне вовремя отсюда не уйти — меня могла охватить очередная хохочущая истерика.

— Сюда бы ещё сорокалетнюю фотографию Рудика, — подумал я и, ощутив новые колики в животе только от одной этой мысли, поспешил покинуть столовую.

Вот так весело сейчас проводил я время вместе с Сони и Рябушко. Последний тоже что-то начал вспоминать, как я резко перебил его следующей фразой:

— Сони, проколи мне бровь!

После этого наступила мертвая тишина. Вопрос прозвучал совершенно неожиданно, и даже я сам ещё не вполне осознал его суть. Может быть, мне хотелось, чтобы Рябушко заткнулся, и я сказал первое, что пришло мне в голову, может сказалась усталость от заданий Гармы — не знаю. Если бы я хотел ошарашить Сони, то лучше это сделать мне бы не удалось. Не говоря уже о Рябушко — тот буквально прилип к стене. Прошло пять минут молчания.

— А зачъем это тебе, Рижий? — очнулся, наконец, двухметровый.

— Ну, захотелось мне так!

— А почему бровь? Давай, я тебе ухо проколю.

Я посмотрел на левое ухо Сони, на котором весело болтались пять колечек, и подумал, что уже неделю назад сам купил себе пару таких же в надежде вставить их себе как раз в ухо, но что-то эта затея не пришлась мне по душе.

— Нет, Сони, — ответил я, — понимаешь, кольца в ушах — это примитивно. Да сейчас так почти все носят, взять хотя бы нашего Мартына, этим уже никого не удивишь.

— Но почему бровь?

— И нос! — вдруг безапелляционно произнёс я.

— И нос???

— И нос! Бровь и нос! — я вдруг стал полон решимости.

Сони колебался. У него уже была неплохая практика по пирсингу, и он успел окольцевать добрую треть общаги, но о таком его, видно, ещё не просили.

Тут вдруг от спячки очнулся Рябушко.

— Да ладно тебе, Сони, — сказал он, — видишь, пацанёнок приколоться хочет. Что тебе, жалко что ли?

Вот уж не думал, что найду в Рябушко такого заступника.

Сони всё ещё не мог решиться.

— Давай, давай, — подталкивал его Рябушко, — пошли к тебе, ты будешь колоть, а я смотреть или Андрона держать.

Тут Сони словно очнулся от транса и ехидно произнёс мне:

— А хочешь, Рижий, я тьебе член проколю?

— Нет уж, спасибо, — ответил я, — только бровь и нос!

— Ладно, тащи спирт, иголку и свои кольца.

В полном безумии я ворвался в 215-ую и, чтобы не разбудить Рудика и Владика, в темноте стал искать нужное.

— О, Господи, что я делаю? — говорил я сам с собой. — Ведь ещё не поздно отказаться… Как-то всё спонтанно… Надо бы хоть к этому морально подготовиться. Всё так неожиданно… И кто меня за язык тянул?

Но отказываться от своей бредовой идеи я был не намерен. Рыжий я, всё-таки, или не Рыжий? Да и вряд ли у меня хватит ещё раз смелости попросить Сони об этом. Эх, чему быть, того не миновать!

Через несколько минут со всеми необходимыми причиндалами я был уже в 204-ой. Впервые я ознакомился с Сониным жильём. Честно говоря, я ожидал лучшего. Тараканы здесь чувствовали себя как дома, как, впрочем, и Рябушко. Тот без спроса брал с полок какие-то журналы и, развалившись на кровати, развязано их перелистывал.

— Садись, — Сони выдвинул в центр комнаты стул и усадил меня на него.

Я сел и, покорившись судьбе, протянул ему спирт и иголку.

— Что сначала? — спросил Сони.

— Давай нос, — выбрал я.

— О'кей! — похоже, Сони полностью отошёл от транса и сейчас был прямо-таки преисполнен оптимизма. Теперь ситуация его явно забавляла, что отнюдь нельзя было сказать обо мне. Только сейчас до меня вдруг дошло, что предстоящая процедура должна быть не слишком приятной, а точнее даже совсем НЕприятной.

— Что ж, в душе каждого из нас сидит мазохист, — почему-то подумал я и наклонил голову так, чтобы свет от лампы падал прямо на нос.

Сони тщательно протёр одну его половину спиртом, затем тоже самое сделал с иголкой и преподнёс её к моему лицу.

— Только не ори! — предупредил он меня, напоминая, что уже глубокая ночь.

Я представил себе, как от дикого первобытного крика просыпается всё наше крыло вплоть до пятого этажа, и решил, что, пожалуй, действительно, орать не стоит. Тем более тогда все сразу узнают о моей затее, и никакого сюрприза не будет.

В ответ я только моргнул глазами, что одновременно давало знак к началу представления. Единственный зритель Рябушко откинул журналы в ожидании кровавого зрелища.

И началось…

Во-первых: ко мне в ноздрю залез индусский палец, что вызвало во мне нечто наподобие шока. Я как-то и не подумал, что без этого не обойтись. И теперь мне не оставалось ничего другого, как утешать себя мыслью, что до этого Сони в туалет не ходил.

Во-вторых: когда игла коснулась моего носа, я приготовился к дикой боли, однако, ничего ужасного я не почувствовал. Конечно, было страсть как неприятно, но всё же терпимо.

Буквально через десять секунд Сони заявил, что всё уже готово. В смысле, дырка была проколота. Сказать, что я удивился столь лёгкому исходу, значит, ничего не сказать.

— Так быстро? — вырвалось у меня.

— Ага, давай кольца.

Я отдал Сони одно кольцо и подумал, что все трудности уже позади. Не тут-то было! Самое ужасное как раз только начиналось. Сони предупредил, что при прокалывании в первый раз лучше использовать так называемые «гвоздики», а не колечки. Колечки, как известно, не прямые, что затрудняло их просовывание в только что проколотую дырку. Следует также учесть и большую толщину нетрадиционного места прокалывания.

Всё, что я испытал за последующие моменты, не поддаётся ни одному описанию.

Говорят, что роженицы испытывают при родах страшные мучения, а после утверждают, что ни один мужик этого не вынесет — до того жутко.

Не знаю, не знаю, мне, конечно, в жизни этого испытать не суждено, поэтому сравнить не могу, но те ощущения, когда уже в десятый раз какой-то железячкой ковыряются по твоему живому мясу в свежей окровавленной ране, мне не забыть никогда.

Орать мне было настрого запрещено, хотя даже если бы я захотел, ничего бы у меня не вышло — в горле как будто всё пересохло. Свои ощущения я мог передавать только глазами, которые в этот момент готовы были вылезти из орбит.

Сони заметно нервничал, потому что проклятое кольцо ни в какую не хотело вставляться. То и дело капала кровь, которую Сони лихорадочно вытирал через каждые тридцать секунд. На мою несчастную ноздрю можно было уже положить. Уже несколько минут у меня создавалось ощущение, что индусский палец её вот-вот разорвет. А Сони упорно продолжал всякими извращёнными методами всунуть кольцо в мой уже опухший нос — то с этой стороны, то с этой. Однако, ни черта у него не получалось.

Кошмарная боль требовала в себе выхода. Лицо покрылось испариной, а из глаз, помимо всякой моей воли, начали выступать слезы. Не зная, когда кончиться это мучение, мне оставалось только крепко стиснуть зубы и обеими руками насмерть впиться в ни в чём не повинный стул.

Перед Рябушко разыгрывалась кровавая сцена из настоящего фильма ужасов. Живьем! Похоже, такого он никогда ещё не видел, потому что смотрел на нас с нескрываемым восторгом.

И тут, уже отчаявшийся, Сони совершил нечеловеческий рывок, послышался странный звук, в башке моментально поплыли звёздочки, и мне показалось, что то, что у меня когда-то росло на лице и называлось носом, мне начисто оторвали.

Сблизив глаза в одну точку, как у рабыни Изауры, я убедился, что нос, слава Богу, на месте, а на нём болтается что-то круглое.

Сони сиял как рождественская ёлка.

— Всё, Рижий, получьилось! Получьилось! Получьилось! Теперь осталось только закрепить концы.

— Что? Это ещё не всё? — ужаснулся я.

— Да это плевое дело!

Сони радостно приступил к завершению своей операции. Действительно, через несколько секунд всё уже было готово.

— Ну, как? — спросил Сони.

— А я откуда знаю как, — ответил я, вытирая глаза и пытаясь одновременно прислушаться к своим новым ощущениям.

На месте носа, а точнее в правой его половине что-то горело, и, вообще, я не мог избавиться от ощущения чего-то чужого.

В зеркало я пока смотреться не стал, пытаясь хоть немного прийти в себя. Рябушко бормотал что-то невразумительное, одобряюще улыбался, одновременно при этом саркастически ухмыляясь.

— И что теперь? — продолжал Сони. — Сейчас будем бровь прокалывать или ты больше не выдержишь?

Я посмотрел на часы и удивился — уже прошло без малого минут сорок, как я здесь сижу.

— Это надо же, сколько меня мучили, — подумал я, а вслух сказал:

— Нет, нет, обязательно сейчас, потому что уже никакая сила на свете не заставит меня прийти к тебе с этим ещё раз.

И сев снова поудобней на стул, я ещё подумал тогда:

— Если выдержу ещё и бровь, меня тогда не испугают и самые изощрённые пытки, а вырывание ногтей покажется просто невинной забавой.

Теперь индусские пальцы изучали мою левую бровь, оттягивая её на полметра, пока не нашли наиболее тонкий участок кожи.

Началось второе отделение кровавой сцены, поставленной по воспоминаниям маркиза де Сада. Рябушко и тараканы поспешно уселись вновь на свои места.

Что ж, второе отделение ничуть не уступало первому, даже наоборот. Если уж и проколоть бровь оказалось делом не из лёгких, то вставить в неё кольцо, вообще, не представлялось возможным. Но в Сони взыграли его личные амбиции, и теперь он уже хотя бы из принципа намеревался закончить своё дело.

Ковыряния в брови меня тоже как-то особо не привели в восторг, на глазах и всём лице снова выступила влага, и у меня было только одно желание — убежать отсюда с дикими криками и как можно подальше.

Изнасилование моего лица закончилось через тридцать минут. Выжатый как лимон Сони плюхнулся на кровать, не обращая внимания на протесты Рябушко, и ещё не было известно, кто из нас вымотался сегодня больше: я или Сони.

Мне хватило ума сразу не выбежать в коридор. Я медленно встал, подошёл к зеркалу и тут впервые увидел своё новое отражение.

Из зеркала на меня смотрела большая, опухшая, мокрая с синяками под глазами и прической «Конец света» рожа с двумя неимоверно большими кольцами в местах, где им совершенно не положено быть!

Я ужаснулся. Да, не таким, ох, не таким я представлял себе своё новое перевоплощение. Да увидав меня таким, моя родная мамочка выставила бы меня за дверь, наподдавая при этом ногой.

Около колец зияли огромные чудовищного вида кровавые раны. Вот почему первым делом я решил пробраться в туалет и тщательно всё промыть и сполоснуть лицо.

На моё счастье в очке никого не оказалось. Всё-таки, хорошо, что я выбрал для ЭТОГО позднее время суток, когда многие уже спали.

От очка до 204-ой я добрался, шатаясь, как пьяная сомнамбула — ну, точь в точь как тогда, когда я впервые закурил. Сейчас это, очевидно, объяснялось сильной потерей жизненного потенциала.

По пути я зашёл в 215-ую и, ища сигареты, подумал, что было бы, если Рудик или Владик сейчас неожиданно включили бы свет и увидали меня. Возможно, что кто-нибудь из них уже бы никогда не проснулся вновь.

Выйдя в коридор, я уселся около 204-ой и закурил. Нос горел, бровь горела, уши светились чёрно-малиновым оттенком и издалека должно быть представляли собой невиданное явление. Вся рожа, вообще, выглядела сплошным красным месивом и годилось, наверное, только для того, чтобы об неё вытирать ноги.

Вот с таким оригинальным и абстрактным лицом меня и застал Петька. Выйдя из своей 209-ой (в этом семестре среди «школьников» произошли некоторые изменения: к Изотьеву приехала жена, и их поселили отдельно в другом крыле, Петька переехал в 209-ую, которую, переехав к Гале, освободила Лена, и жил там один (!), а в 219-ой остались Ткачев с Глушковым), Петька сел напротив меня и, ничего плохого не думая, раскурил сигарету. И только потом взглянул на меня.

— Еб… — только и смог казать он. — Что это у тебя?

Я находился в таком состоянии, что уже не мог ни на что ответить.

— Да ты ещё и куришь? — удивился Петька.

Но то, что было у меня на лице, вытеснило его удивление насчёт моей сигареты.

— Вот это да! — продолжал он. — Ну, ладно, я ещё понимаю в носу, но в брови-то зачем?

Пришлось всё же объяснить ему, что мне захотелось новеньких ощущений.

Тут вышли Сони с Рябушко.

— Ничего себе, — высказал Рябушко, увидав сигарету у меня во рту. — Вышак! Сони, смотри!

Сони ужасно обрадовался, сел рядом, закурил и с профессиональной гордостью начал рассказывать Петьке о своих творческих деяниях. Моё молчание с успехом компенсировалось болтовней Сони. Петька явно ничего не понимал и разглядывал меня как музейный экспонат.

Тут к Сони пришёл в гости какой-то пацан. Увидев новую жертву, которую можно было загрузить, индус с новым приливом сил стал показывать ему меня со всех сторон и рассказывать, что вот, мол, что он теперь умеет делать.

Пацан, не зная особенностей моего характера, естественно был ошарашен.

— А ты… чего, и уши можешь проколоть? — заплетающимся языком спросил он у Сони.

— Уши? Ха-ха! — тот пренебрежительно посмотрел на него. — Если уж я нос и бровь проколол, то уши-то тьем более! Хочешь, я и тьебе так сделаю? Я тьеперь всё могу проколоть. А хочешь, я тьебе член проколю?

— Не-ет, — пацан всё ещё не пришёл в себя, — спасибо, я как-нибудь так пока похожу. А хотя, подумаю, может быть, ты мне ухо проколешь.

— Какое ухо, — возмутился Сони, — ухо — это примитьивно, — повторил он кем-то ранее сказанную фразу.

Сигарету я выкурил и понял, что здесь мне больше делать нечего. Хватит с меня! На сегодня впечатлений и без того достаточно. Пусть болтают между собой, а я, наконец-то, пойду спать.

Открыв 215-ую, я услышал спящие дыхания Рудика и Владика и подумал:

— Счастливые! Они ещё не знают, что их ожидает завтра.

И, стараясь не думать о боли в области ран, я лёг на свою кровать и попытался уснуть.

— Мне бы только выдержать завтрашний день, — были мои последние мысли на сегодня, и я повернул свою красную опухшую рожу на бок.

ЧАСТЬ 20. Апогей

Пронзительно взвизгнула дверца Владиковской тумбочки. Я сразу же проснулся и ощутил неприятные покалывания на лице. Мгновенно вспомнилось всё.

— Я же ведь теперь окольцованный, — спросонья подумал я и поскорей повернулся лицом к стенке.

— Только не хватало, чтобы Владичка сейчас меня таким увидел, — говорил я сам с собой, — ещё сослепу не поймёт чего-нибудь, закричит. Тут Рудик проснётся, увидит меня, тоже закричит. Мало ли, что ему в первые минуты пробуждения покажется! А там вся группа сбежится, и пойдёт цепная реакция! А некоторые могут не выдержать — у кого-то печень больная, у кого-то с нервишками не всё в порядке… И что я буду делать с 16-ю трупами в нашей комнате? Нет, нет, к чёрту всё это, надо дать народу проснуться. Так что, не дай Бог, меня Владичка сейчас увидит.

И, подумав немного, я ушёл с головой под одеяло.

Разумеется, заснуть снова я не смог, поскольку проснувшийся Владик уже вовсю слонопотамил по комнате. Что за дурацкая привычка вставать в выходной день в девять часов утра! Вот, например, для нас с Рудиком самым обычным делом было вставать часиков эдак в два после полудня.

Где-то через час Владик пулей выскочил в коридор и с Рудиковской кровати донеслись звуки, говорившие, что Дима собирается вставать. Я быстро повернулся на спину и откинул с лица одеяло.

Рудик даже не подозревал, что его ждало в последующие мгновенья. Радуясь солнышку и новому дню, Дима медленно поднялся с кровати и стал одеваться. Затем, не спеша, взял полотенце, туалетные принадлежности и повернулся к окну. Смотря на тёплое солнышко, Рудик заулыбался, подумал о чём-то очень хорошем и хотел было уже повернуться обратно, как напоследок решил бросить на меня взгляд, чтобы посмотреть, чего это я так притих как мышь. Бросил и застыл как статуя.

Честно говоря, мне его даже жалко стало. Застыл бедняжка в такой неудобной позе: стопы ног указывали на входную дверь, а голова, повернутая на 180 градусов, смотрела на меня. Неудобно, однако, ничто не могло заставить Рудика сейчас распрямиться и встать более-менее удобно.

Я по мере возможности растянул губёнки и собирался уже сказать ему что-то типа «Ну, как?» или «Что скажешь?», как вдруг понял, что не могу. Не могу я это говорить, когда передо мной застывают в столь необычной позе. Так и смотрели мы друг на друга в полном молчании некоторое время, пока, наконец, изо рта Рудика до меня не донеслись странные звуки. Я обратился в слух, пытаясь расшифровать их. Возможно, Рудик хотел сказать что-то другое, но получалось нечто вроде «Ы-ы-ы! Ы-ы-ы!».

По правде сказать, я настроился на его привычное «Ба-а-а!», но услышав интригующее «Ы-ы-ы!», смутно подумал:

— Наверняка, он хочет сказать что-то, что начинается на «Ы».

И я стал лихорадочно вспоминать слова, начинающиеся на эту букву.

— Что-то не припоминается, — подумал я через некоторое время, — странно!

Рудик упорно продолжал изредка, урывками гнуть своё «Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы!», затем как-то внезапно замолк, что-то в нём хрустнуло, и он, наконец-то, развернулся. Потом, глядя куда-то в пространство, как под гипнозом, он, не спеша, потопал к двери. Открыл её, повернулся в мою сторону, я ещё раз услышал странное «Ы-ы-ы!», после чего Рудик исчез в коридоре.

— Ой, как неудобно, — подумал я, — вдруг с ним ещё чего-нибудь случиться. А всё из-за меня!

Через некоторое время дверь снова заскрипела и передо мной вновь показался взволнованный Рудик с мокрым лицом. Очевидно, холодная вода немного освежила его, потому что на этот раз вместо «Ы-ы-ы!» (а я уже было только начал к ним привыкать) послышалась нормальная речь:

— Что это на тебе? — Рудик указал перстом на моё лицо. — Когда ты это успел?

— Это — кольца, — стараясь говорить спокойнее, ответил я. — Обычные кольца. Это мне Сони помог сегодня ночью, пока все спали. Про это знают лишь Рябушко и Петька. Ты — третий! Ну, и что скажешь?

Наверное, Рудик подбирал слово, которое могло более красноречиво выразить все его чувства, но, видимо, в русском языке такого не нашёл. За этим поиском его и застал Владик.

— Ой, Дима, привет, ты уже встал? — затараторил он, после чего, проследив за Диминым взглядом, посмотрел в мою сторону. В свою очередь я театрально медленно, выставив руки вперёд, поднялся с постели и во всей красе предстал перед Владиком.

— Ы! — коротко рыгнул он, невольно отпрянув назад.

— Да что же они все с утра хотят мне сказать? — думал я. — Наверняка, что-то очень важное! И начинается это на «Ы»! Что же это такое, чёрт побери?!

Быстро опомнившись, Владик вспомнил, что мы с ним на начальной стадии Великой Ссоры, попытался сделать равнодушное лицо и, прыгнув на свою кровать, изобразил что-то вроде: «Хи-хи-хи!».

Я отвернулся от него и начал одеваться.

Рудик так и не нашёл нужного слова, потому что спросил:

— А ты так и собираешься ходить с ними по городу?

— Конечно! — коротко ответил я и, оставив Владика и Рудика наедине, чтобы они могли обменяться своими мнениями, пошёл умываться.

Вернувшись в 215-ую, я облачился в чёрную рубашку и в своём новом траурно-шокирующем виде уселся на кровать и принялся раскладывать пасьянс.

В это же время в дверь постучали, и уже полностью пришедший в себя Рудик пошёл открывать.

— Ы-ы-ы! — опять послышалась знакомая фраза, Рудик в испуге отшатнулся от двери.

— Ну, всё, — подумал я, — от этого сегодня уже ничего не добьешься.

Из-за двери показалась взъерошенная голова Сони и, не обращая внимания на Рудика и Владика, он, отталкивая их, ломанулся в мою сторону.

— Рижий, здорово! — радостно заорал он, смотря на мои кольца. — Как у тьебя дьела?

— Всё нормально, Сони, — ответил я.

— Ничего не опухло?

— Да нет пока!

— Ну, и хорошо! Если съегодня не опухло, то не опухнет уже ньикогда! Я так волновался, боялсья, что какую-ньибудь заразу тьебе занесу. Фу! Слава Богу, всьё нормально!

— Да нормально, спасибо тебе, Сони.

— Ты ранки водой не промывай, — учил он меня, — лючше сльюнями промокай! Хорошо?!

— Хорошо, хорошо, — согласился я, решив не говорить, что промывал раны водой уже два раза.

— Ну, ладно, я пошёл, буду навьедоваться.

— Спасибо! — ещё раз поблагодарил я его.

Так же стремительно как и вошёл, Сони быстро вышел.

— Видал?! — похвастался я Рудику. — Трясётся за меня — как бы чего не вышло! А как же! Ведь я его творение! Так сказать, автор переживает за своё произведение.

Сидеть на своей кровати, раскладывая пасьянс, и ожидая первых посетителей (а именно с этой целью я уселся на кровати) мне надоело. Я встал и решил пойти к кому-нибудь сам. Хотя было ещё очень рано (около десяти утра), и все ещё спали, но, наверняка, кто-нибудь уже проснулся. Перед выходом я посмотрел на себя в зеркало. За ночь опухоль с лица исчезла, краснота прошла, и только в местах проколов на брови и в носу красовались кровавые дырочки, от которых пока не удалось избавиться. И всё же моё отражение шокировало даже меня. Что-то было во всём моём облике неестественным. Виной тому были слишком большие для этих мест кольца. Сюда просились только малюсенькие, но таких, к сожалению, в том киоске, где я покупал, не было. Да и делать сейчас что-либо было уже поздно. К тому же Сони среди прочего упомянул, чтобы в ближайшие дни кольца я не вынимал — необходимо было затвердеть ранкам.

— Ну, и ладно, — подумал я, — большие так большие. Я такой, какой есть, и пусть меня все таким и видят.

И открыв дверь, я отправился к 207а.

Дверь открыл Васильев.

— О!.. Э!.. Ты посмотри, что этот чудик с собой сделал, — сказал он куда-то вглубь комнаты.

Там на постели лежала больная Лариса. Васильев же, взяв на себя обязанности сиделки, пропустил меня в комнату.

— Ой! — тихо и как-то ужасно пробормотала Лариса, увидев меня.

— Андрюха, что ты с собой сделал? Кто тебя так?

— Да это добрый Сони помог! — жизнерадостно ответил я, и уже обращаясь к Васильеву, который стоял как столб, добавил:

— Ну-ка, дай ей быстренько какое-нибудь успокаивающее. По-моему девочке худо стало.

Васильев сразу очнулся и забегал по комнате в поисках лекарства.

— Ну, их в жопу! — подумал я. — Ещё что-нибудь с ней случится, а я виноват буду. Нельзя мне показываться перед больными в таком виде. Надо делать ноги.

И выйдя из 207а, я направился к себе. На этот раз, сев снова на кровать, я решил дожидаться посетителей сам.

Рудик немного пришёл в себя и, подойдя ко мне вплотную, стал рассматривать колечки.

— Ну-ну, — уже осмелевшим голосом сказал он, — интересно, что другие скажут!

— Да уж! — ответил я. — Скоро узнаем. Кстати, а где наш Владичка?

— Ну, ты вообще! — Рудик был безгранично удивлён. — Владик же тебя увидел! И неужели ты думаешь, что после этого он останется сидеть на месте и ни к кому не побежит об этом рассказывать?

— Прости, Дима, видимо, затмение на меня какое-то нашло.

Вскоре выяснилось, что Владик постарался. В коридоре что-то загрохотало, и в нашу дверь ворвался Лёша.

Жизнерадостно окинув взглядом комнату и остановившись на мне, он открыл было рот, но я его мгновенно перебил:

— Предупреждаю, никаких слов на «Ы» я не знаю, — тут Рудик косо посмотрел на меня, — мне, конечно, очень стыдно, но факт остаётся фактом.

— Ой, Рыженький, ой, прелесть какая, — скача на одной ноге от радости и совершенно не обращая внимание на только что мною сказанное, произнёс Лёша. — А это не больно? А?! А это приятно? А?! А что ты чувствовал? А кто тебе это сделал? Тебя уже кто-нибудь видел? Все живы?

Я сидел с открытым ртом и пытался вставить хоть слово. Ещё бы немного, и из моей уже пасти вырвалось бы знакомое «Ы-ы-ы!».

Но тут Лёша остановился, чтобы набрать новую порцию воздуха, а я, воспользовавшись этим моментом, быстренько начал отвечать:

— Ы-ы-ы… Тьфу!.. Это ужасно больно и страсть как неприятно. А что я чувствовал — не скажу, боюсь шокировать эстетически-воспитанного Диму. Не переживёт он этого! А всё Сони сделал, теперь ходит и волнуется за меня — как бы чего не вспухло! Видели меня только Дима с Владиком, Рябушко, Петька и Васильев с Лариской. Пока вроде бы все живы, но за последнюю не отвечаю. Фу-ух!

— Рыжик! Рыжик! — продолжал скакать Лёша. — А ты вот так и в институт пойдёшь и Гармашёву покажешься?

— Надеюсь.

— Здорово, только без меня не ходи! Я хочу посмотреть на его реакцию!

— Да ладо, ладно.

— Ну, усё, я побежал, надо Костику сказать про тебя.

— Бедный Костик, — сказал Дима, когда за Лёшей хлопнула дверь, — у него же печень больная, его нельзя волновать…

Далее события развивались слишком стремительно. Народ просыпался и обнаруживал около своих дверей перебирающего ногами Владика, который сразу в лоб ошеломлял всех сногсшибательной новостью:

— У Рыжего очередной бзик, его окольцевали — страшное дело — и скоро он улетает в тёплые края, то есть того, тронулся. У людей, видевших его хоть раз, нарушается координация. Вон, сами смотрите!

И он драматическим жестом, заламывая руки, указывал в коридор. Там от стенки к стенке на одной ножке скакал счастливый Лёша и улыбался.

Неудивительно, что после этого в 215-ую завалила почти вся группа, слава Богу, не все вместе.

Пахом самым естественным образом ухахатывался:

— Ха-ха, это что, ха-ха, это что такое, ха-ха, Рыжий, ты вообще!

Султан стоял около самой двери, не рискнув подойти поближе, и только через каждые 10 секунд произносил:

— Мда!

Мартын пинками подталкивал робко заглядывающего в нашу дверь Наиля, в результате чего оба кубарем влетели в комнату. Дабы никто не заметил его робость, Наиль решил что-то сказать.

— Ну, не знаю я слов на «Ы», не знаю! — с отчаянием в голосе произнёс я, видя, как он открывает рот.

— Ай, Рыжий, ай, Рыжий, — Наиль в притворном ужасе закрыл рот рукой, — ай, Рыжий…

— Дальше, — не выдержал я.

— Ой, Рыжий, ой… — решил вступить Марат.

— А конкретнее, — стараясь не сорваться, сказал я.

— И ты что, ай, — Наиль теперь закрыл руками всё лицо, — теперь вот так вот будешь ходить?

— Ну, всех это прямо интересует! Ну, конечно, буду! На хера тогда я всё это сделал?

— А на хера? — поинтересовался Мартын.

— А…а…а, — я растерялся, — а вот так просто, вот такой я загадочный.

— И кто это тебя так? — это опять Наиль.

— О, Боже, — вздохнул я, — да Сони это всё, Сони! Неужели всем теперь отвечать одно и тоже?

— Вай, вай, вай, вай, — качал головой Наиль.

— Вай, вай, вай, вай, — решил подыграть ему Мартын.

— А не пошли бы вы в одно место! — крикнул я на них. — Хватит придуряться, я армянского не знаю.

Тут в дверь снова постучали, и показался — редкий случай — сам Костик.

— Это здесь что ли цирк показывают? — спросил он, глядя на татар.

Наиль обрадовался новой пакости и, раскинув руки, втащил Костика в комнату и, указывая на меня, произнёс:

— Здесь, здесь, вон, смотри, уау!

Костик очень долго и пытливо изучал меня, после чего растянуто произнёс:

— Действительно, уау!

Я решил предупредить его дальнейшие расспросы.

— Значит так, — начал я, — слов, начинающихся на «Ы», я не знаю, хоть убейте, теперь я, действительно, буду так ходить, а сделал это всё Сони. Да, и вот ещё что, армянского я не понимаю. Это так, на всякий случай.

— Это ты всё мне? — удивился Костик.

— Тебе, а кому же ещё?

— А! Спасибо, конечно… А ты и вправду теперь будешь так ходить?..

Меланхоличностью я никогда не отличался, поэтому после этих слов я прямо-таки задёргался на кровати, не в силах совладать с собой.

— Цирк! — сказал Костик. — Ты, Рыжий, молодец! Давай дерзай дальше! Сбрей волосы на лобке, проколи соски и… не знаю ещё что.

— А мне член предлагали проколоть, — тихо сказал я, немного успокоившись.

— Вот-вот, — поддержал Костик, а потом, вдруг одумавшись, добавил, — только не с помощью Сони, а то он ещё какую-нибудь заразу тебе передаст.

— Сони передаст! Сони передаст! — заголосил Наиль, поучительно выставив вперёд палец.

— Ну, ладно, спасибо за представление, я пошёл, — сказал напоследок Костик и вышел.

За ним ломанулись татары.

— Вот это да, — восхищённо произнёс Рудик, в молчании наблюдавший за спектаклем, как только мы остались в комнате одни. — Даже САМ Костик пришёл на тебя посмотреть! Вот это да!..

Первые смотрины закончились, и мы сами не заметили, как подошло время обедать.

— А ты рискнешь пойти в таком виде в столовую? — спросил меня Рудик.

— А то как же! — ответил я. — Взаперти сидеть я не намерен. Вот сейчас и пойду.

— Погоди, погоди, — испугался вдруг Рудик, — сейчас я тоже пойду с тобой. ЭТОГО я пропустить не собираюсь!

— Чего ЭТОГО?

— Да ты что! Ты разве не понимаешь, как на тебя будут смотреть профилакторцы? Да ведь это же ужасно интересно! Нет, я не намерен пропустить такое зрелище! Вот, талончик я взял, теперь можем идти.

В коридоре на карачках курил Наиль. Узнав, куда мы идем, он в ужасе схватился за голову и просил:

— Рыжий, и ты прямо так сейчас пойдёшь в столовую? Вай, вай!

— Ну, и что! Ну, и пойду, — ответил я. — И, вообще, ты кто — татарин или армянин? К чему эти «Вай, вай»? Я же объяснил — по-армянски я ни бум-бум!

— Уау! Уау! — перестроился Наиль.

— Во! Совсем другое дело! Ты тут сильно не переживай, я сейчас пойду поем, и если меня там не забросают камнями, и я вернусь живым, то расскажу, как всё было.

И мы с Рудиком потопали навстречу неизвестности.

В коридоре нам повстречался какой-то посторонний мужик. Очевидно, он искал чью-то комнату. Увидев нас издалека, он бросился к нам, очевидно, с расспросами. Но чем ближе он к нам подходил, тем медленнее становились его шаги, а вскоре мужик, вообще, остановился на месте как присосанный. В этот момент я как раз проходил под лампой, и она полностью во всей красе осветило моё лицо. О расспросах мужик напрочь забыл, потому как пялился только на мою физиономию. Мы естественно прошли мимо этого воплощения базедовой болезни (говорят, у страдающих этим заболеванием сильно расширяются глаза, а уж в размерах выпяченных блюдец мужика сомневаться не приходилось). Честно скажу, мне стоило больших трудов пройти мимо него, сохраняя внешне полное спокойствие.

Рудик был моим третьим глазом.

— Всё ещё пялится, — с каким-то необычным удовлетворением произнёс он, обернувшись назад в десятый раз, — смотрит и не отрывается! Ой, что сейчас в столовой будет! — радостно потирая руки, добавил он.

И только спускаясь по лестнице, он решился высказаться по поводу этой моей метаморфозы.

— Знаешь, — начал он, — а я бы вот так не смог, честно скажу.

— Чего не смог?

— Не смог бы вставить себе кольца.

— А что бы смог?

— Ну, знаешь, я вот думаю, что покраситься ещё бы смог, но вот кольца… Ты, правда, очень смелый.

— Да ладно, ты ведь не знаешь, что я сейчас чувствую перед тем, как впервые показаться в таком виде перед обществом. Поверь, если честно, то моё сердце готово выскочить и убежать куда подальше… Ладно, сейчас сам всё увидишь.

И мы вошли в столовую…

На моё счастье там оказалось мало народу, но и этого на первый раз было достаточно. Рудик же не скрывал своего разочарования — уж он-то мечтал о том, чтобы столовая прямо-таки кишела профилакторцами.

Стараясь сохранять твёрдый шаг, я направился к стойке и протянул молоденькой буфетчице свой талончик.

Ну, и что! Протяни я ей сейчас на подносе живого удава, она бы всё равно ничего не заметила. Позабыв про свои обязанности, она, оперевшись на половник, в тихом ужасе смотрела на меня. Так продолжалось бесконечно. Мне надоело стоять с протянутым в руке талончиком, я опустил его в специальную тарелку и, указав на него, произнёс:

— Вот, талончик возьмите.

От звуков моего голоса повариха очнулась и стала накладывать мне обед. Поскольку она при этом ни на секунду не отрывалась от созерцания моего лица, то оставалось только диву даваться, как она ничего не перепутала и не пролила мимо тарелки.

Покончив с буфетчицей, я взял поднос и направился к свободному столику, отмечая про себя абсолютную тишину, что так не характерно для студенческой столовой. Не смотря на то, что, неся поднос, всегда необходимо смотреть себе под ноги, я не удержался и поднял глаза, обведя присутствующих своим взглядом. Увиденная мною картина поразила меня до глубины души.

Так называемое общество обедающих замерло в самых нетипичных позах: кто-то намертво вцепился руками в тарелку, кто-то замер на полпути, поднося ложку ко рту, у кого ложка, вообще, застряла в зубах. И все молчали. Под их испепеляющие взгляды я еле-еле доплёлся до стола и громыхнул об него поднос. Ничего к счастью не пролилось. Сразу наступила какая-то разрядка, мгновенно отовсюду послышались ехидные шушуканья и показывания пальцами в мою сторону.

Рядом подсел такой же ехидно улыбающийся Рудик.

— Ну, как первые ощущения? — поинтересовался он.

— Ужасно! — ответил я. — Что, разве не видишь, никто не ест, все на меня уставились и смотрят мне в рот.

— Ну, допустим не в рот, — уточнил дотошный Рудик.

— А ещё, — я повернулся в сторону, — вон, буфетчица чуть ли не вся высунулась из-за стойки, да ещё других позвала. Смотрят, суки! Сейчас обязательно кто-нибудь из них в компот упадёт.

Не знаю, как я смог доесть свой обед, но, сделав это, тут же поспешил прочь. Рудик не отставал.

— Неплохо, неплохо для начала, — радовался он.

Я уже немного расслабился, и мы вдвоём обсуждали первую реакцию на мой новый имидж, пока не заметили, что по коридору навстречу нам движутся два парня. Ни о чём не подозревая, они мирно беседовали о странностях жизни, пока не поравнялись с нами. Наступило гробовое молчание, а странности жизни отброшены в неизвестность. Рудик замер в предвкушении чего-то.

Мы уже удалялись в разные стороны друг от друга, но парни так до сих пор не обмолвились ни одним словечком. Оборачиваться я не рисковал, зато с каждым шагом я отчетливо слышал, как бьется моё сердце.

— Что-то не так, — во мне закралось подозрение.

Рудик вертелся из стороны в сторону.

— О, о, поворачиваются, — информировал меня он, — вот один рот разевает, что-то сказать хочет… эх, не получилось… ну… ну… опять ничего.

— Оставь их, — сказал я, — у них временная немота. Кажется, эти симптомы будут у всех, кто меня увидит впервые.

Но я ошибся. Мы прошли ещё несколько метров вперёд, как в абсолютной тишине пустого коридора разнеслось громкое и отчаянное:

— ЕБ..Ь!!!

Это очнулись от забытья наши случайные попутчики, а точнее антипопутчики (ведь шли мы в разных направлениях) и попытались как можно конкретнее выразить свои чувства после встречи со мной. Что и говорить — конкретнее просто некуда!

Эффект был просто потрясающий. Я был ошеломлён. Только сейчас я понял истинную реакцию людей на меня (тех, кто меня абсолютно не знал), и я был потрясён.

— Нет, ты представляешь, представляешь, — сказал я Рудику с отчаянием, когда мы уже свернули в наш коридор, — ведь это единственное, что они могли сказать, увидев меня! Дима! Скажи мне правду! Неужели всё настолько ужасно? Я, конечно, понимаю, что кольца немного большего размера, чем должны быть… но всё же… Я сделал ошибку? Скажи мне!

— Сейчас ты узнаешь мнение наших потомков, — не отвечая на мои вопросы, всё также ехидно улыбаясь, сказал Рудик, указывая рукой вперёд.

На этот раз к нам навстречу шли Славик с Колей. Наверное, в столовую.

— Ну, эти, думаю, покультурнее будут, — неуверенно предположил я.

Первым заметил во мне изменения Славик.

— О!!! — неожиданно остановился он и, вытянув вперёд руку, указал на меня. Лицо его странно вытянулось и будучи, как бы это сказать помягче, не совсем симметричным, теперь стало, вообще, ни на что не похоже.

— Ни х. я себе, ни х. я себе, — затараторил Коля, проследив за рукой Славика. — Ты чего это себе на лицо повесил? Ни х. я себе! И что, так теперь и будет всегда висеть? Ни х. я себе!

Затем, не дождавшись от меня ответа, схватил Славика и повел его за собой. Тот, не опуская руку, и с новым лицом поплёлся, словно находясь в каком-то странном сомнамбулическом состоянии.

— Хи-хи, — злорадствовал Рудик, — «Покультурнее будут»! Ха-ха! Да с тобой теперь никто по-другому и разговаривать-то не сможет!

Я с непоколебимым молчанием дошёл до 215-ой и только там смог свободно вздохнуть.

— Фу-ух! — выдохнул я. — За один этот поход в столовую я растратил столько энергии, сколько хватило бы мне на целый месяц вперёд.

Тут в нашу дверь постучали. Поскольку в данный момент я находился к ней ближе всех, то, не задумываясь, пошёл открывать.

За порогом стоял Юрик с чайником.

— Пацаны, — начал он, — у вас, типа, это… воды не будет?

Его блуждающий взгляд дошёл до меня, и он сразу осекся.

— Ой, мама, — внезапно затараторил он, — я лучше в туалете наберу.

Дверь сама закрылась, а через минуту в неё уже влетел Шашин.

— Где? Где? — высматривал, по всей видимости, меня он.

— Да вон, видишь, — сзади стоял испуганный Юрик с чайником и показывал на меня, — Линда![2]

Шашинская реакция очень походила на реакцию Лёши. Ужасно обрадовавшись, он подбежал ко мне и с неописуемым восторгом стал рассматривать и трогать колечки.

— Ага! — в возбуждении кричал он. — Прямо как у Линды! А чё губу не проколол?

— А есть я как буду? — поинтересовался я.

— А сморкаться ты как будешь? — в свою очередь поинтересовался Шашин.

Я озадачился, но ненадолго.

— Вообще-то, я пробовал, — ответил я, — немного неудобно, но можно.

— Класс! А кто тебе так сделал?

— Ну, вот, пошло-поехало, — подумал я про себя, после чего пришлось ещё раз повторить мою историю.

Довольный Шашин, весело улыбаясь, ушёл к себе.

Время от времени в 215-ую заглядывал Владичка, каждый раз украдкой посматривая на меня. Я делал вид, что не замечаю его поглядываний.

И тут зашла Галя. А я уже начал было удивляться, что это она до сих пор ещё не заходила.

— Ой, маленький шусик! — в умилении произнесла она. — Это кто ж тебя так?

— Да Сони всё!

— Ишь ты, масленица! А больно было?

И опять всё заново.

Пока Галя меня тщательно рассматривала, Рудик смотался в туалет и вернулся оттуда в состоянии крайнего возбуждения.

— Что — получилось? — спросил я.

Полностью игнорируя мой вопрос, тот начал тараторить:

— К нам Паша идёт! Я его в коридоре встретил, он, оказывается, ещё ничего не знает — это я намёками узнал, а я попросил его зайти к нам, мол, покажем что-то интересное!

— Мама! — на этот раз испугался я. — Что, вот сейчас этот эпилептик войдёт к нам? Что, вот прямо сейчас? Да???

— Ага!

— Мама! Зачем ты это сделал? Я с ним в спокойной обстановке разговаривать нормально не могу, а сейчас меня Кондратий хватит. Ты понима…

Я не успел докончить фразу, поскольку в дверь постучали и, не успев притвориться мертвым, я увидел входящего Пашу.

Дальнейшие моменты не поддаются никакому описанию.

Увидев меня, Паша вдруг как-то странно заголосил. Из-за его, то и дело прикрывающих в ужасе рот, рук доносилось множество неопределённых звуков, среди которых наиболее отчетливо слышалось протяжное «А-а-а-а-а-а-а!» на одной монотонной ноте. Я же в свою очередь, увидав мой бич в облике Паши, принялся орать не менее громко. В этот момент 215-ая была похожа на место, где началось светопреставление. У самого порога благим матом орал Паша, в совершенно противоположном углу комнаты разрывался на части я, в результате чего вся комната равномерно покрылась несмолкаемым рёвом, из угла в угол бегала взволнованная Галя, призывая нас, мягко говоря, заткнуться, а на своей кровати, ехидно потирая руки, радуясь заваренной им кашей, отчаянно веселился Рудик.

Не знаю, сколько бы это ещё продолжалось, если бы решительным жестом Галя не выставила Пашу за дверь, где он тут же смолк.

— Ишь ты, — с небольшой отдышкой произнесла она, — вот это у Паши глотка. А ты-то чего орал? Пашу ещё понять можно, и нервная система у него ни к чёрту, а ты-то чего?

— А у меня сегодня тоже вся система ни к чёрту, — решил всё из себя выплеснуть я. — Знаешь, в каком я напряжении сегодня с самого утра? А тут ещё этот выхухоль! У меня при одном его виде кровообращение нарушается!

— Ну, ладно, всё, всё, успокойся, — сказала Галя, — ушёл твой выхухоль и, по крайней мере, сегодня уже не вернётся.

После чего добрая девочка встала и ушла к себе.

Мы остались с Рудиком одни.

— Доволен? — спросил я его.

— А то как же! Столько впечатлений на сегодня! — послышалось в ответ. — Но самое главное, что это ещё не всё, продолжение следует!

— Что ты имеешь в виду? — мрачно поинтересовался я.

— Так ведь нам ещё сегодня в филармонию идти. Или… или ты не пойдёшь? — Рудик вдруг сразу испугался.

— Ну, почему же не пойду, — поспешно успокоил я его, — очень даже пойду. Только вот для начала ты сейчас сфотографируй меня в моём новом облике здесь в комнате, а перед работой выйдем на час раньше — сфотографируешь меня в городе.

До этого я неделю назад взял у кого-то фотоаппарат с намерениями запечатлеть себя любимого на фоне исторических достопримечательностей Питера. Всё-таки, наша учёба здесь уже заканчивалась, а таких фотографий у меня до сих пор не было.

Короче Рудик согласился, и я прилег отдохнуть, чтобы набраться сил для ужасающего, исторического и последнего моего похода в филармонию.

И вот я вышел на улицу. Впервые в своём новом обличье! Этот день я запомнил на всю свою жизнь.

Испуганная и впавшая в забытье вахтерша не считается. Зато считаются все встречные мне на улице бабки, которые круто меняли своё направление, увидав меня ещё издалека. А ещё говорят, у старушек плохое зрение. О тех, кто поднимал на меня глаза, только столкнувшись со мной, лучше, вообще, не вспоминать. Небольшой отрезок пути от общаги до метро по-настоящему позволил мне осознать весь масштаб того, что я с собой сделал.

В полный вагон метро мы с Рудиком зашли очень свободно, потому что передо мной как в сказке народ расступался с поразительной быстротой. Вагон охватила мертвая тишина, и под стук колес я ежесекундно ощущал на себе десятки взглядов. Рудик не помнил себя от восторга, наблюдя со стороны за всем этим представлением.

Невский проспект как всегда кишел людьми. Как я ни старался, я никак не мог утихомирить своё бьющееся сердце. Можно свыкнуться с мыслью, если на тебя все смотрят в упор минут пять, но чтобы всё время… Абсолютно каждый, замедляя шаг, смотрел на моё лицо, как на какую-то летающую тарелку, а когда я проходил мимо, ещё долго смотрел мне вслед.

А я же был просто в шоке. Конечно, я догадывался, какие последствия будут после моего выхода на улицу, но о поголовном внимание ко мне прохожих, да ещё таком, я и не помышлял. И сейчас мне было нелегко. Нелегко от всех этих взглядов, а их я ощущал каждой клеточкой своего тела. Впервые я ощутил на себе так называемую «звёздную болезнь», то ощущение, когда ты являешься центром всеобщего внимания с той лишь разницей, что на «звёзд» люди смотрят с обожанием и восхищением, а на меня сыпались лишь злобные и ничего не понимающие взгляды.

Так доковыляли мы с Рудиком до Летнего сада. Я увековечил себя там на фотоплёнку, после чего мы пошли на работу. Только сейчас до меня стал доходить весь ужас того положения, что в таком виде я должен зайти в храм искусства.

— Дима, — решил высказаться по этому поводу я, — да как же я туда такой пойду? Что скажет Прасковья?

— По общаге и по городу ходить не боялся, а в филармонию боится! — съязвил Рудик. — И какая тебе разница, что скажет Прасковья? Она же слепая! А если увидит чего-нибудь подозрительное, то подумает, что у неё видения!

— А признайся честно, ехидна, — набросился я на Рудика, — тебе всё это приносит неимоверное удовольствие. И в филармонию ты меня зазываешь только ради того, чтобы понаблюдать за реакцией посетителей. Ведь так?

— Ну… — замялся Рудик, — отрицать не буду.

— Пошли уж, — решился я, — посмеюсь и я напоследок.

Стараясь быть незамеченным и поворачиваясь ко всем задом, я пробрался к своему гардеробу. И вот, собравшись с духом, я был готов обслуживать первых посетителей. А вот, кстати, и они…

Первые посетители бодрым шагом направились к нашему гардеробу, но почему-то резко свернули в сторону. Вторые поступили аналогично, впрочем, как и третьи. Ну, прямо все как будто сговорились.

А вот одна храбрая старушечка направляется прямо ко мне в пасть, спокойненько разделась, взяла номерок и ушла.

— Смелая бабка! — констатировал Рудик.

Издали наблюдавший за бабкой народ всё же решился подойти к нам поближе и сдать свою одежду, хотя большинство всё же выстроились к Рудику, такому милому и невинному. Вообще, должно быть мы представляли с ним довольно контрастное зрелище: Агнец Божий рядом с каким-то чудовищем.

Вошедшая группа иностранцев, наоборот, с весёлыми улюлюканиями ринулась именно ко мне. Некоторые принимали меня за «своего», делали руками какие-то странные знаки, а я, не зная, что им отвечать, только дико улыбался.

— Оу! Какьие интэрэсные инстрюмэнты! — тыча пальцем мне в кольца, произнёс один жизнерадостный иностранец, и, не взирая на стоящую за ним очередь, принялся со мной болтать.

— Как ви это сдъелали? — не унимался он. — Вам било очьень больно?

— И здесь начинается та же история, — подумал я.

Пришлось уже в который раз мне объяснять этому жизнерадостному, что эти «инстрюмэнты» мне вставил такой же нерусский как и он, и что мне не было больно, а очень даже приятно (это я для разнообразия приукрасил уже опостылевший мне рассказ).

Иностранец был дико доволен, пощупал мои кольца и с явной неохотой отошёл от гардероба.

И тут раздался дикий возмутительный крик:

— Э, парень, ты чё, совсем больной что ли?

Крик явно предназначался мне. Передо мной стоял один из гардеробщиков, который работал здесь уже несколько лет и считался в филармонии своим. Случайно проходя мимо, он явно был шокирован моим видом. По всему было видно, что мальчик хоть и строил из себя крутого, но такого, да ещё в филармонии он отродясь не видел.

— Ты где находишься? — снова заорал он на меня. — Ты в филармонии! Сюда приходят приличные люди, а тут ты со своими кольцами! Хочешь быстро отсюда вылететь? Сейчас организую! А ну-ка, быстро их снял, а не то я сам их у тебя вырву!

Меня распёрло от негодования. Этот козёл ещё хотел было повозмущаться, но его вытеснили посетители, и он, поворчав ещё немного, скрылся за поворотом.

Наконец, концерт начался, все разошлись, а я в спокойной уже обстановке попытался разобраться со своими личными чувствами.

Всё-таки, случилось то, что я и ожидал. Ведь если быть честным перед самим собой, то ведь я отлично понимал, что, идя в филармонию в таком виде, я сильно перегибал палку. В конце-концов, это же не забегаловка какая-нибудь, здесь надо поддерживать марку заведения, его лицо. А тут я со своим… Даже самому невинному безумию есть свой предел, но в глубине души я надеялся, что окружающие воспримут моё чудачество пусть с улыбкой, но с пониманием. И мне, правда, жаль, что некоторые почувствовали в этом какой-то вызов.

Сегодняшний день (а точнее вечер) решил для меня ещё одну проблему. До этого дня я мучился: уйти мне с работы или остаться. Слишком уж мало платили, а удерживали только чаевые. За месяц я заработал чаевыми столько же, сколько получил в кассе в качестве зарплаты. Просто жалко было тратить своё личное время за столь ничтожную сумму. Но сегодняшний инцидент дал мне понять, что отныне в филармонии мне делать нечего. И хорошо, что меня увидел только какой-то гардеробщик, а что было бы, если бы меня узрели в таком виде кто-нибудь из администрации или сама Прасковья, которая непреклонно заботится о репутации филармонии.

Теперь же всё решилось однозначно. Путь в филармонию для меня был закрыт, и закрыл его я сам. Но что-то нет внутри чувства разочарования.

И всё же я мог сам открыть себе дорогу туда, сняв эти кольца. Но не для того я мучился в руках Сони, сжимая от боли зубы, чтобы так быстро всё уничтожить, по крайней мере, «правильная» филармония того не стоила. Поэтому для меня этот вопрос был решен явно и недвусмысленно.

В последний раз, и уже не говоря никому «пожалуйста», я раздал одежду и с каким-то лёгким сердцем, словно сбросив с себя тяжёлый груз, вышел на улицу и с наслаждением вдохнул в себя ночной воздух Питера…

На следующий день, еле успев встать с постели, в дверь истошно заколотили, и я пошёл открывать. На пороге стоял Сони.

— Привет, Рижий! Пришёл тьебя проведать. Не болит? Всьё нормально?

— Да, Сони, спасибо, что так беспокоишься, ничего не болит.

— Тьебя вчера уже видали? Что говорят?

— Экий ты любопытный! Разумеется, видали — не прятался же я по углам.

— Ну-ну, и чё?

— А ничё! Полный отпад! Такого даже от меня никто не ожидал.

— Молодец, Рижий! Тьеперь если кто будет тьебя спрашивать — кто тьебе так сделал — отвечай: «Сони!». И говори всем, что один прокол — 10 баксов. И кто так захочет сделать — посылай ко мне.

— Ладно уж, сделаем тебе рекламу, только я вот не уверен, что кто-нибудь тоже захочет так сделать.

— Ну, ладно, Рижий, я пошёл.

— Давай, давай, с меня бутылка, я помню. Жди!

Сони лукаво усмехнулся при упоминании о пузырьке и радостно испарился.

Насчёт пузырька всё было чистой правдой. В этом семестре мамочка снова отлила мне литр медицинского спирта, и я в ту самую историческую ночь изнасилования моего лица, не помня себя от боли и «счастья», пообещал Сони развести пузырёк. Тот, ясное дело, обрадовался и, похоже, до сих пор не забыл про это. Ну, а мне жалко не было. Пусть пацанёнок порадуется.

Я (как и все) отлично помнил первое употребление мамочкиного презента, а особенно его последствия. Думаю, что Коммунист и Рябушко до конца дней своих не забудут мой внеплановый день рождения 1994 года. Правда, сейчас я не особо был уверен, что именно мамочкин спирт был всему виной, поэтому я так легкомысленно пообещал его Сони. А следовало бы призадуматься.

Итак, Сони с утра меня немного развеселил, настроение у меня было отличное, и я решился подняться в 334-ую.

В коридоре меня сразу же окружила 213-ая.

— О, окольцованный вышел, — завизжал Юрик и, подбежав ко мне, прячясь, однако, за спины Шашина и Платона, спросил:

— Ну, чё, Рыжий, как спал-то?

— Откуда такая забота? — удивился я.

— Кольца спать не мешали? — пояснил Платон.

— А! Да нет, а с чего они мне мешать будут?

— Ну, как же, — опять вступил Юрик, — а вот это, — он потрогал кольцо на брови и резко отдёрнул руку, — с ним же заеб…ся.

К этому времени я уже настолько привык, что без мата ко мне никто не обращается, что относился к этому абсолютно спокойно.

— А по-твоему, я на брови сплю, да?

— А на чём же ещё? — удивился Юрик.

— Да пошёл ты на х. й со своей бровью, — рыгнул на Юрика Шашин, — Рыжий, ты мне вот что скажи: как ты сморкаешься?

— А как я сру, тебя не интересует? — изумился я. — Ты же вчера меня спрашивал!

— Да ответь ты ему, у него с башкой после вчерашнего не всё в порядке, — решил отмазаться Юрик и получил от Шашина мощный удар в поддых. Юрик не растерялся и ответил ему тем же. Ошалевший Шашин тогда стал наскакивать с кулаками на Юрика, пытаясь допрыгнуть до его лица. Тот в свою очередь прислонил Шашина к стенке и начал стучать об неё его головой.

Я ради приличия посмотрел на это представление (а то вдруг люди обидятся) и потопал дальше по коридору.

— Да ты не обращай на них внимания, — не отставал от меня свободный от представления Платон, — они почти всё время так. Это их обычные нормальные отношения, а так они добрые.

— Мне, вообще-то, в туалет надо, — остановившись около соответствующей двери, сказал я.

— А, ну, ты иди, иди, я тебя здесь подожду.

— А зачем? — моему удивлению не было предела.

— … Не знаю… — тихо ответил Платон.

Сделав своё дело, я застал его около сортира всё в той же задумчивой позе.

— Ну, ты это… расслабься, — решил взбодрить его я, — иди давай к своим добрым друзьям, а я дальше пойду.

Сделав Платону ручкой, я направился к лестнице, и тут Шашин и Юрик, увидав, как я стремительно удаляюсь, мгновенно оставили свои хип-хоповские телодвижения и ломанулись за мной вслед.

— Андрю-ю-ю-ха-а-а-а! — кричал на бегу на весь коридор Шашин. Позади него тряслось уставшее тело Юрика.

— Как ты сморка-а-а-ешься-я-я-я-я?

— Вот пристал, — в сердцах подумал я про себя.

— А вот так! — остановившись и смачно сморкнув на пол (что сделал впервые в жизни), сказал я и тут же скрылся на лестнице.

Дверь 334-ой мне открыл Чеченев.

— Во дурак, во дурак, — глядя на меня, произнёс он. — Заходи уж. Ты их так до сих пор и не снял?

— С какой стати я их должен снимать?

— Чай будешь? — решил сменить тему Чеченев, а потом, всё-таки, не удержался и добавил:

— Ну, дурак, а! Во дурак!

— Кого это ты там? — послышался из-за занавески голос Коммуниста.

— Да Рыжий пришёл в гости.

Коммунист вышел из укрытия и уставился на меня своими зенками.

— Чай будешь? — спросил меня Чеченев.

— Ну, ладно, давай, — согласился я и, обращаясь к Коммунисту, добавил:

— Миш, не смотри на меня так, а то мне смешно становиться.

— А как я на тебя смотрю? — спросил он.

Я хотел было ответить, но обернулся и… закричал.

В дверях стоял Паша и с порога начал орать благим матом:

— Кто? Кто его сюда впустил?

— Ну, я… — решил вставить Чеченев.

— А ты, вообще, молчи, — рявкнул на него Паша.

— Паша, ты чё, охамел что ли? — резонно возмутился Андрюха.

Паша не обращал на его слова ни малейшего внимания.

— Я спрашиваю, — продолжал он, — кто его сюда впустил?.. А… Ну, да… Зачем пустили, спрашиваю?! Он всю нашу комнату осквернит! Гнать его надо отсюда!

— Паша, заткнись! — рявкнул Чеченев. — Он ко мне пришёл, а не к тебе, ясно?!

— А ты чего орёшь на меня? Чё орёшь? — Паша покраснел от натуги как помидор.

— Сам орёшь! Как только вошёл, так и орёшь! — Чеченев пошёл пятнами.

— Ну, прямо как Юрик с Шашиным, — подумал я про себя, наблюдая за ними, — разве только что не дерутся.

— Ладно, Андрюха, — поспешно вставая, сказал я, — спасибо, конечно, за чай, но лучше я пойду отсюда. Кажется, я не вовремя.

И, обходя разбушевавшегося Пашу, я покинул столь гостеприимную 334-ую.

— Не забудь Ларису пригласить, — крикнул я Паше не прощание, — она поплюет тут три раза, перекрестит что-нибудь, и оскверненного места как не бывало!

Паша стремительно захлопнул дверь.

Ларису я вспомнил здесь очень даже кстати. Питерская жизнь на всех нас повлияла по-разному, а на нашу умную девочку особенно.

Лариса ударилась в религию! В принципе, я лично не вижу ничего плохого в том, что человек во что-то верит, в кого-то верит, и считаю это даже прекрасным качеством. Но всё дело в том, как верить. И здесь Лариса явно переборщила. Началось это у неё как-то внезапно, и, влившись в религию с руками, ногами и прочими частями тела, она вдруг резко преобразилась. Она вступила в какую-то секту во время одних из каникул в Астрахани (а по мне, так это самое подозрительное, в смысле «секта») и теперь уходила с головой в свои «возвышенные» проблемы и делала это с таким усердием, как будто специально хотела показать всем, как она изменилась. Ещё вчера хлеставшая с нами пиво, сегодня она выносила на порицание сие сквернодействие и доказывала нам, что «… так мы никогда не попадем в рай…».

Ну, ладно бы ещё она со своим фанатизмом оставалась сама при себе. Так нет же, медленно и осторожно она подбирала себе жертв и уверенно склоняла их вступить в её секту, дабы «…познать истинное назначение своего бытия…». Преданный и верный ей Владик стал одной из первых её жертв. Прямо удивительно, как это он не сломался. Лариса подходила с «добрыми» намерениями ко многим, в том числе и ко мне, но после того, как я чуть не рассмеялся ей в лицо и с ухмылкой выбежал из её комнаты, она меня больше не трогала. Ну, почти не трогала.

Однажды, зайдя к ней в гости, я услышал звук, напоминающий тихо приглушенное радио. На столе лежал плейер, включённый на всю громкость, и из его наушников плохо, но всё же слышно доносилась чья-то речь. Казалось, бубнил какой-то мужик.

— Что это у тебя такое? — спросил я, указывая на плейер.

— А это я специальную кассету купила в городе с проповедями, — похвасталась мне Лариса.

— А что, такие бывают? — во мне говорило только любопытство, но Лариса поняла это по-своему и вцепилась в меня мертвой хваткой.

— Хочешь, ДАМ ПОСЛУШАТЬ? — громовым голосом сказала она мне.

— Мне? — я даже как-то растерялся и не мог сообразить сразу, что мне делать дальше.

— Ага! Тебе! Возьми, возьми, очень интересно. Ты только поставь её в магнитофон, включи и слушай, а сам можешь в это время делать что хочешь! Это очень удобно! Возьми! Не пожалеешь!

Я молчал.

— ВОЗЬМИ! — с каким-то особым ударением добавила Лариса.

Наконец, я очнулся.

— А дрочить под проповеди можно? — спросил я первое, что пришло мне в голову. И пока Лариса не пришла в себя от моего неожиданного вопроса, быстро добавил:

— Ой, знаешь, совсем забыл — у меня ведь там пельмени варятся, как-нибудь потом поговорим.

И оставив очень умную девочку размышлять над тем, какая связь между проповедью и пельменями, я умчался прочь из её обители…

А так Лариса меня больше не трогала. Да и, вообще, смешно подумать: я в секте!!! Да меня только от одной мысли, что я заржу как всегда в самый неподходящий момент какой-нибудь церемонии, прорывало на хи-хи.

— Да, ну, и люди тут у нас живут, — думал я, шагая к себе по коридору и уже не обращая внимания на повернутые вслед за мной головы непальцев, которые с умилением смотрели мне вслед. — У одного эпилептические припадки чуть ли не каждый день случаются, у другого вечная проблема: куда девать свои сопливые платочки, и нужно ли их, вообще, стирать или сразу выкидывать, у третьей бзик на религиозной почве… а вот сидит на карачках до смерти надоевший мне Шашин, который ждёт, чтобы ему подробно разъяснили, как надо сморкаться. С Владиком что ли его поближе познакомить…

— Пошли обедать, — позвал меня за собой Рудик.

— А ты всё надеешься, что на этот раз будет больше народу? — подозрительно спросил я.

— Что ты, что ты, — притворившись невинной овечкой, ответил Рудик, — просто обедать уже пора.

— Ну, ладно, пошли.

В этот раз надежды Рудика оправдались. Столовая прямо-таки ходила ходуном от целого полчища профилакторцев. Уже более уверенной походкой, чем вчера, я подошёл к стойке. На этот раз на раздаче была моя любимая буфетчица Шарла.

— Эх ты! — выдохнула она на одном дыхании, увидев меня.

Тут за чем-то в этот момент к ней подбежала другая — самая их главная и, обернувшись на меня, заголосила на всю столовую:

— Батюшки! Миленький, да кто же тебя так окольцевал?

В этот момент Рудика абсолютно не интересовало то, что дают сегодня на обед. Стоя к стойке задом, он с наслаждением упивался реакцией обедающих. Те, кто видели меня сегодня впервые, были просто поражены, хотя и остальные (вчерашние) смотрели на меня с не меньшим интересом. И, вообще, создавалось такое впечатление, что они специально сидели тут и ждали моего прихода (этим, наверное, объяснялось огромное количество людей с уже пустыми тарелками, которые не спешили уходить).

Не отвечая на крики главной буфетчицы (да и что я мог ответить), я взял поднос и чудом нашёл пустой столик. Следом за мной поспевал Рудик.

— Ну, чё, видел, как все таращатся? — спросил я его. — Пришли как в цирк! Теперь ты, наверное, доволен?

— Да, — согласился тот, радостно уминая свой суп, — сегодня намного лучше.

Доев свой обед и доставив народу эстетическое наслаждение, я вышел из столовой и только в коридоре спокойно вздохнул.

— А что это ты такой бледный? — спросил Рудик.

— Да вот, не знаю как теперь сморкаться, — глядя куда-то в пустоту и думая совершенно о другом, по инерции ответил я.

— Что??? — Рудик был крайне удивлён.

— А?! — я очнулся от забытья. — Чего «что»?

— Почему ты не знаешь, как сморкаться? Это очень легко! Вот посмотри хотя бы на Владика.

— Стоп! — резко остановил я его. — Не будем об этом. Ты разве забыл, что у меня с ним «война»?

— Ну, ладно, так почему же ты такой бледный?

— А, вот ты о чём, понимаешь… Понимаешь, я, кажется, начинаю жалеть о том, что сделал.

— Задумываешься о смысле жизни? — съехидничал Рудик.

— Да иди ты… Я тебе не Лариса! Как будто не понимаешь, о чём я говорю! Я жалею, что вставил себе эти кольца. Хотя, в принципе, не жалею — я никогда не буду жалеть о том, что это сделал, просто… Даже не знаю, как тебе это объяснить. Понимаешь, всё дело в обществе. Люди какие-то… зацикленные что ли. Ну, понимаю, если бы я сделал это в Астрахани — в нашей провинции. Конечно, там бы все замертво попадали после моего окольцованного шествия по улице. Но здесь, в Питере, в таком продвинутом мегаполисе… Я думал, что народ здесь намного раскованнее, и никто не удивится, если кто-нибудь голышом проедет в метро — ну, это я утрирую, конечно. Теперь вижу, что я ошибался. Я жалею не о том, что вставил эти кольца, а жалею вот эту нашу консервативность, нежелание отходить от общепринятых стандартов. Шаг влево, шаг вправо — и ты уже не человек, а изгой какой-то. Ты же сам видел, как на меня весь город пялился, как на какую-то говорящую лошадь. И я так не могу! Если бы ты был на моём месте (Рудик незаметно плюнул три раза через левое плечо), то понял, как это неимоверно тяжело постоянно, без всякой подготовки быть в центре всеобщего внимания. И ладно бы смотрели просто так, но ведь некоторые смотрят с такой злобой, что готовы меня убить — вспомни вчерашний случай в филармонии — как будто я им чем-то угрожаю! И я тебе говорю — я так больше не могу! Я носил эти кольца каких-то два дня, но мне кажется, что за это время я прожил два года — до того эти дни были для меня перенасыщенными, в смысле эмоциями.

— И что, теперь ты их снимешь? — как-то очень жалостливо произнёс Рудик.

— Ну, не знаю, — замешкался я, — но, скорее всего, да. Ты меня в таком виде уже заснял на плёнку, потомкам повеселиться хватит, так что…

— А как же Гармашёв? — вдруг ужаснулся мой собеседник. — Он ведь тебя ещё таким не видел! И неужели ты не захочешь посмотреть на его морду, когда он увидит тебя?

Рудик знал, на что напирал. Посмотреть на Гармашёва в этот момент мне очень даже хотелось, но истощённая жизненная энергия требовала своё. Мне необходимо было вновь превратится в обычного серого человечка для её восполнения.

Мои размышления прервал запах сортира.

— Знаешь, — обратился я к Рудику, — я, пожалуй, в туалет зайду, а то, вон, там, — я указал рукой дальше по коридору на знакомую до боли фигуру, — кое-кто сидит, а мне нужно проникнуть в 215-ую незамеченным для него.

— Так это же Шашин, — зорко всматриваясь в даль, сказал Рудик, — чего тебе его бояться?

— Да не боюсь я его! Просто он меня уже достал по одному вопросу. Иди, иди, это моё личное дело.

Выйдя на всякий случай через полчаса, около своей кабинки я обнаружил Шашина.

— Андрюха, — обратился он ко мне, опуская тот факт, что я сидел на очке полчаса, — а я знаю, как ты сморкаешься.

— Ну! — я был близок к помешательству.

— Ты вот так отодвигаешь кольцо, — он начал объяснять на руках, — потом сморкаешься, а потом опускаешь кольцо и протираешь его платком.

— Ну, молодец! — с расширенными глазами заорал я. — Как я рад за тебя! Ну, наконец-то, ты догадался! Слава Богу! И теперь все проблемы решены! Ведь правда? — в моём голосе сквозило крайнее отчаяние.

— Чё, правда? — обрадовался в свою очередь Шашин. — Я всё правильно угадал? Ну, класс! А то я всё мучаюсь! Вот, сразу легче стало. Ну, я пойду.

— Бред какой-то, — подумал я, глядя вслед ему, — неужели теперь всё? Да, пожалуй.

И уже не крадучись, я пошёл в свою 215-ую.

— Так ты идёшь сегодня в филармонию? — спросил меня Рудик.

— Нет, я уже решил это однозначно, — ответил я.

— И что же, я теперь один там буду стоять? А что скажет Прасковья?

— Подойдёшь к ней и скажешь, что я увольняюсь по собственному желанию. И не важно, что она обо мне подумает. А тебя, точнее к тебе поставит кого-нибудь ещё. Там наверху в одном гардеробе почти никто не раздевается, а там целых три гардеробщика, сам знаешь. Так что замену мне найдут быстро, один не останешься!

С этого дня по вечерам я оставался в комнате один. Владик и Рудик уходили на работу, а я вставлял в магнитофон кассету с Мадонной и наслаждался одиночеством…

На следующий день, когда все после выходных пошли в «школу», я остался дома. Теперь я уже твёрдо решил, что с кольцами ни одному преподу на глаза не покажусь. Мало ли, что может случиться с всякими там старичками типа Бронникова по проектированию. А мне ему ещё курсовик сдавать…

Сегодня утром на вахте я нашёл телеграмму на своё имя. Проходя мимо испуганной вахтерши, которая сразу же заперлась изнутри при виде меня, я прочитал послание. В нём говорилось, что мои родители решили порадовать своего сыночка и посылали ему (то есть мне) посылку с поездом. Поезд должен был прийти сегодня, и пока у меня до него было время, я, не спеша, позавтракал в столовой под всё те же испепеляющие взгляды голодных студентов, вернулся в 215-ую и подошёл к зеркалу.

Нелегко было начать задуманное после той ночи мучений у Сони, но другого выхода я не видел. И всё же, решив пощадить нелёгкий труд Сони и мои личные переживания, я решил выполнить только половину задуманного.

Поглядев в последний раз на свой новый и (что уж там) ошеломляющий образ, я решительно взялся за бровь и снял с неё кольцо.

— Да, — подумал я про себя, — тридцать минут мне это кольцо вставляли, да ещё как, а снял я его за три секунды.

Назад возврата уже не было. Учитывая специфическое место прокалывания, вставить кольцо обратно не представлялось никакой возможности. Да и сейчас, глядя на кровоточащую ранку, которая ещё не совсем успела зажить, мне этого, честно говоря, и не хотелось.

Однако, кольцо в носу я решил оставить. Скорее всего, думал я, для брови кольцо и в самом деле было слишком большим, но для носа, может быть, сойдёт.

Но, так или иначе, я считал, что в таком виде выгляжу куда более пристойно, и народ будет реагировать на меня не так сильно. Не правда ли, глупо?

Впервые свою глупость я понял в метро, когда ехал на Московский вокзал. Делая вид, что читают газету, люди искоса, рискуя напрочь окосеть, наблюдали за мной всю дорогу и опять около меня никто не рискнул встать.

На вокзале на меня подозрительно смотрели менты и ходили за мной по пятам, когда я рассматривал здешние ларьки, боясь, кабы я чего не спёр.

Впрочем, подозрительность у питерских блюстителей порядка я вызывал уже не первый раз.

Однажды, тоже на Московском вокзале, приехав, как и сейчас, встречать астраханский поезд, меня при выходе из метро остановили трое ОМОНовцев. Вот уж не знаю, что такого подозрительного в моей внешности было тогда. Вроде бы лицо моё не такое уж и страшное: прыщей и оскалов не наблюдается, так что… А в то время (да и сейчас тоже) останавливали почти всех лиц кавказской национальности и типов с бандитскими рожами. Ни к тем, ни к другим я вроде бы не относился.

Ну, окружили они меня, а один таким голосом, каким в церквях батюшки службы читают, монотонно говорит:

— Ваши документики.

Не знаю почему, но когда говорят «документики», я всегда представляю себе только паспорт. Естественно паспорт я с собой не носил, поэтому ответил:

— Нет у меня с собой никаких документов.

— Так… сколько лет?

Я знал, что выгляжу моложе своих лет, поэтому запросто мог что-нибудь соврать. Помню даже один случай, когда нам с Рудиком в Петродворце хотели протянуть два детских билета, на что я, оскорблённый в лучших чувствах, гордо заявил, что мы — студенты! А после укорял себя, что не взял такие дешёвые билеты…

— Двадцать, а что? — ответил я ОМОНовцу.

— Так… а почему же тогда документиков с собой не носите.

— Не считаю необходимым.

— Это как же так? — удивился ОМОНовец. — Документики должны быть обязательно! Ладно, — он решил сменить тему и снова по-заученному затянул:

— Огнестрельное, холодное оружие, наркотики при себе имеете?

Я от опупения просто врос в землю.

— Вот тебе и весь сказ! — подумал я. — А как же, целый пулемётик под пиджаком прячу!

Моё второе «я» подбивало меня сказать ему «Да» и посмотреть, что из этого получится. Потом вдруг подумалось, что меня будут обыскивать, а чтобы найти наркотики, натравят на меня специальных служебных собак. А ещё лучше свиней! Я где-то читал, что у свиней нюх (а особенно на наркоту) более обострён, чем у собак, и сейчас таможня некоторых стран использует с успехом именно свиней.

Мысль о том, что меня будет обнюхивать какая-то свинья, мне сразу не понравилась, поэтому здравый смысл заставил сказать меня «Нет».

— А что у вас в карманах? — спросил всё тот же ОМОНовец.

— Ну, вот, — размышлял я, — и какая им разница от моего ответа. Можно подумать, что им кто-то отвечает «Да».

— Личные вещи, — обобщил я.

ОМОНовец подошёл ко мне, велел расставить руки и принялся по мне шарить. Мимо проходил народ и с интересом поглядывал в нашу сторону, а некоторые сердобольные бабульки укоризненно качали головой.

Нет, какое хамство — при всех меня лапать, а я стоял и ничего не мог поделать.

— А это что? — мужик обнаружил в кармане что-то твёрдое.

— Очки! — честно ответил я, не уверенный, что после его обыска они ещё не треснули.

— Достаньте.

Я полез в карман и вместе с очками достал свой студенческий билет, который лежал там же. Тут мне вспомнилось, что на нём есть моя фотография, а значит, это документ, удостоверяющий личность.

— А вот, кстати, студенческий, — невинным голосом произнёс я, — подойдёт?

Мужик набросился на него как коршун на падаль.

— А что же вы раньше молчали? — упрекнул он меня и, посмотрев на фотографию, вернул студенческий обратно со словами:

— Можете идти, — и нехотя отдал честь.

— Ну, надо же, — ухмылялся я про себя, — если я студент, то и оружия у меня при себе быть не может — сразу отпускают!..

Сейчас, вспомнив этот случай, я невольно улыбнулся и посмотрел на надоевших мне ментов. Как будто специально кольцо в носу вызывающе блеснуло на солнце. Менты подозрительно напряглись, но, видя, что я, похоже, ничего дурного не замышляю, расслабились. Я же, не обращая на них внимание, потопал к нужной мне платформе.

А вот и долгожданный астраханский поезд с посылкой на моё имя. Вот из вагонов выползают провинциальные астраханские бабы.

Я полез в свой вагон, как вдруг короткий, но резкий крик «О, Боже!» заставил меня и окружающих круто остановиться.

Орала баба, выходящая мне навстречу. Казалось, что её децибелы разнеслись в радиусе на несколько километров вокруг. Причину столь отчаянного крика души выяснить было совсем не трудно, поскольку баба в упор таращилась на меня, а её губы, похоже, шептали слова молитвы.

— Бедная женщина, — подумал я, — приехала в Питер отдохнуть, посмотреть, так сказать, прекрасное, а тут такое…

Баба с периферии, действительно, была напугана до смерти и не могла больше вымолвить ни слова. Но и того одного её крика было достаточно, чтобы к нам сбежались почти все пассажиры и проводницы с соседних вагонов. Не видавшие ничего подобного в своей жизни, астраханцы смотрели на мой нос как на ожившего сфинкса, пока я, плюнув на них, не зашёл в вагон и взял, наконец-то, свою посылку…

Приехав в родное Автово и зайдя в общагу, я решительно, молча подошёл к зеркалу и безо всякого уже сожаления снял последнее кольцо с носа…

Вот и всё! Так и закончилась самая грандиозная метаморфоза Рыжего.

Пусть она длилась без малого всего три дня, но за эти три дня я заставил говорить о себе чуть ли не всё общежитие. С помощью профилакторцев и не в меру болтливого Сони теперь обо мне знали почти все. А разве не этого я добивался?

Теперь уже никто и никогда не скажет, что ему нечего сказать об астраханцах и об одном дураке, в частности. Мой план сработал, мечта осуществилась, и пусть хоть на три дня, но я стал «звездой». Несколько специфичной «звездой», конечно, но я познал это новое для меня чувство.

Это был мой апогей! Мой пик! Пик моих самых бредовых безумств, потому что я знал, что дальше уже пойти не смогу. И если я ещё и попытаюсь выкинуть что-нибудь эдакое, то всё это померкнет в ярком свете этих трёх дней!

И что-то мне немного взгрустнулось. Теперь я опять самый обыкновенный Рыжий и сморкаюсь как самый обыкновенный человек…

ЧАСТЬ 21. Дискотека № 1, или Девочки сверху

Утром следующего дня после вышеизложенных событий я проснулся с каким-то странным новым ощущением. Явно чего-то не хватало.

— Ну, конечно же, колец! — были мои первые мысли. — Надо же, а я к ним, оказывается, уже привык.

Пока я лежал и потягивался на своей кровати, передо мной пронеслись события последних трёх дней.

— Что и говорить, — думал я про себя, — это были весёлые денёчки! Жаль, что всё кончилось так быстро, но это не от меня зависело.

Я встал, оделся, взял полотенце и пошёл на водные процедуры.

— Интересно, что скажет Сони, когда увидит меня? — думал я, умываясь и плескаясь как утка холодной водой. — Наверное, обидится очень. Зря только столько трудился.

Вернувшись обратно, я обнаружил, что Рудик с Владиком уже проснулись. Подождав, пока они умоются, мы пошли в столовую.

Принимая во внимание тот факт, что с Владиком мои отношения никоим образом не изменились, издалека мы, должно быть, представляли странную картину.

Впереди шли мы с Рудиком. Позади, делая вид, что спотыкается на каждом шагу, и тем самым как бы случайно отставая от нас, ковылял Владичка. Так, некогда дружная 215-ая теперь шла по коридору отдельными кучками, делая вид, что совершенно незнакомы друг с другом. Хотя Рудика это, естественно, не касалось. Он был, так сказать, нашей нейтралью, и если мне необходимо было что-то передать Владику (или ему мне), то Рудик охотно играл здесь роль переводчика. Конечно, ничего важного в этих просьбах не было, поэтому это были фразы типа «Скажи ЭТОМУ, чтобы постирал, наконец-то, свои платочки и освободил таз» или «Передай очкастому, что к нему заходила святая и звала его с собой на проповедь».

Возвращаясь из столовой все в такой же последовательности, мы имели счастье лицезреть, как эта самая святая с Васильевым под ручку уже кандыляла в «школу», из чего мы сделали вывод, что и нам не мешало бы поторопиться.

В «школе» перед лекцией Гармы на меня с упрёками набросился Лёха:

— Рыжий! Ты что! Зачем снял кольца? Ты же обещал мне, что я буду присутствовать, когда ты будешь пугать Гармашёва! А Бронников? Неужели ты лишишь доброго дедушку такого зрелища?

— А ты хочешь, чтобы он и на второй глаз окосел с перепугу? Обломись!

На лекции Гармашёв, показав для разминки, как обычно, несколько новых акробатических упражнений руками, заявил нам, что в конце этого последнего семестра нас ожидает потрясающий душу и разум зачёт.

— Вы должны знать ВСЁ! — энергично выставив вперёд левую ногу и правую руку, закричал он в класс. — Если не будете знать хотя бы одной темы, зачёта не получите!

Мы уже привыкли к этому времени, что Гарма нас частенько пугал, но из этого ничего не выходило, поэтому сейчас мы и в ус не дули. А зря! Если бы мы умели заглядывать в будущее, то уже сейчас я, Наиль и Лёша яростно принялись бы листать учебники по технологии, чтобы избежать грядущих событий. Но, увы, никто из нас пока ни о чём не догадывался…

— ОБЕД ПРОПУСТИМ!!!

Таким диким криком ошеломил нас Чеченев и вывел из состояния полной прострации, к коим неизбежно приводят Гармашёвские задания, которыми он нас снабжал с какой-то садистской быстротой.

— Ба-а-а! — проговорил Рудик, очнувшийся вперёд меня. — И верно, всего полчаса осталось.

Тут уже очнулись и другие подопытные профилакторского лечения, быстренько изучили ситуацию и набросились на Гарму, что-то крича и показывая ему на часы.

Опупевший от такого внезапного взрыва эмоций, тот не сразу всё понял, что от него хотят, а когда это произошло, всё же решился отпустить нас пораньше.

Едва только прозвучало это разрешение, нас как ветром сдуло. Задевая о бороду Гармашёва, мы пулей пронеслись мимо него и побежали к лестнице.

Шествие возглавлял летящий со скоростью ракеты Рудик, который всегда был у нас чемпионом по лестничным забегам. Его хрупкое тельце содрогалось от одной только мысли, что он может остаться сегодня без обеда, и это, наверное, придавало ему и без того нечеловеческую энергию. Вторым летел Чеченев, который заварил всю эту кашу. Более плотный чем Рудик, он всё же не мог представить себе, что кто-нибудь выпьет его компот.

— Ди-и-и-ма-а-а-а! По-до-о-о-о-ожди меня-я! — орал он вслед стремительно уносящемуся к линии горизонта Рудику.

А я-я-я и не спе-е-е-е-шу-у-у-у-у-у! — гудел впереди Рудик, подозрительно оглядываясь на Андрюху и прибавляя шаг, пока его «у-у-у-у-у» не стихло где-то вдалеке.

Зачем побежал я? И сам не знаю. Пропустить профилакторский обед не представлялось для меня концом света, к тому же я понимал, что преодолеть трассу «школа — общага» за полчаса (а если точнее, то уже за двадцать с хвостиком минут) почти нереально. По крайней мере, для меня. И всё же я побежал, уповая на судьбу и проклиная всё на свете.

Трамваи, разумеется, не ходили. Именно на нашем участке уже который раз велись работы по прокладыванию новых трамвайных рельсов, так что до «школы» мы почти всё время добирались пешком, ну, а если повезёт, то можно нарваться на автобус N 2. Хотя и тут были свои ограничения. Если перед этим дома плотно поесть, то всякие шансы втиснуться в битком набитый автобус улетучивались как рыбий бздёх. Хотя, в принципе, Рудику это не грозило, нажрись он хоть до икоты. Не раз мы с завистью смотрели, как он спокойненько пристраивался на единственном оставшемся свободном квадратном сантиметре самой нижней ступени автобуса позади торчащих из двери пассажиров и уносился вдаль, в то время как мы злые и продрогшие шли пешочком в «школу» под пронизывающим всех и вся ветром.

Итак, трамваи не ходили, и нам оставалось надеяться только лишь на свои ноги.

Уж не знаю, как произошло это чудо, но на улице мне удалось Рудика догнать. Не говоря ни слова, мы втроём (к нам вскоре присоединился ещё и Чеченев) мчались вперёд как торпеды, оставив всех остальных далеко позади.

— А Портнов-то, Портнов-то как жмёт! — донёсся до меня удивлённый и одновременно подкалывающий голос Пахома, когда мы его обогнали ещё на первом километре. — На физкультуру надо было ходить!

Никогда в жизни я ещё не ходил так быстро! Пересекая Обводной канал, я почувствовал, как от занятий спортивной ходьбой вместо ног у меня появились две свинцовые балки, передвигающиеся со скоростью света. Тяжесть в балках была неимоверной, однако, это, наоборот, заставляло меня прибавлять шаг.

Достигнув Нарвского проспекта, мы разминулись — Чеченев с Рудиком свернули на него, а я же по инерции шёл прямо по шпалам. Произошло это как-то спонтанно, никто ни о чём не договаривался и никто не желал вернуться и пойти по пути своего летящего товарища.

Испытание закончилось в метро. Только тут я заставил себя сбавить шаг, а то бы мчался так дальше до страшного суда.

Рудик и Чеченев уже были тут (ну, куда уж мне до них, и так хорошо, что не потерял их из вида) и ждали электричку.

А через несколько минут мы бежали бодрым галопом по коридорам общаги, держа талончики на обед в руках как предупреждающие знаки для тех, кто посмел бы нам перегородить дорогу.

Слава Богу, мы успели к самому закрытию, иначе я бы никогда не простил себе, что бежал зря. А пробежались мы круто. Учитывая, что электричка едет около десяти минут, от «школы» до общаги мы тоже «прогулялись» минут за десять.

По дороге назад я решил расслабиться и, не спеша, возвращался в 215-ую. И тут я повстречал Сони. Да не одного. Он шёл навстречу с толпой каких-то незнакомых мне баб и мужиков. Увидев меня ещё издалека, Сони страшно обрадовался дополнительной возможности похвастаться перед толпой своим творением (то есть мной), но его ждало разочарование. По мере приближения ко мне, его лицо всё больше мрачнело, а под конец на нём отразились почти те же эмоции, как и у Лёши сегодня утром.

— Рижий! — печальным голосом молвил он мне. — Что ты сдэлал? Зачьем снял? А?

— Да вот, Сони, решил, что хватит уже, — попробовал оправдаться я.

Не зная, что и говорить, Сони молча и печально повернулся и пошёл в сторону ожидавшей его толпы. Но уже через несколько секунд оттуда послышался его смех и обрывки фраз, из которых я понял, что он рассказывает обо мне.

— Недолго же он печалился, — подумал я и пошёл дальше…

Во время нашего обеда в столовой уже почти никого не было, поэтому снятие моих колец прошло для профилакторцев незамеченным. Зато после ужина, уходя из столовой, мы с Рудиком услышали долгожданное шушуканье и всего лишь одно слово: «Снял!».

— «Снял!», хи-хи, — передразнил Рудик, идя по коридору, и уже обратившись ко мне, продолжил:

— Слыхал? «Снял!» Заметили!

— А то как же, — ответил я, — моя персона теперь всем известна. Хорошо хоть сейчас без мата, а то помнишь, как тогда?

— Помню, помню… Слушай, а теперь, когда ты уже снял эти кольца, может быть, всё-таки, вернешься в филармонию?

— Никогда! Да и зачем мне это? То туда, то сюда. На этой неделе пойду увольняться.

И на этот раз, видимо, окончательно решив, что меня уже не уговорить, Рудик навсегда закрыл эту тему…

Уже прошло столько времени с тех пор, как я начал курить, а до сих пор кроме 2–3 человек об этом никто и не знал. Я по-прежнему три раза в день прогуливался до своего лестничного пятачка и покуривал там втихомолку от всех.

— По-моему пора уже всем рассказать о моей новой привычке, — думал я, выкуривая очередную сигарету, — надо только дождаться подходящего случая.

И случай представился.

В один прекрасный день я заметил, что татары бегают по общаге с лицами, возбуждёнными более чем обычно. Да и, вообще, вид у них был какой-то озабоченный.

Не поинтересоваться таким положением вещей я просто не мог.

— Сегодня вечером будет дискотека, — не поясняя мне ничего больше, ответил Мартын.

— Да, ну? — я сразу же обрадовался и забыл пораспрашивать о подробностях. — А кто массовик-затейник?

— Сони, бл…, он уже с самого утра оббегал всё общежитие и пригласил всех своих знакомых на дискотеку в наш коридор.

— Всех? — я был немного ошарашен, потому что имел смутное представление о количестве друзей Сони.

— Ну, да, всех. А колонки мы ставим.

— А чего же ты…э-э-э… не совсем весёлый?

— А мы только сейчас об этом узнали!!!

— О чём? — не понял я.

— О дискотеке!!! И то, что колонки ставим! А мы хотели ещё почертить сегодня…

— Что? — я не мог удержаться от смеха. — Сони сначала всех оповестил, а вас предупредил только в последнюю очередь?

— Ну, да! Вот такой он… ну, чего ты ржёшь?!

— А вы бы, ха-ха, отказались.

— Да ты чё! Сони этого не поймёт.

— Ой, я не могу, ну, и положение у вас. Ну, ничего, расслабиться никогда не вредно. Повеселимся! Когда начало представления?

— Да вечером, как только «школьники» уснут, — Мартын вдруг усмехнулся, — у них ведь завтра «война», поэтому все спать лягут рано.

После этого он смачно сплюнул на пол и ушёл к себе в комнату.

— А у нас в коридоре сегодня вечером будет потрясающая тусовка, — загремел я, войдя в 215-ую, — Сони с татарами устраивают дискотеку до глубокой ночи!

Сидящий за столом Владик тут же поперхнулся чаем, и на столе моментально образовалась живописная лужица.

Сидящий напротив него Рудик сделал вид, что не заметил этого и только время от времени незаметно отодвигал дальше свой локоть, к которому медленно, но верно подкатывала струйка горячего чая.

— Ба-а-а! — пропел он, отодвигая подальше на всякий случай и свой стул. — А я думал Бронникова сегодня почертить.

— Прикинь, — продолжал я, — Сони оббежал всю общагу, позвал всех на дискотеку к нам в коридор, сказав, что татары обеспечат музыку, а их самих (татар то есть) предупредил только недавно. Вот они поэтому сейчас такие озабоченные бегают!

— А как же я буду сегодня чертить? — Рудик встал из-за стола, потому что струя пролитого чая капала ему уже на ноги.

Владик, прислушиваясь к нашему разговору, попивал свой чай, а вернее то, что от него осталось.

— Ну, что ты так волнуешься? — сказал я Рудику. — Я вот ещё понимаю татар — те тоже хотели чертить сегодня, но теперь это, разумеется, невозможно. А ты чего боишься? Ты думаешь, пьяная толпа ввалиться прямо сюда в 215-ую и начнёт отплясывать дикие па?

Владичка вторично поперхнулся, и Рудик отошёл на всякий случай ещё подальше и вопросительно уставился на меня.

— Так что ничего не бойся, — продолжал я, — спокойненько себе черти, слушай и расслабляйся под приятную музыку.

— Это вот под эту что ли: «Йех! Йех!» — Рудик сделал несколько энергичных модных движений и попробовал изобразить мотивчик одной рэповской вещички.

— Ну, хотя бы, — не зная, что ответить на такое отчаянное и неожиданное откровение, произнёс я.

— Тампоны в уши себе вставь, — решил вставить своё слово и Владик.

— Ну, уж нет, — заявил Рудик, — я лучше плейер послушаю. Не зря же мне его Марат продал!

— Вот и молодец, — похвалил его я, — садись чертить прямо сейчас, а я, пожалуй, поем… только, наверное, попозже, — я бросил выразительный взгляд на стол, — когда стол будет чище.

Рудик, перехватив мой взгляд, сразу про себя заулыбался, а Владик с гордым видом взял тряпку и стал яростно натирать ею стол так, как будто от этого зависела его жизнь…

Первые аккорды мы услыхали часиков эдак в девять — татары выставили свои колонки вперёд и проверяли аппаратуру. Из дверей появились рожи «школьников» и непальцев — тех, кто ещё не знал о предстоящей массовке. По коридору бегал возбуждённый Сони и ошеломлял всех своим известием. Конечно, более всего ошеломлены были «школьники», которые, мрачно смотря на Сони, чувствовали в себе дуновения расизма.

Разумеется, я не мог с полной ясностью судить о «войне», но, по словам наших, это было что-то особенное. Все говорили о «войне», как о каком-то божестве, которое нельзя было злить. Опоздание на «войну» считалось катастрофой, а уж о прогуле и говорить было нечего. Поэтому в день перед «войной» наши всегда ложились раньше обычного, чтобы на следующий день, не дай Бог, не проспать.

«Школьники», походив на «войну» раза 2–3, тоже последовали этому примеру. Вот почему сейчас их лица не выражали ничего иного, как убить эту двухметровую черножопую обезьяну.

Музыка раздавалась всё громче — татары попробовали усилитель на полную мощность, и Рудик решил, что настало время вставить себе что-нибудь в уши. Советом Владика он пренебрег, поскольку тампонов у него, к сожалению, не было. Зато был плейер, который он купил на свои чаевые у обнищавшего вдруг Мартына.

Где-то через полчаса к нам заглянул Султан и объявил, что массовка началась. Всего ему наилучшего и здоровьица, конечно, за это, но мы догадались об этом и сами. Всё-таки, орущая музыка, чужие голоса и топот целого лошадиного стада за дверью раздаются далеко не каждый день.

Я быстренько переоделся и выбежал в коридор. Там тусовались пока что только Сонины друзья, наших же было раз, два и обчёлся. Этого для меня было слишком мало. Таким, стоящим в нерешительности, меня и застыла Галя. Она тоже не решалась броситься в незнакомую толпу и, прижав меня к стенке рядом с собой, решительным голосом приказала:

— Постоим пока тут — привыкнем.

— Привыкнем к чему? — спросил я.

— К ЭТОМУ! — ответила Галя, решив много сегодня не болтать. — Постоим, привыкнем и пойдём.

— Куда?

— ТУДА!

Да, Галя была сегодня немногословна. Ну, ничего не поделаешь, придётся привыкать.

Мимо нас галопом проносились толпы Сонивских корешей, и мы с Галей, чтобы нам не отдавили конечности, вынуждены были размазаться по стенке.

Так, вдавив в себя животы, мы постепенно привыкали.

— Может быть, хватит у стенки стоять, — сказал я Гале, — а то подумают ещё, что мы снимаемся.

— Рижий, ты когда мнэ спирт принэсёшь? — послышался вдруг вынырнувший из темноты (в коридоре свет был специально погашен) голос Сони.

— Скоро, — машинально ответил я, совершенно не обдумывая его вопроса.

Но Сони, по всей видимости, ответ не интересовал, потому что он с дикими улюлюканьями умчался прочь.

Тут я заметил в пляшущей толпе Султана с Пахомом и решил, что, скорее всего, я уже «привыкнул». Но, сделав шаг вперёд, я снова был припечатан к стенке.

— Мы ещё недостаточно привыкли — безапелляционно произнесла Галя.

— Ну, ладно, постоим ещё немного, — вздохнул я и тут же, воспользуясь на время усыплённой Галиной бдительностью, рывком оторвался от стены и нырнул в массу извивающихся тел. Около Султана и Пахома дёргающими рефлексами страдали Костик (из «школьников»), Юрик, Шашин и Платон. Не прошло и минуты, как я уже чувствовал себя в своей тарелке. Вскоре к нам присоединились Наиль с Маратом и Рябушко. Все остальные наши выйти в коридор не рискнули.

Сонины друзья оказались на редкость кричащими и визжащими. Кто-то из них, по всей видимости, уже принял, поэтому то тут, то там доносились чьи-то пьяные возгласы.

Где-то через час я решил, что уже пора и, встав у окна, раскурил сигарету.

— Значит, куришь? — послышалось позади меня через некоторое время. Я оглянулся и встретился с удивлённым лицом Юрика.

— Ага!

— Тогда давай сигаретку!

— А это ещё зачем?

— Так надо!

— Да-да, — подскочил к нам радостный Шашин, — кто начинает курить, тот всех угощает сигаретами.

— Сам придумал или в книжке какой-нибудь умной прочитал? — съязвил я, однако, всё же дал им по сигарете.

Вечеринка прошла классно. По коридору иногда ходил туда-сюда Владик с хмурым видом и чуть ли не плевался, если на него неожиданно наскакивала какая-нибудь пьяная толпа. Из 207а время от времени выглядывали непалец Суреш и его подруга Женька — лучшая подруга нашей Ларисы. По одним их рожам было видно, что они, была бы на то их воля, всех бы здесь убили. Но на них никто не обращал внимания. Лариса тоже иногда выглядывала из своей коморки, отчаянно плевалась и, поднимая голову кверху, что-то нашёптывала.

Музыка, не смолкая, громыхала до поздней ночи и не давала никому заснуть. Только Рудик — как будто сама меланхоличность — решил, что музыка ему нисколько не будет мешать, поэтому со спокойной совестью лёг спать, и ему даже удалось заснуть. Чего не скажешь о бедном Владике. Когда всё, наконец, утихло, и я, вдоволь натанцевавшись, раскрасневшийся вернулся в 215-ую, то обнаружил там ворочающегося Владика, который недовольно бубнил себе что-то под нос, ну, совсем как наша любимая всеми Баба Женя.

Короче массовка удалась…

Не знаю, как наши «школьники», но мы на следующее утро встали очень тяжело. Была бы моя воля, не пошёл бы никуда, но звал и манил курсовой по Бронникову. Этот косоглазый дядечка совсем недавно выдал нам темы курсового и спешить явно не собирался. А надо бы!

Этот семестр заканчивался для наших поездкой в Кронштадт, где они должны были пройти военную практику. Поездка намечалась на начало января, в результате чего все экзамены были сдвинуты аж на декабрь.

Хотя мне поездка в Кронштадт не грозила, я всё же решил не отставать от коллектива и часами сидел над расчётами.

Однажды, засидевшись за ними все трое, мы легли спать далеко за полночь. Уставшие, мы надеялись хорошо выспаться, но не тут-то было.

— Опять началось, — грустно произнёс Рудик и указал пальцем на потолок, — девочки проснулись.

Совсем не так давно прямо над нами комендантша поселила некую группу. Группа, как оказалось, вела довольно активный образ жизни. После их заселения мы стали свидетелями странных звуков, доносившимся прямо с потолка.

Сначала были просто мощные толчки — создавалось впечатление, что жильцы над нами с непоколебимым упорством забирались на шкаф, а потом спрыгивали оттуда «солдатиком». Продолжалось это обычно около получаса. Затем, очевидно, начинались бега, судя по несмолкаемому топоту над нами. Нам оставалось только благодарить судьбу за то, что с потолка не сыпалась штукатурка, это было просто чудо какое-то.

Но на этом гимнастические упражнения энергичной группы сверху отнюдь не заканчивались. Дальше начиналось, вообще, нечто. Сначала мы никак не могли расшифровать новые доносившиеся с потолка звуки, но нам помог добрый Чеченев, который специально пришёл послушать их, крайне заинтригованный нашими рассказами.

— Да это же штанга! — закричал он крайне возбуждённо, послушав несколько минут странные звуки. — Они же штангу катают!

Прислушавшись, мы вынуждены были с ним согласиться. Действительно, создавалось такое впечатление, будто там наверху катают по полу штангу. Занятие довольно странное, причём, если учесть, что катали её тоже где-то около получаса.

Временами, однако, бывали и перемены, что приводило нас прямо-таки в неописуемый восторг. Штангу, похоже, время от времени всё же поднимали, но тут же со страшным грохотом роняли на пол. У нас тут же начинала трястись вся мебель, скрипеть и ходить ходуном кровати и дверь.

— Е! Да как вы тут живёте? — удивился Чеченев.

— А что, — ответил я, — это даже вносит в нашу жизнь какое-то разнообразие и отвлекает от грустных мыслей.

Тут раздался очередной удар, от которого Рудик чуть не упал со своей кровати. Я продолжал мило улыбаться, и Чеченев, абсолютно ничего не понимая, поспешил покинуть столь странную комнату.

Таинственная энергичная группа продолжала развлекать нас чуть ли не каждую ночь, но оказалось, что мы не одни стали жертвами их тираний.

Разговорившись как-то, однажды, с Юриком, я узнал, что и над 213-ой происходит та же картина. В один прекрасный день Юрик не выдержал и поднялся наверх.

— Стучу я в дверь, — рассказывал он нам после, — мне никто не открывает. Тогда я сам открываю её и вхожу, а там за столом сидят две бабы и какой-то пацан и чертят чего-то. Я им, бл…, говорю: «Это вы что ли тут штангу кидаете?». А они на меня смотрят, еб…, как на идиота, рты раззявили, суки, и молчат.

Услышав его рассказ, я, конечно, тут же отключился и стал дико ржать. Юрик безнадёжно махнул на меня рукой и ушёл восвояси.

— «Две бабы…», — ржал я. — Прикиньте, какие-то две бабы, а такое впечатление, будто там слоны трахаются.

Весть о двух бабах с космической скоростью разнеслась по округе, и к нам повалили любопытные послушать чарующие звуки. Их было так много, что я даже подумывал продавать входные билеты…

Сейчас, глубокой ночью Рудик, указав перстом вверх, объявил о начале представления.

— И почему они прыгают со шкафов именно ночью? — бесился он. — Что, это утром делать нельзя что ли?

— Ну, чем ты недоволен? — возразил я ему в ответ. — Девочки утром, наверное, занимаются, а сейчас самое время заняться любимым делом. Не мешай, дай послушать!

Катающаяся штанга привлекла моё внимание, а Рудик только недовольно повернулся на бок.

Однако, на этом наша ночная развлекательная программа не закончилась.

Уже девочки-штангистки давно успокоились и, бросив последний раз свои снаряды на пол (читай — нам на головы), наверняка, улеглись спать, мы, стало быть, тоже блаженно растянулись, даже немного уснули, как вдруг проснулись от постороннего шума в коридоре. Кто-то отчаянно блевал и страшно матерился. Из чьей-то комнаты доносилась приглушенная музыка.

Я прислушался к блеванию и с удивлением узнал голос Мартына. Голос был пьяным (отсюда рвотные сопровождения), что, впрочем, было несколько характерным для нашего Марата. Его рычания, к моему великому ужасу, всё больше и больше приближались к нашей двери.

На соседней кровати заворочался Владик, а чуть позже скрипы пружин торжественно объявили о том, что и Рудик уже не спит.

В 215-ой не спал никто. Очевидно, всех нас троих пронзила одна и та же мысль: что будет, если Марат наблюет прямо нам под дверь. Но случилось нечто другое.

Мартын, действительно, остановился около нашей двери, подозрительно смолк и, судя по всему, призадумался.

— Вот сейчас, — думал я, — выбирает, падла, место, куда бы поживописней наблевать.

Но ничего этого не произошло, зато произошло следующее: к нам в дверь постучали.

Мартын стучал своим копытом так, что дверь ходила ходуном.

— Эй, открывайте, — ревел он, — я знаю, что вы не спите!

— Это же откуда такая уверенность? — в сердцах подумал я. — Как никак уже четыре утра!

— Рыжий, открывай! — бесновались за дверью.

— Ну, вот, уже перешёл конкретно на личность, — испугался я. — Почему я?

Владик с Рудиком сразу притихли и делали вид, будто крепко спят, и ничего их не колышет.

Дверь продолжала разрываться. Дальше терпеть было невозможно.

— Видимо, придётся открывать мне, — подумал я, смотря, как Владик изображает храп.

Пока я одевался, стуки прекратились, но меня уже разобрало любопытство. Я открыл, наконец-то, еле живую дверь, но за ней никого не оказалось.

— Мистификация! — пронеслось у меня в мыслях.

Но всё же, страшно зевая, я выглянул в коридор и обернулся в сторону 211-ой. Там одиноко у стены стоял пьяный до невозможности Мартын и громко икал. Увидев меня, он сильно обрадовался и поплёлся в моём направлении.

— Рыжий, — лепетал он мне, когда я предусмотрительно оставил дверь 215-ой полуприкрытой, — Рыжий, пусти меня к себе, я у вас прилягу, а то башка трещит.

— Вот и нам счастье привалило, — мрачно подумал я про себя, но, зная, что с пьяным лучше вести себя повежливее, с натянутой улыбкой произнёс:

— Ой, Маратик! У нас те-е-есно! Да и кроватей-то лишних нет! Сходи-ка ты, бедненький, в 211-ую — ты там живёшь, кстати, помнишь — там, наверняка, есть свободная…

Дальше говорить я уже не мог, потому что Мартын подошёл ко мне слишком близко. Не теряя ни секунды, я, сказав ему скороговоркой: «Спкной нчи!», быстро юркнул обратно в комнату и тут же закрылся на все замки.

Моментально послышались новые удары в дверь, которые, к счастью, были не столь продолжительными. В коридоре послышались чьи-то другие пьяные голоса, которые позвали Марата с собой.

Подождав около двери ещё несколько минут, я разделся и снова лёг спать с одной лишь мыслью убить любого, кто ещё посмеет потревожить мой покой сегодня ночью.

ЧАСТЬ 22. Дискотека № 2, или Что может сделать мамочкин спирт

— Владик, что это у тебя на окне лежит такое мокрое и слизкое? — спросил Рудик, доставая масло из межоконного пространства, куда мы складывали все наши скоропортящиеся продукты, так как температура воздуха здесь была куда ниже, чем в любом холодильнике.

— Что? Где? — Владичка трусцой подбежал к окну и склонился над свёртком, на который театральным жестом указывал ему Рудик. — А, да это мои сосиски! Я их сегодня, наверное, съем, если не забуду.

— Конечно, не забудешь, — подтвердил Рудик, — как и неделю назад, у тебя тогда ещё колбаса плесенью покрылась. Помнишь?

— Когда?

— Ну, ты ещё в тот день кефир себе на трусы пролил. Кстати, может быть, ты их, наконец-то, постираешь? А то у меня носочки попахивают. Освободи таз.

— Ага!

Владик отбросил все свои дела, схватил таз с бултыхающимися в нём трусами и убежал в прачечную.

— Может быть, ты сам выкинешь его сосиски, — спросил я, лёжа у себя на кровати и слушая до сих пор эту болтовню молча. — Всё равно они уже ни на что не сгодятся, только вонь от них идёт по всей комнате. И не бойся, он всё равно не заметит. А если вспомнит через неделю, то скажешь, что скормил их подыхающей кошке, чтобы долго не мучилась. Изобрази при этом гримасу скорби и отчаяния — у тебя это хорошо получается.

После этого я лениво поднялся и пошёл в коридор. Пахом с Султаном сидели на карачках около своей двери и курили. Я сел рядом с Султаном и попросил у него сигарету. Под удивлённые взгляды и аплодисменты я закурил вместе с ними.

Скрипнула дверь 225-ой и оттуда вышла Лариса. Проходя мимо нас, она остановилась около меня и спросила:

— Ну, и как, нравиться?

— А то! — ответил я.

— Теперь курить будешь?

— А то!

— Нехор-р-рошо! — сказала умная девочка.

— А то! — ответил я, видимо, позабыв все остальные слова русского языка.

После этого случая я уже не скрывался ото всех с сигаретой в зубах, но всё же одному человеку так и не посчастливилось увидеть, так сказать, моё падение. И этим одним по иронии судьбы был наш Владик.

Тем временем, понабравшись немного опыта, Сони с татарами решили устроить новую дискотеку.

После того, как Сони проколол мне нос с бровью, он уже не раз бросал на меня вопросительные взгляды. Я их, разумеется, понимал. Добрый мальчик ждал бутылку за свои труды. Ну, что ж, вот он, подходящий случай поставить ему пузырёк. Напомню, что в этом семестре мамочка выделила мне литр спирта, а так как я не отношусь к числу законченных алкашей, то спирт мне было не жалко. Решено, только вот помахаю бутылкой перед индусской рожей, чтобы он ещё раз послужил мне. Не пропадать же моим колечкам, с помощью которых было изнасиловано моё лицо.

Через минуту я уже ломился в 204-ую, но безрезультатно. Догадавшись через 30 минут, что Сони нет дома, я уже было повернул обратно, как вдруг увидел в конце коридора икающее чёрное двухметровое пятно. Приближаясь с каждым шагом, пятно всё больше и больше приобретало черты Сони.

— Привет, ик, Рижий! — завопило пятно, подойдя ко мне вплотную.

— Привет, Сони! Где шляешься? Пойдём со мной, у меня к тебе дело.

Я повел его к себе в 215-ую, где в данный момент не было моих соседей, и сказал, что совсем неплохо было бы, если он мне проколет ещё что-нибудь.

— Решился, да? — Сони показал свой оскал. — Всьё же решился член проколоть?

— И даже не надейся, — резко отрубил я, — ты мне сейчас проколешь обыкновенное ухо.

— Как ухо? — Сони был явно шокирован моим откровением. — Рижий, зачьем ухо? Это примитьивно! Сам ведь говорил!

— Говорил, ну, и что! Я говорил ещё, что и пузырёк тебе поставлю! Давай говори, как садиться и коли.

Как я и предполагал, напоминание о пузырьке благотворно подействовало на Сони. Размахивая в экстазе руками в стиле а-ля Гармашёв, двухметровый скинул тетради с моего стула (других свободных он, видимо, в этот момент не нашёл), сел на него, а меня посадил перед собой на пол. Иголку со спиртом для протирки я подготовил заранее, так что к операции мы приступили немедленно.

Надо сказать, что где-то в глубине души я боялся, что сейчас испытаю ощущения, схожие с теми, что довелось мне испытать в ту злосчастную ночь изнасилования моего лица в 204-ой. Хотя я догадывался, что проколоть ухо и вставить туда серьгу — дело плевое по сравнению с носом и бровью…

Сони чиркнул зажигалкой и подкоптил, падла, мою единственную иголку, затем протёр её спиртом и…

Сказать, что было почти не больно, значит, ничего не сказать. Я практически ничего не почувствовал. Игла вошла в ухо, как нож в масло. Да, Сони был знатоком в этом деле, тем более после таких извращённых тренировок.

— Хорошее ухо! — изрёк, наконец-то, после некоторого молчания он, затем взял золотой «гвоздик», одолженный мной у Марата, и так же быстро и безболезненно вставил его в свежую ранку.

— Готово! — закричал Сони. — Тьеперь походи так примерно недельку, не снимай, а потом уже можешь вставлять туда свои кольца. На!

С этими словами он потянул мне чернющую от копоти иголку и ушёл в неизвестность.

На иголку страшно было смотреть — жгуче-чёрная она теперь ни за что не желала оттираться, и мне пришлось смириться с мыслью, что теперь этой гадостью до скончания века мне придётся заниматься своим фамильным ремеслом (портновским, в смысле).

А пока, не теряя времени, я побежал хвастаться в 211-ую. Скромные татары уже начали праздновать в узком кругу ещё не начавшуюся дискотеку, а тут я завалился. Пришлось делиться. Минут через пять мне пододвинули какую-то консервную банку, которая смутно мне что-то напоминала.

— А вы уверены, что это не «Вискас»? — осторожно спросил я, подозрительно глядя в миску Майкла — татарского кота. Там живописно были разбросаны шпроты.

— Наиль! — Марат попытался придать своему пьяному голосу деловой тон. — Мы чем сейчас водку закусывали?

— Шпр… пыр…протами, — послышалось в ответ.

— А у Майкла, бл…, что в миске?

— Сам ты бл…, не трожь кису!.. Ха, тоже шпроты!

— А это что у нас на столе за ху…? — в голосе Марата послышались издевательские нотки.

— Где?.. Да это ж Рыжий!

— Вообще-то, я за столом, а не на столе, но всё равно — спасибо, что заметили! — вставил я.

Пьяные татары были явно в хорошем настроении, чем я просто не мог не воспользоваться. Мартын первый заметил у меня серьгу, громко отрыгнул и налил мне очередной стакан, а после, раздобрев совсем, стал угощать сигаретами.

Через некоторое время, оставив татар доедать свой «Вискас», я в приподнятом настроении вернулся в 215-ую, где обнаружил растянутого на полу Рудика.

— Дима! Ик! Тебе плохо? — поинтересовался я из чистого любопытства.

— Мне хорошо, — язвительно ответил Рудик, вспомнив, очевидно, историю с протухшей тушёнкой. Затем внимательно осмотрел меня и, отвечая на мой немой вопрос, добавил:

— Иголку свою ищу! Ты случайно не видел?.. Ой, а что это у тебя в ухе?

Тут скрипнула дверь, и показался Паша.

— Не видел! — начал отвечать я.

— Ты пьяный что ли? — подозрительно спросил Рудик, подходя ко мне и странно принюхиваясь.

— Это у меня серьга! — продолжал я, стараясь говорить не икая.

— А теперь поговорим о тормозах! — вдруг рявкнул за моей спиной Паша.

Я вздрогнул, обернулся и посмотрел на него. И вдруг до меня, не смотря на чувство полной прострации, дошла одна ужасная мыслишка. Я взял Пашу за руку и со словами «Я абсолютно трезвый» вывел его за собой в коридор.

— Чего тебе надо, тормоз? — спросил Паша. — О, он ещё и ухо проколол!

— Заткнись, — начал я. — Слушай, я тебе свою иголку на днях давал?

— Ага!

— А ты мне её возвращал?

— Нет. И, вообще, я её, кажется, поте…

— А это тогда чья же? — не давая Паше договорить, задал я вопрос сам себе.

И тут я всё вспомнил. Как-то на днях, после того, как я отдал Паше свою иголку, мне потребовалось что-то зашить. Тогда я взял иголку Димы, а… на место её положить забыл, взял себе. И это значит… Что ж, ничего не попишешь, придётся смириться с тем фактом, что эта ужасная чёрная иголка — иголка Димы. Теперь передо мной встала очередная проблема — как бы незаметно для Рудика подложить ему эту иголку.

А тем временем дискотека N 2 уже начинала подавать свои позывные. Пришли почти все те же, что и в прошлый раз. По коридору разнеслись звуки «Русского размера» и началось…

Наплясавшись и надёргавшись вволю, я перепрыгнул через Сони, который то и дело подавал мне многозначительные взгляды, и шагнул к себе в комнату.

Владик с Рудиком пили чай и обменивались опытом очистки одежды от пятен (в частности, пятен от йогуртов). Вспомнился один очень забавный случай. Однажды Владик купил себе йогурт, вскрыл упаковку и решил выпить содержимое прямо из картонки. Тут очень кстати вошёл пышущий жизнерадостной энергией Лёша и, решив подколоть Владика, заявил ему, что йогурт-то просроченный.

— Как это? — удивился тот. — Откуда ты знаешь?

— А я себе сегодня тоже точно такой же купил, — ответил жизнерадостный. — Посмотрел на срок годности и выкинул сразу. Жалко, в магазине не догадался это сделать. Возьми и сам посмотри на дату.

— Где?

— Да внизу, на дне напечатано.

— Правда? — Владик ужасно удивился и тут же, не раздумывая, перевернул упаковку вверх дном. Легко и непринуждённо весь йогурт сразу же оказался на его штанах. Присутствующий при этом в комнате народ выпал в осадок…

Я пролез к подоконнику, вытащил из окна пластмассовую бутылку почти заледеневшего спирта, и через несколько минут бормотуха для Сони была готова. В бутылке осталось ровно половина того, что я привез из Астрахани.

Толпа в коридоре изрядно бушевала, и мне стоило немалых усилий пробраться сквозь неё к 204-ой.

— Рижий, это у тьебя что? — показал Сони на пузырёк.

— Пингвин! — ухмыльнулся я. — А то ты не знаешь! На, держи!

На Сонином лице пробежало нечто среднее между выражением обезьяньего восторга и слоновой эпилепсии. Захлёбываясь слюной, он выхватил у меня бутылку и, что-то там напевая на своём местном диалекте, ускакал по коридору. Буквально уже через минуту он возвращался обратно в компании трёх баб и нескольких непальцев. Вся эта толпа, не раздумывая, забежала в несчастную 204-ую.

А тусовка продолжалась. Я не чуял под собой ног, выделывая эдакие выкрутасы, как вдруг дверь 204-ой отворилась, и оттуда, приплясывая, выкатил Сони собственной персоной.

— Рижий, ох…ельный спирт! Ик! Давай ещё!

Своими «чистыми» глазёнками Сони смотрел, как я постепенно меняюсь в лице, и никак не мог понять, отчего это оно у меня вдруг стало такое загадочное.

— А что, уже всё? — моему удивлению не была предела. — Там уже ничего не осталось? Прошло ведь всего 10–15 минут!

— Не-а! — радостно заверил меня Сони. — Всьё выдули. Давай ещё!

— А вы хоть закусывали?

— А как же? Я воду холодную из туальета принёс! Вот ею и запивали!

— Ммм…а еда…ну…покушать у вас чего-нибудь было? — я сопроводил свой вопрос жевательной мимикой.

— Я же говорю тьебе — водой запивали.

— А-а-а… ну, да…

Я безгранично удивился. Вообще-то, у меня были некоторые представления о непальских пьянках, но оказалось, что даже самая извращённая моя фантазия не могла постичь такого предела.

— Давай наливай ещё! — Сони вывел меня из состояния транса.

— Да иди ты, — я очнулся и, наконец-то, вник в смысл его домоганий. — Я тебе и так больше половины отдал от того, что у меня есть (ну, тут я соврал, конечно). Хватит!

Сони, не смотря на пьянь, призвал к себе на помощь всё своё мастерство и попытался изобразить крайнюю обиду. Поскольку я уже не раз видел, как в зоопарке обезьяны корчат что-то подобное, то не придал этому особого значения. Да и не трогают меня эти обезьяньи рожи.

— Я не виноват, что вы так всё быстро выпили, — сказал я и снова нырнул в разгоряченную толпу.

Сони остался где-то позади, но, как покажет время, отнюдь ненадолго.

Зайдя передохнуть в 215-ую, я встретил там безнадёжно-улыбающегося Рудика и понял, что у того для меня есть сногсшибательные новости.

— А где наш драгоценный друг? — спросил я про Владичку. — Ну, чего ты лыбишься?

— А у меня для тебя новость, — не отвечая на мои вопросы, радостно закричал Рудик. — Владик узнал, что ты куришь!!!

— Да ты что! Откуда?!

— Ему Рябушко сказал! Ну, вот! Владик, конечно, был в шоке и не поверил…

— Это Рябушко-то? Своему лучшему другу? — перебил я Рудика.

— Ой, — отмахнулся от меня тот, — да это только чтобы поболтать побольше. Ты знаешь, я так рад, что у него с собой в тот момент йогурта не было, а то он как раз около моей кровати стоял…

— А это что? — спросил я, указав на мокрое пятно на его штанах.

— Ну, так… ну, ведь он всего лишь чай держал… от чая же никаких пятен не будет, правда?

— Правда, правда! — поддержал я. — То, что мы сейчас пьём — это не чай, а сено, от него ничего не будет. А чего это он чай стоя пил?

— А так, говорит, интереснее. Говорит, ощущаешь, как чай в желудок плюхается. А тут Рябушко зашёл…

— Ну, ничего, ты у нас ко всему привыкший. Иди-ка к камину подойди — быстрее высохнет.

— И то правда, — сказал безнадёжно-улыбающийся и подошёл к стене, где у нас висел камин.

Я понял, что уже отдохнул и с новыми силами выбежал в коридор.

Не помню, как оказался в 211-ой, но добрые и отзывчивые сегодня татары снова усадили меня за свой стол. Только сев, я обнаружил, что с двух сторон окружен сплошными непальцами.

— Вот тебе и весь сказ! — подумал я про себя, как Наиль протянул мне рюмку доверху налитую водкой…

Где-то после четвёртой рюмки я, вальяжно развалившись на диване и дымя сигаретой, уже вовсю болтал с непальцами на их диалекте и прекрасно их понимал. Среди клубов дыма отчаянно махавший ручонками непалец справа вот уже полчаса пытался мне что-то сказать. Наконец, до меня дошло:

— Я Дэсь! Мэня зовут Дэсь! — кричал он мне.

Поскольку до этого я слышал несколько похожее на это имя, а именно Дэш, то, учитывая акцент, я понял, что передо мною и есть этот самый Дэш, который вдруг, перепив, ни с того, ни с сего захотел со мной познакомиться.

— Ага! — кивнул я ему, думая о том, как бы хорошо сейчас куда-нибудь блевануть.

Мартын, видя такое дело, как хозяин комнаты решил довести наше знакомство до конца.

— А это вот Рыжий, — начал он отвечать за меня, — или просто Андрюха.

— Ага, точно! — решил что-то сказать и я.

Очевидно, Дэшу не понравилось ни одно из этих имен, поэтому он обратился ко мне так:

— Ан-дрей! — выговаривая по слогам, сказал он. — Тэпэрь будэшь со мной здороваться каждое утро?

— А то! — мне было уже всё по колено.

Непалец слева тоже решил, что и он не лыком сшит, и тоже представился. Тут, вообще, поднялся жуткий галдёж — все непальцы посчитали за смысл жизни познакомиться со мной. Нечего даже и говорить, что я не запомнил их имен, тем более, я и не пытался.

Но вот, наконец, все решили дружно подняться и влиться в общую массовку в коридоре. Ничего не соображая, я измерял куриными шагами коридор, как вдруг передо мной выросла двухметровая обезьяна с протянутой рукой и слёзной мольбой:

— Ну, Рижий, ну, налей ещё!

Слово «пожалуйста», прозвучавшее через несколько секунд, убило меня окончательно. Пораскинув мозгами, а точнее водкой, которая была у меня в данный момент вместо мозговой жидкости, я пришёл к выводу, что если я теперь каждое утро запросто буду здороваться с непальцами за руку, то потеря медицинского спирта не такая уж и большая потеря.

— Ну, пошли, — сказал я Сони и повел его за собой.

Тот, очевидно, уже был уверен в своём успехе, потому что пустая бутылка уже перекатывалась в его руках.

Совершено случайно попав ключом в замочную скважину, я открыл 215-ую и зашёл туда. Хотя и очень далёкие, но остатки здравого смысла подсказывали мне не включать свет (Владик и Рудик уже спали, вернее, пытались) и вести себя тихо. Вообще-то, в мои планы входило оставить Сони за дверью и вынести ему в коридор пузырёк со спиртом, а у него уже в комнате или где-то ещё его разбавить. Однако, это не входило в планы Сони. Только преступив порог своей комнаты, я услышал позади себя страшный грохот и почувствовал, что кто-то налетел на мою спину.

— Давай спирт, — громыхал своей бутылкой Сони.

Я повернулся к нему, приставил палец к своим губам и попытался сделать ему знак говорить потише, но у меня только изо рта во все стороны полетели брызги и вырвалось какое-то шипение. Ничего не поняв, Сони пошарил рукой по стенке и, найдя выключатель, прежде, чем я успел ему что-то сказать, включил свет.

— А, теперь один хер, — махнув рукой, сказал я, увидев, как Рудик с Владиком испугано спросонья смотрят на нас и пытаются что-то понять.

И, ничего уже не соображая, я прямо в сандалиях, в которых ходил по общаге, не разуваясь, прочапал до окна, взял пузырёк и вернулся с ним к Сони. Тот прямо на месте, а точнее около нашего чертёжного стола приступил к действию.

Воспользоваться воронкой никому из нас в голову не встало. С криками «я умею переливать аккуратно» Сони перекачивал содержимое пузырька в свою бутылку, я в ужасе смотрел, как добрая половина спирта льётся прямо на пол.

Вот что-то недовольно забубнил Владичка, но меня это в данный момент абсолютно не трогало. Переживая ужасные секунды, я бросился к Сони с криками (Владик стал нашёптывать какие-то проклятья), отобрал у него пузырёк и бегом отнёс его на окно. Если бы я не остановил эту обезьяну, то сейчас бы всё содержимое пузырька перекочевало в эго бутылку. Но, видно, скромный Сони об этом не догадывался, хотя и того, что он успел себе перелить, должно было его крайне порадовать. Но больше всего мне было жаль вылитого огромного количества спирта на пол. Громадных размеров лужа недвусмысленно напоминала мне об этой утрате. Чтобы не думать об этом, я вытолкнул Сони в коридор, выбежал сам и, оставив бедных моих соседей вдыхать пары спирта, пошёл танцевать.

Не прошло и минуты, как в коридоре со стороны туалета снова показалась до боли знакомая рожа на двухметровых подпорках с полной бутылкой.

— Ты откуда? — поинтересовался я.

— Да вот спирт твой в туалете разбавил, — как ни в чём не бывало, ответил Сони.

— Чё, прямо из-под крана? — меня передёрнуло.

— Ну!

Тут я обратил внимание, что бутылка-то у него в руках та же самая.

— А часть спирта-то куда дел? — спросил я.

— Какую часть? — Сони был неподдельно удивлён. — Как в бутылке было, так и налил.

— Что??? — тут уже неподдельно удивился я. — Да ты знаешь, что в ней больше половины было чистого спирта? Ты хоть знаешь, что у тебя сейчас получилось?

— Ох…ельная штука, Рижий, — заулыбался Сони и скрылся в своей 204-ой.

Продолжая выделывать загадочные па, я вдруг подумал, а что это Сони распивает мой спирт, а меня не зовёт. Наглость! В данный момент мне наглости тоже было не занимать, поэтому, ни минуты не медля, я решительно и без стука открыл 204-ую и зашёл внутрь. Кроме Сони там продолжали сидеть какие-то три бабы и два непальца. Одного из них звали Прокаш, который имел привычку вечно орать в коридоре по поводу и без повода. Не раз мы просыпались среди ночи от его первобытных криков.

Бабы смотрели на меня и изучали обстановку.

— О, Рижий, — закричал Сони, как будто увидел меня сегодня впервые, — заходи, заходи.

Пока он искал для меня стакан, я познакомился с бабами. Крашенную блондинку звали Наташа, рядом с ней сидела тёмно-русая Таня. Ну, так себе ничё. Зато где-то в углу с поджатыми ногами находилась третья, у которой вместо морды было что-то вроде кирпича. Как звали это уникальное явление, я не помню, хотя оно мне и представилось. Где уж Сони смог откопать такую — не знаю.

Раздобыв гранёный стакан, он плеснул туда так называемой водочки, а рядом поставил ещё один — с водопроводной сырой водой для запивки. Запивка, кстати, была одна на всех, в смысле стакан.

Сони показал бабам моё ухо и похвалился своим умением, не забыв, разумеется, об истории с кольцами. Бабы слушали его и смотрели на меня как на какого-то редчайшего, но пока ещё не вымершего динозавра, пока, наконец, не настало время пить. Мы подняли свои стаканы и… Забыв о Сонином приколе, я, ни о чём не думая, моментально выпил всё до дна и сиюжесекундно почувствовал, как мои зрачки расширились до невозможного состояния, а дышать стало совершенно невозможно. Бабы первые поняли, что к чему, и сразу ринулись запивать. Пока очередь дошла до меня, я уже было думал, что отброшу копыта прямо здесь. Мне уже плевать было — сырая это вода или нет, лишь бы чем-нибудь затушить бушевавший во мне пожар. Со всей уверенностью могу сказать, что в этой бормотухе было градусов 55–60! Не меньше! И, вообще, я до сих пор удивляюсь, как это я смог выпить потом ещё один стакан этой адской смеси. Вероятнее всего в тот момент я, вообще, ни о чём не мог думать.

А чему я удивляюсь ещё больше, так это тому, что в этот вечер меня даже не вырвало.

Итак, уже чувствуя только одну лишь музыку, доносившуюся из коридора, я, оставив остальных допивать этот чудный напиток, схватил Таню и ринулся с ней танцевать.

Через некоторое время уставший и довольный я решил передохнуть и опять зашёл в 211-ую. В принципе, после такого выпитого количества ядреной смеси мне стоило бы задуматься: а надо ли пить ещё, но закуска в виде кильки в томатном соусе казалась лучшей едой в мире, и, вообще, всё представлялось в розовом свете.

Я и все мои однокурсники уже имели счастье познакомиться со спиртом моей мамочки, все также знали его последствия. «Взаимно-бескорыстная» дружба Коммуниста и Рябушко никогда не переставала красноречиво напоминать об этом. Но непальцы… маленькие, бедненькие непальцы не могли знать об этом, поскольку предупредить их никто не успел. Эх… А, между тем, разрядка была уже близка…

Никто из бухавших в 211-ой даже не поперхнулся, когда из коридора донеслись чьи-то оглушительные крики. Казалось, вечеринка идёт своим ходом, ну, подумаешь, кто-то захотел себя попробовать в стиле «Кантри». Насторожились мы одним ухом только тогда, когда крики стали приближаться, а к ним добавились вдруг какие-то посторонние удары.

Ничего не понимая, мы в недоумении поглядывали друг на друга, как вдруг со страшным грохотом дверь распахнулась и перед нами предстал Сони с окровавленным лицом. (Любителей острых ощущений здесь ждёт небольшое разочарование — не то чтобы лицо было всё в крови, она просто неожиданно вытекала из носа и рта). Нечеловеческим взглядом Сони обвёл нашу посиделку. Его глаза в этот момент выражали такой дикий страх, что всем стало как-то не по себе. Сони вдруг что-то заорал нечленораздельное и, хлопнув дверью, исчез также стремительно, как появился.

И тут началась сплошная неразбериха. Помню, как кто-то побежал вслед за Сони, помню, как все остальные вывалили в коридор, как мы все вместе с толпой танцующих пытались всмотреться вглубь коридора, где друг за другом бегали какие-то тени, помню испуганных Таню с Наташей, которые пытались остановить свою третью подругу, рвавшуюся танцевать не смотря ни на что, помню, как мимо меня с криками пролетел Прокаш, в руке которого блеснуло что-то похожее на нож, отчего мне сразу стало нехорошо, помню звук разбитого стекла… и больше ничего не помню.

Во всяких там книжках и телеэкранизациях в аналогичных случаях («больше ничего не помню») герой обычно теряет сознание. Со мной (тьфу, тьфу, тьфу) ничего подобного не произошло, просто я каким-то образом оказался около своей комнаты и, увидев, что тусовка неожиданно прервалась, добрался до своей кровати и мгновенно отрубился. Вот почему звук битого стекла был последней моей реальностью этого вечера…

Всё окончательно разъяснилось лишь на следующее утро. Проснувшись, Сони (живой) смог удовлетворить наше чрезмерное любопытство. Оказалось всё проще простого: маленький Сони и тихий Прокаш, допив мой спирт окончательно, не смогли поделить какую-то бабу (надеюсь, всё же не ту кирпичномордную). Прокаш легонько ударил Сони, тот вроде бы тоже сжал кулачок, Прокашка-дурашка схватился за нож, и Сони вдруг пришло в голову поиграть в «Догонялки».

Сейчас Сони выглядел абсолютно беспечным, и казалось, что всё, происходившее вчера, его нисколько не удивляет, как будто так всё и должно было быть. Но, не смотря ни на что, краем глаза можно было заметить, что Сони, всё-таки, несколько озадачен случившимся.

Мне-то сразу всё стало ясно — мамочкин спирт показал себя во всей красе ещё раз. Я даже почувствовал за собой некоторую вину за то, что позволил Сони уговорить себя налить ему вторую бутылку. Кто знает, может быть, с одного пузырька ничего бы и не было.

К татарам и ко мне, как к очевидцам, заходили любопытные и требовали красочного описания всех событий. Я рассказывал всем про спирт, а наши только согласно кивали головой.

Свеженькие новости принёс Лёша, который узнал о том, чего не знал я. А именно о том самом звуке разбившегося стекла, который я слышал перед самым своим отрубом.

Оказывается, Прокаш забежал в свою 221-ую с несколькими непальцами, откуда сразу же стали доноситься звуки потрясающей тусовки, а именно доисторические крики и хруст ломающейся мебели. Решив, что в коридоре на некоторое время наступило небольшое затишье, один непалец с третьего этажа принял решение быстренько сделать ноги, пока всё было относительно спокойно. Делать ноги этот акробат решил как раз мимо 221-ой. Так вот, проходя мимо неё, совершенно безобидный непалец к своему великому ужасу обнаружил, как дверь 221-ой открывается и прямехонько на него оттуда летит какая-то бутылка.

Кончилось всё тем, что ничего не понимающего и очень удивлённого этим обстоятельством непальца с размозжённой башкой отправили в ближайшую больницу, а Прокаш — главный виновник оного удивления тот час же смылся через окно в своей комнате, внезапно протрезвев и спасаясь от мести друзей размозжённого непальца, которые вскоре стали выламывать дверь 221-ой. И так до сих пор этого самого Прокаша в общаге никто ещё не видел.

— Эх, Рыжий, хор-р-роший у тебя спирт! — подытожил Лёша. — Каждый раз чего-нибудь случается, а на непальцев действует — класс!

— Больше никому его давать не буду, — решил я, — лучше сам выпью… и убью всех, наверное. Не-а, я лучше его Рудику отдам.

— Если догонишь, — съехидничал Лёша.

— Так я его предварительно к стулу привяжу, а потом…

— Это не обо мне ли? — послышался сзади голос входящего Рудика.

— Дима, хочешь водочки? — в упор спросил я.

— Отстаньте от меня! Чего вы ко мне с этой водкой лезете? Сейчас, вон, Владик побежал к Рябушко пить, меня с собою звал.

— Так может, они чайком решили побаловаться? — спросил Лёша.

— Как же! И огурец с собой взял — как раз к чаю!

— М-да, — промычал я, — а я вот хотел тебе свой спирт подарить, вернее то, что от него осталось.

— НЕ НА-ДО!!! — заорал Рудик. — Отстаньте все, я сегодня курсовым решил заняться!

Мысль о курсовом как-то сразу вернула меня с небес на землю. Приближался Новый Год, а вместе с ним и сдача курсовика по Бронникову.

И всё же. Учёба учёбой, а впереди нас ждали ещё пара весёлых дискотек и вытекающие отсюда последствия.

Наша учёба в Питере подходила к своему логическому завершению, но жизнь в общаге продолжалась.

ЧАСТЬ 23. Из пережитого

Добрый дядя Бронников нас всех явно озадачил. Выдав задание для курсового, он велел начертить нам кошмарную кучу чертежей, не говоря уже о расчётах. И всё это мы должны были сделать до Нового Года.

Я упоминал, что в январе наши должны были поехать в Кронштадт для прохождения там военной практики, поэтому сроки явно поджимали. Все были явно шокированы тем обстоятельством, что всю эту работу необходимо было выполнить за три недели. Ведь за этот срок можно было спроектировать только какое-нибудь корыто массового поражения. Хотя, забегая вперёд, у некоторых именно это и получится.

Вскоре такое хамское отношение к нам со стороны Бронникова было выявлено. Оказалось, что косой дядя даже не подозревал о грядущем Кронштадте, отчего думал, что сессию мы будем сдавать как все нормальные люди, то есть в феврале. Последствия пережитого Бронниковым шока, когда он узнал о Кронштадте, недвусмысленно отразились на его лице. Понося на чём свет стоит Гарму, который почему-то не соизволил заранее предупредить его об этом, косоглазый довольно резко (к нашему неописуемому счастью) изменил свои требования. Добрые три четверти чертежей были нам прощены, но и того, что оставалось, вполне хватало нам для поддержания нескончаемой головной боли и признаков развивающейся эпилепсии.

Итак, следуя назначенной очередности, Владик, Рудик и я садились за единственный имеющийся чертёжный стол в комнате и потели над чертежами.

Данная курсовая работа являлась сама по себе последним аккордом моего обучения в Питере, и поэтому я решил раз в жизни сделать все расчёты и вычисления по правилам, без подгонов и подтираний. Хотелось, понимаете ли, доказать самому себе, что и я ещё на что-то гожусь, так сказать.

Первая неделя правильных подсчётов показала, что так я чего доброго спроектирую паровоз на подводных крыльях вместо сухогруза. Но, всё-таки, я решил ничего не подгонять и оставить всё так, как есть. Спрашивается: и на хрена мне всё это надо было, когда весь предыдущий опыт моей учёбы довольно красноречиво говорил о многочисленных выгодах метода подгона, встречались даже случаи, когда сами преподаватели советовали мне писать числа наобум, лишь бы они соответствовали общепринятой статистике.

И вот сейчас, когда мне вдруг ни с того, ни с сего захотелось кому-то что-то доказать, я начал строить теоретический чертёж моего самовзрывающегося от соприкосновении с водой сухогруза по моим же суперправильным расчётам.

Накарябанные мною батоксы и всякие там ватерлинии ещё можно было принять за таковые, и народ, заходивший ненароком к нам в 215-ую, скользил взглядом по моим чертежам и почти не задерживался. Совсем другое дело стало выясняться, когда я начал рисовать теоретические шпангоуты. Теперь люди задерживались около них чуть больше обычного. Причём чем больше насыщался мой, извините, чертёж, тем эти самые задержки становились более продолжительными. А когда, наконец, за моей спиной столпилось почти полгруппы и в неискушенном изумлении пялилась на мои шпангоуты, мне вдруг почему-то показалось, что, может быть, я что-то делаю не так.

Первым нашёл в себе силы сказать слово Мартын.

— Рыжий, — спросил он меня с тоской в голосе, — а ты что проектируешь?

— Сухогруз! — гордо ответил я.

Последующие пять минут молчания говорили о том, что все лихорадочно пытаются переварить у себя внутри эту информацию, а переварив, видимо, все также лихорадочно подыскивали тактичные слова, чтобы как можно деликатнее указать мне, что возможно я немножечко не прав в своём предубеждении.

Очевидно, Мартын над этой проблемой не мучился вообще.

— Ххе! Да ведь это же корыто! — без обиняков сказал он. — Где ты видел, чтобы радиус закругления скулы был равен полуширине судна?

Наступила неловкая пауза, после которой, проснувшись, все попытались хоть как-то сгладить Маратовскую нетактичность.

— Не слушай ты его, не слушай, — с надрывом в голосе успокаивал меня добрый Чеченев. — Нормальный сухогруз. Такие коры… такие суда тоже могут плавать и почти не тонут, ну, если нет ветра, конечно…

Тут он вдруг густо покраснел и убежал.

Я слушал его и одновременно смотрел на свой чертёж.

— Ну, может быть, это и не совсем похоже на сухогруз, — думал я, — зато всё выполнено по истинным расчётам. Всё без подгонов.

— Вот ещё посмотрим, что Бронников на это скажет, — ухмыльнулся Марат, после чего с довольным видом вышел за дверь, а за ним и все остальные.

— Дима, а ты что про всё это думаешь? — спросил я оставшегося в комнате Рудика.

— Главное, что ты старался! — послышался странный ответ, который заставил меня задуматься…

Однажды, сидя в своей комнате и слушая очередные акробатические этюды энергичных девочек сверху, мы с Рудиком обсуждали кое-какие житейские проблемы, как вдруг резко открывшаяся дверь заставила нас вздрогнуть. Взбушевавшийся Владик протопал к своей кровати и с размаху плюхнулся на живописно разбросанные на ней носочки, затем, уставившись на Диму, объяснил причину своего негодования:

— Они сегодня вечером опять решили размять промежность!

Рудик ничего не ответил и, недоуменно поглядывая на Владика, ждал продолжения, так как эти слова ему ещё ничего не говорили.

— Ну, — продолжал Владик, — в смысле того, дискотеку хотят устроить! И это притом, что нам завтра идти на «войну»!!!

— Так ведь они это раньше на «школьниках» проверяли, — сказал Рудик, — тоже перед их «войной» скакали, и ничего — все живые.

— А я не «школьник», — заорал Владичка, — мне нужно выспаться!

Рудик скромно промолчал о том, что почти перед каждой «войной» наш сосед допоздна задерживался у Ларисы за игрой в карты, и лишь тяжело вздохнул. Владик оказался прав. Сони в очередной раз сегодня собирал народ в наш коридор, а татары, убедившись, что ни к чему плохому эти дискотеки не ведут, а даже, наоборот, решили пожертвовать своими колонками.

Началось всё как обычно — с посиделки в прокуренной 211-ой с непальцами. Здесь был и Деш, с которым я теперь (да, да, да) каждый день здоровался за руку, причём иногда по несколько раз в день.

Помня, что мамочкин спирт сегодня никому не грозит, я расслабился и ещё до начала дискотеки полностью потерял над собой контроль.

Но, по правде говоря, расслабился далеко не я один. Уже примерно через час Наиль по косоглазию мог запросто дать сто очков вперёд Бронникову, а за Мартыном уже начал поглядывать заботливый Костик (из «школьников»), который не раз помогал ему добежать до туалета (а то и до ближайшего открытого окна).

Вообще-то, с нашей стороны было достаточно наивно предполагать, что участившиеся в последнее время ночные тусовки с громыхающей музыкой никому не мешают. Если даже среди наших встречались явно недовольные этим личности, то что говорить о других жителях общаги. Всегда обязательно найдётся один-другой крайне недовольный, который примет необходимые меры.

Когда в коридоре, грозно ступая, появилась небольшая группа стражей порядка, направляющихся с хмурым видом в нашу сторону, это могло означать только одно — какая-то гнида, не выдержав очередного ночного развлечения, настучала ментам. И вот…

Менты, выяснив, кому принадлежат колонки, ничего не объясняя схватили под руки ничего не понимающего Мартына и поволокли его за собой, рыгнув при этом, что сегодня он отоспится в уютной камере.

Моментально смолкла музыка, а протрезвевшие внезапно Наиль, Сони и ещё несколько непальцев, в которых вдруг проснулась совесть, побежали за ментами, и даже нам было слышно, как они слёзно упрашивали ментов отпустить бедного и испуганного не на шутку Марата, боявшегося повторить участь Рябушко.

И вот уж не знаю, как это произошло, но вскоре счастливый Мартын уже в сопровождении своих спасителей возвращался назад, а менты ушли своей дорогой. Надо ли говорить, что с дискотекой на сегодня было покончено. Успокоив Марата, все стали расходиться.

На моё удивление в 215-ой Рудик ещё не спал, а что-то там читал, поскрипывая на стуле, очевидно, в отместку пытающемуся уснуть Владику за свои ежедневные пробуждения от лязганья дверцы тумбочки и особенно за сдвинутую кровать.

Расстелив свою постель, я вдруг почувствовал неприятное головокружение. Смутно вспомнилось, как, однажды, тоже после какой-то вечеринки, уже не помню по какому случаю, я, лёжа на кровати, вдруг истерическим голосом заорал: «Дайте скорее таз!», когда Рудик показал чудеса человеческой реакции, и буквально через секунду таз был у меня под носом. Ну, а дальше всё, как при социализме…

Сейчас же состояние тошноты напомнило мне тот вечер. Наверное, надо было бы мне заранее запастись необходимыми аксессуарами…

Критическое состояние подошло внезапно. Я резко поднял голову, посмотрел на Рудика, который мгновенно насторожился от моих столь резких движений, и с криком: «Дима! Та-а-а-азик!» красиво размалевал свой пододеяльник.

Обескураженный моим поведением и тем, что сегодня он был не так скор, Рудик, сморщившись до невозможности, брезгливо на вытянутых руках подал мне тазик и убежал умываться.

Тазик я, разумеется, тоже разукрасил как только мог, одновременно краем глаза замечая, как проснулся Владик и, щуря глазками, с крайним удивлением поглядывал в мою сторону.

Нечеловеческими усилиями я поставил тазик на пол и задвинул его под кровать, смутно догадываясь, что Рудик его вряд ли вынесет. Я же это однозначно сделать не мог и задвинул тазик в надежде, что, может быть, от этого не так сильно будет в комнате попахивать. И, сделав всё, что мог, я откинулся на подушку и, накрывшись своим необычным пододеяльником, мгновенно отключился…

На следующее утро я проснулся от возбуждающего всё вокруг запаха. Мерзкий душок распространился по всей комнате, в которой никого кроме меня не было — это я понял сразу, как проснулся. Мне понадобилось всего несколько секунд, чтобы оценить ситуацию, а главное вспомнить концовку вчерашнего вечера.

Да, надо было самому себе признаться, что мерзкую вонь распространял мой когда-то чистый пододеяльник. Тазик под кроватью, конечно, тоже сделал своё дело, но, всё-таки, он не находился у меня под носом. Это было фактом. Отсутствие Рудика и Владика в комнате означало, что сегодня «военный» день, чему я был несказанно рад. Ну, в самом деле, как бы я себя чувствовал, убирая остатки моего развеселившегося вчера организма, перед ними.

Итак, моей первой задачей в этот день стала проблема уничтожения моей вчерашней вульгарности. С омерзением я откинул с себя пододеяльник, на котором красовались ржавые пятна и остатки успевшей засохнуть за ночь пищи. Даже не умывавшись, на вытянутых руках я первым делом потащил тазик в туалет. На моё счастье, на своём пути я никого не встретил. Тщательно отмыв тазик, я вернулся, чтобы решить, что, чёрт возьми, делать с пододеяльником. Кипятить его я боялся, главным образом из-за неизбежного в этом случае аромата, то есть чтобы не повторить тот случай с тушёнкой. Не зная, что и делать, я рискнул обратиться за помощью к Ларисе.

Умная девочка, оценив ситуацию, процитировала мне несколько слов из Библии, пожурила меня за недостойное поведение, после чего выдала совет замочить пододеяльник в прохладной воде.

Выйдя из её обители, я последовал её совету, а немного погодя выяснил, что замочить следует не только пододеяльник, но и наволочку. Простынь же удивительным образом не пострадала. На полу тоже не было ни пятнышка, так что я только мог диву даваться моим снайперским способностям попадать прямехонько в таз. Ну… не всё, конечно, попало в таз, но полы мыть не было надобности.

Пододеяльник с наволочкой я перестирал три раза до отвращения, развесил их за шкафом на верёвках и посмотрел на часы. Был первый час дня. Полдня я потратил на какую-то ерунду, так что остальное время необходимо было чем-то заполнить. Заполнить тем, что хоть как-то меня порадует.

Я вышел в коридор, сел на карачки и закурил.

— Ой, маленький шусик, — послышался голос Гали, которая шла по коридору в мою сторону, — ты что, серьёзно теперь курить начал?

— Да уже давно!

— Ну-ну, а как твое ухо? Ранка уже зажила?

— Ага!

— Ну-ну, ладно, пойду я. Если чё, заходи, — и с этими словами Галя вошла в свою 212-ую.

Надо сказать, что с этого семестра она жила в этой комнате одна. Лена, как и наша Катя, перевелась на заочное отделение, и теперь Галя была полновластной хозяйкой в своей комнате.

— Надо же какая умненькая девочка, — подумал я, когда захлопнулась дверь 212-ой, — навела меня на мысль о том, как заполнить сегодняшний день.

Я выбросил окурок, вернулся в 215-ую и глянул в зеркало. Оттопырив своё левое ухо, я удостоверился, что ранка на нём, действительно, зажила, снял «гвоздик», взял иголку (всё ту же Рудиковскую и чернющую), вату, спирт и зажигалку.

Неожиданно, как всегда ко мне приходят идиотские мысли, меня озарила очередная бредятина.

— Ну, почему это я хожу всего с одним «гвоздиком»? — думал я про себя. — Примитив какой-то! Давно пора проколоть себе новые дырки!

Почему-то мне непременно захотелось ходить с тремя серёжками в одном ухе. Ну, вот захотелось тут и всё! Причём немедля!

Разумнее, конечно, было бы предоставить всё это сделать Сони, но что-то мне подсказывало, что этим я его окончательно достану. Тем более ничего трудного в моих предстоящих действиях я не видел.

Испытывая чуть лёгкое волнение, я накалил с помощи зажигалки иглу, протёр её и мочку уха спиртом и оттопырил само ухо на столько, на сколько это, вообще, возможно. Между прочим, торчащие уши имеют в этом свой плюс!

Прицеливаясь на одну только мне известную точку, я поднёс к ней иглу и с какой-то садистской яростью вонзил её в ухо. Ярость объяснялась тем, что весь процесс этот был не совсем приятным, а мне бы не хотелось долго мучиться. Вот почему буквально через секунду конец иглы появился на противоположной стороне мочки. Немного покрутя иголку, я вытащил её и впился взглядом в зеркало. То, что я увидел, меня одновременно и порадовало и огорчило. Порадовало то, что крови не было вообще (честно говоря, меня это малость удивило), а огорчило — мочка начала моментально пухнуть, буквально на глазах. Очевидно, это обстоятельство как-то повлияло на отсутствие крови. Кто знает? Во всяком случае, тогда мне так показалось.

Опухоль мне сразу не понравилась — это точно, но отступать я не собирался. Перекрестившись на всякий случай, я достал «гвоздик» и с некоторыми усилиями (предварительно тоже обработав его спиртом) просунул его в свежую ранку.

— Вот и всё, — подумал я, глядя на свою рожу в зеркале. Если бы зеркало было телевизором, то в нём не мешало бы поубавить красный цвет — до того сейчас он был насыщенным. Что касается непосредственно мочки, то она, вообще, была какой-то малиновой.

Но это было не всё. Не смотря на неприятные ощущения, я решил довести дело до конца и проколоть ещё одну дырку.

— Видать, в этом семестре мне уготовано было судьбой здорово помучиться! И за что мне это? — спрашивал сам себя я, совершенно естественно опуская тот факт, что делаю это добровольно.

Проколоть очередную дырку я нацелился между двумя уже имеющимися. Проколоть-то я её проколол, но вот вставить в неё серьгу почему-то не смог. То ли дыра получилась слишком узкой, то ли «гвоздик» попался слишком толстым, только факт остаётся фактом.

Что делать? Этот вопрос возник передо мной молниеносно. По каким-то непонятным мне самому причинам прокалывать эту дырку во второй раз я не стал. То ли где-то я слышал, что это делать нежелательно, так как при этом может что-то воспалиться, то ли какая-то интуиция не позволяла мне сделать это. Но, так или иначе, трогать её я не стал. А вместо этого выбрал место на мочке поближе к проколотой Сони дырке и ещё раз взмахнул иголкой.

Вот уж где пошла настоящая кровь, как будто из всех трёх дырок сразу. Остановив её, я вставил, наконец, последний «гвоздик». Теперь моя мочка, вообще, была ни на что не похожа. Сейчас она, только очень отдалённо, напоминало какое-то вишнёво-чёрное решето. Вся в дырках и кровоподтёках.

Я уничтожил следы крови насколько это было возможно, убрал все причиндалы, вышел весь пунцовый в коридор и с наслаждением затянулся сигаретой.

Следовало признать, что сегодняшний мой поступок был настолько же смелым, насколько глупым и опасным. Я прекрасно понимал, что проделать над собой такое самому отважились бы не многие. И правильно, потому что я знал и другое — как правило, такие самоглумления над собой почти всегда ведут к какой-нибудь заразе и болезни. Но моё легкомыслие не дало мне предаться отчаянию. Напротив, с каким-то идиотским равнодушием я уповал на судьбу и даже не думал, что сейчас я занёс себе какую-нибудь инфекцию.

Как покажет время, всё у меня с ухом будет в порядке, а это означает лишь то, что есть у меня свой ангел-хранитель, который почему-то помогает и заботится о таких уронятых в детстве на пол идиотах, как я.

Где-то через полтора часа мочка немного остыла, похудела, и я решил вставить серёжку в свободную сейчас старую дырку, которую мне проколол Сони. Поскольку «гвоздиков» у меня больше не было, я решил вставить туда одно из своих злосчастных колец. Это мне удалось безо всякого труда, однако, я заметил, что эта дырка уж очень близко расположена от последней мною проколотой. Однако, это меня ничуть не смутило. Да и результат был несколько оригинальным: в нижней части мочки болтались почти на одном месте кольцо с «гвоздиком», а в верхней части торчал просто один «гвоздик». И поскольку я никогда не любил симметрию, этот результат меня вполне удовлетворил.

Теперь оставалось только ждать наших и посмотреть на их реакции…

Наши вернулись с «войны». Первым делом Владик и Рудик многозначительно посмотрели на висевшие за шкафом пододеяльник и наволочку, после чего протопали вглубь комнаты, страшно принюхиваясь, проверяя наличие в воздухе рвотного запаха. Не знаю, чего принюхивался со своим вечно забитым носом Владик, наверное, так, для вида.

Дождавшись, когда он вышел из комнаты, я сел за чертёжный стол, открывая тем самым свой левый вид перед Рудиком. Тот спокойно сидел за столом, иногда переговаривая со мной, но ни разу не поинтересовался моим ухом. Наконец, я просто не выдержал и прямо спросил:

— Дима, во мне что-нибудь изменилось?

Тот молниеносно посмотрел мне на голову. Моя рыжая копна вроде бы оставалась такого же цвета, как и раньше, что несколько озадачило Рудика. Подумав немного, он перевёл свой взгляд мне на ноги. Я поспешил убрать их под себя, потому что уже давно не стриг там свои когти.

— Да нет, нет, не там, — несколько сконфужено пробубнил я, — повыше.

Рудик стал внимательно меня осматривать с ног до головы, причём по нескольку раз, но, не находя ничего особенного, принимался за это снова и снова.

— Похудел что ли? — как-то кисло спросил он.

— А может, ноги помыл? — съязвил я. — Неужели ничего не замечаешь?

— Ну, пододеяльник постирал, ну, теперь меньше пахнуть стало. Это?

— Почему это меньше? Вообще, не пахнет! — возмутился я. — А вот тут ничего не видишь? — почти крича, показал я себе на ухо.

— Ба-а-а! А я гляжу — что-то не то, а что — не пойму. Когда это ты успел?

— Вот тебе и весь сказ, — подумал я, — столько трудов, а ничего не заметно. Это что же получается, наверное, мне вместо «гвоздиков» следовало бы повесить какие-нибудь лошадиные подковы, может быть, тогда заметно было бы.

— Сегодня! — ответил я. — А угадай, кто мне это сделал?

Тут уж Рудик показал своё воображение. По его словам мне ухо кололи чуть ли не всё непальское население нашей общаги, к которому каким-то боком притесалась и наша Лариса. Последней попыткой была Анечка, после чего я, уже не выдержав, рассказал ему всё, как было на самом деле. Его неподдельное удивление тому факту, что это я сам так надругался над собой, несколько утихомирили моё первоначальное возмущение.

Итак, это была первая реакция. Практически такими же были реакции всех остальных за исключением считанных единиц, которые с самого начала заметили моё новшество. Мысль о лошадиных подковах стала мне казаться более подходящей…

Шло время. Делая курсовой по Бронникову, народ не забывал о Кронштадте. На носу были экзамены по «войне» и манящие казармы далёкого острова. Я уже не раз задумывался об этом и о том, что мне предстояло прожить одному почти целый месяц. Полное одиночество мне не грозило, потому что рядом оставались Галя, Лариса и все «школьники», поэтому предстоящая ситуация из-за своей новизны меня даже несколько привлекала. Я уже начал было строить некоторые планы относительно этого, как вдруг, придя с очередной «войны», Дима просто ошарашил меня потрясной новостью.

— Слушай! — чуть ли не с порога закричал он мне, радостно улыбаясь. — Я тебе такое скажу! Ты так обрадуешься. Это насчёт Кронштадта. Владичка решил «скосить» и, громко кашляя, жалуясь на свой бронхит, скорее всего, никуда не поедет! Это пока не точно, но всё идёт к этому. Так что, — Рудик заулыбался ещё сильнее, — теперь вы целый месяц будете жить под одной крышей бок о бок. Вдвоём!

Если бы Дима хотел оглушить меня чем-то, то лучше у него всё равно бы не получилось. Я сидел как придавленный несколько минут и пытался хоть немного утихомирить свои лихорадочные мысли.

— Вот, блин, обломился, так обломился! — думал я про себя. — Вот вам и одиночество! Это надо же, такой шанс выпал раз в жизни и так обломиться! И как же я этот месяц выдержу с соседом, с которым мы вот уже два месяца как не разговариваем и, вообще, видеть друг друга не можем?

Рудик ехидно посмеивался…

Однажды, вечером, когда мои соседи в очередной раз ушли на заработки, я врубил на полную мощность магнитофон с альбомом Мадонны и решил промыть спиртом ранки на ухе, в котором к этому времени уже красовались три колечка. Ранки почти зажили, но всё же при любом неосторожном протыкании из них шла кровь.

Продеванию колец сквозь ухо я ещё не научился, поэтому я настроился на долгий и мучительный процесс.

В самый ответственный момент протаскивания второго кольца (у меня сразу же, разумеется, пошла кровь) в дверь постучали. Хотя, пардон, какой там постучали, попытались просто выбить дверь. Так мне, по крайней мере, показалось.

Поскольку для меня сейчас все окружающие проблемы были сосредоточены на моём кольце и окровавленном ухе, я никак на это не отреагировал. Тем более, пока мои пальцы были смазаны спиртом, я боялся до чего-нибудь дотронуться (в данном случае до ручки двери), чтобы не занести себе в ухо какую-нибудь инфекцию. Ну, а говорить о том, что мне не в кайф было показываться кому-нибудь на глаза с окровавленным ухом, вообще, не стоит.

Через несколько секунд стук (я всё же вынужден был признать это стуком) повторился.

— Однако! — несколько раздражённо подумал я. — Так ведь чего доброго и дверь можно выломать! Вот узнаю, что за свинья мне стучала, выскажу ей всё, что о ней думаю!

— Пусть думают, что никого нет дома, — решил я и обернулся на магнитофончик.

Да, первый раз в жизни Мадонна создала мне трудности, это следовало признать. Хотя следовало признать и правдоподобность такого факта: я, слушая музыку, решил ненадолго выйти, а поскольку вернуться я должен был быстро, то музыку на это время не счёл необходимым выключать. Логично? Для меня — да, тем более, что такое я уже проделывал не раз. На мой взгляд, всё было очень даже правдоподобно.

Но у того, кто стоял за дверью, по всей видимости, напрочь отсутствовала логика. Похоже, он (или она) о таком понятии даже не слышал(а).

Тут как на грех Мадонночка подошла к кульминации и запела ещё громче. Дверь тут же отчаянно завибрировала под мощными ударами кулака потустороннего идиота. В принципе, на саму дверь можно было уже положить. Почему-то я уже перестал надеяться на её прочность и точно знал, что через минуту-другую с ужасным грохотом она упадёт в нашу комнату.

Однако, никаких попыток спасти хотя бы в последний момент родную дверь с моей стороны не последовало. Даже если бы сейчас я закончил разбираться со своим ухом, то и тогда бы не стал открывать просто уже из принципа. Во мне взбунтовалось моё ослиное упрямство, которое появляется всегда в самые неподходящие моменты. Принцип встал на первое место, и не было сейчас на свете такой силы, которая заставила бы меня не считаться с ним.

И вот посреди комнаты в оргии беснующихся звуков — с одной стороны кричащая Мадонна, с другой уже беспрерывный грохот из коридора (тут кроме кулаков в дело пошли ещё и ноги этой стоящей за дверью свиньи), стоял я злой как чёрт, упрямый и принципиальный и, проклиная всё на свете, смотрел на уже издыхающую дверь.

Не знаю, сколько продолжалась эта какофония, наверное, минут десять, но вдруг в один прекрасный момент к моему великому облегчению дверь перестала вибрировать, и только Мадонна нарушала сейчас тишину. Не убавляя звук, я вернулся к зеркалу и закончил, наконец-то, своё прерванное занятие. После чего выключил магнитофон и вышел в коридор. Там на карачках, куря, сидела 213-ая в полном составе и удивлённо таращилась на меня.

— А какая мразь тут сейчас ошивалась под дверью? — крикнул я им прямо в лицо.

— Прикинь… а он там был! — пролепетал Платон, показывая Юрику и Шашину на меня ручонкой.

— Ну, ты, Рыжий, идиот! Всё, п….ц твоей двери! — без обиняков ответил Юрик. — Ты чего не выходил?

— А на хера так ломиться было? — возмутился я. — Я из принципа просто не стал открывать! Так что это за мразь была?

— Да во-он одна из них ещё по коридору мотается, — зевая ответил Шашин, указывая рукой в другой конец коридора.

Я посмотрел в этом направлении и замер: по коридору ходила мрачная фигура ОМОНовца.

— Ты с ОМОНом, Рыжий, не шути, — наставительно произнёс Юрик, — это тебе на будущее, а пока можешь считать, что тебе просто повезло. Снесли бы твою дверь, как пить дать.

— Ты бы хоть музыку выключил, — сказал Платон.

— Ага, — ответил я, — и тем самым выдать, что в комнате кто-то есть! Вот сука!

И хотя меня просто бесило только что пережитое, я был полностью согласен со словами Юрика. На пути у ОМОНа лучше не вставать. Но откуда я мог знать, что это они. В последнее время проверки документов у нас в общаге как-то резко участились, а последняя была совсем недавно. Каждый раз подносишь им под нос паспорт с местной пропиской и просто умоляешь их не наступать на ковёр. С ума сойти! Плюнув вслед уходящему ОМОНовцу, я вернулся в 215-ую и закрыл за собой дверь, которая сегодня только каким-то чудом осталась жива.

Незаметно приближался Новый Год. К концу декабря мы уже успели сдать несколько экзаменов и зачётов, а к некоторым ещё готовились. Лично на моей совести остались курсовой по Бронникову и зачёт по Гарме. По поводу последнего я почему-то даже не чесался и на крайний случай решил сдавать его после Нового Года. Но насчёт Бронникова эта теория была не верна. Я решил расшибиться в лепёшку, но доделать, всё-таки, своё правильное корыто.

А корыто, между прочим, получалось всё симпатишнее. И, вообще, думаю, любой судовладелец с радостью купил бы мой проект хотя бы для собственного увеселения. Приятно, наверное, всё-таки, хоть изредка покататься по бушующему морю на этом шедевре и заодно проверить свои силы на аттракционе «А, ну-ка, не утони»!

Крайний срок сдачи курсового был намечен на 5 января всё из-за того же вонючего Кронштадта. И, по самым наихудшим подсчётам, моё корыто к этому дню вроде бы как успевало.

Придя к такому выводу, я решил сделать себе небольшую передышку и освободил чертёжный стол, который тут же был занят налетевшим как коршун на падаль Рудиком. Я поспешил убрать свои вещи со стола, боясь, как бы Дима в экстазе чего-нибудь не помял, и ушёл в гости к Чеченеву.

Побыв там некоторое время, я решил вернуться к себе, как вдруг в коридоре мгновенно погас свет и, учитывая вечернее время, всё вокруг погрузилось в полный мрак. Идя на ощупь, я старался по всей возможности не наступать на местных жителей, которые сразу же, как погас свет, выбежали из своих комнатёнок и побежали по направлению к стенду.

Данный стенд представлял собой эдакую дыру в стене между нашей 215-ой и 213-ой, и в этой самой дыре были всякие там выключатели и другие штучки из области электроники, короче фигня какая-то. Как мне потом объяснили, половина нашего крыла «сидела» на этом стенде. И если вдруг у кого-нибудь в комнате наступала темнота, и вылуплялись глазки в результате неожиданного отключения электричества, то несчастная жертва базедовых глаз направляла свои стопы к этой дыре и щёлкала там определённым выключателем до потери сознания и пульса. И если жертва не слишком взволнована, и у неё пока ещё не наблюдаются признаки тихого помешательства, то есть некоторая вероятность того, что после нескольких попыток (где-то на шестом десятке) щёлканья выключателя, электричество в комнате жертвы вдруг да появится. Очень хорошо, если выключатель не останется у жертвы в руках, тогда она спокойно может пробыть несколько счастливых минут в обществе света, чтобы потом с весёлым оскалом снова выйти в коридор, потому что свет, как правило, гаснет снова буквально через считанные минуты.

Конечно, слава Богу, так бывает не всегда. Бывает, что свет может гореть без перерыва и по нескольку часов. А вот мы даже, в отличие от «школьников», помним счастливые деньки, когда о таких проблемах никто и не подозревал. Это было в 1994 году. Тогда за весь год у нас в 215-ой свет вырубался только три раза, а в некоторых комнатах даже и этого не было. Но всё изменилось с приездом наших потомков. По какому-то идиотскому стечению обстоятельств 213-ая, 215-ая, 217-ая и 219-ая находились на одном блокиаторе. Стоит ли говорить, как «повезло» в этом нашей комнате. Если бы даже две из перечисленных выше комнат решили одновременно вскипятить себе воду в чайнике, то чёртов блокиратор блокировал всё, что можно, а отсюда и вылупленные глазки и, вообще, нервное истощение.

Всё это было, конечно, весело, но сейчас ситуация представлялась несколько иной. Свет вырубился не только во всех комнатах сразу, но ещё и в самом коридоре. Такое для всех было в диковинку.

Я подбежал к толпе любопытных, стоящих около щита, и мы вместе начали тупо на него смотреть при свете чьего-то фонарика, как вдруг откуда-то донеслись возмущённые визги:

— А как же я чертить-то теперь буду???

Визги показались мне до боли знакомым, а поскольку они к тому же доносился ещё и из нашей комнаты, то уже через секунду я был там. Несчастный Рудик со свечой в руке сидел за столом и мрачно смотрел в окружающую темноту.

— Вот и почертил! — сказал он как-то отрешенно, глядя на меня.

— Ну, не надо так убиваться, Дима, — ответил я, будучи не уверенным в том, что этот глагол подходит для нашего Рудика. — Скоро всё починят и черти хоть до утра.

— Не починят! — отрезал Рудик и решил вскипятить себе чай.

Минут пять он смотрел на опущенный в чайник кипятильник, когда из коридора послышалась какая-то возня и крики:

— Надо немедленно вызвать Феликса!

— Слыхал? — заинтригованный услышанным, спросил я Рудика. — Наверное, они там спиритизмом занимаются — вызывают дух Дзержинского!

Рудик как зачарованный смотрел на чайник.

— Он живёт на четвёртом этаже! — продолжал вопить кто-то в коридоре.

— Страсти-то какие! — пробормотал я.

Через несколько минут крики возобновились, и я услышал рёв Юрика:

— Феликс сказал, что сейчас придёт и всё сделает!

— Мать моя! — ужаснулся я. — Слышь, Дим, говорят сейчас сам Феликс придёт! Сроду не видел, только на картинках, пошли посмотрим! Дим, ну, ты чё?

— Кажется, у нас кипятильник сломался, — мрачно изрёк тот, даже не поворачиваясь в мою сторону, — что-то не греется совсем.

— Так ведь света нет! — удивился я.

Рудик как-то странно вздрогнул, подозрительно посмотрел на меня, после чего медленно перелетел до своей кровати, лёг и замер, неодушевлённо глядя в потолок.

— Ну, не надо так особо расстраиваться, — попытался утешить его я, как вдруг неожиданно отовсюду полез белый свет, да так резко, что пришлось невольно закрыть глаза.

Рудика как будто подменили.

— Ура!!! Свет дали! — заорал он и уже через мгновенье сидел за чертёжным столом и старательно выводил какую-то кривую.

Счастье длилось минут десять. Послышался характерный щелчок, и мы опять погрузились в темноту. Первым делом Рудик гордо подошёл к розетке и выдернул из неё вилку кипятильника. Чайник, слава Богу, за десять минут успел подогреться, свечка была у нас под рукой, поэтому, осветив своё скромное жилище, мы решили, что сейчас лучше всего просто попить чай.

— Кто пойдёт звать Феликса? — донеслись до нас знакомые колебания воздуха.

— Тьфу, чёрт, — выругался я, — ведь я так на него и не посмотрел!

— На кого? — спросил Рудик.

— На Дзержинского!

Рудик решил этот вопрос не уточнять, а опять грустно посмотрел в потолок.

Свет снова дали минут через двадцать. Я выбежал в коридор, чтобы увидеть, наконец, таинственного Феликса, но, к сожалению, вокруг болтались только знакомые рожи.

— Не увидел, — горестно заметил я, вернувшись обратно.

Тут распахнулась дверь и обнажила перед нами Владичку.

— Слушай, Дима, — спросил он, — а молоко можно кипятильником вскипятить?

— Можно, — прострационно ответил тот, не вдаваясь в пояснения.

Я следил за происходящим, пытаясь собраться с мыслями, как вдруг в очередной раз у всех лопнули глаза, и пришлось на ощупь снова искать свечку.

На этот раз двери в коридоре захлопали сильнее, а голос: «Кто пойдёт звать Феликса сейчас?» звучал более надрывно.

— Да не расстраивайся ты, — сказал я Рудику, который, видимо, уже положил на свой чертёж, — лучше собирай свои вещички и дуй в 334-ую, у них свет вроде бы есть.

Рудик думал недолго, после чего схватил чертёжные принадлежности, и мы пошли с ним наверх.

В коридоре уже вовсю шёл базар по поводу того, что Феликс, оказывается, только что всех послал. Здесь мы также услышали, что свет выключили не только на нашем этаже, но, вообще, во всём крыле, то есть треть общаги была обесточена. Отсюда напрашивался вывод, что какая-то гнида, живущая, разумеется, в нашем крыле, включает у себя что-то мощное типа генератора атомного завода, в результате чего не выдерживает главный щиток, и всё летит к чертям собачьим.

Оставив толпу, мы поднялись в 334-ую.

Не в меру разговорчивый сегодня Коммунист пояснил, что Феликс — это вовсе не дух, а просто местный электрик. Огорчившись, что всё оказалось таким обыденным, я повернулся к уже разложившемуся на столе Рудику (под словом «разложившемуся» понимать «устроившемуся для черчения», а не похабщину из области некрофилии), и вместе с Чеченевым мы начали давать ему нужные советы.

Я периодически выходил в коридор, проверяя, есть ли свет. Видимо, Феликса уже порядком достали, потому что уговорить его смогли только где-то через час. Таким образом, через час мы могли покинуть гостеприимную 334-ую, но остались в ней ради приличия ещё на некоторое время. Чеченеву, который тоже ради приличия старался подавить всё больше и больше надвигающуюся зевоту, оставалось лишь мило улыбаться. Наконец, терпение у всех лопнуло, Дима собрал свои вещички, и мы весёлым галопом поскакали в родную 215-ую.

В родной 215-ой стоял угнетённого вида Владик и держал в руках что-то отвратительно-белое и шибко удивлялся. С большим трудом я узнал в этой штуке наш кипятильник. Весь покрытый какими-то омерзительными белыми комочками, он вызывал тошноту и неприятные позывы в животе. Надо было что-то делать!

— Владик, а что это за беленькие комочки? — вежливо, не дёргаясь, поинтересовался Рудик.

Однако, Владик вместо ответа перешёл в наступление:

— Это что же получается? — возмущался он. — Ты же мне сам сказал, что им можно вскипятить молоко! Ну, я, значит, сую кипятильник в банку, молоко вскипает, а на кипятильнике чертовня какая-то! Ничего не понимаю!

После длительного молчания Рудик, наконец-то, обрел дар речи.

— Это… это — наш кипятильник? Да я… да я же тебе в шутку сказал, просто так? Да кто же кипятильником молоко подогревает, им ведь только воду…

Дальше я уже не слушал, потому что не мог сдержать смех. Чтобы, не дай Бог, не скомпрометировать себя перед Владиком, я выбежал в коридор и только там дал волю своим чувствам.

Таким, держащимся за живот, меня и повстречала Галя.

— Шусик! — обратилась она ко мне. — А я как раз к тебе шла. Дело есть!

И, подождав, пока я не успокоюсь, Галя огорошила меня следующей фразой:

— Андрюшечка, давай встречать Новый Год вместе!

ЧАСТЬ 24. Январские причуды

— Я не пьяная! — уже в который раз произнесла Галя, смотря на наши окосевшие рожи.

— Конечно, — сказал я, пытаясь смотреть ей прямо в глаза, — ты ведь только одно вино пьёшь! Давай, я тебе водки налью.

Уже полчаса, как пробили куранты, и на дворе вступил в свои права Новый 1996 Год. В этот раз все решили справлять его отдельными кучками в отличие от «школьников», которые все как один собрались у Петьки в 209-ой.

Галя завербовала меня ещё в начале декабря. К этому времени я уже основательно начал подумывать о встрече Нового Года — на мой взгляд уже было пора — но не находил никакого отклика у наших.

— Рыжий, чего ты суетишься, — упрекал меня не раз Наиль, — ещё слишком рано. 30-го декабря всё и решим!

От одной только мысли, что почти до самого января я буду пребывать в неизвестности, у меня сквозило в печёнке, поэтому я был несказанно рад, повстречав в Гале родственную душу.

В принципе, всё и шло к тому, чтобы справлять Новый Год кучками — об этом говорила крайняя недисциплинированность народа. Так оно и получилось.

После долгих колебаний мы с Галей выбрали к себе в компанию Рудика и Чеченева. В 210-ой тусовались Султан, Владик, Васильев и Лариса. Ну, а в самый последний момент, то бишь почти 31-го декабря объединились оставшиеся массы: Костик, Лёша, Наиль, Марат, Рябушко и Пахом. Прихватив с собой ещё и Дена — местного студента, с которым мы познакомились совсем недавно, и который оказался очень компанейским парнем, эта компания, поднакупив жратвы перед самой новогодней ночью, открыли свои консервы и устроились в 211-ой. Паша и Игорь уехали праздновать к своим родственникам, оставался только Коммунист… Не знаю, может быть, тогда он, наконец, понял, какую гниду из себя представляет, ведь никто, абсолютно никто не захотел позвать его в свою компанию. На его месте я бы, пожалуй, призадумался…

— А я всё равно не пьяная! Ну, ни сколечко! — возмущалась Галя.

— Вино пила? — спросили мы.

— Пила.

— Водку пила?

— Пила.

— А теперь попрыгай, надо, чтобы всё хорошенько взболталось, тогда почувствуешь эффект.

Рудик хрюкнул и стал подкладывать рис Чеченеву.

С рисом этим у нас та ещё штука вышла. Под его варку мы выбрали нашу единственную и самую большую в группе семилитровую кастрюлю.

— Чтобы в ней было свободное место, — объясняла мне Галя, — рис должен хорошенько «провертеться» в кипящей воде, а для этого нужно много свободного пространства.

Несколько часов подряд мы перебирали целую охапку риса, после чего поставили его варить на плитке Гали прямо в 212-ой, поскольку перед новогодней ночью вся кухня просто кишела местными аборигенами. Часа через два, наконец-то, в воде стали появляться первые пузырьки. Совсем уже было отчаявшись, что эта вода, вообще, когда-нибудь закипит, мы, ужасно обрадованные, бросились доделывать салаты и готовить окорочка.

Где-то ещё через час ничего не подозревающая Галя решила, так, на всякий случай, приоткрыть крышку кастрюли с рисом, чтобы посмотреть, как там он и чего.

Услышав характерное её «Ххи!», я подбежал к ней, и мы уже вместе наблюдали интересную картинку: рис разварился до мутационных размеров, и теперь в кастрюлю нельзя было положить даже ложку — она бы там просто не поместилась. Можно было только с крайней осторожностью помешивать рис, да и то со скоростью четверть оборота в секунду. Помыслить же о том, чтобы рис хорошенько «провертелся» в воде было, вообще, кощунством, главным образом потому, что никакой воды в кастрюле уже не было.

От решения промыть рис мы отказались, поскольку не нашлось другой подходящей тары, куда можно было бы вывалить всё содержимое, разве только что в тазик, но это уже было слишком.

Короче в результате многочасовых трудов мы получили нечто, издали напоминающую липкую кашу (и, вообще, всё, что угодно, только не отварной рис) в неимоверном количестве. Поэтому с нашей стороны очень даже предусмотрительно было пригласить Чеченева, который, как известно, ел всё и в ужасающих дозах.

Не забыл я сегодня и про остатки мамочкиного спирта. Разбавив его весь, я получил около литра водки и в мгновенье ока нажрался как свинья. Чеченев и Рудик пили более осторожно, но тоже были довольно весёлыми. Проблема была только в Гале, которая сейчас пошла в коридор и уже там начала грузить кому-то, что она не пьяная!

Если в 211-ой была скромная студенческая картошка и килька в томатном соусе, то в 210-ой дела обстояли совсем по-другому.

Лариса почему-то абсолютно перестала понимать простую советскую пищу. Всё, что она покупала, было сплошь импортным, дорогим и в разноцветных упаковках. И это при её, как она говорила, скудных финансах. Никак, братья и сёстры помогли!

Воодушевлённый её идеями, Васильев, а заодно и Султан с Владиком в этот раз очень даже постарались. Водка была «Smirnoff», стол ломился от всевозможных экзотических фруктов, не было разве что только ананасов, валялись всякие там конфеточки-манфеточки и т. д. и т. п. Всё это, разумеется, было в блестящих обертках, всё пестрело и горело и, чего уж там, даже соль была импортная в эдакой зелёненькой коробочке. И посреди этого, представьте себе, лежал обычный советский хлеб! Какая гадость!

Массовка, конечно, была, татары вновь вытащили свои колонки, и мы бесились в коридоре вместе со «школьниками», которые тут же заметили моё новшество. На сей раз я отколол следующее: волосики мои хоть и не излечились, но уже изрядно подросли как раз на столько, чтобы я из них смог сделать себе маленький хвостик.

Лично я уже был до такой степени пьяным, что с трудом заходил в собственную дверь. Не пьяная Галя, которую почему-то сегодня ничто не брало, спокойно, допивая шампанское, смотрела телевизор, позаимствованный из 217-ой. Рудик с Чеченевым сидели рядом и пережевывали рис. Я плюхнулся за стол, поковырял вилкой в тарелке, потому что наелся уже до отвала, и тоже стал глазеть в ящик. Там шло супер-шоу (как нам весь месяц рекламировало телевидение) российской эстрады «Старые песни о главном». Весь декабрь мечтал его посмотреть, однако, сейчас всё перед глазами буквально размывалось. Я плюнул на всё и решил немного отдохнуть на своей кровати, наивно полагая, что через полчаса встану более свежим и бодрым, но… тут же заснул мертвецким сном. Сквозь сон я, правда, слышал, как до меня пыталась докричаться Галя, но встать было выше моих сил.

Вот так неопределённо и закончилась моя встреча Нового Года — второго и последнего года в Санкт-Петербурге.

Проснулся я 1-го января не так уж и поздно. Подошли Галя и Чеченев. Владик убежал предаваться экзотике в 210-ую, и мы начали (вернее продолжили после вчерашнего) жрать. Рис, казалось, мы будем есть ещё недели две, но на самом деле мы прикончили его ещё 2-го января. Также как и мы, 210-ая и 211-ая доедали свои продукты несколько дней, постепенно отходя от праздника и вливаясь в повседневную рутину. Жизнь опять потекла по привычному руслу…

Задачей N 1 была сдача курсового проекта по Бронникову. До Нового Года больше половины группы уже с успехом его сдала. Не в меру добрый Бронников раздавал «пятёрки» направо и налево и, в крайнем случае, ставил «четвёрки». Все выходили от него счастливые и довольные, и это позволяло мне надеяться, что и моё корыто, может быть, потянет.

Честно говоря, в последнее время я всё больше и больше приходил к выводу, что спроектировал какую-то чухню. И кто меня просил делать всё по правилам? Видать было какое-то умственное затмение или, проще говоря, бзик. Нет бы, как обычно, подправить кое-что малость — и готово супер-судно. Правда, и сейчас моё изобретение можно было считать супер, только с другой стороны.

Короче одним прекрасным утром я свернул в трубочку свои апокалипсические чертёжики и двинулся навстречу судьбе.

Бронников вызвал меня к себе в кабинет и попросил оставить пояснительную записку с чертежами у него на столе, а зайти за результатами через несколько дней. Я уже было обрадовался некоторой отсрочке моей экзекуции, но тут добрый дядя решил краем своего здорового глаза взглянуть на моё творение. Как назло, он выхватил теоретический, где во всей своей красе красовался (извиняюсь за каламбур) мой мидель корытообразного типа.

Лицо Бронникова покрылось всеми цветами радуги, а здоровый глазик начал дёргаться.

— Это… это что у вас такое? — сильно волнуясь, спросил он меня.

— Сухогруз, — печально ответил я.

— ЭТО — сухогруз? Да разве ЭТО — сухогруз? Где вы, вообще, видели такие сухогрузы? Да вы знаете, что вы сейчас мне принесли? Это у вас… это вы… это… это — лодка какая-то!!!

Ещё немного и он начал бы визжать. Я стоял с поникшей головой и не знал, что ему ответить на эту правду.

— Знаете что? — Бронников немного отдышался. — Вы сейчас идите… А я уж как-нибудь это проверю.

— До свидания.

Пунцовый и готовый убить самого себя, я закрыл за собой дверь и вышел на морозную улицу. Стыд и срам!

В назначенный день для поддержания духа я прихватил с собой Рудика, который шёл к Бронникову на консультацию. Надо сказать, что из всех наших курсовой на совести остался только у меня, Гали и Рудика. Ну, мы с Галей — это понятно, мы никуда не торопились, а вот Рудик запоздал. Но он уже смирился с мыслью, что ему придётся сдавать курсовик только после Кронштадта.

В кабинет мы зашли вдвоём. Лицо Бронникова не предвещало ничего хорошего.

— Садитесь, — сказал он мне таким тоном, что у меня пятки онемели.

— Значит так, — продолжил он после того, как я приземлился на стул, — меня интересует, сколько вы это выдумывали? Ведь это же просто невозможно — то, что вы мне тут написали! Посмотрите сами — буквально на каждой странице грубейшая ошибка! Вы знаете, я уж и так прикидывал и так, но ничего поделать не могу — вы заслуживаете только неудовлетворительной оценки.

Я сидел как пригвождённый. Сидящий позади, Рудик нервно заёрзал на стуле и лишь сильнее обычного захлопал ресницами.

— Как это? — прорезался я. — И что, ничего нельзя… А вы дайте мне пояснительную записку обратно, я всё исправлю… Мне… мне «четвёрку» нужно…

Настала очередь удивиться Бронникова. Наверное, такой наглости он ещё ни разу в жизни не слышал. А что мне было делать? Этот последний семестр шёл у меня на удивление гладко — сплошные «пятёрки» и «четвёрки», а тут вдруг… Не хотелось просто портить зачётную страницу.

— «Четвёрку?» — изо рта Бронникова вырвалось пламя. — Да о чём тут речь, когда дело идёт о самой настоящей «двойке»! Если хотите другую оценку, то извольте сделать новый проект.

Нет, такую жертву я, конечно, принести не мог, да и желания, честно говоря, не было.

Я состроил рожу, которую всегда могу состроить в критических ситуациях, глядя на которую любой бы упал на землю и стал бы просить у меня прощения, после чего дал конфетку и отвёл бы за руку домой.

С Бронниковым всё же случились некоторые осложнения. Конфету он зажал, но проговорил всё же с некоторой затяжкой:

— Знаете что, я сделаю вам поблажку и поставлю «тройку». Всё-таки, вы уезжаете, так что давайте вашу зачётку и на этом расстанемся.

Я мысленно прикинул, что это мне даёт, и стоит ли бороться дальше, но понял, что лучше оставить всё как есть. А что, действительно, на самом деле заслуживало моё корыто? Странно даже, что я так долго на что-то надеялся.

Я с печальным видом подвинул свою зачётку…

Идя пешком до «Нарвской» и глотая мокрый снег, я думал теперь только о том, как бы решить проблему с Владиком, который оставался в общаге и не ехал в Кронштадт…

Всё обошлось. Хотя случилось, конечно, то, чего я никак не ожидал. Первые слухи поползли, когда наши в декабре готовились сдавать экзамен по «войне». А сейчас, придя как раз с военной кафедры, Рудик подтвердил, что с Кронштадтом там что-то никак не стыкуется, и уже решено окончательно, что никуда наши не поедут, а практику будут проходить прямо здесь, при университете.

Разумеется, все наши как один просто тряслись от счастья при мысли о том, что ни в какие холодные казармы они не поедут. Я было немного опечалился, что рухнули некоторые мои планы, а потом подумал, что всё, может быть, это и к лучшему. Проведу, так сказать, свои последние деньки в Питере в обществе весёлой компании.

Итак, последний семестр уже, действительно, заканчивался, но не все «хвосты» ещё были подобраны. Помимо того, что все эти пингвины в инкубаторских синих костюмчиках должны были ещё предвкушать радость сдачи ГОС экзамена по «войне», у некоторых, а в том числе и у меня, сидел на шее Гармашёв со своим зачётом.

Дядечка с пухлыми губками бросил первый камень ещё в декабре, принимая зачёт в первый раз, но больше половины нас «утонула» сразу же с этим камнем. Зачёт получили лишь единицы, а ехидно улыбающийся Гарма перенёс очередную сдачу на январь. Ещё ничего определённо не зная насчёт Кронштадта, наши уже настроились на сдачу в первых числах февраля, а тут такая радость…

Короче, собрались мы все в одну кучу и в один прекрасный день потопали прямо к Гарме. Поскольку это был всего лишь зачёт (то есть оценку можно получить любую), я не шибко-то сильно подготовился и пошёл на халяву. Вот дурак! Уже давно надо было понять, что Гармашёв и халява — понятия несовместимые. Гарма ещё в начале семестра утверждал, что выпьет из нас все жизненные соки, и уйдем мы от него, отползая на четвереньках.

— Ну, — начал пытать меня Гармашёв, когда я, дождавшись своей очереди после счастливо отстрелявшейся Гали, сел перед ним. — Открывайте свою тетрадь. Так, вот это что? — он ткнул своей ручонкой в какой-то рисунок.

Я помнил, как у меня родился этот шедевр. Рисуя как-то на лекции док, который Гарма старательно выводил на доске, я почувствовал, что всё это мне порядком начинает надоедать. Лекция была на редкость скучная, не смотря на постоянные акробатические выхлесты Гармы, и мой док постепенно стал насыщаться некоторыми дополнительными подробностями. В совершенно неожиданных местах там и тут появлялись реи, все, разумеется, были сплошь с повешенными каторжниками, вокруг дока на живописно нарисованных волняшках плавали трупы с высунутыми языками, а на палубе дока, на его бортах, кранах, да и за бортом тоже в сплошной оргии смешались массы людей в довольно экстравагантных позах. Короче, получился такой весёлый хаос-док. И вот именно сейчас, тыча ручонкой в одну сексующуюся парочку, Гарма спрашивал меня, что это такое!

Я возвел глаза к потолку и как можно невиннее ответил:

— Док, плавучий док.

То ли Гарма сегодня был не в настроении, то ли в одном трупе он распознал свои черты, только мой ответ его явно не удовлетворил. Задав ещё парочку вопросов, он попросил меня позвать следующего, а мне велел прочитать нормальные лекции, после чего он, может быть, со мной ещё раз побеседует.

Короче, Гармашёв сегодня изрядно повеселился, но чтобы оставить себе ещё несколько приятных минут, он выбрал себе несколько жертв, чтобы поглумиться над ними в будущем. И этой чести кроме меня удостоились ещё и Наиль с Лёшей. Другие же счастливые дети с грехом пополам радовались автографу Гармы в своих зачётках.

Мне данная ситуация уже начинала не нравиться, и я, отобрав у кого только можно Гармашёвские лекции и окружив себя всевозможными учебниками, начал основательно (как мне казалось) готовиться.

Когда я выучил всё, что только мог насобирать по лекциям, я собрался и вновь попёрся к Гарме на прием. Пришёл я на три(!) часа раньше положенного времени. На моё счастье Гарма был здесь. Наверняка, оценив моё раннее прибытие как неимоверную тягу к знаниям, он бросил все дела и, к моему великому удивлению (обычно он не так сговорчив), потащил меня за собой в какую-то свободную аудиторию, где я решил поразить его своими знаниями.

Поразить-то я его поразил, да только не так как хотелось бы. Оказывается, то, что я выучил — это чистой воды туфта.

— Надо вникать более глубоко! — орал на меня Гармашёв.

Убедившись ещё раз в моём врождённом проходимстве, Гарма назначил следующую консультацию и спокойненько произнёс:

— Будете ходить ко мне до тех пор, пока не выучите абсолютно всё до опупения!

— Ну, ладно, — думал я, направляясь домой, — буду действовать по принципу «ходить, пока не достанешь». Коммунист всё время на этом работает и, кажется, небезрезультатно. Достану Гарму!!!

Несколько успокоенный этой мыслью, я решил, что не стоит из-за этого так сильно переживать, пора расслабиться, дать волю рукам и сделать какую-нибудь гадость.

Первое, что попалось на глаза, был Рудик, мирно пивший чай с вареньем и куски разбросанной на полу верёвки. Диму я пока оставил на сладенькое, а вот за верёвку пришлось взяться. Верёвка была моя. Недавно мне пришла посылка от предков, которая вдоль и поперёк и по нескольку раз была обмотана этой самой верёвицей.

Злость на Гарму требовала выхода. Я вышел с верёвкой в коридор и, хотя она и не была уж слишком толстой, а значит, прочной, не задумываясь, привязал один её конец к ручке татарской двери, а другой внатяжку к подсобке напротив, куда складывали свои вещички местные уборщицы. Интересно заметить, что все двери у нас в общаге открывались внутрь. Я, конечно, сильно сомневался в прочности верёвки, но некоторые затруднения при выходе из комнаты у татар, определённо, должны были возникнуть. И пусть потом мучаются и бессонными ночами думают, кто же это сделал.

А тем временем Рудик решил ещё попить чайку. Налил воду в банку и сунул туда кипятильник (Владик, всё-таки, смог отмыть его от белых комочков). А затем приспокойненько уселся на мой стул!

В другой момент мне бы на это было абсолютно наплевать, но сейчас, когда надо мной нависла бородёнка Гармашёва, дело обстояло совсем по-другому. Я уже начал задумывать новую пакость, как вдруг дверь резко отворилась, вбежал Мартын и с размаху, не говоря ни слова, дал мне здоровенный щелбан по лбу.

— За что??? — возмутился я, хотя смутно уже понимал за что именно. Меня только мучил вопрос — как он так быстро догадался, что это моих рук дело?

— А чё верёвки протягиваешь? — ответил Марат.

— Какие верёвки? — я изобразил удивление.

Марат даже засмеялся.

— Да ладно тебе, Рыжий, придуряться! Кто кроме тебя ещё на такое способен? Кроме тебя некому!

Я продолжал изображать общую недоразвитость.

— А что случилось? — вдруг поинтересовался Рудик. Сидящий на своей кровати Владик тоже встрепенулся.

— Да вот, — начал объяснять Мартын, — пытаюсь сейчас нашу дверь открыть, а там, снаружи, какая-то сволочь связала её с дверью напротив! Хорошо верёвка хиленькая попалась, но всё равно! И это сделал Рыжий! — подытожил он, многозначительно глядя на меня.

— Это — правда? — заинтересовано спросил меня Рудик.

— Дима! — заорал я. — Да что же это? И ты мне не веришь? Ты, кого я ещё ни разу в жизни не обманул! — (Здесь Владичка как-то резко поперхнулся и громко кхе-кхекнул). — Это что же получается — теперь все спокойно будут делать гадости, а думать на меня будут? Как тогда, когда КОЕ-КТО в коридоре показал чудеса своей глотки, — я многозначительно посмотрел на Владика. — Да разве я мог такое? Ладно татары, но ты почему мне не веришь? Поверь, это, правда, не я!

Я утверждал это столь красноречиво, что ещё немного, и сам бы поверил в свою невиновность. Затем стал думать, что бы сделал любой на моём месте, если его незаслуженно наказали? Наверное, отплатил бы тем же. И, не давая Мартыну опомниться, с криком «Это не я-я-я!!!» отвесил ему ответный щелбан. Поднялась возня. В это время Рудик, посчитав, что вода в банке прогрелась окончательно, приподнялся с моего стула и потянулся, чтобы выключить кипятильник. Тут я мгновенно позабыл о Марате и переключился на мой так нагло занятый стул. Совершен не вникая в то, что делаю, я дождался, пока Рудик начнёт вновь садиться, и в самый ответственный момент убрал из-под него стул.

То, что было дальше, явно не совпадало с моими ожиданиями. Я предполагал, что Рудик просто плюхнется на пол своей задницей, и на этом всё кончится. Но всё вышло несколько по-другому. Начав приземляться, Рудик почувствовал, что под ним ничегошеньки нет и, пытаясь спастись от неизбежного падения, в самый последний момент ухватился за торец стола. Резко изменив свой центр тяжести, стол начал переворачиваться на бедняжку Диму, который продолжал судорожно цепляться за него ручонками, заставляя его таким образом встать почти на дыбы. Имеющаяся на столе посуда стала разлетаться во все стороны. Видя такое дело, Владичка попытался предотвратить беду и уцепился за стол с другой стороны, чтобы придать ему прежнее равновесие. Упало всего несколько ложек, зато всё остальное удалось спасти. Не удалось спасти лишь банку с кипятком, который Рудик приготовил к чаю. Не выдержав столь сильную качку, банка опрокинулась, и всё её содержимое вылилось прямо на пол к великому счастью Димы. Не в силах что-либо сделать дальше, Рудик не выдержал и заключительным аккордом шмякнулся на пол.

Всё это произошло столь стремительно и неожиданно, что после падения все стояли (кроме Рудика, разумеется) несколько секунд абсолютно молча, ошарашенные, переваривая увиденное. Я опомнился первым, осознав, что на самом деле произошло, и что случилось это по моей вине. Первым делом я подбежал к удивлённо сидящему на полу Рудику и помог ему подняться.

— Ой, Дима, извини меня, пожалуйста, — не зная, что говорить в таких случаях, лепетал я.

Кажется, напряжение спало, потому что Владик вдруг отвернулся и стал дико ржать. Даже я сам не выдержал и заулыбался — уж больно комично падал Рудик.

Сам Рудик молчал и, конечно же, не улыбался. С гордым видом обиженной примадонны он снова налил в банку воду из чайника, включил кипятильник и величественно уселся на свой стул. При всём этом церемониале он не проронил ни слова.

Я вспомнил о разлитой воде и побежал за половой тряпкой. Подтерев полы и вымыв упавшую посуду, я опять попросил прощения у Димы.

Сидевший до этих пор неподвижно, Марат вдруг как будто проснулся и принялся ухмыляться, подпрыгивая задницей на моей кровати.

— Дима! — высказался он. — Ты чего молчишь? Да я бы на твоем месте Рыжему в морду дал! Ха-ха!

— Вот посмотрим, что ты сделаешь на его месте, — сказал я. — Чего ты лезешь? Не порть наши с Димой отношения! Дима, ведь ты на меня не сердишься? Правда?!

Рудик посмотрел на меня взглядов освирепшей лошади, и я понял, что слишком поторопился с этим вопросом.

Не зная, что делать, я уселся на свою кровать и уже в который раз принялся перечитывать лекции Гармы, а Мартын ушёл рассказывать Наилю подробности только что случившегося…

Проклиная всё на свете, я, Наиль и Лёша опять стояли перед Гармой и слушали его нуднёж.

— Расскажите с подробностями, как происходит спуск судна с помощью косяковых тележек, — решил добить нас бородатый дядечка.

Вопрос, в принципе, не такой уж и сложный, и мы принялись его разъяснять, пользуясь обычными словами и используя азбуку глухонемых.

Гармашёв радовался как ребёнок нашей игрой на пальцах, но каждый раз, бросая на меня взгляд, изменялся в лице до неузнаваемости. Похоже, моя работа начинала приносить свои плоды, и я его, всё-таки, начинал доставать. Я уже на два раза больше Наиля и Лёши пытался сдать ему зачёт, поэтому их он терпеть ещё мог, но меня выносил с превеликим трудом.

— Так нельзя! Так нельзя! — орал Гарма, не услышав от нас того, чего хотел. — Я вас заставлю учиться! Вы за мной ещё побегаете! Я вам…

Тут он вдруг резко вскочил и подбежал к телефону. Мы в недоумении переглянулись между собой, пытаясь выяснить причину столь стремительного бегства. Очевидно, вопрос был жизни и смерти, раз он прервал себя на полуслове.

Гарма лихорадочно крутил своим костлявым пальчиком диск телефона и нервно барабанил пальцами левой руки по столу.

— Аллё!!! Аллё!!! — вдруг заорал он в трубку. — Это кто??? А!!! А это — я!!! Кто сегодня должен выгуливать собаку???!!! Что??? Уже выгуливали??? Ну, слава Богу!!!

Вдоволь наоравшись, Гармашёв повесил трубку и вернулся к нам.

— Так, на чём мы остановились? Да, так что там с косяковыми тележками?

Мы были настолько поражены только что услышанным телефонным разговором, что стояли как дубы и не в силах были проронить ни слова.

— Значит, молчите, да? — завелся Гарма. — Всё, с меня хватит! Даю вам последний шанс. Сейчас я уйду, приду минут через двадцать, и чтобы ответ был изложен четко и ясно!

С этими словами он резко вскочил, схватил папиросы и исчез в туманной дали.

Наиль с Лёшей о чём-то между собой пошептались и, взяв меня, подошли к сидящему здесь же Роганову, который читал нам лекции по методам контроля.

— Мы знаем — вы дяденька добрый, — обратился к нему Наиль, — помогите нам, пожалуйста, а то мы уже несколько дней страдаем.

Роганов всегда был добрым мужиком, поэтому, поколебавшись немного, объяснил нам, как надо правильно отвечать.

Перебирая ногами, мы еле-еле дождались возвращения Гармы и приготовились отвечать, пока ещё что-то помнили. Решив не тянуть, я взял первое слово.

Сказав пару предложений, я остановился, чтобы перевести дух, как вдруг к моему удивлению я услышал волшебные слова:

— Достаточно, давайте вашу зачётку, — выдохнул Гармашёв, — поглядывая в мою сторону.

Нет слов, чтобы передать моё состояние, когда я услышал это. Итак, получилось, я достал Гарму, и он уже больше не может меня терпеть. Автоматически черканув что-то в зачётке, он брезгливо протянул её мне и, желая побыстрее от меня отделаться, произнёс:

— Всё, вы свободны, можете идти. До свидания.

Но не так-то просто было от меня отделаться. Со словами «Ничего, я пока тут постою» я отошёл на шаг назад и молча уставился на своего бывшего мучителя.

Тот, горестно вздохнув, повернулся к ожидавшим своей участи Лёши и Наиля и велел им продолжать.

Те, вдохновлённые моим примером, заголосили в два голоса. Немного послушав, Гарма остановил их и сказал, что всё это — туфта, что так они до сих пор ничего и не поняли, и что на этом их разговор окончен.

И, плюнув на всё, Гармашёв взял ручку с бумагой и изобразил свою версию ответа.

— Всё, до свидания! Придёте в следующий раз! — подытожил он.

Наиль вскипал буквально на глазах. Ещё немного, и от Гармы в разные стороны полетели бы клочья его бороды.

— Так значит, вы считаете, что то, что мы вам объяснили сейчас, вообще, в принципе, невозможно? — заорал он Гармашёву в рот.

— Да, считаю! — Гарма вошёл в раж.

— Ну, так вот, то, что мы вам сейчас говорили, это нам объяснил Роганов, а значит, по вашим словам, он ничего в этом не понимает!

И с этими словами разъяренный как бык Наиль гордо вышел, а мы с Лёшей тут же побежали или вернее потрусили за ним следом. Я боязливо прижимал к груди зачётку, боясь, как бы в стремительном порыве Гарма не выхватил её у меня и не зачеркнул бы свою подпись. Только спускаясь по лестнице, я смог перевести дух и спросил мрачно идущих впереди меня Лёшу и Наиля:

— Ребята, вы на меня случайно не обиделись?

— За что?

— Ну, за то, что я получил зачёт, а вы нет. Просто я Гарме больше вас сдавал, надоел ему, вот он и решил от меня отвязаться.

— Да брось ты, Рыжий, ты тут совершенно ни при чём, просто это Гармашёв решил над нами поиздеваться.

Я с облегчением вздохнул и подумал, что, оказывается, с этой минуты я совершенно свободен, и уже абсолютно ничего по учёбе не удерживает меня в Питере. Можно хоть прямо сейчас ехать в Астрахань. Это даже подтверждал всё тот же Гармашёв, который, однажды, на лекции сказал, что все вынуждены сидеть в Питере, пока не сдадут ГОС экзамены по «войне», а вот «… Алыкова и Карымова могут уже ехать домой, и придатый к ним Портнов резвиться может…». Помню, что меня настолько развеселила эта фраза, а точнее слово «придатый», что я тут же записал её на обложку Гармашёвских лекций.

Итак, я был абсолютно свободен, но я бы был не я, если бы на самом деле бросил всё и уехал уже навсегда в свою провинцию.

Нет! Я останусь в Питере до самого последнего момента, до тех пор, пока это представляется возможным, пока ещё есть хоть один шанс! Я уеду отсюда только вместе со всеми, чтобы горечь разлуки не была ощутимо тяжёлой. А пока у меня в запасе были ещё три недели, три свободные недели, которые надлежало прожить незабываемо…

Я допил «Лимонную» настойку, которую имел глупость купить, когда праздновал вместе с Пашей свой день рождения. Тогда ещё Владик, пророчески плюнув, сказал, что никто кроме меня «…эту гадость пить не будет…». Так оно и вышло. Злая судьба, решившая подыграть надо мной, поставила меня перед выбором: либо я эту гадость выброшу в окно куда подальше, либо принесу себя в жертву и выпью один целый пузырёк этой отравы.

Выбросить не поднялись руки и другие конечности, как-никак, а вещь денег стоила. Распить со мной её тоже никому не улыбалось, в редких случаях (всего-то пару раз) заработать воспаление кишечника попробовал Владичка, когда мы с ним ещё не были в ссоре, а так весь труд пришёлся на меня.

Каждый день перед обедом или ужином под пронизывающим взглядом передёргивающегося Рудика выпивал я одну рюмочку. В бутылке был всего литр, но содержимое её таяло с какой-то поразительно-медленной скоростью.

И вот, однажды, это свершилось! В один прекрасный день я обнаружил, что бутылка пуста. Неописуемое чувство блаженства охватило меня всего от мысли, что я почему-то не отравился до сих пор и по-прежнему жив-здоров. Объяснялось это, скорее всего, тем, что каждый день я принимал по рюмке, то есть в малых дозах, а под конец, наверное, так привык к этой отраве, что запросто без всяких там последствий и осложнений мог выдуть одним махом флягу с керосином.

Опустевшую пустую пластмассовую бутылку я с наслаждением медленно выкинул в мусорный бак, а, вернувшись в комнату, за окном обнаружил недопитый разведённый мамочкин спирт, оставшийся после Нового Года…

— Вот так люди и спиваются, — думал я, сидя в 210-ой в окружении Пахома и Мартына в ночь с 13-го на 14-ое января. Узнав о моей заначке, эти друзья уговорили меня встретить с ними старый Новый Год. Быстренько пожарили картошку, наскребли какие-то консервы, разлили мамочкин спирт — вот и весь праздничный стол. И было просто здорово! Вот уж не думал, что с Пахомом можно поболтать, а оказалось, что когда наш Пахом выпьет, язык расплетается у него как у нашего Лёши.

Остальной народ прикалывался по-своему. В 207а собрались Лариса, Васильев, Султан и непалец Суреш с Женькой (соседи из 207-ой). В 211-ой заперлись Наиль с Дэном, а чтобы никто ничего плохого не подумал, пригласили двух девчонок, так, поприкалываться.

Дойдя до нужного состояния, мы вышли из 210-ой покурить. Из 207а доносилась какая-то музыка, а вскоре дверь распахнулась, и оттуда вылетели все гуляющие. Звук прибавился, и началась небольшая массовка в коридоре, к которой, недолго думая, присоединились и мы. Хотя никто ещё и не напился до поросячьего визга, всё-таки, было удивительно, почему никто не замечает, что Васильев отплясывает экстравагантные па в женских туфлях на высоком каблуке!

Я уже было хотел спросить его о столь интересном имидже, как вдруг заскрипела дверь 211-ой, и в коридор вышел Наиль.

— О, пляшете! — сказал он заплетающимся языком. — Сейчас народ позову, вместе плясать будем.

И, покачиваясь, он ушёл обратно. Заинтригованная этим, Лариса решила предстать перед обещанными гостями в сногсшибательном виде и, зайдя на минуту в 207а, вышла оттуда в здоровенных Васильевских кедах. Не замечая, очевидно, что в одну кеду она запросто могла бы засунуть сразу две свои ноги, Лариса присоединилась к Васильеву и тем самым составила с ним довольно оригинальную пару.

Тем временем из 211-ой снова вышел Наиль с обещанным «народом». «Народ» представляла довольно симпатичная, и даже красивая девушка, которая робко следовала за маленьким татарином.

— Короче, — начал он, — это самое… уау! Знакомьтесь, это… тебя как зовут? А, ну, да… это — Аня. Так, — тут он попытался ткнуть в нас пальцем, отчего мы разбегались в разные стороны, — это — Рыжий, это — Пахом, это — Мартын… Что? Ты его уже знаешь? Ну, и хер с ним! Дальше… это — Лариса, это — Васильев или Серёга… не помню, как правильно… Не обращай внимания на их ноги — это для них дело обычное… Это — Султан, это — Женя, это — Сурэш. Ну, наконец-то, всё! Уау! Всё, пошли…

И с этими словами он взял приветливо улыбающуюся Аню и поволок её за собой обратно в 211-ую.

— Вот тебе и весь сказ, — пробормотал я, удивлённо глядя им вслед. — «Сейчас народ позову… попляшем!». Поплясали! Спасибо, что хоть познакомил, да имена не перепутал. А народу он, действительно, много привел, даже сказать нечего.

По радио «Максимум» прозвучал характерный сигнал, и ведущий торжественно объявил, что наступил старый Новый Год…

— Рыжий, пошли курить, а то мне одному скучно, — сказал Султан, заглянув к нам в комнату.

Я взял сигарету и вышел в коридор. Мы сели на карачки и затянулись.

— Прикинь, — начал Султан, — стою сейчас в коридоре, гляжу, а там около очка Рудик болтает с каким-то мужиком и бабой, а баба вокруг него так и вьётся, так и вьётся.

— А кто они такие? — удивился я.

— А я откуда знаю, я их сам первый раз вижу. Зато Рудик, — тут Султан сделал загадочный прищур, — их знает! Ты у него порасспроси хорошенько.

— О'кей, — ответил я, шибко заинтригованный этим обстоятельством, — это обязательно надо выяснить.

В жутком нетерпении, перекатываясь с боку на бок на своём ложе, я ожидал Рудика. Над комнатой повисла страшная тайна, которую во что бы то ни стало следовало разгадать.

Не успел Рудик войти в комнату, как я набросился на него как оголодавшая гиена.

— Дима, что это за баба с мужиком с тобой разговаривали? Отпираться бесполезно, тебя засекли!

— Ты о чём? — не понял Рудик.

— Султан видел, как около очка вокруг тебя кружилась какая-то баба, а рядом стоял мужик и что-то там тебе напевал.

— А-а-а! — Рудик как-то сразу побледнел и весь осунулся. — Лучше об этом не вспоминать. Опять в церковь приглашали. Ну, почему почти каждый норовит затащить меня к себе в секту?! Что, у меня лицо что ли какое-то особенное для этого случая?

Бедняга Рудик! Действительно, наш Дима не раз становился жертвой, так сказать, «нападений» со стороны совершенно незнакомых ему людей. Эти случаи были и при мне, а если верить словам Димы, то их было куда больше. Незнакомцы сначала втирались к нему в доверие, рассказывали (вот так просто первому встречному), как хорошо, что есть Бог, что все мы его дети и обязаны ему служить. И если ты хочешь найти какую-то определённую цель в этой жизни, то тебе просто необходимо пойти с ними, а уж они-то тебя приведут в замечательное место, которое называется СЕКТА! Там ты, наконец, поймёшь, зачем тебя, вообще, родили, и узнаешь истинное назначение своего бытия, бла-бла-бла, бла-бла-бла.

При таких встречах Рудик, конечно же, всячески брыкался и при первой возможности убегал куда подальше. Но раньше это было только на улице, а теперь вот поймали и в родной общаге.

Очевидно, вечно страдающее лицо Рудика порождало в этих незнакомцах чувство того, что этого «страждущего» довольно легко заманить в свои сети. Но внешность Рудика очень обманчива.

И всё же, не смотря на эти приставания «детей Бога», это было не всё. Отличительная худоба Рудика (а за два года в Питере он похудел ещё больше) подкидывала ему и других «детей» другого, не менее известного общества.

«Гербалайф»!!! Это слово, такое модное в последнее время, преследовало нашего Диму буквально по пятам. Причём ему, конечно, не предлагали попробовать самому сей продукт (я просто содрогаюсь при мысли о том, что бы в этом случае было с нашим Димой — лучше, вообще, не думать), а предлагали стать агентом этой фирмы. Мол, глядя на него, любой поймёт, КАК, всё-таки, можно похудеть. Поймёт… ужаснётся и не купит этот «Гербалайф».

Бедняжка Дима! И за что ему такое?

Выслушав очередную речь Рудика о том, что вот сейчас он пойдёт, купит себе сгущёнку, сожрёт её вместе с какими-нибудь дрожжами, запьёт всё это пивом и тогда назло всем растолстеет, я ухахатывался про себя и думал, как же мне, всё-таки, повезло в этом смысле, что я, как бы это покультурнее, не совсем худенький.

Вдоволь насмеявшись (про себя, конечно), я почувствовал, что неплохо бы сейчас подкрепиться и понёс кастрюлю на кухню. Поставив её на огонь, я зажёг сигарету и вышел в коридор. Около двери напротив кухни торчали два парня и отчаянно в неё ломились.

— Не знаешь, там кто-нибудь есть? — услышал я идиотский вопрос от одного из них, который показывал на дверь.

Поскольку идиотские вопросы задают обычно только идиоты и Паша, я решил отделаться безразличным «Не знаю». Но представление только начиналось.

— Тебя как зовут? — спросил меня тот же малый, очевидно, склонный поболтать.

— Андрей, — ответил я тоном самой меланхоличности.

— А я Серёга, а вот это, — он указал на второго, который всё это время стоял около двери с тупым выражением лица, — Павел.

— Ну, вот, — подумал я, — оказывается, среди слегка помешанных это имя не редкость.

— Слушай, Андрюха, — опять продолжил первый, — тут такое дело! Знаешь Дом Культуры около метро «Нарвская»?

— Ну!

— Так вот, в это воскресенье там будет много ребят! Будет зрелищное представление, будем говорить о Боге. Тебе же интересно, зачем ты вообще появился на свет? Вход бесплатный! Приходи обязательно! Будет весело! Ты не пожалеешь!!!

Мальчик ждал ответа и совершенно напрасно. Я ошарашено уставился на него, и только упавший на ногу пепел сигареты вывел меня из оцепенения. Моя реакция была самая, что ни на есть странная. Первым делом я выбросил уже догоревший окурок и зашёл на кухню, чтобы посмотреть, как там моя гречка, затем повернулся к этим двоим профилем, надул живот и, вообще, сделал лицо человека довольного своей жизнью, чтобы эти, всё-таки, поняли, что явно не к тому обратились.

Не обращая никакого внимания на мои внезапные перемены, первый зашёл за мной на кухню (второй так и оставался всю дорогу стоять на одном месте, изображая болезнь Дауна) и переспросил:

— Ну, что, придёшь?

Ко мне вернулся голос.

— Знаешь что, — заметил я, — обычно на такие «мероприятия» я не хожу, так что ждать меня не советую.

— Да ты чё? — не унимался первый. — Знаешь, как там здорово будет! Ты Сони знаешь со второго этажа?

— Сони? Ещё бы!

— Ну, так спроси у него! Он был там с нами в прошлое воскресенье! Спроси, ему понравилось!

— Сони???

Два шока подряд — это уже слишком.

— Что с тобой? — пацан вдруг странно на меня посмотрел, когда на моём лице появилась улыбка Гуэмплена. Не в силах совладеть с собой, я старался ржать беззвучно, но боялся, что долго так не выдержу. Тут на моё счастье у меня подгорела вся гречка, и я, чертыхнувшись, выключил газ и взял кастрюлю с плиты.

— Ну, чё, надумал? — кричал мне уже вслед парень, а я, еле сдерживаясь, почти бежал с полной кастрюлей сгоревшей гречки без остановок, чтобы не расплескать по дороге свои эмоции…

Наступило 16-ое января. Этого дня я ждал с какой-то неуверенностью и тяготением, потому что в этот день у Владика был день рождения.

Сидя на своей кровати, я краем уха слушал, как Владик говорит Диме:

— Значит так, позову Рябушко, Игоря, Васильева, Ларису, Лёшу, Катю (последняя приехала в Питер на свою заочную сессию)… Ну, и где-то под вечер сядем и скромненько попьём чай с тортиком, который мне подарят Лариска с Васильевым, ха-ха, это я их попросил.

— Вот тебе и весь сказ, — мрачно подумал я, «подслушав» этот разговор, — это что же получается? Владичка устраивает себе день рождения. И что же мне теперь делать? Уйду-ка я гулять по вечернему Питеру, а то как-то неловко будет сидеть сиднем на своей кровати, когда в нескольких шагах от тебя тусуется компания за праздничным столом. Неловко, конечно, для тусующихся. А поскольку мне они лично на данный момент ничего ещё плохого не сделали, то я не собирался портить им праздничного настроения.

Короче, под вечер я, не долго думая, стал одеваться для прогулки. Владик бросал в мою сторону странные взгляды, и у меня даже возникло чувство, что он что-то хочет мне сказать. Ну, я, конечно, долго ждать не стал и быстро вышел в коридор. Тут мне и повстречалась Лариса. Явилось, так сказать, передо мной знамение. И это знамение, узнав о моих проблемах, прямо так и говорит:

— Ты, Андрюха, не дури, возвращайся назад и помирись с Владиком, тем более сегодня повод есть. И, вообще, уже три месяца прошло, как вы друг с другом не разговариваете…

— Три с половиной, — уточнил я.

— Ну, тем более! Это ж надо — такой срок! Пора пойти на мировую.

Разумеется, я её не послушал и зашагал дальше по коридору.

Питер встречал меня сильным морозом, но, не смотря на это, я бродил по ночному городу и от нечего делать смотрел на мигающие и блестящие витрины. Однако, больше двух часов я выдержать не мог. Мороз хватал за все конечности, и я предпочёл вернуться в общагу, наивно надеясь, что за эти два часа «скромное питье чая» уже давно закончилось.

Ввалившись в 215-ую и соскребая снег с ушей, я к ужасу своему увидел, как за нашим столом расселись Васильев, Лариса и Дима, а Владик бегал вокруг них с палаческим ножом и, почему-то никого не задевая и не разливая чая, отрезал всем очередные куски тортика.

— О, Андрюха, давай раздевайся и садись, — каким-то сдавленным, как будто через силу, голосом произнёс Владик, чем окончательно добил меня.

Вот уж не понимаю: с днём рождения я его сегодня не поздравил, ничего не дарил и, вообще, вёл себя вполне естественно, то есть гадко и омерзительно, а тут… Неужели, и правда, хочет помириться?

Шокированный такой мыслью, я всё же ничего ему не ответил, молча переоделся и быстренько удалился. Делать мне было нечего, и я решил сходить в гости в 212-ую, где вместе с Галей поселилась Катя.

— Ты должен помириться с Владиком, обязательно должен, — поучала меня Булгакова, когда я рассказал ей последние новости. — Ты ведь пойми, если он решился тебе это сказать — а ты ведь знаешь, какой он нерешительный — то это значит, что он действительно этого хочет.

— Зато не хочу я!

— Да, ну, ты просто боишься!

— Вот ещё! Не хочу и всё! Кстати, а почему в 215-ой только Васильев с Лариской? Почему нет тебя и остальных?

— А Владик сказал, что за ваш стол всё равно все не усядутся, поэтому решил пригласить нас по отдельности. Все остальные сядут потом.

— Это надо же! — удивился я. — Какая честь для Васильева с Лариской. Специальный стол для них!

— Да нет, — возразила Катя, — я думаю, что это из-за меня. Владик ведь в курсе насчёт моих отношений с Ларисой, поэтому и решил пригласить её отдельно. Да к тому же, насколько я знаю, наша Лариса и с другими, скажем так, не совсем ладит. Так что…

— Вот-вот, — поддакнул я, — чья бы корова мычала! Сама с Ларисой, уже не знаю сколько, не разговариваешь, а меня насчёт Владика упрекаешь! Решила бы сначала свои проблемы.

— Это совсем не то! У нас всё по-другому!

— Как же! Всё то же самое, ну, ничем не отличается!.. Ладно, не будем спорить. Когда он вас звал?

— Да вот уже через полчаса пойдём. Ты давай не дури и тоже приходи.

— А чего «приходи», я ведь, между прочим, там живу!

В коридоре я затянулся сигаретой, чтобы хоть как-то потянуть время, но уже через пять минут я совершенно не знал, что мне теперь делать и куда податься.

— Но, в конце-то концов, — подумал я, — чего это я маюсь? Это ведь моя комната, а я боюсь туда даже зайти. Чушь какая-то! По крайней мере, на своей-то кровати сидеть я имею полное право!

И, придя к такому выводу, я смело шагнул в 215-ую. Первые гости уже сделали ноги, поэтому сейчас Владик с Рудиком накрывали стол по-новому.

Я разлегся на кровати, взял первую попавшую газету и, вообще, был полон решимости до конца вечера сохранять наплевательское отношение ко всему происходящему вокруг. Однако, не обращать внимание на окружающую обстановку я просто не мог, поэтому через минуту уже констатировал, что Владик время от времени опять бросает в мою сторону странные взгляды, отчего мне стало как-то не по себе.

Но вот начали сбегаться и остальные гости, приглашенные на «потом». Сбежались и бросились занимать лучшие места. Вот вошла Булгакова и бросила на меня вопрошающий взгляд, но я лишь незаметно отрицательно покачал головой.

Напряжение нарастало. Это чувствовали все. Когда гости расселись, я продолжал полёживать на кровати, одновременно ощущая, что сейчас что-то произойдёт.

— Андрюха, давай садись, — выдавил из себя Владик в полнейшей тишине.

И тут все как будто сразу проснулись и загоготали, предлагая мне присоединиться к ним.

И сам не знаю, как это вышло, но что-то во мне сломалось.

— Действительно, как-то глупо всё, — подумал я про себя, — три с половиной месяца — это, всё-таки, слишком. Даже если кто-нибудь из нас и был виноват в случившейся ссоре, то времени прошло достаточно, чтобы всё забыть и простить.

Тут я понял, что если я так быстро пришёл к такому выводу, значит, сам подсознательно уже давно хотел помириться, просто боялся сам себе в этом признаться. Ну, а раз так, то и флаг мне в руки! Пора и мне что-нибудь такое сказать, Владик и так сегодня совершил сверхчеловеческие усилия, пригласив меня к столу.

— Ладно, Владик, — отбросив газету и подойдя к нему, сказал я, — давай мириться…

И тут Владика будто прорвало.

— Ой, давай-давай, — он судорожно протянул мне руку, — если я тебя чем-нибудь обидел, правда, не знаю чем, — тут он заулыбался, — то прости меня!

— Ладно, замяли, — протянул в свою очередь руку я и уселся на свободный стул.

Весь этот разговор произошёл так быстро, что Рябушко, который как раз на это время отвлёкся, потом кусал локти из-за того, что не успел стать свидетелем столь волнующего и знаменательного события и, вообще, попросил повторить всё для него заново. Напряжение в комнате мгновенно исчезло, и все принялись пожирать остатки Васильевского тортика…

Конечно, такой разворот событий не мог незаметно пройти мимо меня, поэтому я, хотя бы из вежливости, должен был купить Владику подарок.

Терпеть не могу искать подарки, потому как это для меня всегда страшная проблема. Ну, не Рябушко я, поэтому каменную глыбу в виде собаки покупать мне было не в кайф. Что касается Коммуниста, то его рекорд, конечно, вообще, никому не переплюнуть — это я про колбасу, которую он мне подарил на мой день рождения. Хотя на день рождения Владика Коммунист превзошёл сам себя и подарил имениннику целую горстку семечек (подсолнечных). Счастливый Владик без всяких раздумий тот час же отдал им первый приз, как самому экстравагантному подарку. И, вообще, он ужасно радовался, что Миша подарил ему хоть семечки, а не использованный презерватив.

Но, так или иначе, на следующий день я отправился в город выбирать Владику подарок. Не найдя ничего лучше, я купил ему чайную чашку и вечером этого же дня торжественно её вручил.

Вот так и закончилась Великая Ссора, которая длилась три с половиной месяца. Ещё никто из нашей группы не ссорился друг с другом насмерть на столь долгий срок. Однако, хорошо всё то, что хорошо кончается!

ЧАСТЬ 25. Последние дни

За окном падал пушистый белый снег, и морозный январский вечер поблескивал искрящимся инеем, утопая в жёлтом свете одиноко светившей не небе луны.

Я, облокотившись на подоконник, смотрел в окно и наслаждался этим удивительным зрелищем. В комнате было тихо — Владик и Рудик, листая тетради, готовились к ГОС экзамену по «войне». То же происходило и в других комнатах. Экзамен обещал быть очень тяжёлым, поэтому все наши готовились к нему с особой тщательностью.

Тихо скрипнула наша дверь, и, осторожно ступая по чистому ковру, который мы недавно почистили снегом, ко мне подошла Галя.

— Андрюшечка, выйдем в коридор, дело есть.

Я вышел за ней следом, чтобы не мешать учить Владику и Рудику, которые были готовы отдать всё, лишь бы услышать, о чём это мы там шепчемся, и обратился в слух.

— Давай, ты мне ковёр поможешь на улицу вынести, — сказала Галя, когда мы остались наедине.

— Вот вам и вся романтика, — подумал я про себя.

— А то я его уже давно не чистила, — продолжала предприимчивая девочка, — давай, а?!

— Да давай, конечно, — согласился я, — всё равно мне делать нечего.

Удивившись, что меня так быстро удалось уломать, Галя ринулась в свою комнату, крикнув мне при этом, чтобы я одевался.

Я прошёл к себе и стал напяливать пальто.

— Куда это ты на ночь глядя? — поинтересовался Владик, радуясь, что есть повод, чтобы оторваться от этих нудных конспектов.

— Да вот с Галей поприкалываться решили, пойдём на улицу прохожих пугать.

— Чего? — не понял Рудик.

— Чего, чего… ковёр выбивать идем. Только вы в окно не смотрите, а то Галя шибко стесняется — это она мне сама сказала.

— Да упаси Боже! — хмыкнул Владичка, и по его тону можно было понять, что, по крайней мере, один свидетель и наблюдатель наших с Галей последующих действий нам обеспечен.

Взвалив на плечо ковёр, я поплёлся к выходу общаги за гордо идущей впереди Галей с веником в руках. Найдя более-менее чистое место во дворе нашей общаги, я положил на снег ковёр, и мы принялись заваливать его снежным покровом. Бросая ненароком взгляды на наше окно, я каждый раз натыкался на очертания Владиковской башки, которая тотчас же поспешно исчезала с моего поля зрения. Иногда там появлялась и одиноко качающаяся фигура Рудика, который даже и не думал прятаться от моего взора, пока его силой не оттаскивал от окна Владичка.

Стряхнув первую порцию снега, мы решили передохнуть. Я закурил сигарету и увидел, как Галя как-то странно на меня смотрит.

— Может быть, ты тоже хочешь? — спросил я её. — Возьми, у меня лёгкие сигареты, — и я помахал перед ней пачкой «Camel (light)».

— Хочу! — без обиняков сказала Галя.

Тут уж настала моя очередь удивляться, что Галя даже не ломалась. Но та, увидев такую мою реакцию, сразу же поспешила добавить:

— Только ты не думай, что я курю много, так — иногда одну сигаретку выкурю в неделю и всё.

— Ну-ну, — сказал я, поднося к ней зажигалку.

— Слушай, я, наверное, за дерево встану, — сказала Галя после первой затяжки, — а то вдруг меня кто-нибудь из окна увидит.

— Конечно, конечно, — поспешил добавить я, всматриваясь в окна общаги.

Тут неожиданно отворилась форточка 213-ой, и кто-то голосом Платона завопил на весь двор:

— Э-э-э-й! А что это вы там за деревом делаете?

— Пшёл вон! — рявкнул я и посмотрел на Галю. Та, чудом избежавшая инфаркта, слилась с деревом воедино и стояла теперь ни жива, ни мертва.

— Платон всё видел, — пролепетала она.

— Да брось ты, — возразил я, — чего он в такой темноте разглядит?

— Окурки-то светятся.

— Ну, и что, подумает, что мой.

— Ничего он не подумает!

— Да что ты, Платона не знаешь? Просто поприкалываться решил. И чего ты так вся напряглась? Расслабься! Я, вообще, удивляюсь теперь, как это ты с перепугу всю сигарету себе в рот не запихнула, лишь бы никто не увидел.

— Только ты никому не говори, ладно, — ответила Галя, не обращая внимания на мои последние слова. — Никому!

— Хорошо, хорошо, никому ни слова, — сказал я, и мы вновь принялись за работу, как вдруг сзади из темноты в нас полетели снежные комья.

— Это ещё что такое? — возмутился я, поворачиваясь на 180 градусов. Из темноты послышались чьи-то до боли знакомые смешки, и вдруг несколько тёмных фигур повыпрыгивали из-за деревьев и с дикими улюлюканьями ринулись в нашу сторону, не переставая при этом осыпать нас снежками.

В первый момент мы с Галей просто приросли к земле от неожиданности, зато во второй мы распознали в одной из пробегавших мимо туш нашего родного Лёшу, который, ехидно скалясь, принялся обстреливать снежками почему-то не нас (к нашему великому счастью), а другую тушу, которая с каждым шагом всё больше и больше становилась похожей на Пахома. В ответ Пахом стал кидаться в Лёшу, но почему-то ни разу в него не попал. С криками «Неудачник!» Лёша весело заржал и, залупив в Пахома для верности ещё пару снежков, с гиканьем помчался к другим тушам, которыми оказались Султан и Владик.

Все стали гоняться друг за другом, в результате чего мы с Галей оказались как бы ни при чём, хотя вся эта каша заварилась из-за нас. Ведь нечего даже и сомневаться, что, поклявшись не смотреть на нас в окно, Владик сообщил эту новость всем, кому мог, и группа особо засидевшихся над конспектами решила немного расслабиться и помешать нашей с Галей идиллии.

Кстати, с момента появления первого снежка, Галя преобразилась в мгновенье ока. Теперь она, как ни в чём не бывало, повернувшись ко всем задницей, с особой тщательностью надраивала веником свой ковёр и лишь мысленно посылала слова благодарности Аллаху за то, что успела докурить сигарету в самый последний момент. Если бы наши заявились хотя бы на несколько секунд раньше, не знаю, что стало бы тогда с нашей девочкой…

Дочистив ковёр, я снова взвалил его себе на плечо, и мы пошли обратно. За нами, не спеша и гогоча во все глотки, тащились наши придурки, все обсыпанные снегом.

— Да, видимо, «войну» учить — дело, действительно, не из лёгких, — подумал я. — Вот ведь какая разрядка потребовалась этим, чтобы опять прийти в норму!

Я обернулся на идущую позади толпу и встретился с растянутой улыбкой Лёши.

— И чего он всё время улыбается, вроде бы по стройке не ходил в каске, — снова подумал я, стряхнул с себя снег и вошёл в общагу…

Для меня наступила немного скучная пора. Наши продолжали упорно готовиться к своему последнему питерскому экзамену, поэтому поводов для веселья стало заметно меньше. Но судьба, которая никогда не скупилась на различные сюрпризы для меня, и на этот раз решила подбросить мне небольшое развлечение.

Владик ушёл учить «войну» к кому-то в комнату, так что в 215-ой над лекциями сопел один Рудик. Решив по доброте своей сердечной не мешать ему, я вышел в коридор и, достав сигарету, уселся на карачки.

В коридоре было пусто, и ни один звук не нарушал его тишины. Вот почему, услышав подозрительные звуки со стороны 206-ой комнаты, где в это время жили Анечка и её черножопый друг, я повернул голову налево, так, из чистого любопытства и увидел потрясающую картинку.

Из 206-ой выползло в коридор какое-то существо, издали напоминающее пацана лет двадцати пяти, одетого в футболку и трико далеко не первой свежести. И, вообще, создавалось впечатление, что эту одежонку он нашёл в каком-нибудь мусорном контейнере. Больше на нём ничего не было — пацан был босиком, и это было более чем странно, если учесть, что за окном стоял морозный январь.

Рожа, руки и голые ступни этого субъекта были в чём-то вымазаны, что вновь натолкнуло меня на мысль о мусорном бачке. Впрочем тогда мне пришла ещё одна мысль, а именно — не имел ли я сейчас счастье лицезреть жертву какого-нибудь землетрясения. А что, по описанию всё очень даже подходило.

Тут я поднял голову и встретился взглядом с этим мусорным выходцем. Хотя, если быть точнее, взгляда-то у него никакого не было. Какие-то совершенно бесцветные, ничего не выражающие и обкуренные глаза смотрели на меня, как на что-то неодушевлённое, после чего качающейся походкой, наводящей меня на мысль, что с мозжечком у него явно не всё в порядке, жертва землетрясения направилась ко мне.

Мои ноздри подозрительно зашевелились, когда ЭТО подошло ко мне вплотную. Я мгновенно пожалел, что при мне сейчас нет противогаза, но делать было нечего.

Дымя сигаретой и пытаясь хоть как-то отвести от себя жизнерадостный душок, исходящий от этого ископаемого, я в ожидании уставился на него.

— Где мусор? — услышал вдруг я.

— Вот так вот просто, — подумал я про себя, — вполне логичный вопрос. А почему бы, действительно, этому мальчику не спросить где мусор? Наверное, дом ищет, бедняжка! Только вот интересно, что это он делал в 206-ой? Странные какие-то гости у Анечки.

Но, желая всё же поскорей избавиться от весёленького душка, я поспешно указал рукой на мусорный бачок около двери Сони со словами:

— Вона!

Ископаемого передёрнуло, и он моментально повернулся в указанную мною сторону. Бачок стоял во всей своей красе, но, очевидно, не произвел должного впечатления на моего собеседника.

— Да нет! — он отмахнулся рукой и, снова глядя на меня, переспросил:

— Где мусор?

— Ну, ещё, вон, там есть, — я указал направо в сторону чёрной лестницы.

— Да нет! — жертва землетрясения начала заметно волноваться, что мне сразу не понравилось. В глазах его явно засквозил взгляд наркота, руки, да и всё тело потрясала мелкая дрожь. Я смутно понимал, что, всё-таки, не ответил на его вопрос, хотя куда уж яснее.

— Да чего «нет»! — меня уже начинало раздражать его столь долгое соседство со мной. — Я тебе отвечаю — мусор, вон, там, на лестнице.

Ох, лучше бы я не говорил этих слов. Ископаемого прямо-таки залихорадило, глаза налились кровью и, явно ничего не соображая, он почти влетел в нашу комнату — самое близкое от него, что было открыто — что я и глазом не успел моргнуть.

Моей первой реакцией было то, что мне до смерти захотелось посмотреть на выражение лица нашего сверхчувствительного Рудика, перед которым предстала эдакая образина с помешанным взглядом. Я мгновенно поднялся и, не бросая сигарету, зашёл прямо вслед за ним в комнату.

Стараясь сохранять равновесие, Рудик, не моргая, смотрел на наркота и пытался справиться с нахлынувшими на него новыми эмоциями.

— Где мусор? — почти взревел ископаемый.

Я уже было подумал, что теперь до скончания века буду слышать этот вопрос, как вдруг очень умненький Рудик, мгновенно оценив ситуацию, ответил то, что я должен был сказать ещё минут десять назад:

— Никаких мусоров тут нет!

— Вот идиот! — это я уже про себя подумал. — Чёртов жаргон! И как это я сразу не догадался, что этой жертве землетрясения от меня было надо. Вот Рудик молодец, сразу смекнул, что к чему. Да только по одному виду этой жертвы сразу обо всём можно было догадаться.

— Слушай, парень, — начал я, — это — наша комната, никаких мусоров тут, действительно, нет. Так что давай, пошли отсюда…

— Где выход? — взревел ископаемый, не воспринимая мои слова, наверняка, вообще.

— Вот, — я указал пальцем на дверь.

— Где второй выход? — последовал очередной рёв, и жертва ринулась по направлению к окну.

— Ещё не хватало, чтобы он сейчас в окно вышел, — подумал я, — хотя в этом есть несравненные плюсы.

— У нас только один выход, — сказал я вслух, — пошли, я покажу тебе, как отсюда выйти.

Я сделал шаг по направлению к двери, но наркот быстрым движением перегородил мне дорогу.

— Никуда не ходи, — его красные глаза беспрерывно блуждали, — там мусор!

Рудик оставался неподвижным и в ужасе смотрел на мою дымящую сигарету. Проследив за его взглядом, я понял, что должен быть сейчас по ту сторону двери сказал как можно отчетливее:

— Пацан, у нас в комнате не курят, так что давай-ка я выйду. Сейчас посмотрю, нет ли в коридоре мусоров, и если чё, то скажу.

— Тэ, смотри, чтоб без подлянки, — проревел ископаемый после того, как до него дошли мои слова, — если заложишь, убью!

— Ну, вообще, полный атас! — подумал я, выходя в коридор, выгоняя за собой клубы дыма. — Вот будет смешно, если по коридору сейчас, действительно, прогуливается какой-нибудь мент.

К моему великому счастью коридор по-прежнему оставался пустынным.

— Тут никого, — устало произнёс я, — давай выходи.

— Заложишь, убью, — послышалось вновь.

— Ага, — как-то безразлично ответил я.

Ископаемый к нескончаемой радости Рудика покинул 215-ую, я повел его за собой до чёрной лестницы, указал вниз и сказал:

— Там внизу запасной выход, он иногда бывает открыт.

Этой последней фразы жертва землетрясения уже не слышала, поскольку от одного упоминания о выходе ломанулась туда, чему я, впрочем, очень даже был рад, поскольку, скорее всего, в этот момент оная дверь была заперта.

Я быстренько вернулся в 215-ую, посмотрел на всё ещё не изменившего своё положение Рудика и сказал:

— Дима, ты, наверное, запрись на всякий случай и никому не открывай, если чего — я крикну. А я пока пойду к кому-нибудь в гости.

Быстрой иноходью Рудик подбежал к двери и чуть не защемил мне задницу — я еле-еле успел выйти. Стараясь не думать о том, что будет, если я сейчас опять повстречаю обманутого в своих надеждах вкусно-пахнущего друга, я постучался в 212-ую.

Галя открыла дверь и впустила меня в комнату.

— Советую хорошенько запереться, — небрежно проронил я, после чего рассказал о только что случившемся.

Галя ухмыльнулась, но всё же подошла к двери и щёлкнула затвором, после чего вернулась к своим чертежам.

— Когда идёшь к Бронникову? — спросил я.

— Да вот на днях уже.

Курсовой по Бронникову, который остался на носу только у Гали и Рудика, всё-таки, не был таким сложным, как ГОСы по «войне», поэтому я решил остаться у Гали на свой страх и риск, изредка говоря с ней о всякой чепухе.

Неожиданный стук в дверь заставил нас обоих передёрнуться. Галя испуганно вытаращила свои глазёнки и посмотрела на меня. Я лишь приложил палец к губам и отрицательно помотал головой. Так мы просидели несколько секунд, пока Галя вдруг не очнулась и не заговорила:

— Слушай, это же ко мне зайти должны были, кассету принести.

Я сделал выражение лица, которое означало «делай, что хочешь», и после недолгого раздумья Галя щёлкнула затвором и выглянула в коридор. Я наблюдал за ней, сидя на стуле. Лицо решительной девочки мгновенно преобразилось — как-то немножко побелело, помертвело. Она быстренько захлопнула дверь обратно, замок вернулся в своё исходное состояние, и я услышал:

— Фу ты, прикинь, это — он! Ходит сейчас по всему коридору и стучит в каждую дверь, даже не дожидаясь ответа.

— Да, обкурился мальчик малость, — заметил я.

Скрипы дверей в коридоре и почти молниеносное их закрывание говорило о том, что все поступали аналогично Гале. Непальцы были поразительно осведомлены о странном нашествии вонючей жертвы. Да и, вообще, не мешало бы выяснить, что делал этот странный тип в столь позднее время в комнате Анечки и её приятеля Нэма.

Всё выяснилось несколько позднее — слухи в общаге распространяются довольно-таки быстро. Оказалось, что эта жертва землетрясения, спасаясь от погони ментов или, пардон, мусоров, забралась на второй этаж общаги (с улицы по стене — тоже мне, спайдермэн нашёлся) и попал на балкон Анечки и Нэма. Те, видя такое дело, не долго думая, побежали, побросав все свои сексуальные аксессуарчики, на вахту и стали звонить в милицию. Наркот же в это время влез в окно, открыл изнутри дверь 206-ой, вышел в коридор и увидал меня, сидящего на карачках возле своей двери. Ну, а дальше всё уже известно. Вот почему он ломанулся к нашему окну в надежде обнаружить там балкон.

Не знаю, чем вся эта история закончилась, но, переждав у Гали несколько минут, после того, как стуки в коридоре затихли, я пожелал ей спокойной ночи и пошёл к себе укладываться спать…

Баба Женя стала сачковать. Любимая всеми старушка теперь появлялась в нашем коридоре всё реже и реже, а её ангельский голосок почти перестал нарушать тишину утреннего коридора. Теперь старушка появлялась не чаще двух раз в неделю, в результате чего наш родной сральник превратился в настоящий рассадник всевозможной гадости и мерзости. Понятие «борьба с антисанитарией» вызывала безудержный смех и всеобщее веселье.

Конечно, во всём можно было сослаться на возраст нашей весёлой старушки, но, всё-таки, жить в таких условиях, мягко скажем, было не в кайф.

Сачкования Бабы Жени, всё-таки, дошли до комендантши, и та, не долго думая, отстранила старушку от работы, и с некоторых пор в нашем коридоре и очке вместо ехидно улыбающейся рожи появилась какая-то новая тётка, выполняющая свою работу ежедневно и добросовестно, но, как покажет время, только на первых порах, чтобы пустить пыль в глаза, и прежде всего, конечно, комендантше. Потом, когда мы уже уедем отсюда, по рассказам «школьников», эта тётка будет сачковать ничуть не хуже Баба Жени.

Но пока комендантша была довольна новыми кадрами и велела разобрать кладовку любимой старушки, что находилась около 204-ой комнаты Сони.

Помню как сейчас — иду это я откуда-то с прогулки и ощущаю в нашем коридоре омерзительный разложившийся запашок. Случай с тушёнкой пришлось отбросить, поскольку два раза такой кошмар повториться просто не мог, да и Владичке сейчас было не до того — учил «войну». Около двери Сони толпились комендантша, новая уборщица и какая-то ещё одна бабка-уборщица с другого крыла. Все трое, открыв кладовку Бабы Жени, стояли с зажатыми носами и брезгливо смотрели внутрь. Запашок шёл именно оттуда. Я, конечно, не рискнул подойти поближе, но через некоторое время всё же выяснил, что там, на множестве полок перед обалдевшей комендантшей и двумя тётками предстала потрясающая коллекция полупрогнивших тряпок, объедков и куча пустых пивных бутылок, количеству которых позавидовал бы любой пункт приема стеклотары.

Но и это оказалось не всё. Когда через некоторое время бедняжку Женю, вообще, выселили из общаги, то в её комнате обнаружили самые настоящие… лыжи!..

Да, всё-таки, Баба Женя была большой прикольщицей, и, расставшись с ней, общага потеряла много… По крайней мере, для меня Баба Женя останется навсегда неотъемлемой частью того прекрасного времени, которого я никогда не забуду…

Это свершилось!!! То, чего наши так долго ждали, то, к чему так долго готовились. Наши сдали «войну»!!!

Не мне, конечно, судить о том облегчении, которые они испытали, но, судя по их ополоумевшим лицам и, казалось, навеки растянутым губёнкам, можно было с уверенностью сказать, что позади у них осталось что-то страшное и неповторимое.

К слову сказать, я, действительно, был очень рад за наших, и не только потому, что сдали все только на «хор» и «отл» (что считалось на местной военной кафедре практически невозможным и уникальным), но и потому, что теперь освободились от тяжёлых оков весельчаки и прикольщики типа Лёши и Наиля. И я с предвкушением ожидал того момента, когда усядусь до поздней ночи с шумной гоп-компанией за игрой в карты или нарды.

По такому случаю наши позапирались у себя в комнатах и от всей души мгновенно нализались до чёртиков, чтобы снять напряжение последних дней.

Весёлая девочка Булгакова уже привычным образом сдавала свою очередную заочную сессию и явно никак не ожидала того, что случилось в один прекрасный день.

Привезя с собой из Астрахани на первых парах 500 тысяч рэ (в те времена довольно приличная сумма, особенно, для студента), Катя отправилась в город погулять, так скажем, по зимнему Питеру, а заодно купить себе там всякие чулочки-носочки. Вечером того же дня она пригласила меня к себе попить чай и как бы между делом заявила, что у неё осталось целых три (3) тысячи. Вот так, ни больше, ни меньше. И как оказалось, я ещё должен был порадоваться за неё, за то, что она каким-то чудом успела заплатить за общагу. А завтра она пойдёт в ближайший хлебный киоск, купит на последние три тонны какую-нибудь булку и сожрёт её с аппетитом! Ну, а после уже можно будет взяться за учёбу основательно, так как никакие «лишние» деньги её больше не тяготят.

Зная Булгакову, мне, конечно, не стоило бы даже и удивляться, но в этом случае она явно побила все свои предыдущие рекорды.

Хотя через несколько дней Катю ожидало удивление куда больше того, что испытал сейчас я.

А именно: случилось нечто, что для нашей группы имело чуть ли не историческое значение.

Если конкретнее, то умная девочка Лариса решилась на отчаянный шаг (то ли устав от одиночества, то ли ей глас в ночи какой причудился). Короче, в один прекрасный день заявилась наша Лариса в 212-ую с букетом цветов и вручила их переставшей на время жевать свою последнюю булку Булгаковой со словами типа «Катя, давай помиримся», «Так больше нельзя» и «Бог всё простит».

Несколько секунд Булгакова переваривала информацию, затем, вспомнив о булке, стала лихорадочно её дожевывать, взяла у Ларисы цветы и, поняв, что выкидывать её отсюда уже поздно, пригласила Ларису присесть.

Простая и без комплексов умная девочка решила, что всё самое сложное позади и, развалившись на стуле, стала выбалтывать последние светские новости с таким видом, как будто ничего такого особенного тут несколько минут назад не произошло.

Булгакова так явно не думала, поэтому, оставив на минуту Ларису в обществе Гали, побежала к нам в 215-ую, где застала нас троих за игрой в карты.

— А я только что с Ларисой помирилась, — произнесла она таким тоном, будто сама в это не верила.

Мы сидели огорошенные. Первым проснулся Владик.

— Катя! Как я рад! Поздравляю! Неужели? — завопил он, радостно подёргивая ручонками.

— Ну! Я сама обалдела! Слушай, можно тебя на минуточку? — это она уже обратилась ко мне.

Мы вышли в коридор, и я услышал:

— Это самое! Мне теперь как-то перед Ларисой неудобно, она ко мне, всё-таки, с цветами пришла. Так вот, я решила бутылку шампанского купить, а ты сам знаешь, как у меня с деньгами. Не одолжишь на время? Мне родители на следующей неделе ещё прислать должны, тогда и отдам.

Я занял ей денег, а Рудик к нашему величайшему удивлению согласился сбегать за шампанским.

Короче, через пятнадцать минут в 212-ой сидели Катя, Лариса, Галя, Владик, Рудик и я и отмечали примирение наших девчонок.

Вот так за столь короткое время произошло сразу два великих примирения — моё с Владиком и Кати с Ларисой. Что и говорить, Питер на прощание преподносил нам сюрприз за сюрпризом.

Итак, у всех всё уже было сдано, все были свободными и могли хоть сейчас ехать домой в Астрахань. Но все как один решили остаться в Петербурге как можно дольше. Почти все.

Не знаю, как это произошло, но наша Галя, сдав курсовой Бронникову, купила себе билет на одно из ближайших чисел, аргументируя это тем, что очень соскучилась по родным. Напрасно мы пытались отговорить её от этого опрометчивого шага — Галя была непреклонна.

— Ты пойми, — убеждал её я, — родителей ты всё равно рано или поздно увидишь, а вот Питер вряд ли. Такая возможность нам дана только раз, поэтому этот дар надо использовать на всю катушку.

Галя была как скала…

В день её отъезда Катя, Султан, Пахом, я, Владик и Рудик пошли её провожать. Мы вошли за её вещами в 212-ую — Галя прощалась со своей комнатой, её взгляд скользил по синим стенам, а в глазах сквозила грусть.

Мы вышли из общаги и отправились к метро. И уже готовясь завернуть за угол, я не выдержал и обратился к ней:

— Галя, ну, что же ты! Постой! Оглянись! Посмотри, ведь это — наша общага, посмотри на неё последний раз, ведь это же твой дом!

Возможно, как раз именно этого Галя и боялась, но всё же она остановилась и обернулась назад, но лицо её даже не дрогнуло. Наша девочка всегда была натурой сильной, и сейчас она концентрировала все силы, чтобы сохранить свою репутацию человека сильного и жёсткого.

— Ну, всё, пошли, — сказала она через некоторое время, и лишь еле слышный вздох выдал её чувства…

— Ну, вот и всё, — произнесла Галя, когда поезд, отходящий с Московского вокзала, уже был готов отправиться в путь, а проводницы выгоняли из вагонов всех провожающих. — Пора и прощаться. Ничего, скоро увидимся в Астрахани на лекциях. Пока…

Поезд уже тронулся, а мы все продолжали стоять на перроне и, глядя на убегающие в даль вагоны, думали с тоской, что через несколько дней эта участь ожидает и нас…

— Вы прикиньте, какая-то свинья отфутболила мою пепельницу почти к Ларискиной двери, — заявил я, входя в 215-ую.

Рудик задумчиво и печально смотрел в окно на зимний пейзаж, облокотившись на подоконник.

— Чего это с ним? — спросил я развалившегося на своей кровати Владика. — Опять что ли пьяные под окном сношаются?

— Какие там пьяные! — захрюкал Владичка. — Просто Дима сейчас погрелся около твоего камина!

— Ну, и что? — не понял я.

— А вот чего! — вдруг, не выдержав, повернулся Рудик и продемонстрировал мне средних размеров дыру на одной из штанин своих брюк. Дыра была окружена эдаким специфичным ореолом, который недвусмысленно давал понять о её происхождении.

— Прожёг? — ужаснулся я.

— Ага! — Владик не дал Рудику вставить и слово. — Стоит и ничего не чувствует, а штанина тем временем дымит и дымит, а ему хоть бы хрен!

— Как это? — снова не понял я.

— Ну, решил я погреться, — начал объяснять Рудик, — замёрз очень. Подошёл почти вплотную к твоему камину — он у тебя такой тёплый. Стою, в окно, значит, гляжу, а тут запах какой-то появился. Я так нюхаю, нюхаю, нюхаю и ничего не пойму — горелым воняет. Смотрю вниз — ба-а-а, моя штанина горит! Я отошёл быстренько, но дыра уже была.

Я слушал его как заворожённый.

— И что, ты ничего не почувствовал? — вырвалось у меня изо рта.

— Ну, как же? А запашок?!

— Дима, — мои глаза горели неподдельным восхищением, — тебе в цирке надо выступать йогой за большие деньги, будешь ходить по раскалённым углям и проходить сквозь огонь.

— Во-во, — подхватил Владик, — а мы будем твоими менеджерами! А про каких это пьяных ты в самом начале говорил? — сказал он уже мне.

— Как? Ну, я же тебе рассказывал, — ответил за меня Рудик, — это летом ещё было.

— Не помню!

— Склеротик несчастный! Ну, как же?! Стою я, однажды, около открытого окна, — начал смачно вспоминать Дима, — а прямо подо мной на травке лежат двое забулдыг. Ну, мне тогда делать нечего было, ну, я и смотрю. Гляжу, один встаёт, смотрит на часы и, толкая второго, говорит:

— К-коля! П-п-п-по-по-ра собаку выгуливать.

А Коля, вообще, уже не дышит и собакой совсем не интересуется. Тот, который немного потрезвее, хрясь его по роже — Коля спит, хрясь ещё раз — аналогично. Ну, тут первый решил сделать передышку и плюхнулся рядом с Колей прямо на травку. Прошло некоторое время. Первый опять встаёт, снова на часы и мямлит:

— Коля! П-п-пора выгуливать собаку!

Коля чего-то пробурчал в ответ и снова отрубился. Тогда первый садится ему прямо на пузо и начинает на нём подпрыгивать и, вообще, выделывать что-то похабное. Коля замычал, но встать не встал.

И вот, напомнив там опять что-то про собаку, первый хватает его за… вот сюда, — Рудик немного засмущался и показал себе на промежность, — … ну, короче, за ширинку и как пошёл за неё мотать мужика, — Рудик стал делать энергичные волнообразные движения рукой вверх-вниз, — туда-сюда, туда-сюда. Тут уж даже сам Коля проснулся, вернее глазки приоткрыл, рыгнул чего-то, но встать опять не встал. А первый так умаялся, видно, что рухнул рядом совсем обессиленный. Я хотел посмотреть, что там дальше будет, но тут кто-то меня позвал, я отошёл от окна, а когда вернулся, мужиков уже не было. Уж не знаю, какую ещё изощрённую пытку придумал первый, но, видно, собачку в тот день от передержания не разорвало.

— Ну, вот и всё, — вздохнул под конец Рудик и глянул вниз, — ой, жалко, конечно, штаны, но что поделаешь!

Чтобы Диме не было так грустно, мы уселись пить чай.

— Прикиньте, — начал через несколько минут я, — а ведь Галя сейчас уже дома. А через несколько недель и мы там будем. Не могу поверить! Как же мы будем жить без нашей общаги, без Сони, без Анечки?!.. А помните, как я с ней познакомился?

— Это в туалете что ли? — спросил Владик.

— Ага, когда она на меня все свои зенки вылупила, Пржевальская наша! А помнишь, Владик, как на следующий день она забежала к нам в комнату, думая, что мы уже закадычные друзья?

— Это ещё зачем? — поинтересовался Рудик.

— А, тебя тогда не было. Сидим мы, значит, с Владиком у себя на кроватях, книжки читаем, вдруг стук в дверь, вбегает Анечка и, как будто мы уже с ней целый век знакомы, обращается ко мне так запросто:

— Ой, привет! Ты представляешь, готовлю себе сейчас обед на плитке (она тогда ещё в 219-ой жила), вышла на минутку, а дверь возьми и захлопнись. Представляешь?! А у меня ключа нет! Ужас! Я теперь не знаю, что мне делать, там ведь плитка включённая, того и гляди, пожар начнётся!

Сказала и смотрит на меня так, будто я ей чего-то должен сделать. А тогда в 217-ой никто не жил, поэтому наша комната была самая ближайшая к ней.

Ну, я, конечно, сижу и на камикадзе походить не собираюсь. Тогда она, видя такое дело, заявляет мне:

— А можно мой друг сейчас через ваше окно проберётся к моему, у меня там форточка открыта. А?

Мне, конечно, жаль было открывать окно, но я подумал:

— А, ну, её, вдруг и вправду пожар начнётся.

И со словами «Давай!» пошёл освобождать подоконник. Анечка дёрнула в коридор и привела какого-то тощего и малюсенького непальца (наверное, специально выбирала), а за ним завалила толпа ещё из 3–4 непальцев. Тут начался галдёж, все подхватили тощего и, без всякого, видимо, на то его согласия, стали выпихивать его в окно. Тощий, конечно, поначалу сопротивлялся, но, поняв всю безнадёгу, полез по карнизу, судорожно цепляясь за выступы в стенах.

— Ну, и чем всё кончилось? — спросил, увлеченный моим рассказом, Рудик.

— Да ничем! То есть ничем интересным — никто не сорвался. Тощий дополз до окна, влез в форточку и открыл счастливой до невозможности Анечке дверь. Вот и всё!

— Да! — подвёл итог Владичка. — Без Анечки будет очень скучно, особенно Рябушко.

— Вот и попили чаёк, — заключил я. — Дима, не забудь, что завтра мы идем в Эрмитаж. Надо закончить наше, так хорошо начатое, путешествие.

— Да-да, я помню, — отозвался Рудик.

Мы отодвинули чашки, встали и начали убирать со стола…

На следующий день выдалась ужасно холодная погода, но, не смотря на это, мы с Рудиком шагали по Дворцовой площади.

Я считал просто своим долгом закончить так хорошо начатую программу по освоению одного из крупнейших музеев мира. Я бы не простил себе, если бы уехал из Питера, не осмотрев Эрмитаж полностью. И сегодняшний день должен был стать последним рывком.

Так оно и получилось. Уже к обеду я и Дима были людьми, которые осмотрели Эрмитаж полностью! И я этим гордился.

Но, осмотрев великую сокровищницу, на меня нахлынуло какое-то необъяснимое чувство. Я не знаю, как это объяснить, но с окончанием осмотра Эрмитажа заканчивалось что-то ещё. Как будто я прощался с чем-то прекрасным, неведанным, с самим очарованием… Это было начало конца. Большой Город начал прощаться со мной…

Незадолго до этого мы ездили в билетные кассы, чтобы купить себе билеты домой. Я всё откладывал этот шаг, пока, наконец, дальше откладывать уже не было возможности. Конечно, я мог взять билеты и на апрель, но я понимал, что без своих друзей покинуть Питер мне будет почти невыносимо. И вот, договорившись со всеми, мы взяли билеты на одно число в один вагон.

Помимо Гали с нами не ехали только Катя, Владик и Рябушко. Катя задерживалась здесь из-за своей сессии, а Владик напоследок решил съездить на неделю в Москву к своим родственникам. То же было и с Рябушко, но только тот уезжал куда-то на Украину.

Души же всех остальных были заполнены только одним числом — днём отъезда, 13-го февраля.

Не знаю, чтобы я отдал, чтобы отдалить этот миг расставания… но зимние дни так коротки…

И я не мог их удержать.

ЧАСТЬ 26. Прощание с городом

…Вот и всё,

обрывается прошлого нить,

и его нам уже не понять.

Вот и всё,

просто мы так учились любить,

просто мы так учились терять.

И сейчас с нами то,

что не нам изменить —

с нами время и расстояние,

с нами грусть,

которую не разделить,

так похожую на

разочарование…

В. Лукьянов

— Привет, Света!

— О, Андрей, привет! Я тебя сразу и не узнала. Давненько ты ко мне не заходил — полгода!

— Да-да! Ты же знаешь, я решил волосы отращивать. А к тебе зашёл, чтобы ты мне немножко затылок подравняла, да в чёрный цвет перекрасила — у меня ещё полтюбика осталось с прошлого раза.

— А я гляжу — ты покрасился опять блондином…

— Я не блондин, я светло-коричневый, — перебил её я.

— Какой коричневый? Белый! Ну, да ладно, давай заходи, только не сегодня — сегодня я занята. Заходи-ка послезавтра…

Приближался наш прощальный вечер, когда мы решили собраться все вместе, чтобы отметить конец нашего пребывания в славном городе Петра. Кроме того в этот день (8-го февраля 1996 года — именно на этот день была назначена наша вечеринка) Гарма приглашал нас всех на «Ульянку», чтобы, так сказать, в дружеской обстановке попрощаться с преподами Корабелки.

А по сему я решил совершить своё самое последнее чудачество, то есть покраситься в чёрный цвет. Было это задумано по двум причинам — во-первых: у меня, всё-таки, осталось ещё полтюбика, не пропадать же товару даром, ну, а во-вторых: не ехать же мне домой, в самом деле, с этой рыжей шевелюрой.

С этими мыслями я отправился на Московский проспект, чтобы просто погулять и поразмышлять в одиночестве, как вдруг из толпы послышался чей-то возглас, и какой-то мужик направился в мою сторону.

— Молодой человек, можно вас на минуточку? — начал он.

Я остановился, с интересом ожидая продолжения.

— Добрый день, — продолжал мужик.

— Мама, это — «Гербалайф!» — с ужасом подумал я, но услышал следующее:

— Понимаете, я — парикмахер, завтра у меня экзамен, после которого я получу квалификацию мастера. Но мне нужна модель. Вы, — тут он ткнул в меня пальцем, — идеально подходите мне! Не согласитесь ли вы стать моей моделью, я вас за это потом пять раз бесплатно подстригу…

С разинутым ртом я стоял, слушая его, и пытался понять, что он мог найти в моей рыжей и сожжённой шевелюре, которая к тому же практически не поддавалась расчесыванию. А ведь он, будучи парикмахером, как он сам сказал, должен был это заметить с первого взгляда. Но не в этом была вся соль. Самое интересное (и я просто тащился от этого) было то, что ситуация повторялась, причём почти идентично. Я, правда, хотел возмутиться, почему это он мне обещал всего пять бесплатных стрижек, когда Света предлагала мне все десять, но вместо этого посмотрел на мужика и, сдерживая улыбку, произнёс, что, мол, обломись, мужик, парикмахер, и причём личный, у меня уже есть.

Мужик проводил меня грустным взглядом…

— Сейчас этих извращенцев стало так много, хоть пруд пруди, — резюмировал Владичка после того, как я рассказал эту историю ему с Рудиком. — Представился тебе парикмахером! Как же! А другой подойдёт и скажет: «Я — космонавт, полетели со мной в космос». И чего, полетишь?

— Владик, что ты несёшь? — удивился я.

— Оставь его, — вставил, пьющий чай маленькими глоточками, Рудик, — это он такой после того, как сегодня в туалете ему Анечка глазки строила.

— А-а! — понимающе кивнул я.

— А на мой взгляд, — Рудик набрал полную ложку сгущёнки и запихнул её в рот по локоть, — мужику просто стало тебя жаль. Думает, вот, бедняжка, какой лохматый идёт, наверное, не стригся уже…

— …полгода, — подсказал я.

— Ага, полгода, думает, уже не стригся. Наверное, денег нет! Дай, думает, подстригу бедняжку.

Сгущёнка упала в Димин желудок и издала характерный звук.

— Так, значит, язвить научились, — вскричал я. — И когда только успел? Нахватался ты здесь дурных привычек! А ведь раньше ничего подобного за тобой не замечалось! Приедешь домой — родная мать не узнает!

— На себя посмотри — твоя тебя точно не узнает. У сыночка на голове вместо волос гнездо какое-то!

— Ах ты…

— Не смей меня оскорблять! Не забывай, что я научил тебя слову «куннилингус»!

— А чего ж ты не согласился на его предложение? — решил прервать наш спор Владик, поправляя свои очки.

— На чье? Космонавта этого что ли?

— Какого космонавта?

— Извращенца!!! — изрыгнул я.

— А-а! Ага!

— А на хера? У меня уже есть парикмахер!!! И у меня ещё есть в запасе у Светы один раз бесплатно!!!

— Один раз чего? — ехидно поинтересовался Рудик, выскребывая сгущёнку со дна банки.

Я постарался сдержаться и, не обращая внимания на только что заданный вопрос, продолжил:

— Вот если бы мы здесь ещё на полгода остались, тогда я бы согласился — бесплатный парикмахер не помешает. А сейчас мне какой от него прок, когда мы уже, считай, на чемоданах сидим. А, вообще, здорово это я со Светочкой растянул…

— И долго растягивали? — послышалось что-то очкастое.

— Как раз на десять раз хватило, — мрачно продолжал я, убийственно смотря на Владичку, — и твой космонавт мне на фиг сдался. Сам с ним летай!

— Да ему просто стыдно признаться, что он по состоянию здоровья не проходит, — заметил Рудик Владику, указывая на меня, — таких в космос не берут.

— Да пошли вы все! — разорался я. — Сброд ехидн каких-то! И как это я жил с вами здесь в одной комнате целых два года? Как это я, вообще, умудрился выжить и не подохнуть в этом рассаднике змей! А ещё про куннилингус говорят! Ну, вас, злые вы!

Я чертыхнулся и вышел в коридор.

— А ведь это ещё вопрос, — выкидывая пустую банку в коробку, доверху набитую мусором, сказал Рудик, — кто с кем смог выжить: он с нами или мы с ним…

На следующий день, прихватив с собой бутылку шампанского, я отправился к Свете.

— Привет, — сказал я ей, протягивая шампанское, когда она открыла дверь, — это тебе мой прощальный презент.

Часа через два, расставаясь со Светой, я был уже чёрным и немного подстриженным.

— Ну, вот и всё, — сказал я ей, — ты отличный мастер своего дела! Наверное, мы больше уже не увидимся, так что спасибо тебе за всё, и успехов тебе! Прощай!

На улице тихо падал снег, а я шёл и думал, что вот оборвалась ещё одна нить, связывающая меня с городом моей мечты, а это значит, что грядущее неизбежно. Питер продолжал прощаться со мной. Чувство неописуемой тоски охватило меня целиком…

Приближалось 8-ое февраля — день нашей прощальной вечеринки. И чем ближе он был, тем больше я думал о том, что с такой головой я просто не могу присутствовать там. Дело в том, что, подстригшись чуть-чуть и покрасившись в чёрный цвет, мои волосики приобрели вид настоящей пакли, отчего мне самому делалось противно. Надо было, всё-таки, или оставить длину или состричь их совсем. Первое теперь уже отпадало, следовательно, оставалось только подстричься коротко. Поскольку Светочка тоже уже отпадала, а цены в местных парикмахерских просто отпугивали, то я решил попытать счастья у нашего хорошо всем знакомого Сони, который, как оказалось, умел немного стричь. Решался я на это два дня, а когда решился, стал добиваться аудиенции. На седьмой раз мне повезло. Заспанный Сони (в три часа дня) в одних трусах с удивлением слушал, как я ему что-то талдычу про свои волосики. К моему великому изумлению он быстро согласился и сказал, что минут через сорок будет у меня.

Так всё и вышло. Сони раскопал где-то настоящие парикмахерские ножницы, усадил меня на стул около нашего чертёжного стола (перед этим, правда, велел намочить голову) и началось. А минут через двадцать, узнав очень много интересного о своих сожжённых волосах, страшнее которых, как говорил Сони, он ещё не видел, я уже был в совершенно новом обличье. И, вообще, выглядел довольно круто. Сони, всё-таки, хорошо умел стричь, так что я даже сказал ему «спасибо», не смотря на то, что он брезгливо стряхивал со своих ладоней мои волосики, которые выпадали даже от малейшего к ним прикосновения.

— Испортил ты свои волосы, Рижий, — сказал Сони и ушёл.

А я это уже и так знал.

Наступило 8-ое февраля.

Предприимчивый наш староста Игорь выбил у комендантши комнату около лестницы на втором этаже, где студенты общаги обычно устраивали свои вечеринки. Из нашей же группы в ней мало кто был, поэтому всем, в том числе и мне, было очень интересно узнать, что она из себя представляет. Кроме этого Игорь взял на себя обязанности организатора сегодняшнего вечера, занялся доставкой продуктов и, вообще, ещё раз показал свой талант идеального организатора и руководителя. Нет, чтобы там не говорили, а староста у нас был классный.

Наша вечеринка планировалась на более позднее время, а днём нас ждала прощальная встреча с преподавателями на «Ульянке», которую организовал Гармашёв.

Вот почему уже с утра народ начал активно готовиться к торжественному, как мы думали, обеду. Вскоре выяснилось, что не все собираются на «Ульянку». Не могу назвать точно все причины этого, но вроде бы Васильев и Лариса собрались на вокзал отправлять часть своих вещей со знакомыми проводниками (я кстати тоже уже совершил два таких рейса, чтобы потом, в конце не переть с собой весь хлам, который бы просто не поместился в вагоне), кто-то оставался, чтобы помочь накрыть на стол. Татары не собирались идти, вообще, никуда. Зная, что мы пригласили на вечер Гарму (а куда от него денешься?), Наиль упёрся всеми выступающими частями тела и заявил, что если он туда пойдёт, то он не удержится от соблазна плюнуть Гармашёву в лицо — настолько сильна была у Наиля злость на питерского куратора. А надо полагать, что всё из-за последнего зачёта! Хотя и мы с Лёшей тогда находились в одинаковых ситуациях, однако, у нас злость на Гарму прошла очень быстро. А, вообще, кто знает, может быть, вовсе и не это было основной причиной такой вражды. Ну, всякое там бывает. Может, Наиль с Гармашёвым бабу какую-то не поделили, а может, Наиль усмотрел в нём сходство с Карлом Марксом и нецензурно об этом высказался в ответ на неосторожное Гармашёвское замечание о том, что Наилевское «Уау!» имеет явно неандертальские корни. И, вообще, каждый имеет право обижаться на что угодно и на кого угодно, я вот до сих пор имею непреодолимое желание дёрнуть пингвина-Киреева за его налакированный хохолок.

Мартын по совершенно неизвестным мне причинам тоже решил принять участие в этой акции протеста. Единственное, что мне приходит в голову, это просто чувство солидарности со своим другом, хотя, на мой взгляд, в данной ситуации это выглядело, мягко скажем, не очень умно. Но, повторяю, может быть, были и другие причины.

Короче, так или иначе, а из-за своих глупых амбиций татары отказались вместе с нами проститься с городом, который приютил нас на эти два года.

По поводу сегодняшнего торжества я облачился в купленные специально по этому случаю красную рубашку и чёрный бадлон, а три серьги в ухе добавили и без того уже созданный цыганский имидж.

Подождав, пока соберётся Рудик, мы с ним в числе самых первых поехали на «Ульянку». По дороге до трамвайной остановки нам бросилось в глаза, что на проспекте Стачек как-то резко поубавилось торговых ларьков.

— Ларьки снимают, — сказал Рудик, глядя на непривычно пустое для нас пространство.

— Вот и Автово пустеет, — с грустью заметил я.

Мы пошли дальше, сели на трамвай и уже через несколько минут были на «Ульянке». Потихоньку стали собираться и остальные. Подошли и некоторые преподы, среди которых оказались и знаменитые Малюзенко с Наугольновым, которые вели у наших «войну» — на них мне специально указал Рудик. Они искоса смотрели в мою сторону, пытаясь понять, какую я имею принадлежность к группе 159АЦ, ведь я ни разу не появлялся на военной кафедре. Я же в свою очередь старался избегать этих взглядов и очень обрадовался приходу Гармашёва, который повел нас за собой в столовую, где и должна была пройти наша встреча.

С превеликим удивлением я обнаружил, что среди нас околачивается Изотьев из «школьников» и даже без супруги.

— А этот что тут делает? — вопросительно поглядывая на него, спросил я у Игоря.

— Да Гармашёв сказал, что и «школьники» сюда тоже могут прийти. Я им так передал, конечно, но намекнул, что на хер они тут нужны. Никто, как видишь, и не пришёл, а этот ведь самый главный халявщик, пожрать пришёл…

— А чего жрать-то будем? — перебил я Игоря довольно интересующим меня вопросом.

— А хрен его знает! — последовал лаконичный ответ. — Всё Гармашёв заказывал. Сейчас увидим.

Поскольку мы подходили уже к столовой, меня просто передёргивало от нетерпения и любопытства увидеть праздничный стол.

— Ты чего такой напряжённый? — поинтересовался Владик.

— Жрать хочу! — ответил я.

И тут мы вошли в столовую.

Сервировка меня потрясла!

Посреди огромного зала стояли сдвинутые в одну шеренгу столы, накрытые скатертями. На них стояли небольшими кучками бутылки шампанского с лимонадом, а около каждого стула стояла пустая белая тарелка, очевидно, для того, чтобы в неё что-нибудь положить. Положить, как выяснилось, можно было что-то напоминающее бисквит, разрезанный на микроскопические кусочки. Причём, что интересно, общего количества бисквита не хватило бы даже на то, чтобы накормить одного только Наиля. Поэтому сейчас все мысленно благодарили Бога за то, что маленького татарина сейчас не было здесь, зато искоса поглядывали на Лёшу и Чеченева и утешали себя мыслью, что в случае чего, поедят сегодня дома.

Больше из закуски ничего не было. Хотя нет, самое главное я и пропустил! Пропустил то, отчего при виде ЭТОГО на всех напал столбняк. НЕ НА ВСЕХ тарелках, а лишь на каких-то избранных лежали рыбьи трупы! То есть воблы, обыкновенные солёные, сушеные астраханские воблёшки. Не знаю, как другие, но на банкетном столе я ожидал увидеть всё что угодно, только не воблу!

Не зная, что предпринять, мы молча уставились на эту картину как вдруг позади себя услышали рёв Гармы:

— Не стесняемся, рассаживаемся! У тех тарелок, где лежит РЫБА (Гармашёв с каким-то особым радостным ударением произнёс это слово), садятся преподаватели, а у пустых тарелок — студенты.

— Ну, как обычно, — подшутил кто-то из преподов.

— Эти РЫБЫ, — продолжал Гармашёв, — прощальный подарок от наших студентов! Настоящая астраханская вобла! В наших пивных ларьках вы таких здоровых не увидите!

Маркетичка с опуписткой как-то сразу засмущались и первыми кинулись к столу.

— Девочки решили расслабиться, — шепнул я на ухо стоящему рядом Игорьку, — наверное, преподавая маркетинг и ОПУП, пивка с воблой-то часто не попьёшь.

— Ага, точно, — подтвердил тот, — смотри — уселись около самых жирных.

Когда все расселись, кто-то стал открывать бутылки с шампанским, вино и лимонад разлили по бокалам, и начались тосты. Прозвучали слова Гармашёва, который при словах, что СПбГМТУ выпустил отличных специалистов, подозрительно поглядывал на меня, а я лишь скромно проглотил кусок бисквита. Выступили опупистка, маркетичка, да и почти все остальные, а от лица всех нас взял слово Игорь.

Не смотря на «обильный» стол, всё, в принципе, прошло хорошо. Мы ещё раз убедились в том, какие мы необыкновенно умные и способные, и что лучше нашей группы СПбГМТУ не помнит. И это не были слова лицемерия. 2,5-годичная подготовка в астраханском Рыбвтузе дала свои плоды. И теперь каждый из нас без всякой лишней скромности мог сказать, что мы не посрамили нашу южную провинцию. Гордые за самих себя, мы на прощание сфотографировались со всеми преподавателями и, попрощавшись, стали собираться в общагу.

Все наши смешные, прикольные, строгие, косые и толстые преподаватели теперь желали нам счастья и найти своё место в жизни. Они говорили это, одевались и исчезали за дверью. Уже навсегда. Нет, конечно, мы не настолько к ним привыкли, чтобы расставаться со слезами на глазах, но с каждым их уходом от нас отрывалась частичка Питера…

В общаге уже вовсю шла подготовка к прощальной вечеринке. Столы уже почти были накрыты, и, как говориться, дело оставалось только за малым.

Сидя уже в 215-ой, Рудик с ужасом наблюдал, как я под ту же ярко-красную рубашку надеваю ярко-жёлтый бадлон.

— Это чего же? — спросил он меня. — Это что же значит? Такое сочетание красок! В животном мире это означает «опасность». Такие контрастные, настораживающие цвета. Кого-то хочешь предостеречь?

— Тебя! Чтоб не лез с глупыми вопросами! Ишь — юный натуралист нашёлся. В программу «Ребятам о зверятах» писать не пробовал? Моя одежда, как хочу, так и одеваюсь.

И вот, наконец, настал долгожданный момент, когда Игорь обошёл все комнаты и велел всем заваливать.

Первое моё впечатление было, что уж голодным отсюда точно никто не уйдет. И трезвым. Конечно, стол не ломился от всяких там деликатесов, но жратвы было море. Выпивки было соответственно.

Вторым впечатлением было, что если сейчас же, сию же минуту мы не пропустим по 100 грамм — замёрзнем все без исключения. Комната была нежилая, огромная, а батареи, как обычно, только прикидывались тёплыми, хотя и это слово им явно льстило. По этой причине, совершенно не сговариваясь, наши как слоны ринулись занимать свободные места и потянули свои дребезжащие ручонки к ближайшим пузырькам. Особой популярностью пользовалась «беленькая».

Наш староста пытался довести до сознания каждого, что неплохо бы дождаться Гарму, а не встречать его уже окосевшими взглядами, как вдруг завалил и сам Гармашёв. Игорь плюнул на всех и, налив себе полную рюмку, выпил её содержимое до дна.

Почти со всех комнат были понатасканы камины, которые через запутанные системы удлинителей были включены чуть ли не все в одну розетку. Из Султановских колонок задребезжала музыка.

Гармашёв встал и начал произносить поздравительный тост по случаю успешного окончания нашего обучения в Санкт-Петербурге (не могу не похвастаться, что этот последний семестр наша группа окончила со средним результатом 4,75 балла, что являлось рекордом за всё время существования СПбГМТУ до настоящего момента), произносит, значит, и тут, конечно, гаснет свет, и, вообще, всё электричество летит к чертям собачьим. Каминчики постарались.

Неизвестно откуда взялись свечи, и вскоре в комнате стали различаться знакомые силуэты. Холод стал ощущаться ещё сильнее, а мерцание свеч и тёмные силуэты добавляли неповторимые ощущения того, что мы находимся в каком-то склепе, в результате чего накрытый здесь праздничный стол и нарядные гости выглядели более чем странно. Неудивительно, что стоящие на столе пузырьки начали пустеть с всё большей скоростью.

Гармашёв, всё-таки, докончил свой тост, выпил водку, крякнул и, подсев к Булгаковой, стал вести с ней беседы о смысле жизни.

Где-то через полчаса все почувствовали себя куда уверенней, холод стал ощущаться не так сильно, а когда всех вдруг ослепил неизвестно откуда взявшийся свет, стало, вообще, классно.

Часть каминов пришлось выключить, чтобы снова не оказаться в темноте, тем более в них мы сейчас не особо нуждались. А чтобы окончательно согреться, началась массовка.

Где-то через полтора — два часа Гарма напился до такой степени, что едва не пустился в пляс со свистом, однако, остатки здравого смысла у него, наверное, остались, потому что, вовремя спохватившись, он, якобы не скомпрометировать себя, решил сделать ноги и потихоньку, даже незаметно от некоторых, смылся.

Только тогда все почувствовали, что пора расслабиться по-настоящему. Что ни говори, а Гарма, всё-таки, нас несколько стеснял. Под столом количество пустых бутылок росло с неимоверной быстротой. Народ решил в последний раз по-настоящему оттянуться.

В один прекрасный момент я обнаружил, что в комнате кроме наших сидят «школьники», в частности, Изотьев с супругой и Петька. Откуда они взялись, и кто их пригласил — понятия не имею, однако, не вызывал сомнения тот факт, что они сейчас спокойненько сидят за нашим столом и даже что-то там едят из наших же тарелок.

Если чета Изотьевых пила совсем немного (скорее всего, из-за наличия жены), то Петька, не связанный никакими узами, только и делал, что опорожнял стаканы, практически ничем не закусывая. Но этого показалось мало. Вскоре дверь отворилась, и, зверски улыбаясь и выкрикивая что-то на своём индийском наречии, на нас с радостными объятиями бросился Сони с какой-то бабой. А немного спустя появились ещё две-три знакомые непальские рожи.

Видя такое дело, я решил, что всё это, скорее всего, несправедливо по отношению к татарам — вон, сколько «хвостов» понабежало на халяву, которые, вообще, никакого отношения к нашему празднику не имеют, а татары — наши татары — сидят себе сейчас в 211-ой и скучают.

Не долго думая, я пошёл к ним. В 211-ой сидел Наиль, Мартына же нигде не было.

— О, привет, Рыжий! — услышал я, — Чё не веселишься?

— За тобой пришёл. Хватит валять дурака, вставай и пошли к нам. Гарма давно уже ушёл. Бери Мартына под мышку, и айда за мной.

Услышав про Гарму, Наиль даже не стал ломаться и тут же согласился.

— А где Марат? — поинтересовался я.

— Да он на четвёртый этаж ушёл в гости. Трахает там кого-нибудь, или его трахают. И очень даже кстати, а то он у вас сожрёт всё, — Наиль сделал неопределённую гримасу, растянув рот в улыбке, а уже через пару минут он сидел в окружении своих косоглазых однокурсников, которые накладывали ему что-то в почти чистую тарелку, не забывая наполнять его рюмку.

Тусовка была в самом разгаре. Музыка бушевала, полы трещали под ногами целого стада слонов, Изотьев начал приставать к своей же жене, а узнав её через пелену не очень трезвых глаз, отбросил это занятие, Катя танцевала в обнимку с Игорьком, Петька, растроганный, что его так напоили, принялся угощать всех сигаретами «Marlboro Light», высыпав всю пачку на стол (я скромно взял себе 5 штук), Сони что-то визжал, непальцы понавели своих подружек и теперь нагло с ними тут танцевали, всё превратилось в один сплошной хаос, как вдруг отворилась дверь и вошла Лиза.

Оная особа представляла собой тот тип женщин, про параметры которых говорят: 90-90-90. Как и большая часть всего женского населения общаги, эта пышнотелая блондинка имела весьма сомнительную репутацию и была знакома мне, в частности, как подружка татар. Насколько я смог уяснить себе, сейчас эту Лизу привел сюда Рябушко, который потом не отходил от неё весь вечер. Поскольку, мягко выражаясь, лицом Лиза не совсем вышла, то, учитывая прежнюю пассию Рябушко — Анечку, она была как раз в его вкусе.

Не долго думая, Лиза хряпнула стаканчик, сфотографировалась с нами и пошла отплясывать некий ритуальный танец. Рябушко вился вокруг неё павлином.

Вообще, давно мы так не веселились. Последнее массовое гуляние было аж на встрече Нового Года, когда Сони внизу в вестибюле, не смотря на корчащую гримасы вахтершу, устроил дискотеку, включая в основном свои любимые индусские мотивчики. Понятно, что я недолго там выдержал.

Сейчас же было совсем другое дело. Из колонок вырывались хиты от «Танцевальной зоны» радио «Максимум» — нашей любимой программы, и я отрывался вовсю. Хорошему настроению способствовало и то, что сегодня — редкий случай — я принял нужную дозу, и не было, как это часто со мной случалось, никакого «перелёта» или «недолёта».

Прозвучало много тостов, в основном за благополучное завершение нашей учёбы и, что меня особенно порадовало, за нашу дружную группу. Дойдя до нужной кондиции, растроганный в конец, Сони встал на стул (как будто его двухметровый рост не позволял нам видеть его отовсюду, как водонапорную каланчу) и чуть ли не со слезами на глазах произнёс:

— Друзья мои! Да-да, друзья! Я предлагаю, нет, я хочу выпьить сэйчас за вас! За то, что я познакомьился со всьеми вами. Мнэ очьень жаль, что вы всье уезжаете. Я не знаю, как я буду жить тут одьин!

— Сони, с тобой будут наши «потомки», а потом и другие курсы приедут, — попытался утешить его кто-то.

— Нет, нет, — замотал башкой Сони, — они — это не то, ньикто уже не заменит мне вас, — продолжал он, не замечая Петьку и Изотьева. — Как вы это не поньимаете?

Тут Сони ещё сильнее замотал головой и, вдруг, повернувшись в мою сторону, добавил:

— Рижий! Ну, кому я тьеперь буду прокалывать нос и бровь?

— Да, дураков больше нет, — тихо послышалось в толпе.

— Рьебята! — Сони обвёл всех взглядом. — Мне очьень грустно, но всьё равно — за вас!

Он спрыгнул со стула и чокнулся со всеми.

Честно говоря, я даже был немного ошарашен его словами. Никогда бы не подумал, что внутри этого болтуна и бабника скрываются такие чувства.

А вечеринка продолжалась.

— Ты прикинь, я насчитал девять «хвостов», — сказал мне Игорь, когда мы вместе с ним вышли покурить.

Мимо нас по направлению к туалету пробежал мертвецко-бледный Петька с надутыми щеками.

— Восемь! — радостно потирая руки, промолвил Игорь. — Есть одна жертва!

— Да ладно, всё равно еды много осталось. Пусть уж жрут, это как бы наш прощальный подарок.

Из очка донеслись подозрительные звуки.

— Ну-ка, давай сюда «Marlboro», — вдруг ни с того, ни с сего сказанул Игорь.

— Какое-такое «Marlboro»? — попытался удивиться я.

— «Какое, какое», — передразнил меня он. — Петька давал. Я видел, как ты себе целую охапку схватил. Давай делись с ближним, а то я всем расскажу.

— Вот гад, всё видит, зачем только очки носит, — подумал я, отстёгивая Игорьку одну трофейную сигарету.

— Вот так-то, — удовлетворенно произнёс тот, и мы пошли с ним обратно в комнату.

Завидев входящего Игоря, Рябушко, который к этому моменту уже не в состоянии был отличить бабочку от слона, оставил Лизу и, покачиваясь, подошёл к нему. Из-за грохота музыки я не услышал, что именно, наклонившись на 90 градусов, нашёптывает Рябушко своему соседу по комнате, сидящему рядом со мной, зато явно услышал, как Игорь совершенно четко ответил ему: «Пошёл на х. й». К моему великому удивлению Рябушко также спокойно без всяких эмоций отошёл от нас и вернулся к своей ненаглядной Лизе. Я вопросительно уставился на Игорька, распираясь от любопытства.

— Попросил, чтобы я сегодня спал в какой-нибудь другой комнате, — ответил он на мой немой вопрос. — Ну, чтобы с этой… — Игорь кивком указал на жрущую бутерброд Лизу.

— Понятно, — заржал про себя я и отправился искать мой любимый салат «Оливье»…

До тортика дожили не все. Такие как Лёша и Костик уже ушли спать. Однако, первый всё же вернулся, учуяв запах бисквита даже у себя в комнате.

— Тортик, тортик, дайте скорее тортик, — как под гипнозом бубнил Лёша, войдя в комнату.

— Садись и наливай себе чаю, — сказала Лариса.

Поскольку тортик был не громадный, а вполне обычных размеров, то, учитывая общее количество присутствующих, включая «хвостов», всем должно было достаться по небольшому кусочку. Лёша быстро уничтожил свой кусок, и этого ему, очевидно, показалось мало, потому что он стал странно посматривать на жующего торт Чеченева. Поедатель плюшек, почувствовав недоброе, быстренько проглотил всё, что у него было, за один присест, так что разочарованному Лёше ничего другого не оставалось, как вернуться к себе в 225-ую досыпать.

— А можно я Костику кусочек отнесу, — прыгая на задних лапках, спросил он у Игоря напоследок, — а то ему, вообще, ничего не достанется.

Тот, тяжело вздохнув, отрезал от торта ещё один кусок и отдал его счастливому до невозможности Лёше.

— Спасибо! Костик будет очень рад! — крикнул он и мгновенно скрылся за дверью.

Так незаметно наша прощальная вечеринка подошла к концу. Было уже далеко за полночь, когда Игорь подал знак к окончанию. К этому времени уже половина наших разбежалась по комнатам, так что заканчивать, действительно, уже было пора, как это не было печально.

— Посуду уберём завтра, — говорил оставшимся Игорёк. — Рыжий, а ты что тут сидишь, пора уже уходить. Представление закончилось.

Я сидел на стуле и молча смотрел в пустоту.

— Да, закончилась, — ответил я, — мне просто жаль, что это уже конец. Ведь неужели ты не понимаешь, что это была самая последняя наша вечеринка, больше мы так уже не соберёмся никогда.

— Да ладно тебе, Рыжий, — Игорь, казалось, вник в моё положение, — ещё сто раз так будем собираться…

— … в Астрахани, — докончил я. — А в Питере уже никогда… Вот и всё…

Игорь подождал, когда я выйду, и закрыл за мной дверь…

— Костик, ну, как тортик? — поинтересовался Владик на следующее утро, когда мы встретили Костика в туалете за умыванием.

— Какой тортик? — Костик вопросительно смотрел на нас, явно ничего не понимая.

В ответ Владик лишь громко заржал и встал у свободной раковины.

— Не обращай внимания, — решил пояснить я, доставая зубную щетку, — это он с бодуна. А, вообще-то, если хочешь, можешь за подробностями обратиться к своему соседу Лёше.

— Ну-ну, — пробурчал Костик и вышел с загадочным выражением лица.

С самого утра Игорь уже наводил порядок в комнате, где мы вчера оставили за собой всю грязь. Проснувшись, народ заходил туда за своей посудой, разносил по своим комнатам столы и стулья, а кое-кто вениками наводил там относительную чистоту. Где-то через час всё уже было убрано, и Игорь отнёс ключ комендантше.

Праздник был закончен и наши, если не физически, то морально начали подготавливаться к отъезду. Через 4 дня нас ждал родной поезд N 259/260, который должен был увезти нас обратно в Астрахань, и на этот раз уже навсегда.

Как я уже говорил, часть своих вещей я в несколько заходов отправил посылками домой всё в том же 259/260. Моему примеру последовали многие. Но, оставив, как казалось, всё самое необходимое, у меня и у других при себе всё равно имелось достаточно количество вещей, чтобы уже сейчас задуматься о транспортировке их на Московский вокзал.

Вот почему мы несказанно рады были известию Гармашёва, что университет нанял специально для нас автобус, который прямо от общаги довезёт нас до вокзала. Нужно ли говорить, что среди нас послышался дружный возглас облегчения. Обидно было только Владику, Рябушко и Кате которые уезжали на два дня позже всех. Кроме этого выяснилось ещё одно обстоятельство, крайне для них неприятное. 15-го февраля (а именно в этот день уезжала эта троица) приезжал третий курс из Астрахани, то есть новенькие. Заселяли их в наши комнаты.

— Спасибо хоть мы с ними спать вместе не будем, — говорил Владик нам с Рудиком. — Но всё же несколько часов нам придётся быть в одной комнате.

Когда отпала необходимость в транспортировке вещей на вокзал на своём собственном горбу, перед народом встала очередная проблема: куда девать никому ненужные кастрюли, мелкие предметы быта и, конечно же, разные тазики. Домой это везти не было нужды, а выбрасывать было жалко. В результате была устроена распродажа — внизу около вахты и на стенках второго этажа были развешаны соответствующие объявления. И это принесло свои плоды. У некоторых даже что-то купили (у нас, например, небезызвестный таз). Ну, а всё, что осталось, было решено свалить в нашу комнату (разумеется, после того, как мы уедем), а Владик с Рябушко попытаются это спихнуть нашим приезжим потомкам.

Ну, вот, когда все организационные вопросы были уже решены, мы могли позволить себе расслабиться и теперь похаживали друг к другу в гости и, попивая чай (и не только), предавались сладким воспоминаниям о прожитых двух годах в этом славном и чудесном городе.

Так, например, сидя у Пахома в 210-ой, я, наконец-то, узнал подробности одного события, которое произошло аж в мае 1994 года, когда нашего Марата забрали в каталажку. Да-да, не один только Рябушко провёл ночь на холодном каменном полу за решеткой. А случилось это, как я уже заметил, одной майской ночью, когда Лариса, Васильев, Марат и сам Пахом отправились на Неву смотреть развод мостов. И в один прекрасный момент все вдруг дружно испытали, так скажем, нужду.

Пахом — парень шустрый и сделал своё дело у ближайшего угла. Умная девочка Лариса, которая тогда даже и не помышляла ни о какой секте, осквернила Дворцовую площадь у каких-то кустов, как сказал Пахом. Сейчас меня очень интересует вопрос, где она нашла на Дворцовой площади кусты, не иначе, как сама вырастила, но тогда я не придал этому особого значения.

Нужда же Васильева требовала куда больших физических затрат, поэтому, выцепив где-то бумажку и держась обеими руками за живот, он мелкой рысью побежал под ближайший мост, что над каналом Грибоедова. Тогда я тоже пропустил эту информацию без подробностей мимо ушей, а сейчас жутко интересуюсь, где это он ухватил бумажку, не иначе, как они с собой газеты носили, потому что на улице найти что-либо подобное довольно-таки трудно, так как улицы Питера, а особенно центр, поддерживались тогда в относительной чистоте.

Мартын же пока терпел, но на Невском проспекте и он сломался. Проходя мимо какой-то подворотни, осмотревшись предварительно и не заметив ничего подозрительного, Марат юркнул туда, велев остальным подождать его здесь. Подворотня оказалась как на грех каким-то театром, куда, совершенно неоткуда взявшись, ломанулись менты. Закончив (к счастью) начатое, удивлённый и испуганный Мартын позволил ментам увести его за собой «за осквернение города», как они сказали, и посадить в одну из многочисленных будок, которыми понатыкан почти весь Невский. Пахом попытался вырвать Марата из лап стражей порядка, но его вовремя оттащили Васильев с Лариской. Менты вызвали «дежурку» и Мартына вместе с сопровождающим Пахомом увезли за линию горизонта. Если бы у них были при себе 20 тонн, то друзья на месте отделались бы только штрафом, а так в 4 часа утра бедный Мартын в обществе каких-то подозрительных бомжей обозревал мир в клеточку, пока Пахом ездил в общагу за деньгами.

Вот так за долгими беседами и проходили наши последние дни в Питере. Но, помимо всего прочего, нельзя не вспомнить об одном маленьком герое, который тоже являлся частью нас. Я говорю о малышке Майкле. Его судьба беспокоила многих, не хотелось бросать его одного в этом огромном городе, где он вынужден будет скитаться один, и мало ли что с ним может случиться. Татары его с собой забрать не могли, поскольку у обоих в Астрахани дома были коты.

Положение спас весельчак Лёша, который уже давно приглядывался к Майклу и, в принципе, ещё, наверное, с осени знал, что возьмёт этого кривоногого к себе домой. У всех сразу вырвался облегчённый вздох, поскольку оставлять малыша было, действительно, жалко…

Так хотелось растянуть эти последние дни до бесконечности, но время не остановить. Часы с беспощадной скоростью летели вперёд, складываясь в короткие дни, и неумолимо приближали нас ко вторнику 13-го февраля. Времени оставалось всё меньше и меньше. Народ начал доставать чемоданы…

За окном было пасмурно, дул сильный ветер, и снег бешено кружился, выписывая замысловатые виражи. В этот день я встал рано, потому что сегодня был ПОСЛЕДНИЙ день, день моего прощания с Городом. Сегодня был понедельник, 12-ое февраля.

Завтрашний день — день отъезда — нельзя было считать таковым. Завтрашняя суета просто не позволит выплыть наружу моим эмоциям и не даст возможности предаться мечтам… А мне это просто необходимо было сделать. В душе большой романтик я просто не мог вот так уехать отсюда, причём навсегда. Мне многое нужно было сказать на прощание городу, который я полюбил всем сердцем, городу, с которым меня связывало много приятных воспоминаний, городу, который подарил мне лучшие годы моей юности, городу, которого я уже никогда не забуду…

Набросив пальто, я вышел из общежития один, не взяв с собой никого, ибо в этот момент мне никто не был нужен. Электричка метро отвезла меня на Невский проспект, и я оказался на широкой улице Большого Города.

Не обращая внимания на снующих туда-сюда прохожих, я медленно шёл по Невскому, вспоминая, как очутился тут впервые. Погода соответствовала моему настроению: почти невыносимая стужа, колючий снег, а над головой серое небо, не пропускающее ни единого луча солнца. Но мне было всё равно. Мороз щипал за уши, а я всё также медленно шёл к своей цели — своему волшебному месту.

Никто не знал об этом, но у меня было своё любимое место в Питере, которое для меня было по-настоящему магическим. Это была Пушкинская площадь — площадь на стрелке Васильевского острова напротив Военно-Морского музея. Это нельзя никак объяснить, но эта небольшая часть Питера в виде полукруга многое значила для меня. Именно здесь я ощущал всю волшебную ауру Петербурга каждой клеточкой своего тела, пропитываясь магнетизмом города Петра. Я приходил на это место всегда, когда на душе скребли кошки, и только тут я успокаивался. Здесь меня переставали мучить проблемы, и здесь я находил возможность спокойно поразмышлять обо всём.

И я совершенно не задумывался, почему это происходит, мне было просто достаточно, что у меня есть такое место, где я забывал о своих проблемах и находил успокоение.

Именно туда я сейчас и шёл. На Дворцовой площади и Дворцовом мосту ветер ощущался намного сильнее, а дойдя до Пушкинской площади, мне казалось просто чудом, что меня не сносит в сторону.

С большим трудом, прячась от ветра, я раскурил сигарету и оглянулся вокруг.

Передо мной был древний город. Величественные Ростральные колонны, массивное сооружение Военно-Морского музея, царственный Эрмитаж и гордый шпиль Петропавловской крепости окружали меня, и у меня захватило дух от этой красоты. Люди наслаждались этим зрелищем сотни лет назад, наслаждаются сейчас, и, надеюсь, ещё будут наслаждаться. Кто хоть раз видел эти творения, не сможет их забыть никогда. Для чувства прекрасного в сердце каждого человека всегда найдётся свободное место, а Питер способен его только расширить.

И вот он передо мной — Великий Питер! Санкт-Петербург! Самый красивый город на Земле! И судьба сделала для нас милостивый жест, подарив нам два года этой красоты. Я думаю, ради таких моментов стоит жить!..

Окурок уже давно погас, а я стоял, подставив ветру своё лицо, и разговаривал с городом…

Время не остановить, и ничего не может продолжаться вечно. Пришла и мне пора уходить. И вот я опять иду по Невскому, но уже в другую сторону и уже для того, чтобы покинуть его навсегда.

Мне не хватило решимости сразу, дойдя до подземного перехода, исчезнуть в нём. Достав очередную сигарету, я стоял у «Гостиного Двора» и смотрел на Невский. Мимо проносились машины, бежали спешащие куда-то люди, а я, провожая их взглядом, завидовал им, завидовал, что они живут в этом городе. Возможно, они и сами не понимали своего счастья, потому что для них это всего лишь обыденная жизнь.

Завтрашние хлопоты не позволят мне лишний раз выйти на улицу. Я понимал это, поэтому сейчас мне особенно трудно было скрыться в метро, зная, что то, что я сейчас вижу, я вижу в последний раз.

Потухшая сигарета лежала под ногами, мороз так и гнал укрыться где-нибудь в тёплом местечке, и мне не оставалось ничего другого, как подчиниться судьбе…

Даже электричку метро я воспринял как-то особенно — это была моя последняя электричка, увозившая меня в последний раз в «Автово». Выйдя из вагона на нашей станции, я подождал, пока народ более-менее рассеется, и только потом пошёл к выходу, но на лестнице не выдержал и обернулся, чтобы в последний раз запечатлеть в своей памяти родное «Автово», станцию, с которой каждый день пересекались наши пути.

— Прощай, «Автово», — сказал я. — Даст Бог, может быть, и свидимся.

Я повернулся и зашагал вверх по лестнице…

Каждый прощался с городом по-своему. Конечно, в основном это были дружеские посиделки в комнатах, где все снова и снова предавались воспоминаниям, но были и особые случаи. Довольно интересный ритуал прощания с городом выбрал для себя Марат.

Поздно вечером накануне отъезда к нам в 215-ую постучала Катя.

— Вы представляете, — прямо с порога начала она, — я не знаю, что мне делать. Татары сейчас напились до невозможности, особенно Марат. И, в общем, Марат стучится сейчас ко мне и заявляет, что он нашёл себе бабу и просит меня, чтобы я разрешила сегодня переночевать им у себя в комнате! Прикиньте!

— А ты будешь стоять рядышком и смотреть за происходящим? — ехидно поинтересовался я.

— Фу, гадость какая! Мне он предлагает переночевать у Султана в 210-ой. Конечно, в этом никакой проблемы нет, но как представлю себе, что ЭТО будет на моей постели… Бр-р-р!

— У тебя же в комнате две кровати. Скажи, чтобы спали только на одной, — вмешался Владик.

— Да ладно тебе в самом деле, — опять сказал я, — дай пацанёнку расслабиться в последний раз, да и спать ты в той комнате больше не будешь. Завтра мы все уезжаем, и спать ты будешь на моей кровати, потому что боишься остаться одна. Ведь верно? Сама так говорила.

— Владик, ты не против, если я завтра и послезавтра переночую у вас? А? — спросила Катя.

— Нет, конечно, — ответил кучерявенький.

— Ну, и ладно, пусть Марат спит со своей шлюхой у меня, лишь бы ничего не спёрли. Кстати, — она обратилась ко мне, — там у меня твое одеяло. Забрать?

— Да пусть накрываются. Одеяло-то казённое, да и всё равно его завтра сдавать.

— Ну, тогда ладно, я пошла переселяться в 210-ую.

— А Марат времени не теряет, — заметил рассудительный Рудик.

В коридоре послышались чьи-то голоса, и среди них особенно выделялся крик Васильева:

— А Марат трахаться идёт! Все слышали? Марат сейчас будет трахаться!!! Ха-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

— Хватит болтать, — сказал я своим, — давайте ещё раз проверим, всё ли упаковали в чемоданы и ляжем спать. Эта ведь самая последняя ночка…

И вот наступил этот день. По иронии судьбы ровно два года назад — именно 13 февраля — наша группа, кроме меня и Игоря, впервые ступила на питерскую землю. 13-ое число — действительно, роковое число.

Мне всю ночь снилась какая-то ерунда, и нежиться в постели не хотелось. Вот почему я практически сразу встал и увидел, что Владик и Рудик тоже уже не спят.

— Владик, поздравь нас с Димой. Теперь мы больше не будем спать на этих скрипучих кроватях, — сказал я, складывая сразу своё постельное бельё и казённое в две разные кучки, — хотя видит Бог, я многое бы отдал, чтобы это никогда не кончалось. Ну, я не имею ввиду конкретно эти кровати, — пояснил я, увидев вопросительно вытаращенные глазёнки своих соседей, — это просто аллегория, я имею ввиду, вообще, всё… ну, в общем, вы меня понимаете. И нечего разлёживаться, давайте вставайте, надо ещё успеть собрать все матрацы и простыни и отнести их в бельевую. Ну, Владика это, конечно, не касается. А ещё бумажек кучу заполнить надо и сделать пометку в паспорте. Мать честная, да когда же мы всё это успеем?

Из коридора уже доносились оживлённые голоса и слоновий топот — наши тоже уже успели проснуться и вели довольно активный образ жизни.

— Чёрт, одеяло чуть не забыл, — ругнулся я и пошёл в 210-ую.

— Привет, открой свою комнату, — попросил я Катю, — чуть одеяло не забыл.

— Ага, я уже пробовала, — с сарказмом произнесла Булгакова, — они там заперлись изнутри на щеколду, а я ведь их предупреждала — не закрываться. Иди и сам их буди.

— А что это у вас лица такие сонные, — поинтересовался я, заметив у Кати, Султана и Пахома нездоровый цвет лица.

— Да, вообще, атас! — ответила Катя, — мы тут всю ночь не спали. Эти вот, — она указала пальцем на стенку, — в моей комнате всю ночь кричали. Прикинь, всю ночь стоны и вздохи! Заснёшь тут! Мы уж и в стенку колотили и ногами били — бесполезно! Я говорю — атас! Как, вообще, можно трахаться в такой холод?

— Ну, может, они там просто звёзды друг у друга на спине выжигали, — заметил я и пошёл к 212-ой.

Долгое время на мои стуки никто не отвечал, пока, наконец, минут через 10 не послышался сонный голос Мартына:

— Кто там?

— Вам телеграмма! — с фальцетом крикнул я, а потом, перейдя на обычный тембр, добавил:

— Хватит дрыхнуть! Давайте вставайте и отдавайте мне моё одеяло! Надеюсь, вы его там не забрызгали?

— Сейчас, Рыжий, подожди пять минут.

Я честно выждал пять минут и снова постучал. На этот раз за дверью что-то зашубуршало, щёлкнула задвижка и мимо меня проскочила какая-то наспех одетая девка, поправляя свою одежду на ходу. Я, не долго думая, вошёл внутрь. Перепуганный Мартын очень заволновался, сел на кровать, и весь закрылся одеялом, оставив наружу только голову.

— Рыжий, — завопил он, — иди отсюда, я голый!

— Ну, и что! Интересно, что это там у тебя такого, чего нет у меня? Может, покажешь? Давай одеяло! — я попытался рвануть одеяло на себя.

За открытой дверью набежала толпа любопытных.

— Рыжий, я голый! — завопил Мартын пуще прежнего, вцепившись в одеяло мертвой хваткой.

— Хрен с тобой! Чтобы через пять минут принёс одеяло ко мне!

— Ну, чего стоите? — крикнул я толпе за дверью, ожидающей бесплатного стриптиза. — Представление отменяется, у стриптизёрши месячные.

Ещё через пять минут Марат вышел в коридор уже одетый и протянул мне одеяло.

— Бр-р-р, ну, и холодина была сегодня, — поморщился он.

— Ну, и как она? Давай рассказывай, — пропуская мимо ушей Мартыновскую фразу, набросились мы на него с Султаном, который вышел в коридор покурить.

Булгакова, слышавшая всё это, скорчила презрительную гримасу и предпочла удалиться. Мартын же как-то сразу засмущался и пошёл к себе в 211-ую…

С делами мы управились быстро, так что надо отметить хорошую организацию наших проводов комендантшей. И со сдачей белья и даже с пропиской не возникло никаких проблем. Всё было сделано относительно быстро и без всяких там передряг. Так что в положенное время мы уже сидели на чемоданах в пустых комнатах.

215-ая представляла собой на редкость душераздирающее зрелище. Помимо того, что теперь вокруг были одни голые серые стены, и их холодность просто убивала своим неуютом, так ещё и Катя перетащила сюда все свои вещички, включая и неимоверное количество учебников. Ими были завалены все кровати, и я мог только предполагать, где же сегодня Катя и Владик будут спать.

Я бродил последний раз по знакомым и таким родным комнатам и не мог поверить, что уже через несколько часов не увижу их никогда. Думаю, что подобные чувства переживали и другие, только не все хотели себе в этом признаться.

О нашем отъезде знало всё крыло общежития. Сони и непальцы, встречая нас в коридоре, грустно смотрели нам вслед, а добрый Дэн даже решил помочь и съездить с нами на вокзал.

Нет таких слов, которые смогли бы передать мои чувства, когда я бродил по коридорам общаги, с нежностью рассматривая в последний раз её грязные обшарпанные стены. Здесь всё родное, и всё тебе напоминает о счастливых мгновеньях, которые ты весело и счастливо пережил вместе со своими друзьями.

Все, и я в том числе, понимали, что последующая жизнь в Астрахани будет сильно отличаться от той, которую мы прожили за эти два года. Мы будем видеться всего несколько часов в сутки, на лекциях, а потом все разойдутся, чтобы встретиться только на следующий день. Уже не будет этих ночных посиделок в чьей-нибудь комнате, никто не составит тебе партию в карты, и никогда нам уже не собраться всей группой на чьем-нибудь дне рождения, чтобы гулять до утра.

Это понимали все. Поэтому сейчас мы провожали наши студенческие годы и то прекрасное, неповторимое время, которое зовётся юностью…

Опоздав всего на пятнадцать минут, в коридоре показался Гармашёв. Его опоздание ничего не значило, так как автобус был заказан на достаточно раннее время, чтобы предусмотреть все возникшие вдруг незапланированные осложнения.

— Автобус стоит у входа, — закричал Гарма, — можете уже прямо сейчас идти загружаться.

Мы взяли первые попавшиеся сумки и потащились к выходу. У автобуса, который, действительно, стоял у самой входной двери, уже дежурил Рябушко и, принимая у всех багаж, затаскивал его в автобус. Там внутри ему помогал Дэн.

Но вот сумок и чемоданов осталось ровно столько, чтобы перенести их за один присест, после чего надо было запереть комнату и отдать ключи комендантше, которая находилась в нашем коридоре уже полчаса. Надо было сделать всего один рывок, и я уже видел, как некоторые из наших сдали ключи и уже навсегда уходили отсюда. А я всё стоял столбом около своих сумок и не мог сдвинуться с места. Ключи от комнаты нам сдавать было не надо, так как в 215-ой ещё на две ночи оставались Катя и Владик, но всё же…

— Дима! — позвал я Рудика, когда он собирался уже было пройти мимо меня. — Давай уйдем отсюда вместе, а то мне одному не хватит мужества. Только перед этим зайдём ещё раз в комнату, в нашу комнату… попрощаемся.

Рудик поставил сумки, и мы медленно зашли в 215-ую.

Взглядом, полным скорби и отчаяния, я обвёл родные стены. Я смотрел на них и думал, неужели мы здесь прожили два года, ведь это так много. Но пролетели они, как два мгновенья… два года…

— Прощай, моя любимая комната, — сказал я уже вслух, ещё раз озираясь по сторонам, — прощай, родная 215-ая, я тебя никогда не забуду. Никогда!

Я резко повернулся и быстро вышел в коридор. Рудик шёл следом.

Владик и Катя провожали нас тоже, поэтому в комнате никого не было. Я достал свой ключ и медленно закрыл дверь, щёлкнув замком.

— Прощай! — ещё раз тихо, почти про себя шепнул я двери и, взяв сумки, быстро пошёл прочь.

— Счастливого вам пути, ребята, — услышал я позади крик комендантши. — Вы оказались очень хорошими жильцами. Побольше бы таких, как вы!

— Прощайте друзья! — кричал Сони. — Я вас не забьюду!

— Счастливо, ребята! — похлопал меня по плечу Дэш.

А я шёл по коридору, не в силах обернуться, потому что не был уверен, что сдержусь и не побегу обратно…

Автобус закрыл дверь, и шофер включил мотор прогреться. Все уже давно расселись по свободным местам и, чтобы как-то отвлечься от грустных мыслей, принялись разбираться в сумках. Я же, развернувшись на 180 градусов, смотрел только в одну точку — на ту часть автобусного окна, через которую сквозь пелену снега просматривалась часть общаги. Я смотрел на неё, не отрываясь, и не было на свете такой силы, которая могла бы помешать этому.

Не знаю, сколько это продолжалось — может быть, вечность, а может быть, миг, но автобус вдруг взревел, и общага начала от меня удаляться.

Боже! Что я пережил в тот момент! Только тогда я явно понял, что я теряю, теряю навсегда. Я вдруг почувствовал это настолько остро, что бессознательно сделал рывок вперёд, как будто хотел что-то удержать. Я готов был разорваться на куски, но ничего этим не мог изменить. Я понял, что свершилось что-то непоправимое, то, к чему уже не было дороги назад. И, не в силах что-либо сделать, я лишь бессвязно и тихо шептал:

— Прощай, любимая общага! Прощай навсегда!

Я продолжал смотреть в окно до самого последнего момента, как бы исполняя свой последний долг, пока автобус не завернул за угол, и общага не скрылась из глаз уже навсегда.

И если я не совсем был уверен в том, что мои последние слова никем не были услышаны, то твёрдо знал, что никто не видел, как по моей щеке, когда я отвернулся, тихо и медленно катилась одинокая слеза…

На Московском вокзале, когда мы туда приехали, было совсем темно. Мы остановились перед какими-то воротами, Гармашёв вскочил со своего места и побежал к охранникам. И вскоре, благодаря стараниям предприимчивого дядечки, ворота открылись, и мы проехали на территорию самого вокзала, после чего автобус остановился, и мы стали выгружаться. Затем, решив, кто останется сторожить вещи, некоторые из нас взяли одни из своих чемоданов и медленно пошли к нужному перрону. Времени до отхода поезда было хоть отбавляй, так что мы не спешили.

Как всегда наш плацкартный вагон N 6, билеты в который нам упорно продавали все эти годы, должен был находиться на самом дальнем от вокзала конце перрона, поэтому мы проделали довольно внушительный путь, убыстряя свои шаги с каждым разом, потому что мороз Северной Столицы щипал за все места и не давал стоять на месте. Дойдя, наконец, приблизительно до нужного места, я и Рудик вызвались сторожить вещи здесь, а остальные пошли обратно.

Мы с Димой остались одни среди кучи понаваленных сумок и чемоданов, а вокруг не было ни души. Мы одиноко стояли на краю бесконечной платформы и слушали окружающую нас тишину, изредка прерываемую холодным ветром и гудками проходящих мимо локомотивов. Было ужасно холодно, и я даже пожалел, что остался сторожить вещи — таская их, я бы больше согрелся. Вот почему, когда минут через двадцать к нам поднесли ещё одну партию вещей, я, не говоря никому ни слова, бросил свой пост и пошёл за новой партией сумок. Минут через десять мы дошли до того места, где мы разгрузились с автобуса, и где нас ожидал Гармашёв, взяли последние чемоданы и пошли обратно.

По истечению этого времени народу на перроне заметно прибавилось, и нам становилось всё труднее идти, пробиваясь сквозь толпу. Но вот, наконец, все вещи были сложены в одну большую кучу, и вскоре подали поезд. Надо сказать, что место стоянки мы выбрали почти правильно, так что до нужного вагона нам приходилось бежать всего лишь несколько метров.

Загрузка производилась полным ходом, пока Гармашёв ублажал проводницу, пришедшую в ужас от количества нашего багажа, и доказывал ей, что мы «…хорошие дисциплинированные ребята», в поезде не буяним и песни ночью не поем. Та, не дослушав Гарму, плюнула на талый под своими ногами снег и ушла восвояси с видом «делайте, что хотите».

Разложив вещи на своём месте, Костик сразу же переоделся и, тяжело вздохнув, произнёс:

— Ф-фу-ух! Наконец-то, уезжаем отсюда!

Я его чуть не убил за такие слова. Как он мог так говорить?! Но я сдержался и не высказал ему ничего, потому что у меня были дела поважней.

Я вышел на перрон, закурил и молча побрел один по платформе. У меня не было никакой цели, я просто шёл вперёд, глядя на ночное небо, а с моих губ срывались слова, которые никто не мог услышать и понять. Я говорил звёздам, я говорил небу, я разговаривал с Питером, я прощался с Городом.

Да, я уже знал наверняка — Питер стал городом моей мечты, и я также знал, что никогда не смогу забыть всё то, что меня с ним связывало. Потому что это была мечта, ожившая мечта, а такое не забывается…

Банальность судьбы — всё хорошее проходит, и всему приходит конец. Ничто не вечно на этом свете, но такова жизнь, и не нужно злиться на неё. Остаётся лишь благодарить судьбу за те восхитительные моменты, которые она нам подарила, за саму уникальную возможность пожить в этом городе и вспоминать это безоблачное время любви и молодости, ибо и воспоминаниями жив человек…

Время неумолимо приближалось к роковой отметке, когда наш 259/260 должен был тронуться в путь.

— Просьба провожающим покинуть вагон, — орала проводница.

— Ну, ребята, давайте, всего вам, — сказал Дэн и похлопал каждого по плечу. — Может быть, ещё увидимся.

— До свидания, — говорили нам Катя, Владик и Рябушко, — прощаться не будем, увидимся в Астрахани.

— Давайте, ребята, — сказал Гармашёв, — я желаю вам только всего самого наилучшего. Вы ребята умные, вы и сами знаете это, и должны добиться многого в этой жизни. Я очень на вас надеюсь! Вы не посрамили здесь Астрахань и с честью уезжаете домой. Я очень рад и горд за вас! Ну, давайте прощаться, — сказал он, пожимая нам руки, — я ещё не раз буду приезжать к вам в Астрахань, так что, надеюсь, увидимся! Счастливо вам всем!

— Пока!

— До свидания!

— Счастливо!

Голоса перекрикивали друг друга и сплелись в один мощный звон. Локомотив дал гудок, и мне показалось, что это Великий Город прощается с нами.

Совершенно незаметно поезд начал набирать свой ход, и люди на перроне медленно стали отдаляться в сторону.

А я сидел у окна и не в силах был оторваться от мелькающих в ночной темноте очертаний Большого Города.

— Прощай, Питер! Прощай, мой любимый город! Нас многое связало за эти годы, и знай, что я не забуду ни одного дня, ни одного мгновения, проведённого в тебе. Я буду помнить тебя всегда, и можешь быть уверен, что эти воспоминания я пронесу с собой через всю свою жизнь!

И ещё, мой славный город, я обещаю тебе, что сделаю всё, чтобы вернуться сюда опять. Не знаю, когда это будет — через год или десятилетие, но я вернусь, вернусь, потому что не смогу жить, не увидев тебя ещё раз, потому что я сойду с ума, если вновь не прикоснусь к родным стенам нашей общаги, если не пройдусь по родному «Автово».

И поэтому я клянусь тебе, мой лучший город, мой Питер, мой Санкт-Петербург — я

ВЕРНУСЬ!!!

Однажды, дожди постучатся в окно

В душе твоей серость и холод

И вдруг ты поймёшь, что очень давно

Зовёт тебя Северный Город

Тот зов ты услышишь через года

Он будет с тобой повсеместно

И вскоре поймёшь ты: уже никогда

Тебе не забыть это место

Ты вспомнишь то время, те наши деньки

И ту беззаботную юность

Когда мы не знали удела тоски

И дней повседневную скудность

Там были друзья, посиделки, веселье

На фоне дождливых и солнечных дней

И каждое утро, на чудо надеясь

Встречал ты в кругу своих верных друзей

Там много что было, и город Петра

Для нас как большое событие

И Автово нам не забыть никогда

Как и милое нам общежитие

Люби этот город, наш Санкт-Петербург

И вспомни о нём в те минуты

Когда тебе грустно, когда всё вокруг

Окуталось мраком как будто

И, может быть, ты улыбнёшься тогда

Тогда, когда вспомнишь о прошлом

Ты счастлив там был, знай это всегда

И думай теперь о хорошем

Так пусть же дожди стучатся в окно

Ты знаешь: ты счастлив и молод

Ты знаешь, ты чувствуешь — это давно

Зовёт тебя Северный Город.

Примечания

1

Речь идёт, конечно, о героине повестей Кира Булычева — Алисе Селезнёвой. (Прим. автора)

2

Дело происходило в 1995 году, когда ставшая популярной певица Линда сделала себе пирсинг на всём лице. (Прим. автора)

Content

Андрей Германович Портнов
Автово

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ЧАСТЬ 1. Астраханские корабелы

ЧАСТЬ 2. Отъезд

ЧАСТЬ 3. Первые дни

ЧАСТЬ 4. Заселение

ЧАСТЬ 5. Будни и праздники 1-го семестра

ЧАСТЬ 6. Золотой сентябрь

ЧАСТЬ 7. Эпоха рыжего

ЧАСТЬ 8. Крик души

ЧАСТЬ 9. «Красный треугольник»

ЧАСТЬ 10. Питерские лекции

ЧАСТЬ 11. Новогодняя

ЧАСТЬ 12. Веселая сессия

ЧАСТЬ 13. Третий семестр

ЧАСТЬ 14. Седьмое мая

ЧАСТЬ 15. Руководство по проведению Дня Победы для начинающих

ЧАСТЬ 16. Укрощение физручек

ЧАСТЬ 17. Мой день

ЧАСТЬ 18. Паша, Гармашев, мосты, коты и другие

ЧАСТЬ 19. Метаморфозы

ЧАСТЬ 20. Апогей

ЧАСТЬ 21. Дискотека № 1, или Девочки сверху

ЧАСТЬ 22. Дискотека № 2, или Что может сделать мамочкин спирт

ЧАСТЬ 23. Из пережитого

ЧАСТЬ 24. Январские причуды

ЧАСТЬ 25. Последние дни

ЧАСТЬ 26. Прощание с городом

Примечания