Вадим Панов

Кардонийская петля

Пролог,

в котором Помпилио и Сантеро не знакомятся

– Ваше полное имя? – Коротенькая пауза. – Пожалуйста.

Вежливое «пожалуйста» добавлено без издёвки, спокойным, размеренным тоном, и ответить алхимик постарался так же. С достоинством.

– Адам Сантеро.

– Звание?

– Фельдмайор Ушерской армии.

Полевая форма порвана в трёх местах, а левый рукав и вовсе держится на честном слове. К тому же форма грязная, вся в пятнах: где-то глина, где-то кровь; не форма, одним словом – обноски… Нет, всё-таки форма – мундир! Офицерский мундир, чтоб вас всех трижды в левый борт! И Адам, собрав в кулак оставшиеся силы, чётко добавил:

– Кардонийская Конфедерация.

Землеройки на мгновение сбились: удивлённый писарь отрывает взгляд от листа и таращится на пленного, офицер мрачнеет, но выдерживает взгляд Сантеро и продолжает спокойным, размеренным тоном:

– Часть?

«Никогда не подумал бы, что землеройки могут быть такими педантами. Для чего вопросы, если меня уже допросили и приговорили?»

Хотелось рявкнуть что-нибудь злобное, дерзкое, но вежливость врага заставляла вести себя соответственно. Вежливость врага нашёптывала: «Не надо терять лицо. Сейчас – тем более». И Сантеро продолжил в прежнем ключе:

– Двадцать седьмой отдельный отряд алхимической поддержки.

– Должность?

– Я не имею права отвечать на этот вопрос.

Писарь скрипит пером, старательно выводя на белой бумаге витиеватые закорючки. Вписывает очередное предложение в дело, которое будет очень коротким. Собственно, оно уже закончилось.

– Распишитесь, господин фельдмайор, – просит землеройка, и писарь поворачивает лист к пленнику. Чёрные закорючки едва доходят до середины, внизу полно места для размашистого автографа.

– Зачем? – не выдержал Адам. – Для чего расписываться?

– Собственноручная подпись лучшее свидетельство того, что экзекуция проведена именно над тем, кто был к ней приговорён.

– Экзекуция? – И вновь проклятые нервы! Сантеро знал, что впереди маячит смерть, но стоило забрезжить надежде, как язык затрепетал, задавая унизительный вопрос: – Я думал, меня казнят.

– Не будем забегать вперёд, господин фельдмайор. – Землеройка позволил себе ухмылку. – Пожалуйста, распишитесь.

– Раз вы настаиваете. – Адам сумел взять себя в руки.

– Благодарю.

– Не стоит.

Сантеро поставил автограф – пальцы, кстати, не дрожали, – мечтая лишь об одном: откусить и выплюнуть предательский язык, едва не опозоривший его перед врагом.

Офицер оценил. Дождался, когда писарь прокатит росчерк грубым, заляпанным чернилами пресс-папье, и поднялся из-за стола.

– Я знаю, что не имею права вам приказывать, господин фельдмайор, но будьте добры встать смирно.

Сантеро выпрямился и гордо вскинул подбородок. Плевать ему было на драный мундир и холод внутри, он офицер, он обязан с честью выслушать приговор.

– Заседание военно-полевого суда Двенадцатой бронебригады вооружённых сил Приоты. Рассмотрено дело военнопленного Адама Сантеро, фельдмайора вооружённых сил Ушера. Приговор: на основании третьей поправки к Военному кодексу Кардонийской Конфедерации приговорить фельдмайора Адама Сантеро к смертной казни через повешение.

Всё правильно: паровингерам, диверсантам, снайперам и алхимикам – виселица. Ах да, петля полагается ещё и сражающимся на нашей стороне эрсийцам, которых землеройки считают наёмниками. Ещё, по слухам, перед казнью эрсийцам отрезают носы и уши, но сейчас речь не об эрсийцах. Паровингерам, диверсантам, снайперам и… Адам знал, на что шёл, отправляясь в отряд алхимической поддержки, знал, что попадаться нельзя, и не собирался. Но попался, так получилось. А потому теперь он с трудом подыскивал подходящие слова.

Не подготовился.

– Приговор военно-полевого суда обжалованию не подлежит, – опередил Сантеро землеройка.

– Что?

Нельзя отвлекаться в столь ответственный момент, это может привести к неловкой паузе. Неловкой, потому что прио́тец тоже не получает удовольствия от происходящего.

– Приговор военно-полевого суда обжалованию не подлежит, господин фельдмайор.

– Да, я знаю, – кивнул головой Сантеро. Ему вдруг стало скучно. И ещё ему надоело в этой небольшой, с одним-единственным окном во двор, комнате. Вот ведь странно, ему не стало страшно…

– Мы сообщим вашему командованию о месте погребения.

– Это все?

– Да, – натянуто ответил землеройка. – У вас есть последнее желание?

– И у тебя хватило ума отказаться?!

Уничижительный тон вывел Адама из себя, и алхимик попытался окрыситься:

– А что попросили вы? Папиросу?

– Револьвер с одним патроном, разумеется.

– Хотели застрелиться?

– Ядрёная пришпа! – взревел широкоплечий собеседник. – Даже алхимику с провинциальной планеты нельзя быть таким идиотом! В конце концов, это неприлично.

– Но…

– Я планировал застрелить их, кретин.

– Одним патроном?

– А ты умеешь стрелять из разряженного оружия? Сколько возьмёшь за пару уроков?

– Я…

– Ядрёная пришпа! Ну, почему мне постоянно встречаются люди, которые сначала говорят, а потом думают? Добрый Маркус, ты это видишь?

Человек, с которым судьба свела Адама перед казнью, оказался лингийцем, поскольку Доброго Маркуса он поминал так же часто, как неведомую Сантеро пришпу, ядрёность которой вызывала у алхимика определённые сомнения. Человек был лыс, широк в кости, облачён в удобный костюм путешественника – относительно чистый и совсем не порванный, в отличие от мундира Адама, – и держался настолько самоуверенно, что в его адигенском происхождении не оставалось ни малейших сомнений.

– Тебя когда-нибудь приговаривали к смерти?

– Как?

– Ядрёная пришпа, он ещё и глухой! – всплеснул руками лингиец. – Хочешь поболтать перед тем, как нас расстреляют, или собираешься тихо плакать в углу?

– Нас повесят.

– Тебе дважды повезло, ушерец: ты примешь благородную смерть от пули, а не постыдную от верёвки. Меня нельзя вешать, а раз ты оказался рядом, тебя тоже расстреляют.

Определённый резон в заявлении был, однако числительное алхимика смутило:

– А когда мне повезло в первый раз?

– Когда тебя впихнули в мой фургон, – как маленькому, объяснил адиген. – Поговорить со мной перед расстрелом, да ещё и умереть рядом – большая честь для тебя, ушерец. Строчку с твоим именем прочитают лингийские да́ры. Невнимательно, разумеется, так, пробегут глазами, но на эту секунду ты войдёшь в историю.

Сантеро с трудом сдержал стон.

Адам предполагал, что по дороге на казнь он будет молчать, полностью погружённый в собственные мысли, ведь, когда нечего терять, всегда есть, что вспомнить, чему улыбнуться, о ком подумать… Однако присутствие в фургоне лысого спутало карты. Неизвестно откуда взявшийся адиген – он уже сидел внутри, когда конвоиры доставили Адама, – вёл себя совершенно по-хамски, а самое печальное заключалось в том, что Сантеро не понимал, боится лингиец или же действительно плевать хотел на приближающуюся смерть.

– Могу я узнать ваше имя?

– Нет.

– Нет? – изумился алхимик.

– Не вижу смысла.

– Но…

– К тому же мы приехали. Ушерец, ты веруешь в Господа?

– В последнее время моя вера несколько пошатнулась…

– Хватит бредить, – поморщился лысый. – Если веруешь, то скоро обретёшь бессмертие, если нет – станешь грязью. Выбирать тебе. – Деревянные, обитые жестью дверцы распахнулись, адиген важно вышел, зевнул и заметил стоящему справа приотскому офицеру: – Прекрасное место.

– Благодарю.

Фургон доставил приговорённых на залитую солнцем опушку густого смешанного леса. Всего несколько часов назад в Межозёрье шли жестокие бои с использованием огромного количества боевой техники, и Адаму казалось, что в ходе сражения они с землеройками перепахали всё, что только можно, однако именно этой опушке повезло уцелеть. Но война добралась и сюда.

– Вам придётся выкопать могилы, – сообщил землеройка.

А рядовой, подтверждая слова офицера, воткнул в землю две штыковые лопаты.

– И не подумаю, – отрезал адиген, брезгливо глядя на шанцевый инструмент.

– Но вы должны, – растерялся офицер.

– Я?! Должен? Ядрёная пришпа! Я даже обсуждать это не собираюсь!

– Я тоже не стану копать, – добавил Адам.

– Тогда мы вас повесим! – рявкнул опомнившийся приотец. – Веревка есть, а могила не понадобится.

Сантеро собрался высказаться в том плане, что именно к петле его и приговорили, но лысый опередил алхимика.

– Кто выкопает мне могилу? – осведомился помрачневший адиген, обращаясь к солдатам, и Адам с удивлением понял, что угроза подействовала: болтаться на веревке гордецу не хотелось. – Мне нужен землекоп.

В ответ раздались смешки.

Лысый повернулся к офицеру:

– Насколько я помню, моё имущество будет передано родственникам?

– Совершенно верно, – подтвердил приотец.

– Тому, кто выкопает мне могилу, я завещаю медальон! – Адиген снял с шеи золотой овал с изображением Доброго Маркуса и продемонстрировал его молниеносно заинтересовавшимся солдатам. – Даже в самой захудалой скупке за него дадут не меньше цехина.

– Я выкопаю, – подался вперёд один из рядовых.

– Отлично, доброволец, за работу. – Лысый сложил на груди руки. – И пошевеливайся, терпеть не могу лентяев!

Сантеро негромко выругался, поморщился, поймав на себе выразительный взгляд командующего экзекуцией офицера, и тоже взялся за лопату.

– Слышал, ваше последнее желание было весьма экстравагантным, – улыбнулся офицер, глядя на адигена.

– Теперь я согласен на трубку, – мгновенно отозвался лысый. – Это лучше чем ничего.

– Моя сгодится?

– Вполне.

Адам покачал головой и обречённо вонзил лопату в землю. До расстрела оставалось примерно полтора метра мягкой приотской земли.

Часть I

Змеиный мост

Глава 1,

в которой Нестор выслушивает Помпилио, Сантеро выходит к реке, Арбедалочик принимает решение, а Орнелла начинает день с приключений

«Милая моя, Этна!

Понимаю, что, наверное, надоел тебе своими размышлениями, но я не могу не думать… Ты ведь знаешь это лучше всех, не так ли? Я думаю, размышляю и – да, постоянно повторяюсь, но только потому, что тема слишком важна, и я не могу её оставить.

Я всё время думаю об этой проклятой бойне.

Помнишь, когда произошла битва за Валеман, мы с тобой, милая Этна, пришли к выводу, что плохой мир гораздо лучше победоносной войны? Вывод, как сказали наши прогрессивные и гордые друзья, пошлый и прозвучавший из многих осторожных, недостаточно патриотичных уст. Наши друзья считали, что Приоту необходимо «проучить»… Я давно с ними не общался, с нашими друзьями, я не знаю, где они и чем занимаются, зато я знаю, что плевать хотел на их мнение. Мир лучше, теперь я уверен в этом гораздо сильнее, чем после Валемана.

Наверное, потому, что теперь я военный.

Или потому, что нам пришлось расстаться.

Мне приходится писать тебе письма, милая Этна, но так, наверное, даже лучше, потому что письма – это маленькая исповедь. Они совсем не похожи на разговор, письма проще и сложнее одновременно. Я не вижу твоих глаз, но представляю их. Я не слышу твоего голоса, но представляю его. И я думаю над каждой буквой, потому что слова, которые прилетят к тебе на бумаге, должны быть мной.

Письма – они очень честные, но я узнал об этом, только став военным.

Я изменился.

Помнишь, мы сидели на берегу, на нашем месте у крепости Тах, помнишь? Это было за день до поездки в Унигарт. Мы купались, ели хлеб с сыром, запивали его красным вином и смотрели на закат. А потом ты почему-то сказала про войну. Ты сказала, что нашим детям, которые у нас скоро появятся, она совсем не нужна. Я согласился. А теперь я офицер действующей армии. Странно, да? Я – офицер.

Извини за сумбур.

Мы побеждаем, моя милая Этна, мы побеждаем, но успех меня не греет. Приотцы бестолковы и тем отнимают у нас заслуженные почести. В чём радость победы, если противник совсем глуп? Иногда мне кажется, что мы убиваем беззащитных, и от этого становится тоскливо. Я не вижу в приотцах смертных врагов, потому что они кардонийцы. Да, они предали Конфедерацию, с потрохами продались Компании, но всё-таки они наши братья. И плохо воюют. И умирают, потому что мы лучше обучены и вооружены.

И мне тоскливо».

Из личной переписки фельдмайора Адама Сантеро

27-й отдельный отряд алхимической поддержки

Приота, окрестности озера Пекасор, начало сентября

– Осветительный! – рявкнул Адам. – Не спать, манявки! Осветительный!

Три предыдущих выстрела, три алхимических солнца, ещё несколько секунд назад пылавших над полем боя, теперь издыхали под натиском ночи, и срочно требовалась добавка.

– Гессель! Чтоб тебя трижды в левый борт!

– Уже!

Сантеро оторвал взгляд от бинокля, собираясь обматерить нерадивого сержанта, но, увидев, что мортирка снаряжена, передумал.

– Огонь!

Орудие, установленное позади главной башни «Ядрата», бодро выплюнуло заряд, «светлячок» взлетел в ночное небо, воспламенился и повис на раскрывшемся парашюте. А расчёт уже готовил следующий выстрел.

– Отлично!

Адам отвернулся и вновь взялся за бинокль, внимательно изучая наступающие на Оскервилль бронетяги. Точнее – захватывающие Оскервилль бронетяги, поскольку прорыв удался и бой шёл на центральных улицах городка. Даже не бой – побоище, ибо застигнутые врасплох приотцы не сподобились на сколь-нибудь серьёзное сопротивление. Левый берег практически сдан, только на Ратушной площади идет перестрелка, но она ничего не изменит, поскольку мост целёхонек, подступы к нему открыты, и штурмовой отряд скоро прорвётся на ту сторону.

Прорвётся – в этом Сантеро не сомневался. Правую сторону Оскервилля его «Азунды» пока не трогали, но скопившимся там землеройкам радоваться не стоит…

– Вперёд! Вперёд!

– Там же сад!

– Плевать, кретин! – надрывается Хильдер. – Нужно вывести машины! Скорее!

Как же они не понимают? Сейчас бронетяги заперты на небольшом поле, где в мирное время ночевали трудяги-паротяги. Слева и справа склады, мастерские, впереди сад и узкая, кривенькая улочка, а за ними – рыночная площадь и выход на ведущий к мосту бульвар. Через улочку мехэскадрон будет проламываться долго, тяжеленные «Доннеры», вооружённые гладкоствольными 120-миллиметровыми пушками, вытянутся в цепочку и, если волосатики уже прорвались на правый берег, бронетяги станут лёгкой мишенью для вражеского огня. Нужно рвать через сад.

– Вперёд!!

Левый берег Оскервилля ухает артиллерийскими разрывами и горит в алхимическом огне. Левый берег пал, и теперь нужно драться за мост, не позволить ушерцам взять его и отрезать застрявшие на том берегу части. Нужно успеть к мосту!

И фруктовые деревья ложатся под гусеницы бронетягов. Восьмой мехэскадрон вырывается на рыночную площадь, от которой всего один бросок до моста. Восьмой мехэскадрон ревёт двигателями, внушая уверенность мечущимся по улицам стрелкам. Восьмой мехэскадрон готовится к атаке, и…

И оказывается под ударом.

Два бомбардировочных крыла паровингов зашли на освещённый алхимиками город, как на учениях: ровным строем, на небольшой высоте, совершенно не опасаясь огня снизу. Огромные и тяжёлые машины несли по четыре тонны взрывчатых подарков, которые уверенно накрыли улицы и площади правого берега, внеся сумятицу в ряды едва опомнившихся землероек.

Два захода, мощные разрывы, клубы чёрного дыма в сером небе, уходящие на базу паровинги, и Адам начинает нервничать:

– Где же кирасиры?

Но уже в следующий миг с облегчением вздыхает: у моста показывается авангардный «Бёллер».

– Землеройки!

– Откуда они здесь? – хохочет Крачин.

– Воевать хотят!

– Придурки!

Два шестиствольных «Гаттаса» заводятся, разгоняются до предельной скорости и, воя, безжалостно поливают свинцом высыпавших на мост приотцев. Топят в свинце, в клочья разрывая неудачников. Пуль настолько много, что их даже видно, и кажется, будто перед мчащимся на правый берег «Ядратом» летит осиный рой. Пуль много, и они сносят землероек гораздо лучше медлительных пушек. Два курсовых «Гаттаса» – это страшно.

«Ядрат» выныривает на небольшую площадь у моста, тут же уходит вправо, освобождая проход «Бёллеру», тот лупит фугасным, сметая орудийный расчёт приотцев, за ним появляется второй «Бёллер», а следом лезут «Клоро» с кирасирами.

«Высаживаться?»

Несколько мгновений Аксель размышляет, оценивает обстановку, наблюдает за убегающими стрелками, после чего вскидывает вверх руку с желтым флагом:

«Продолжаем атаку на бронетягах!»

И «Клоро» неохотно притормаживают.

Маленький Оскервилль был последним по-настоящему укреплённым пунктом приотцев на левом берегу Хомы. Чуть севернее дела у землероек обстояли лучше, но здесь, в двух сотнях лиг от Банигарта, ушерцы рвали противника, как хотели, и вплотную прижали к главной реке континента. В районе Оскервилля широченная Хома сужалась, что дало возможность построить мост, а поскольку на пятьдесят лиг вверх и вниз других толковых переправ не наблюдалось, значимость небольшого городишки была колоссальной.

До сегодняшней ночи Оскервилль отстоял от условной линии фронта на сорок лиг, приотцы считали его тыловым, но резкий рейд ушерцев наглядно продемонстрировал землеройкам, что такое маневренная война.

– Миномёты на два часа!

– Пушки там же!

Рано, получается, обрадовались. Не весь левый берег зачищен.

Адам поворачивается в указанном направлении и видит землероек, на руках выкатывающих три шестидесятимиллиметровые полевые пушки, специально разработанные для борьбы с бронетягами. Пробить защиту огромной машины таким орудиям не под силу, зато испортить гусеницу – пожалуйста. А терять сейчас ход Сантеро не имел права.

– Выстрел!

В борт «Ядрата» врезается снаряд, заставляя Адама нырнуть в душную башню содрогнувшегося бронетяга. Даже для облегчённого, «командирского» «Ядрата» выстрелы из «шестидесятки» – ерунда, но следом идут «Азунды», а у них брони ещё меньше, потому что каждой приходится тащить по шесть здоровенных баллонов с «Алдаром», фоговой смесью для огнемёта. Если хоть одну цистерну пробьют, получившийся костер увидят даже из Банигарта. Положенный «Бёллер» прикрытия забрал фельдполковник, атакующий Оскервилль в лоб, вот и выкручивайся…

– Сантеро! Что у тебя? – завопило радио голосом Лепке.

«Чтоб меня трижды в левый борт! Зачем вспомнил начальство?!»

– Сопротивление. Преодолеваю!

Адам торопливо отбросил микрофон – продолжать разговор с фельдполковником желания не было, – схватил два красных флага и выбрался на башню. Но отдавать приказ не понадобилось: экипаж первой «Азунды» разобрался в происходящем и разворачивается, собираясь накрыть землероек.

А перед глазами Сантеро на мгновение появляется картинка чрева огнемётного бронетяга. В нём жарко, как в бане, но экипаж не снимает респираторы – «Алдар» ядовит, просочится где – выхаркаешь лёгкие за три минуты. И плотную чёрную форму никто не снимает, хотя все знают, что от вспыхнувшей смеси не спасёт ничто. Все знают, но действуют по уставу. Сейчас заряжающие показывают три пальца: три шага подготовки выполнены, выстрел готов; наводчик вносит последние правки, командир отдаёт приказ, и огненная полоса режет серое небо, накрывая приотских артиллеристов плотным и жарким.

– Вперёд! – командует Адам.

«Ядрат» летит к горящим землеройкам. Воплей не слышно, но Сантеро знает, что они есть. Вопли обожжённых «Алдаром», как показывает опыт, длятся до десяти секунд, и потому Адам приказывает:

– Огонь!

И оживают курсовые «Гаттасы», избавляя пылающих землероек от мучений.

А ещё через несколько секунд «Ядрат» давит то, что оставалось от миномётов и «шестидесяток», и алхимический пост номер три выходит на берег Хомы, готовясь поддержать огнём рвущихся на правую сторону кирасиров.

Перед которыми как раз вырастают мощные «Доннеры».

Чтобы авиационная бомба попала в цель, сбросить её нужно заранее, точно рассчитав скорость, расстояние, высоту, да ещё и попытавшись предугадать движение врага. Все эти сложности превращают бомбардировку подвижных объектов, даже таких больших, как бронетяги, в увлекательную игру «ударь по площади, а там как повезёт»: паровингеры сыплют смертоносный груз туда, где должны находиться цели, больше полагаясь на удачу, чем на расчёт. В борьбе с прекрасно защищёнными бронетягами такой подход срабатывает в одном случае из сотни, но сегодня волосатикам повезло: одна из бомб ложится точно в третью машину, а потому до моста добираются лишь три «Доннера» восьмого мехэскадрона.

Но даже в таком составе они представляют грозную силу.

Связь с командованием до сих пор отсутствует, и задачу для своего подразделения Хильдер определяет просто: вышибить прорвавшихся на правый берег волосатиков и удерживать мост до подхода подкреплений.

Всё просто.

– Огонь!

«Доннеры» синхронно долбят, три 120-миллиметровые бронебойных врезаются в первый ушерский «Бёллер» и мгновенно превращают его в груду перемолотой брони.

– Ура!!

– Дерьмо!! Сантеро! Нас накрыли!!

Ни одно сражение в истории никогда не шло так, как запланировано, и задача хорошего командира заключается не в том, чтобы предусмотреть все возможные неожиданности, а в том, чтобы быть готовым. Ко всему.

Аксель оставляет радио и рявкает:

– Спешиться!!

Зелёный флаг вверх, кирасиры послушно сыплются из «Клоро», грохочет следующий залп, и второй «Бёллер» прикрытия разлетается на куски. Три «Доннера» – это серьёзно. Противостоять им кирасирам нечем, их козырь – скорость, потому «Ядрат» и «Клоро» не вооружены даже пушками. «Гаттасы», конечно, поливают тяжёлые бронетяги землероек роями пуль, оставшийся в строю «Бёллер» пытается пробить монстров из скорострельной стомиллиметровки, но Аксель, ведущий перестрелку с оживившимися приотскими пехотинцами, прекрасно понимает, что главная их надежда – сидящие на левом берегу алхимики.

– Им плохо!

– Я вижу!

Радио молчит – Крачин покинул «Ядрат», но Аксель сказал всё, что должен. Акселю нужна помощь.

Даже без бинокля Адам видит костры на том берегу – это «Бёллеры». У самого моста сгрудились «Клоро», а дальше – «Доннеры». Главное, что он видит – уцелевшие после авианалёта «Доннеры», – и понимает, что другой серьёзной силы у засевших на правом берегу землероек попросту нет.

– Максимально к берегу! – орёт Сантеро и машет рукой. – Скорее, чтоб вас трижды в левый борт! Скорее!!

«Ядрат» показывает манёвр, и «Азунды» послушно выезжают на самый край набережной. Здесь Хома метров пятьсот, «Доннеры» отстоят от реки ещё на сотню, получается далековато, но выхода у Адама нет – нужно стрелять.

– Товьсь!

Наводчики видят цели, сообщают о запредельном расстоянии, командиры ругаются, скрипят зубами, но приказывают увеличить давление, заряжающие, поминая святую Марту, исполняют, Сантеро машет флагом, и через Хому перелетают четыре раскалённые дуги. Четыре тонких моста, испепеляющих всё на своём пути.

«Алдар» горит сам и сжигает всё вокруг; плотно обволакивает бронетяги и проникает в самые маленькие щели, чтобы запылать внутри. А если не получается – докрасна раскаляет металл снаружи, превращая огромную машину в доменную печь.

«Алдар» убивает всё, к чему прикасается, и Хильдер спасся только потому, что был командиром. Он как раз высунулся из башни, собираясь оглядеть поле боя, случайно бросил взгляд на левый берег Хомы, увидел взметнувшиеся дуги и кубарем скатился по броне вниз, не позволив фоговой смеси прикоснуться к себе. Скатился на булыжник мостовой. Подальше от огненного ужаса, который через секунду накрыл его «Доннер».

Два других бронетяга попытались отступить, но не сумели уйти от новых дуг с того берега. Стрелкам, едва-едва воспрявшим духом, тоже досталось, но Хильдер этого не видел.

Ян бежал. Бежал со всех ног, моля святую Марту о помощи. И вместе с ним бежали те, кто дорожил своей жизнью. Кому повезло.

Ровно в четыре десять, за двадцать минут до рассвета, Оскервилль полностью перешёл под контроль ушерцев. Фельдполковник Лепке подавил последние очаги сопротивления на левом берегу, дотла сжёг ратушу и старый форт, заставив остатки приотцев в панике отступить на север. Кирасиры Крачина зачистили правый берег и заняли оборону на окраинах, ожидая прибытия подкреплений. Чуть позади встали алхимические посты, готовые сжечь землероек, рискни они перейти в контратаку. Но попыток отбить Оскервилль не последовало: пропустившие неожиданный удар приотцы покатились назад, не мешая ушерцам развивать успех.

* * *

Если всё вокруг плывёт, это ещё не значит, что ты на корабле. Или на цеппеле. Или хотя бы в скользящей по быстрому потоку лодочке.

И дым – не всегда пожар или огонь.

Он бывает просто так.

Ароматный дым плывёт вокруг и ведёт тебя за собой, но ты давно не помнишь аромат, хотя он ласков дарящими радость травами, благоухает спокойствием и поглощает всё, что делает тебя чёрным. Аромат ведёт тебя в дым вслед за флейтой, что плывёт невидимо, но делает тебя музыкой. И разгоняет тоску, заставляя замереть в тишине дыма и флейты. Аромат и мелодия прячут тебя в себе. Пытаются примирить с кровью, что чёрным вытекает изнутри.

Дым берёт твою боль.

Но она вернётся, потому что дым не вечен.

Ты плывёшь дымом, становясь мелодией флейты. Срываешься вдаль, и больше нет в тебе надрыва.

Травы радости, что прячутся внутри аромата, умоляют тебя стать счастливым. Ты поддаёшься, не желая их обижать. Ты растворяешься, но чёрного много, а настоящую радость нельзя найти в травах.

Ты это понимаешь, но всё равно ныряешь в дым.

Ведь каждому нужна радость, пусть и ненастоящая. Каждому есть, что забыть. У каждого есть чёрное, которое нужно отдать.

Просто у некоторых его слишком много.

Чёрного.

И ты становишься мелодией, растворённой в облаке искусственной безмятежности. Наслаждаешься бесконечной вереницей образов счастья и напитываешься спокойствием всех трав Герметикона. Ты принимаешь ненастоящую радость и обретаешь мир с собой. А когда мелодия умирает, жалобно шепчешь:

– Нет…

Потому что хочешь остаться в спокойствии дыма и музыки, где чёрного нет, а ОНА жива и вы навеки вместе.

Но мелодия умирает. Ты злишься, пытаешься держать её… напрасно. Мир в душе меняется на мир вокруг, ты больше не плывёшь и нехотя открываешь глаза.

И видишь стоящего у ложа человека… Мужское лицо… Сначала непонятное, потом смутно знакомое. Потом…

– Нестор! – Фраза получается тягучей. – Ядрёная пришпа…

Это не ругательство, хотя может им быть, это присказка на все случаи жизни. Мужчине об этом известно, поэтому он улыбается:

– Я тоже рад тебя видеть, кузен! Выглядишь, как всегда, молодцом. Наркотики?

Голос громкий, бодрый, фразы быстрые, но это плохо, потому что в голове пусто и чуть-чуть звонко: травы пожирают не только чёрные мысли, но всё, чтобы не ошибиться. Ответ на вопрос приходится искать пару секунд, зато находится правильный:

– Транс.

– А как сказал я?

– Благовония и звуки, – уточняет хозяин дома. – Только они.

И вытирает потный лоб тонким платком.

Адигены встретились в небольшой, с низким потолком комнате, старательно задрапированной плотным тёмно-красным бархатом. На полу толстый ковёр, на потолке толстый ковёр, три большие жаровни выдыхают медленный дым, а в центре – приземистое ложе в калеванском стиле, на подушках которого и возлежал облачённый в шёлковый халат Помпилио Чезаре Фаха дер Даген Тур. Могучий, но расслабленный. Выглядящий не больным, не измождённым, но бесконечно усталым. Усталым от всего.

– В углу прятался хамокский шаман, так я его выгнал, – с прежней весёлостью сообщил Нестор. – Извини, если прервал сеанс.

– Ничего страшного.

– Надеюсь, он пиликал на дудочке с твоего разрешения? А ещё жёг вонючие листья и тихонько подвывал.

– Ага. – Помпилио взял со столика бокал и сделал большой глоток воды – хитрый дым вызывал сильную жажду.

– Получается, я напрасно дал ему пинка?

– Сломал что-нибудь?

– Судя по тому, как быстро он выскочил, – нет.

– На Хамоке водятся пришпы, – усмехнулся дер Даген Тур. – Они приучили местных быть шустрыми.

– А шаманов, судя по всему, особенно.

Гость Помпилио, Нестор Гуда, и сам походил на пришпу, во всяком случае – размерами, отличаясь гигантским, выше двух метров, ростом и необычайной шириной плеч. Казалось, если Нестор расставит руки, то сможет объять всю Кардонию, а то и всю звёздную систему.

При первом взгляде на Гуду в памяти всплывали образы легендарных воителей, великих воинов, способных в одиночку победить целые армии. А при втором взгляде впечатление усиливалось, потому что лицо Нестора полностью соответствовало образу: резкое, твёрдое, словно вытесанное из камня, оно буквально дышало рыцарским духом, а глаза всегда пылали мраком антрацитового огня. Завершали картину длинные чёрные волосы, которые Нестор, не стесняясь давно появившихся залысин, зачёсывал назад, и чёрный месвар оригинального, «гудовского» кроя.

– Долго собираешься валяться?

Помпилио помолчал, медленно почёсывая прикрытую расшитым шёлком грудь, мысленно смирился с тем, что Гуда не отстанет, и громко произнёс:

– Теодор! – В дверях молниеносно явился Теодор Валентин, вот уже двадцать с лишним лет исполняющий при дер Даген Туре обязанности камердинера. – Я проснулся.

– Да, мессер.

– А я не откажусь от второго завтрака, – не стал скрывать Нестор и поинтересовался: – Транс разжигает аппетит?

– Не без этого, – хмыкнул Помпилио, не отрывая взгляд от слуги. – Теодор, ванна и стол, где обычно.

– Да, мессер.

– Ты сам всё понимаешь – политика, – продолжил через полчаса Гуда, с аппетитом уплетая омлет. – Адигены Ожерелья не рискуют открыто поддерживать Ушер, поскольку нет повода, да и Сенат Герметикона ещё не определился. Если честно, сюда нужно направить миротворцев, поскольку бойня затевается славная, но ни одна из сторон о миротворцах не просит, приходится ждать. К тому же, будем откровенны, пока нас всё устраивает.

Да́ры адигенских миров не хотели пускать Компанию на Кардонию ещё больше, чем ушерцы, но ограничивались демонстрацией помощи, не обеспечивая островитянам реальной поддержки. Зачем влезать в драку, если условные «свои» всё равно выигрывают? В этих обстоятельствах визит Нестора имел скорее ритуальное значение, и Гуда, не стесняясь, в этом признался:

– Да́ры попросили проконсультировать туземных военных, дать рекомендации, если понадобится, но я ещё из Альбурга увидел, что ушерская армия организована и оснащена наилучшим образом. А здесь, в Унигарте, мой вывод полностью подтвердился. Они знают, что нужно, не хуже меня.

Внешностью Нестор походил на рыцаря, на отчаянного рубаку, мечтающего о лихих кавалерийских атаках и жарких штурмах, но умом его Господь не обидел: гигант был не только превосходным политиком, но и блестящим военачальником, заработавшим репутацию чередой громких побед, и его лестная оценка много говорила о состоянии дел в ушерской армии.

– Я прилетел на «Длани справедливости». Помнишь «Длань»?

– Разумеется.

Разве можно забыть первый в истории Герметикона авианосец? Помпилио видел «Длань» в её первом настоящем бою, присутствовал, так сказать, при зарождении нового направления развития военной техники, оценил возможности. И точно знал, что построенные по чертежам «Длани» галанитские авианосцы совсем недавно готовились атаковать Ушер, демонстрируя, что войны стали совсем другими.

– И доминатор сопровождения прихватил, я ведь теперь дар… – В своё время Гуду, который с рождения носил имя дер Фунье, звали в лучшие армии Герметикона, но он выбрал собственный путь, опасный, рискованный, но в итоге приведший к дарской короне. – Кстати, на Заграте всё хорошо. Мы устроили три дарства, не стали дробить континенты и живём душа в душу. Одно дарство за мной, одно за лингийцем и одно за каатианцем. Все довольны.

– Ты всегда знаешь, как нужно.

– Не буду спорить, – рассмеялся Гуда.

Именно на Заграте они и познакомились: Нестор затеял длинную и жестокую комбинацию, в ходе которой свалил короля, обманул Компанию, подавил вспыхнувший мятеж и взошёл на трон. Но не королевский, а дарский. Он поделил планету, согласно древней адигенской традиции, и тем заручился поддержкой Ожерелья. Помпилио во время той комбинации сражался на стороне короля, но это обстоятельство не помешало мужчинам проникнуться уважением друг к другу.

– Я провёл реформы, и там теперь лучше, чем раньше. Заедешь как-нибудь?

– Возможно. Женился?

– В поиске. Есть кто-нибудь на примете? По возможности умная и красивая. Я слышал, у местного падишаха есть подходящая дочь?

– Туземцы называют падишаха консулом.

– В чём разница?

– Консула можно законно сместить и назначить на его место другого… гм… консула.

– Какая пошлость.

– Согласен.

Негромкий смех.

Они разговаривали в белой беседке, стоящей у самого моря. В простой, но в то же время изящной беседке необычайно тонкой работы, которая могла понравиться женщине, возможно – любой женщине, но уж никак не мрачному дер Даген Туру.

Подобно всем Кахлесам Помпилио был лыс, будто колено, не очень высок, но плотен, широк в кости и крепок, другими словами, сложением напоминал крестьянина, а не рыцаря: толстые ноги, толстые руки с толстыми пальцами – мельник, в лучшем случае – кузнец, но вот лицо этого «крестьянина» отметало все рассуждения о возможно неблагородном происхождении. Выпуклый, говорящий об уме лоб, нос с горбинкой, чуть выступающий вперёд подбородок, а главное – твёрдые, серо-стальные глаза человека, не умеющего подчиняться. Помпилио был родным братом одного из лингийских правителей, происходил из древнейшего адигенского рода – Кахлес, династия да́ров которого не прерывалась уже тысячу лет, и все эти бесчисленные владыки намертво вплавились в сущность дер Даген Тура.

– Я полагал, «Длань» может пригодиться, но увидел, что дела у наших островитян идут превосходно.

– Ушерцы побеждают, – подтвердил Помпилио, помешивая сахар в чашке с кофе.

К еде он почти не притронулся, съев лишь салат и половинку дыни. И от вина отказался, а пить в одиночестве Гуда не стал.

– Когда побеждают – неинтересно. Я люблю сложные задачи, требующие напряжения ума и сил. Не скрою: не отказался бы сейчас повоевать за Приоту.

– Ушер побеждает пока, – задумчиво протянул Помпилио. И сделал маленький глоток кофе.

– Я смотрю, ты спишь, не закрывая глаз, – тонко улыбнулся Нестор.

– Нас этому учили.

– Согласен.

Образование Гуда и дер Даген Тур получили одинаковое – в Лингийской военной академии, в лучшем, по мнению многих, военном учебном заведении Герметикона. В академии готовили офицеров, способных вырасти в командующих армиями, учили видеть картину целиком, учитывать все факторы, а потому Гуда и дер Даген Тур знали, что, несмотря на очевидные военные успехи, очень скоро островитянам придётся трудно.

– Ладно, хватит о туземцах. – Нестор махнул рукой, и слуги, дожидавшиеся сигнала под деревьями парка, понесли в беседку треножник с картиной, накрытой бархатным покрывалом. – К тебе я приехал вовсе не для того, чтобы обсуждать местные события. Я привёз подарок.

Слуги вернулись под сень деревьев, Гуда подошёл к картине, сбросил покрывало, и Помпилио отшатнулся: перед ним сидела Лилиан. Светлые волосы, гордый поворот головы, узкое лицо, взгляд – умный, чуть насмешливый, любимый… Адигенская красота и адигенская прохлада.

Сюрприз удался: секунду дер Даген Тур пребывал в ошеломлении, которое сменила боль. А следом – ярость. И они, ярость и боль, заставили Помпилио увидеть то, чего нет, – издёвку.

– Как ты мог?..

Но Гуда не позволил дер Даген Туру всё испортить.

– Я собирался подарить портрет на вашу свадьбу.

– Что?

Воспользовавшись паузой, Нестор вернулся за стол, откинулся на спинку полукресла, свёл перед собой руки и проникновенно произнёс:

– Узнав, что ты вернулся, я сразу обратился к Анже Араканаму, лучшему загратийскому художнику. Анже был знаком с Лилиан и написал портрет по памяти. Я нашёл его прекрасным.

– Я тоже, – хрипло добавил Помпилио, глядя в нарисованные, но такие живые глаза любимой женщины. – Я тоже.

Боль потихоньку отступала. Ярость ушла давно.

– Я был уверен, что ты убедишь Фредерика развестись, – продолжил Гуда. – И не сомневался в вашей с Лилиан свадьбе, но, к сожалению, всё пошло не так.

Всё на свете пошло не так.

Помпилио отставил расплескавшийся кофе и сделал несколько больших глотков воды.

Гуда молчал.

Странно, когда-то они хотели убить друг друга… Впрочем, почему убить? Каждый из них отстаивал на Заграте свою точку зрения, ничего более. Без зла и ненависти, с полным взаимным уважением. Тогда они были по разные стороны, но теперь Нестор приехал к нему, и Помпилио понял, по картине понял, что Нестор приехал не для того, чтобы консультировать ушерский генштаб. Нестор приехал потому, что тогда, на Заграте, они не могли стать друзьями, различные точки зрения мешали. Но теперь дело другое, теперь они свободны от прошлого, и дер Даген Тур принял протянутую руку.

– Я каждый день завтракаю в этой беседке, – тихо сказал он, глядя на картину. – Я не понимаю, почему ей здесь нравилось, но знаю, что Лилиан проводила в беседке много времени, и когда я здесь, мне кажется, что Лилиан рядом. Я её не вижу, мне просто кажется.

Нестор обхватил ладонью подбородок, но не издал ни звука, пронзительно смотрел на Помпилио и молчал. Он понял, что у него только что появился новый друг.

– Я живу в доме, где прошли её последние дни, я каждый день хожу на площадь, где она… где её убили. Я сижу за столиком кафе, смотрю на лестницу, на которой она горела, и думаю о том, что меня не было рядом. Каждый день я думаю о том, что меня не было рядом. Я был неподалёку, но не рядом.

Помпилио вздохнул.

– Зачем шаман? – негромко осведомился Нестор.

– Он помогает уснуть.

Нет, не только для этого.

– А ещё все уверены, что ты принимаешь наркотики. – Гуда позволил себе едва заметную улыбку. – Все считают тебя слабым. Все считают, что ты сломался.

Все действительно так думали, но Нестор был адигеном и знал, что Помпилио не оставит убийц в живых. Даже если дер Даген Тур сломался, он всё равно убьёт тех, кто виновен в его беде. Выждет, подберётся и убьёт. И только после этого позволит себе сломаться.

– Пусть считают.

– Твои враги не настолько глупы.

– К сожалению. – Помпилио помолчал, после чего продолжил: – Я получил два удара меньше чем за год: я почти стал инвалидом и потерял любимую женщину. Многие поверили, что я сломался, но человек, который всё это затеял, ещё не потерял осторожности. И я пока не знаю имени своего главного врага.

* * *

Линегарт, столица обширной Приоты, никогда не отличался особенной красотой, не поражал воображение кардонийцев, чего уж говорить о тех, кто пошатался по Герметикону и своими глазами видел чудеса Ожерелья? Грандиозных сооружений в Линегарте не возводили по причине отсутствия необходимости и потому же не устанавливали величественных памятников. Стиль строительства приотцы предпочитали казённо-простецкий, переданный прямыми линиями и прямыми же углами, без фантазии, без украшений, и лишь две постройки выделялись в этом царстве примитивной геометрии: собор Святой Марты и старая крепость. Собор приотцы возвели в соответствии с олгеменическими традициями, позаботились и о соразмерной колокольне с колоннами, и о скульптурах на фасаде; а крепость притягивала взгляд массивными башнями с островерхими крышами. Сложенная из песчаника твердыня располагалась в самом центре города и стала своеобразным памятником паранойе первых колонистов – крепость никогда не осаждали, не штурмовали, другими словами, не использовали по прямому назначению. На заре Конфедерации в тесных помещениях крепости заседало правительство и сенат Приоты, однако при первой же возможности чиновники сбежали в новенький Дом правительства, вернув угрюмое сооружение военным.

Теперь, в дни войны с Ушером, в крепости разместился Генеральный штаб, и именно в кабинете его начальника, генерала Ере Селтиха, встретились люди, от решений которых зависела судьба Приоты: сам Селтих, облачённый в бирюзовый с золотом мундир высшего офицера, консул Кучирг – глава исполнительной власти, и Абедалоф Арбедалочик, представляющий всемогущую Компанию – хитроумного союзника, втянувшего Кардонию в братоубийственную войну. Компания открыто поддерживала Приоту, и присутствие Абедалофа в кабинете начальника Генерального штаба не было тайной.

– Я прогнозировал потерю Оскервилля, а потому она не стала фатальной, – уверенно произнёс Селтих, тыча указкой в провинившийся город. – Плохо, конечно, что мы потеряли переправу на пять дней раньше, чем ожидалось, но это война.

– Мы потеряли не только переправу, но и те части, что не успели покинуть левый берег, – желчно добавил Кучирг. – Сколько их было?

Высокого и тощего консула раздражало в молодом генерале всё, то есть – абсолютно всё. Кучирг ненавидел напомаженные волосы и самодовольную улыбочку, вечно игравшую на полных губах Ере, бесился при звуках тонкого, совсем не мужественного голоса, но главное, не мог простить Селтиху обращение «командующий», которое начальник Генерального штаба себе присвоил. Конституция закрепляла должность главнокомандующего за Кучиргом, однако смещение предыдущего консула, Махима, случилось в разгар вторжения, и Селтих, с подачи Арбедалочика, получил в неразберихе всю полноту военной власти. Которую не спешил возвращать законно избранному главе государства.

– Большинство застрявших на левом берегу частей отправилось на север, чтобы присоединиться к подразделениям, обеспечивающим оборону на линии Бранисор – Хома, – с прежним хладнокровием отозвался командующий. – Потери допустимые.

– Эта линия надёжна? – осведомился Абедалоф, прежде чем Кучирг задал свой вопрос.

– Сейчас мы закрываем только основные дороги, но есть ещё неделя – раньше волосатики не придут, так что мы успеем основательно вкопаться в землю.

– Волосатики оказались у Оскервилля на пять дней раньше ожидаемого, – зло напомнил консул.

– Оперативный отряд, – уточнил Селтих. – Оскервилль взяли мобильные части ушерцев, и если бы среди наших оказался хоть один толковый офицер, он вернул бы мост в тот же день.

– Но мост не вернули.

– Армия не может двигаться быстрее, чем она может двигаться, а мобильный отряд, даже прекрасно оснащённый, не способен прорвать эшелонированную оборону, – ровно произнёс командующий.

– Всё верно, – поддержал генерала Абедалоф.

Арбедалочик курил «Масванских толстяков» – самые дорогие и ароматные сигары Герметикона, сигары богачей и ценителей. Произнеся фразу, он пыхнул дымом, клубы которого на мгновение затянули карту словно пороховым туманом, и вторично поинтересовался:

– Ере, вы на самом деле считаете нашу оборонительную линию надёжной?

– Вполне, – кивнул Селтих. – К тому же волосатики исчерпали атакующий потенциал, они остановятся, наткнувшись даже на минимальное сопротивление.

– Вям!

Голос подал любимец Арбедалочика – саптер. Малюсенькие собачки, стоимостью с приличную виллу в пригороде, считались игрушками избалованных девиц и богатых матрон, и никто не понимал, как в число любителей саптеров затесался умный и сильный мужчина. Но Арбедалочик затесался, и с этим приходилось мириться.

– Эбни, – укоризненно произнес Абедалоф. – Пожалуйста, не сейчас.

Саптер удивлённо посмотрел на хозяина, но, поняв, что тявкнул действительно некстати, потрусил к дивану. Делать лужицу.

Абедалоф же обернулся к военному и продолжил:

– До сих пор ушерцы не останавливались.

– Наступать бесконечно долго невозможно даже в благоприятных условиях, – невозмутимо ответил генерал. – Растянутые коммуникации, потеря твёрдого тактического управления, вероятность ответных ударов – эти факторы необходимо учитывать. Я уверен, что волосатики планировали захватить весь левый берег, и мы уже сорвали их планы, остановив на линии Аласор – Бранисор и не позволив достичь Линегарта.

Мужчины вновь посмотрели на карту.

На севере ушерцы ограничились тем, что отогнали приотцев от побережья – красная черта противостояния шла от Хомских гор до Аласора. В этих местах Приоту испещряли бесчисленные мелкие речушки и болота, что делало дальнейшее наступление делом весьма затруднительным. А вот Межозёрье ушерцы захватили полностью. В проход между Аласором и Бранисором, открывающим прямой путь на Линегарт, островитяне вломились огромными силами, и Селтиху едва удалось остановить наступление, создав затычку на западной границе Межозёрья. Вот там линия укреплений была сплошной – её строили все окрестные крестьяне, и именно в неё уперлись быстрые бронетяги ушерцев. Южнее Бранисора фронт шёл по Хоме.

– Их следующая цель – Убинур, – важно произнёс Кучирг. – Волосатики постараются лишить нас последнего порта.

– Нет, на юг они не пойдут, – тут же отозвался Селтих.

– Почему?

– Потому что они уже откусили больше, чем способны удержать, – объяснил командующий. – Волосатики оккупировали территорию в два раза большую совокупной территории архипелага, с населением, сравнимым с населением архипелага. Они должны заканчивать войну этой осенью, в одну кампанию, в противном случае они растворятся на наших просторах.

– Кто их растворит? – не выдержал Кучирг. – От нашей армии осталось меньше половины!

– Даже сейчас, потеряв часть континента, мы контролируем население, вдвое превосходящее население Ушера. Мобилизация идёт полным ходом, и через две-три недели у нас будет более-менее подготовленная армия.

– Из крестьян?

– Мы выставим троих против одного ушерца, это уравняет шансы. – Селтих повернулся к Арбедалочику и с жаром продолжил: – Повторяю: волосатики приложат все силы, чтобы захватить Линегарт до конца осени, до того, как Банир станет злым. Если мы продержимся, Ушер падёт. Но я не могу держать фронт и уж тем более переходить в наступление только силой своего гения. Мне нужно оружие.

– Оно будет, – веско пообещал Абедалоф.

Атлетически сложённый Арбедалочик был ещё и настоящим красавчиком… нет, пожалуй, красавцем – ведь в красавчике должно быть что-то жеманное, искусственное, а лицо Абедалофа было преисполнено мужественности: мощный волевой подбородок, резко вычерченные губы, прямой, как рыцарский меч, нос, густые каштановые волосы и большие карие глаза. Не томные, воловьи, а живые и дерзкие. Под стать внешности – голос: красивый, привлекательный, бархатистый, и сколько бы Абедалоф ни говорил, слушать его не уставали.

Единственным недостатком Арбедалочика, если можно так выразиться, была страсть ко всему дорогому, и он внимательно следил за тем, чтобы на его одежде и обуви, украшениях и еде стояли исключительно высшие ценники. «Дешёвку» Абедалоф презирал, но так, если вдуматься, ведут себя многие выходцы из низов.

– Вы получаете и продолжите получать оружие и технику в необходимых объемах, – официальным тоном заявил Арбедалочик. – А также опытных инструкторов и наёмников.

Унигарт – кардонийский сферопорт – находился в руках ушерцев, астрологам Компании приходилось наводить цеппели на планету, а не на сверкающий в Пустоте маяк Сферы Шкуровича, что резко меняло статистику потерь: теперь погибал каждый двадцатый цеппель вместо привычного сотого. Потери были велики, но Компания решила заполучить Кардонию и шла на любые жертвы.

– И ещё одна хорошая новость, господа, – широко улыбнулся Абедалоф. – Директора-наблюдатели уполномочили меня подтвердить, что, несмотря на существенное увеличение расходов, Компания рассчитывает на прежние призы: ушерская промышленность и концессия на освоение незаселённых территорий Кардонии. Другими словами, мы остаёмся верными договорённостям, заключённым с предыдущим консулом.

Арбедалочик рассчитывал на проявление радости, однако упоминание Арбора Махима, смещённого за отчаянную попытку избежать войны, заставило обоих кардонийцев синхронно поморщиться.

– Что не так, господа? – насторожился Абедалоф.

Селтих и Кучирг переглянулись, после чего консул неуверенно протянул:

– Нам сообщили, что Махим собирается покинуть Кардонию.

– Вям!

Саптер вновь подбежал к хозяину, но на этот раз Арбедалочик не стал делать любимцу замечания. Нежно потрепал за ушком, чуть подтолкнул, направляя собачку в новое путешествие по кабинету, после чего негромко спросил:

– Сведения точные?

– У меня есть люди в его окружении, – самодовольно сообщил Кучирг. – Завтра Махим отправляется в Убинур, говорит, что хочет лично поддержать войска и моряков. Но мои информаторы уверены, что в Убинуре Махим сядет на цеппель.

– Его нельзя отпускать, – хмуро бросил Селтих.

– Что же делать? – поинтересовался Абедалоф.

– Арестовать!

– Арестовать!

Относительно судьбы бывшего консула мнение Кучирга и Селтиха оказалось на удивление единодушным.

Брови Абедалофа поползли вверх, и консулу пришлось объяснить:

– У Махима много сторонников.

– Опасаетесь мятежа?

– Всё может быть, – неопределённо ответил Кучирг.

– В Линегарте Махим под контролем, – прямо высказался Селтих. – А что он задумает, оказавшись на другой планете, никому не известно. – Пауза. – И какие друзья у него появятся.

Рассорившись с Компанией и потеряв государственный пост, Махим вёл себя тихо, но Арбедалочик прекрасно понимал, что бывший консул, любимец простого люда, обладает колоссальным влиянием на приотцев и способен доставить Компании много неприятностей.

– Махим опасен, – закончил Кучирг.

И Абедалоф согласился:

– Вы правы, консул.

– Арестуем его сегодня же, – деловито предложил Селтих.

– Обвинение?

– Государственная измена.

– Доказательства?

– Придумаем.

– Вы помните, чем закончилась прошлая попытка заключить Махима в тюрьму по придуманным доказательствам? – вежливо поинтересовался Арбедалочик.

Кучирг и Селтих помрачнели.

Любимец народа, и этим всё сказано. Махим ворвался в большую политику при помощи профсоюзов, и естественное желание капиталистов убрать нахального выскочку наткнулось на ожесточённое сопротивление: в стачках и забастовках встала вся Приота. Посадив Арбора в тюрьму, тогдашние власти сами открыли ему дорогу в консульское кресло, и Абедалоф не желал повторять ошибку предшественников.

– Как Махим собирается добраться до порта?

– На убинурском скором.

– Отлично. Я отправлю на перехват своих людей, они войдут в поезд и убьют Махима. А журналисты представят его смерть как ещё одно зверство ушерцев.

– Хороший замысел, – протянул Кучирг.

– Других у меня не бывает, – хмыкнул Арбедалочик. – Слово скаута. – Он помолчал и негромко добавил: – Кроме того, я хочу проверить одно подозрение.

– Какое?

– Не важно, – опомнился директор-распорядитель. И наклонился: – Эбни, красавчик, иди ко мне.

Пёсик, успевший наделать дополнительную лужу у письменного стола командующего, послушно потрусил к хозяину.

– Почему бы вашим людям сразу не сесть в поезд? – осведомился Селтих, кисло глядя на полосатую псину.

– Всё должно выглядеть идеально, – объяснил Абедалоф. – Мы организуем свидетелей, которые покажут, что убийцы сели на поезд в месте, наиболее удобном для проникновения ушерских диверсантов. И мы, таким образом, одним ударом убьём двух зайцев: избавимся от Махима и вываляем в грязи ушерцев.

– С Махимом будут телохранители, – сообщил Кучирг. – Не меньше четырёх человек.

– Хоть четверо, хоть сорок, – улыбнулся Арбедалочик, нежно поглаживая саптера. – Моим ребятам всё равно.

* * *

«Нет, не всё равно: двое лучше троих. Трое всё-таки мешают друг другу, частенько не способны разобраться, что делать, каждый торопится урвать побольше, лезет вперёд, и получается бардак… В буквальном смысле слова. А двое – в самый раз».

Орнелла Григ лежала на спине, подложив под голову левую руку, и лениво разглядывала отражённую в зеркале постель: подушки у изголовья, подушки в ногах, одеяло на полу, а его роль играют простыни. Лежащий слева Гленн завернулся с головой, то ли любит тепло, то ли армейская привычка – не важно. Пристроившийся справа Керк прикрыл только чресла, а сам разметался, благо размеры гигантской кровати позволяли, и радостно похрапывал. Керк молодец, гораздо крепче Гленна, последний час отрабатывал в одиночку.

Орнелла улыбнулась.

Проснувшись, она ещё не шевелилась, но, несмотря на это, чувствовала легкую боль внизу. Вчера Гленн с Керком были жесткими, но она сама того хотела, сама выбрала в баре двух крепких жлобов, так что боль была ожидаемой и даже приятной. К ней она стремилась. Вчера она была плохой девочкой, и её долго наказывали, по очереди и одновременно, спереди и сзади, распаляясь всё больше и больше требуя. В какие-то минуты – почти насилуя, доводя до исступления. Три бутылки бедовки выхлебали, как воду, спать завалились почти в пять, но никакого похмелья, никакой усталости… Только немного болит внизу…

Ещё одна улыбка.

«Я не ошиблась».

Вчера Орнелла долго выбирала между «дикарями» и «эстетами», прислушивалась к себе, пытаясь понять, чего ей хочется, побывала в двух притонах, разглядывая кандидатов, вздыхала, размышляла. Красивые, прелестные до беспамятства мальчики, умелые и ласковые, в Линегарте тоже водились. Жеманные и нежные настолько, что даже себя они иногда называли «она», мальчики знали толк в изысканных наслаждениях, изящно смешивая секс с алхимическими зельями, добирались до самой вершины порока и даже сумели пару раз удивить Орнеллу.

Но вчера ей захотелось «дикарей».

Керк заворочался, Орнелла тихонько вздохнула и потянулась.

Её лицо трудно было назвать красивым, но ещё труднее – не назвать.

Волосы – совсем тёмный каштан, прямые, очень густые, короткие, стрижены по галанитской моде «под мальчика». Выпуклый лоб, широкие скулы, из-за которых лицо казалось треугольным, усиливающий это впечатление подбородок – острый, узкий. Сочетание не самое удачное, но тут же – пронзительные ярко-зелёные глаза, огромные, притягивающие, миндалевидный разрез которых заставлял вспоминать строки любовных сонетов даже далеких от поэзии людей. Но раньше глаз внимание привлекали губы: пухлые, чуть вывернутые. Религиозные женщины называли их порочными, а мужчины заворожённо молчали. Даже религиозные мужчины.

Потянувшись, Орнелла привстала, собираясь покинуть ложе, но была остановлена.

– Ты далеко? – осведомился Керк, открывая правый глаз.

– Туда, где есть вода.

– А сейчас ты там, где есть я, – ухмыльнулся мужчина, и его широченная ладонь уверенно легла на левую грудь Орнеллы. – Забудь о воде.

Тело охотно откликнулось на жест. Тело помнило, как легко довольно большие груди помещаются в лапу Керка и как приятно становится, когда грубые пальцы ласкают затвердевший сосок.

– Хочешь продолжения?

– Ага.

Несмотря на боль, Орнелла не имела ничего против утреннего секса, но прежде следовало почистить зубы и освежиться.

– Дай мне пару минут, хорошо?

Заворочался Гленн. Выпутался из простыни, поднял голову и вопросительно уставился на приятеля:

– М-м?

– Есть тема, – ухмыльнулся Керк, не позволяя девушке подняться.

– М-м…

Полусонный Гленн навалился на бедро Орнеллы.

– Я ведь сказала: мне нужно несколько минут, – ещё спокойно произнесла девушка. – Подождите.

И попыталась встать.

– Что значит «подожди», ипатая ты клуша? – осведомился Керк, впечатывая Орнеллу в подушку. – Твое дело ноги раздвигать, когда скажут, поняла?

Желание исчезло напрочь.

Вчера грубость «дикарей» заводила, теперь вызывала раздражение. Секс перед завтраком должен быть элегантным, как прекрасно пошитое платье, или нежным, как анданский десерт. Звериная страсть хороша для ночи, а сейчас кстати оказался бы мальчик, иногда называющий себя «она».

– Пустите, – попросила Орнелла.

Но мужики не расслышали в её голосе угрозу.

– Пойдёшь, когда я скажу, – хохотнул Керк, продолжая мять девушке грудь.

– Точно! – подтвердил Гленн. Его пальцы по-хозяйски проникли внутрь неё, но Орнелла умела отключать ощущения и сейчас не чувствовала ничего, кроме нарастающей брезгливости.

– Кажется, я внятно сказала, гидратные гориллы, что хочу пойти в ванную!

– Что?!

– Как ты нас назвала?!

Как девушка и рассчитывала, оскорбление ошеломило жлобов. Керк и Гленн на мгновение растерялись, и этой секунды хватило, чтобы Орнелла выскользнула из захвата.

Ловкая, элегантная, спортивная, ей не мешало бы добавить пару килограммов, чтобы округлить фигуру, но девушка предпочитала держать себя в жёсткой форме. На первый взгляд Орнелла казалась хрупкой, но это было ошибочное представление.

– Хня манявая!

Девушка соскочила с кровати, но Гленн успел схватить её за руку. Рывок, резкий разворот лицом к лицу – он хотел вернуть Орнеллу в постель, но во второй руке девушки уже появилась пустая бутылка из-под бедовки, которой она тут же засветила Гленну в голову. Это не было жестом отчаяния, как показалось Керку, а расчётливый ход: силу Орнелла заменяла ловкостью и умением превращать в оружие всё, что оказывалось под рукой. И врезала она Гленну так, чтобы оглушить, а не убить: Орнелла знала, куда и как нужно бить.

Окровавленный жлоб рухнул на подушки, а взбешённый Керк вскочил на ноги:

– Сука спорочья!

Керк не понял, что следует отступить. А ещё лучше – сбежать и запереться в ванной.

Он бросился в гостиную, куда метнулась обидчица, почти догнал, но Орнелла ловко уклонилась. Со стороны сценка выглядела комедией: голый, вполне ещё возбужденный мужик гонится за обнажённой девушкой. Но перекошенное лицо Керка свидетельствовало, что комедией в номере отеля и не пахнет.

– Хня манявая!

Орнелла на ругательства не отвечала. Очередное уклонение позволило ей перебраться к камину, и в её руке оказалась кочерга, которую ослеплённый яростью Керк не разглядел. Здоровяк видел другое: девчонка заперта в углу. Он заревел, намереваясь как следует покарать дерзкую сучку, а в следующий миг уже выл от боли, от безжалостного удара в промежность.

– Сука…

Следующий удар пришёлся в голову, и оглушённый Керк рухнул на пол.

– Придурки ипатые, – прошипела Орнелла. – Такое утро испортили!

Раздражение было настолько сильным, что девушка всерьёз подумала кастрировать тупых ублюдков, но тихий стук в дверь вернул Орнеллу в реальность. Услышав его, девушка немного повременила, убеждаясь, что стоящий за дверью люкса не уйдёт, затем бросила кочергу на Керка, по диагонали пересекла гостиную и распахнула дверь.

– Да?

На пороге замер мальчишка-посыльный.

– Я… – Мальчишка сглотнул, жадно разглядывая тело девушки. – Шум…

– Позови горничных и вышибал, нужно прибраться. – Орнелла чуть отступила, чтобы посыльный увидел валяющегося на полу Керка, но тот не отрывал взгляда от мерно вздымающихся грудей. – Ты меня слышишь?

– Вышибал позвать.

– И горничных.

– И горничных, – повторил заворожённый мальчишка.

– Я буду в душе.

Глава 2,

в которой Помпилио и Нестор собираются в путешествие, а Змеиный мост вызывает пристальный интерес у множества людей

– Какая занятная архитектура! – рассмеялся Гуда, задирая голову. – Кто придумал?

– Ушерцы говорят, что они, приотцы, тянут одеяло на себя, – медленно ответил Помпилио. – Но поскольку Унигарт строили островитяне, имеет смысл доверять их словам.

– Пожалуй.

Сферопорт Кардонии можно было смело назвать «городом башен». Каждое здание расположенного на высоком берегу города могло похвастаться одной, а то и двумя устремлёнными ввысь конструкциями, частенько не имеющими никакого другого предназначения, кроме декоративного. Башни подталкивали Унигарт к небу, создавали впечатление, что невысокие дома упираются в облака и тем дарили ощущение сказки. Душа прагматичного сферопорта тянулась к волшебству.

– Я видел небоскрёбы Бей-Гатара, – задумчиво произнес Гуда. – Они действительно достают до неба, но грубы. А вот Унигарт придумал художник.

– Или романтик.

– Он понимал, что такое небо.

– И любил Кардонию. Хотел, чтобы она была красивой.

– Если не любишь, ничего хорошего не получится.

До главной набережной Унигарта Нестор и Помпилио добрались морем, на шустром паровом катере, который арендовал дер Даген Тур. На берег сошли у «пирса миллионеров», где даже сейчас, несмотря на войну, швартовались роскошные яхты, и медленно направились в самый центр города. Два адигена в классических месварах – у Помпилио бордовый, шитый золотом, буквально кричащий о богатстве, у Гуды чёрный, строгий, – они издалека привлекали внимание прохожих. Одни смотрели с интересом, другие зло, но приставать к редким на унигартских улицах птицам никто не рисковал: адигенов сопровождали вооружённые загратийцы из свиты Нестора и офицер ушерского морского десанта.

Однако гидом выступал не островитянин, а хромающий, постукивающий тростью Помпилио – несколько месяцев назад дер Даген Тур попал в катастрофу и лишь недавно снова стал ходить.

– Прямо по курсу, как ты наверняка догадался, маяк.

– Я слышал, твой алхимик устроил на нём фейерверк? – усмехнулся Гуда.

– Ремонт обошёлся дешевле, чем я ожидал, а дело того стоило, – в тон другу ответил Помпилио.

– Стоило?

– Ну, раз даже ты слышал о фейерверке…

– Он вошёл в историю Кардонии, – подтвердил Нестор.

– Об этом я и говорю. – Помпилио остановился, пару мгновений постоял, тяжело опираясь на трость, после чего буквально выплюнул: – Площадь Конфедерации.

И вздохнул.

Нестор же, несмотря на вчерашнюю встречу с консулом, которая прошла в одном из окрестных зданий, огляделся так, словно оказался здесь впервые. И в этом не было лицемерия: сегодня Гуда смотрел на площадь глазами Помпилио.

– Переговоры шли во Дворце, – продолжил рассказ дер Даген Тур, медленно хромая по булыжнику. – В тот день Лилиан и Фредерик приехали примерно в одиннадцать утра. Автомобиль остановился у лестницы, вокруг собралась толпа зевак, но она всегда собиралась, с самого начала переговоров. Говорят, в тот день толпа оказалась не такой многолюдной, как обычно. Было очень жарко. Наверное, дело в этом.

Помпилио вновь остановился, а Нестор неожиданно подумал, что на площади совсем нет полицейских – их роль играли морские десантники. Затянутые в чёрное патрули наглядно демонстрировали, что островитяне не доверяют даже тем стражам порядка, которые перешли на их сторону.

– Террористы начали стрелять до того, как Лилиан покинула машину, но это не имело значения: шофёра убили первым. А потом Огнедел выстрелил во Фредерика из «Брандьера». Сначала во Фредерика, потом в Лилиан.

И на лестнице Дворца Конфедерации вспыхнули два ярких факела.

Рассказывая, Помпилио довел Нестора до уличного кафе, служители которого давно ждали постоянного клиента: столик в стороне, под отдельным зонтиком, холодное белое, фрукты и сыр. Второй бокал и второй стул появились раньше, чем Гуда успел моргнуть.

– Я прихожу сюда каждый день. – Дер Даген Тур тяжело опустился на стул, передал трость выросшему за спиной Теодору и потёр бедро. – Впервые – через час после убийства. Я видел чёрные пятна на ступенях. Я видел Лилиан перед тем, как её запаяли в гроб. – Пауза. – Я был последним, кто её видел.

Они подняли бокалы, посмотрели друг другу в глаза, затем перевели взгляды на Дворец, беззвучно салютуя тем, кого уже нет, и выпили.

– С кем ты расплатился?

– Только с помощниками Огнедела, – сообщил Помпилио.

И услышал в ответ негромкое, но очень-очень жёсткое и необычайно злое:

– Мало.

А в чёрных глазах Нестора вспыхнули бешеные огоньки.

– Я работаю над этим, – спокойно ответил дер Даген Тур.

– Что Огнедел?

– Гоняться бессмысленно, он умеет прятаться, поэтому я отправил на его поиски сто тысяч цехинов.

– Я слышал о награде, – кивнул Гуда.

– Огнедела ищут все охотники за головами Герметикона, поэтому я сосредоточился на поиске того, кто его нанял.

– Не допускаешь, что он действовал самостоятельно?

– Ни на мгновение, – отрезал Помпилио. И тут же объяснил: – Лилиан стояла в шаге от грандиозного успеха. Ей удалось уговорить Махима пойти на уступки, и если бы переговоры в тот день состоялись, войны на Кардонии сейчас не было бы. Слишком многое должно совпасть, чтобы Огнедел случайно ударил именно в этот день и именно в этот час. Я убеждён, что ему приказали.

– Огнедел – самостоятельный террорист, никто не слышал, чтобы он работал за деньги, – мягко произнёс Нестор.

– Получается, иногда работает, – отмахнулся дер Даген Тур. – Нанять его могли либо галаниты из Компании, либо кто-то из окружения Махима, либо ушерцы.

– Ты вроде говорил, что Махим согласился с доводами Лилиан, – припомнил Гуда.

– Огнедел появился на Кардонии до начала переговоров, а значит, Махим мог его нанять.

– А потом кто-то третий, кто стоял между Махимом и Огнеделом, отдал приказ на убийство Лилиан, – прищурился Нестор. – К примеру, исполняя волю Арбедалочика.

– К примеру, – согласился дер Даген Тур.

– Допустим. – Гуда побарабанил пальцами по столешнице. – А почему ты подозреваешь ушерцев? Мы ведь понимаем, что стратегически они уже проиграли: их слишком мало, и проглотить Приоту они не в состоянии.

– А ещё мы оба понимаем, что для победы ушерцам достаточно Линегарта и левого берега Хомы, – рассудительно ответил Помпилио. – Если справятся до зимы, следующая кампания превратится в отлов остатков приотской армии по степям Правобережья. К тому же Дагомаро знает, что мы не хотим отдавать Кардонию Компании, и это знание могло подвигнуть его на авантюру: он мог сам начать войну, чтобы раз и навсегда показать, кто на Кардонии главный.

– Меня знакомили с Винчером, – задумчиво произнес Гуда. – У меня сложилось впечатление, что ради своих целей он пойдёт на что угодно.

– Правильное впечатление.

– Ты его прощупывал?

Вопрос правильный, но сложный.

– Дагомаро – наш союзник, – медленно ответил Помпилио. – Я приду к нему только после того, как исключу Арбедалочика и Махима.

– А они сидят в Линегарте?

– Не совсем, – улыбнулся дер Даген Тур. – Мне стало известно, что Махим направляется в Убинур, хочет покинуть планету. Я планирую его перехватить.

– В Убинуре?

Помпилио вновь потёр бедро и отрицательно покачал головой:

– Не уверен, что Махим доедет до порта.

И Нестор согласился:

– Пожалуй.

Они не были ханжами и не были ангелами, они знали, как следует поступать с опасными политическими противниками, и понимали, что враги не позволят бывшему консулу добраться до далёкого порта.

– Убинурский скорый делает четыре остановки, три из них – в достаточно больших городах, последнюю – на маленьком разъезде, где пополняет запас воды. Там я сяду в поезд и поговорю с Махимом.

– Не поздно?

– Если с Махимом что и случится, то лишь на последнем перегоне, – уверенно ответил Помпилио. – Этот участок проходит всего в сотне лиг от линии фронта, что очень удобно для устройства маленького убийства, замаскированного под диверсию.

– Как ты доберешься до разъезда?

– Я с самого начала предполагал использовать аэроплан. – Дер Даген Тур прозрачно улыбнулся. – А теперь мне даже не придётся его покупать.

– Аэропланов у меня полно, – не стал скрывать Нестор. – На «Длани» мы незаметно пересечём линию фронта, на аэропланах спустимся к разъезду и сядем в поезд. А «Длань» встретит нас в Убинуре.

– Нас? – удивился дер Даген Тур.

– Ты собираешься ехать один?

Помпилио улыбнулся.

– Таким образом, вопрос решён, – закончил Гуда. – И не спорь: я знаю, как лучше.

Им не было нужды рисковать жизнями: каждый из них, и Помпилио, и Нестор, могли снарядить за Махимом целую армию наёмников или профессиональных военных, но они прекрасно знали, что некоторые вещи нельзя поручать помощникам. Дер Даген Тур должен был сам найти Махима, а его друг принял решение поддержать предприятие.

– Сколько у нас времени?

– На разъезде мы должны быть примерно в шесть утра. Завтра.

– Успеем, – уверенно произнёс Нестор.

* * *

Случайно так получилось или нет, доподлинно неизвестно, но то, что все окна личного кабинета приотского консула выходили на Висячую, самую зловещую башню Старой крепости Линегарта – факт. Башню назвали так вовсе не потому, что она болталась в воздухе или была привязана к чему-то высокому, просто большую часть своей истории Старая крепость исполняла роль главной приотской тюрьмы, и правоохранительные органы вывешивали на Висячей тела казненных в качестве наглядной рекламы своей деятельности и пропаганды общей законопослушности. Варварский обычай отменили сто лет назад, но к этому времени название настолько прикипело к башне, что менять его не стали. А потом рядом с крепостью воткнули Дом правительства, и лучшие его помещения оказались напротив Висячей…

Как предыдущие лидеры относились к многозначительному соседству, Кучирг не знал, но лично его вид башни бесил, и консул старался смотреть в окно как можно реже. При этом менять кабинет стеснялся: во-первых, традиция; во-вторых, мало ли что люди подумают?

«Может, привыкну…»

Мысль была правильной, поскольку консулом длинный и тощий как жердь Кучирг являлся меньше месяца. До того был сенатором, верным соратником Махима, но, получив приказ Арбедалочика, мгновенно отрёкся от кумира и отстранил его от власти с доскональным соблюдением всех предусмотренных демократических процедур.

Самое смешное заключалось в том, что в кресло Махима Кучирг не стремился, понимал, что во время войны от должности консула больше проблем, чем радости, но противиться Абедалофу не посмел. Кучирг встал во главе правительства, постепенно освоился и теперь мечтал подмять под себя обнаглевшего Селтиха. Не сомневался, что рано или поздно подомнёт, с соблюдением всех предусмотренных демократических процедур, разумеется, но пока был вынужден тесно сотрудничать с ненавистным, но необычайно талантливым генералом.

– Если не закончим войну до зимы – обанкротимся.

– Нужно обанкротиться раньше, – усмехнулся Селтих, проводя рукой по напомаженным волосам.

– Что? – поперхнулся Кучирг.

– Не торопись вычерпывать нашу казну досуха, – объяснил Ере. – Сделай вид, что деньги закончились, и пусть Компания оплачивает не только военные, но и гражданские расходы.

Несколько мгновений консул таращился на генерала, а затем негромко выругался, коря себя за то, что не додумался до такого простого и очевидного решения. Но в следующий миг подумал, что предложение могло быть сделано с подачи Арбедалочика, в качестве проверки лояльности, так сказать.

От подобных раскладов голова шла кругом.

– Министерство финансов подчиняется тебе напрямую, проведи пару хитрых операций, спрячь фонды, а затем требуй у Абедалофа деньги. Ему нужно закрепиться на Кардонии, так что заплатит.

– А как будем отдавать?

– А как мы будем отдавать всё остальное? – пожал плечами Селтих. И на его губах вновь заиграла улыбочка, которую при желании можно было принять за снисходительную. Кучирг же называл её мерзкой и высокомерной. – Расплатимся ушерской промышленностью и концессиями, ты ведь слышал – им хватит.

– А если не хватит?

– Компании даже промышленность ушерская не особенно нужна, – махнул рукой Ере. – Компании необходима Кардония, чтобы закрепиться в центре сплетения. Вот за это они готовы платить, ни за что больше.

В словах генерала был смысл… Нет, не так: в словах генерала был ОЧЕНЬ большой смысл. Селтих предлагал выгодное для Приоты дело, но Кучирга смущала необходимость обманывать Компанию. Пример Махима наглядно демонстрировал, как далеко способны завести подобные шалости.

– Я подумаю, – пробубнил консул. И тут же осведомился: – Насколько я понимаю, боевой дух армии подорван?

Кучирг не первый раз задавал вопросы, призванные продемонстрировать, что именно он, консул, является начальником Селтиха. И всякий раз результат был один.

– Армия и её боевой дух – моя головная боль, – обидно отмахнулся генерал. – Я позабочусь.

– Я – консул, – напомнил Кучирг.

– А я – командующий.

Вот и весь сказ.

Самодовольство. Это слово с избытком описывало и внешний вид, и выражение лица, и манеру поведения, и в целом всего Ере Селтиха. Самодовольство. А ещё – самолюбование.

Полный, совсем не героического сложения генерал тщательно заботился о внешности, по слухам, даже женскими кремами не брезговал и безоглядно применял помаду для волос, из-за чего причёска и закрученные усики выглядели нарисованными. Помада оставляла жирные пятна на одежде, это, в свою очередь, заставляло Селтиха менять мундиры дважды, а то и трижды в день, что он проделывал с огромным удовольствием. Пользуясь тем, что форма верховного главнокомандующего в армейском уставе Приоты не описывалась, Ере ходил то в чёрном с серебром, то в белом с золотом, то в бирюзовом, то в бордовом, то в тёмно-синем с ярко-красными вставками мундирах различных покроев. О тщеславии Селтиха и его страсти к нарядам военные слагали легенды, однако в последнее время авторитет самодовольного генерала взлетел до небес: ведь именно он, напомаженный, наряженный, тонкоголосый и толстый Ере, ухитрился затормозить бронированные орды ушерцев. Он остановил бегущую армию и не пустил врага к столице.

– Для наступления мне потребуется больше сил, чем для обороны, – небрежно произнес Селтих. – Тут новые выкладки.

И положил на стол извлечённую из портфеля папку с бумагами. Не бросил, а именно положил, вежливо.

– Наступление? – Кучирг изумлённо уставился на командующего.

– В обороне не отсидимся, войны так не выигрывают.

– Ты сам сказал, что мы измотаем волосатиков.

– Это была необходимая доза оптимизма.

– Что?!

– Адмирал Даркадо не дурак, он прекрасно понимает, что должен закончить войну до зимы и не будет считаться с потерями. Волосатики взломают нашу оборону и захватят Линегарт. Так будет.

– Если? – Консул уже взял себя в руки.

– Если мы им не врежем. – Селтих постучал пальцем по папке. – Здесь мои расчёты, которые предполагают кратное увеличение помощи Компании в ближайшие недели. Ознакомься и поддержи меня на сегодняшней вечерней встрече с Абедалофом. Времени мало, поставки должны начаться как можно скорее.

– Иначе?

– Иначе нам с тобой придется уносить с Кардонии ноги, а Махим снова станет консулом.

Кучирг поморщился, демонстрируя своё отношение к нарисованной перспективе, однако последнее заявление вызвало у него скепсис:

– Махим уже никем не станет, ты же слышал.

– И об этом я тоже хотел с тобой поговорить, – в тон консулу сказал генерал.

– Да?

Селтих помолчал, пристально глядя на собеседника, после чего негромко, но очень твёрдо произнёс:

– Мне не нравится предложение Арбедалочика.

– Не хочешь убивать Махима? – удивился Кучирг.

Удивился настолько, что даже голос повысил, забыв о том, что некоторые вещи требуется обсуждать полушёпотом. Даже в собственном кабинете. Особенно – в собственном кабинете.

– Я хочу убить Махима, – не стал отрицать генерал. – Но меня не устраивает банальное покушение в поезде, потому что в нём легко обвинить нас.

– Абедалоф сказал, что доказательства вины ушерцев будут несокрушимыми.

– Оголтелые сторонники, которых у Махима полным-полно, не поверят никаким доказательствам. А «несокрушимых» не будет, потому что Арбедалочик собирается держать нас этим убийством в узде. Не сомневаюсь, что он сам запустит альтернативную версию покушения, чтобы сделать нас более послушными.

– Вот уж не ожидал, что ты параноик.

– Я, может, и параноик. – Селтих снял с плеча несуществующую пылинку. – Но Абедалоф – галанит. Доверять ему – верх идиотизма.

Кучирг качнул головой, безмолвно признавая правоту генерала, и тихо осведомился:

– Что предлагаешь?

– Нужно взорвать какой-нибудь мост, а с ним – поезд. В этом случае ни у кого не останется сомнений в том, что это ушерская акция: нам терять переправу нет никакого резона.

– Ты рехнулся? – Консул завопил ещё до того, как Селтих закончил. – Взорвать поезд? Убинурский скорый? Ты понимаешь, о чем говоришь?!

Но Ере остался спокоен:

– Повторяю: только в этом случае нас никто не заподозрит, у Арбедалочика не появится лишнего рычага влияния, а взбешённые ушерским зверством сторонники Махима сплотятся вокруг нас. Со всех сторон плюсы.

«А цена – один взорванный поезд. Сотни жизней. Сотни беззащитных гражданских».

Осознать тяжесть этого преступления консул не мог. Не укладывалось у него в голове, что можно вот так легко и непринуждённо приговорить к смерти такое количество невинных людей. А в следующий миг Кучирг подумал, что это хорошо: не понимаешь, что натворил, – не терзаешься. А ещё лучше – не помнить, что натворил, забыть и спать спокойно.

Подумал и угрюмо спросил:

– Получится свалить на волосатиков?

– Да, – убеждённо ответил командующий.

– Кто будет исполнителем?

– Команда саперов с Менсалы, опытные ребята, которые учат нашу деревенщину пользоваться галанитским оружием. Они всё сделают без лишних вопросов.

– Без вопросов?

– Менсалийцам всё равно, кого убивать, – объяснил военный. – Получив деньги, они пустят под откос поезд, а завтра уже забудут об этом.

«Похоже, забыть – самый распространённый способ спать спокойно».

Однако использование ненадёжных менсалийцев вызывало у Кучирга определённые сомнения.

– Кто их уберёт?

– Ты растёшь на глазах, – с весёлым уважением произнёс Ере. – В Департаменте секретных исследований служить не доводилось?

– В последнее время я тесно общался с галанитами.

– Это многое объясняет, – вновь рассмеялся Селтих. И серьёзно продолжил: – С исполнителями разберутся настоящие патриоты, которых мы используем втёмную. Они нагрянут после того, как всё случится, и расквитаются с гадами.

– Осечки не будет?

– Осечки случаются у всех, – нравоучительно ответил Ере. – Но если менсалийцы отобьются и смоются, наши патриоты всё равно доложат, что бились с ушерскими диверсантами.

* * *

Дворец.

Массивное здание с портиком, стоящее на главной площади Унигарта, нельзя было назвать никак иначе. Широкая лестница в восемьдесят ступенек, толстые колонны асханского мрамора, специально привезённого с далёких островов, окна в три этажа, скульптуры в нишах – внешняя отделка производила впечатление, а великолепие внутреннего убранства поражало воображение простых кардонийцев. Штучный паркет, резная мебель из редких пород дерева, картины в золочёных рамах, главную из которых – «Подписание договора Конфедерации» – создал знаменитый на весь Герметикон Эмиль Рафал.

Здание задумывалось как дворец, строилось как дворец, и стало им – Дворцом Конфедерации, символом единства и мощи Кардонии, символом мира. Символом того, чего больше нет.

Половинки Конфедерации вели меж собой беспощадную войну, но на названии Дворца это никак не отразилось. Более того, Винчер Дагомаро, консул Ушера, официально заявил, что обязательно возродит Конфедерацию, которую предали приотские заговорщики, и после войны всё пойдёт по-прежнему. Впрочем, в Линегарте не уставали повторять, что именно ушерские агрессоры похоронили единство Кардонии.

– Бои на севере почти не ведутся, мелкие стычки не в счёт, – произнёс адмирал Даркадо, ведя указкой по висящей на стене карте. – Наступать там практически невозможно, землеройки об этом знают и не беспокоятся.

– А жаль, – вздохнул Дагомаро.

– Против географии не пойдёшь, – усмехнулся Тиурмачин.

Захватив сферопорт, ушерцы переписали предназначение основных зданий: Совет Унигартских Общин был занят штабом адмирала Даркадо, а во Дворце Конфедерации разместилась канцелярия консула, и именно в его кабинете проходило неофициальное совещание: Винчер Дагомаро и командующий эрсийским контингентом маршал Гектор Тиурмачин внимательно слушали начальника ушерского Генштаба.

– За два месяца наступления мы взяли под контроль большую часть левобережной Приоты и все порты Банира, кроме Убинура. Море наше полностью, воздух – в основном. Мы уничтожили ударную группировку землероек, их армия дезориентирована и панически отступает.

– Им удалось остановить наше наступление, – заметил Дагомаро.

– Любое наступление рано или поздно останавливается, – поддержал коллегу маршал. – Наше – не исключение. И нужно смириться с тем, что оно закончилось.

– Я бы предпочел, чтобы оно закончилось в Линегарте.

– Мы дойдем до Линегарта, – пообещал Даркадо. – Но войскам нужна передышка.

– И перегруппировка, – добавил Тиурмачин. – Определим главное направление, сформируем кулак и врежем землеройкам ещё раз.

Даже сейчас, во время войны, старый маршал нечасто появлялся на людях в мундире, отдавая предпочтение цивильному костюму старомодного покроя. Твёрдый воротник сорочки, впивающийся в старческую кожу, строгий галстук, булавка с крупным камнем, бежевая ткань в тончайшую коричневую полоску – в штатском Тиурмачин походил на банкира или промышленника, но только походил: Гектор был военным до мозга костей.

– Сколько времени нужно?

– Месяц, не меньше, – ответил Даркадо.

– За это время Селтих ещё больше укрепит оборонительные рубежи и наберёт новых рекрутов, – угрюмо заметил Дагомаро. – Компания вооружит их, и мы не успеем закончить войну до зимы.

До того, как Банир станет злым и поставки подкреплений с архипелага станут редкими, сопряжёнными с большой опасностью делом. Зимой закрывалось небо – даже паровингеры летали неохотно, а цеппели и вовсе отправлялись в эллинги, – а по бушующему океану рисковали ходить только очень большие пароходы. Зиму ушерцы ждали с тревогой, а приотцы – с надеждой, именно это имел в виду консул.

Но военным было чем ответить.

– За месяц армии не создаются, – недовольно произнес Тиурмачин.

– Селтиху нужно не создать армию, а возродить, поскольку мы не уничтожили ударную группировку землероек, а разогнали её, – перебил маршала Дагомаро. – Странно, что я должен напоминать об этом. Приотская армия была рассеяна, но сейчас снова собирается и через месяц будет выглядеть совсем иначе. Через месяц-полтора у Селтиха окажется достаточно обученных солдат.

– Для чего достаточно?

– Чтобы доставить нам неприятности.

– Мы их сметём, – бросил Даркадо.

– Неприятности?

– Землероек!

– Не сомневайся, – поддакнул эрсиец.

Консул обвёл военачальников тяжёлым взглядом, после чего закончил:

– Мне нужен Линегарт. До зимы.

– Чтобы выиграть войну, требуется не территории захватывать, а уничтожить армию противника, – проворчал Тиурмачин. – Захват столицы не даст ничего, кроме морального удовлетворения.

– Аргументирую: с политической точки зрения захват Линегарта положит Приоте конец.

– На правом берегу Хомы нет больших городов, – напомнил маршалу Даркадо. – Если мы возьмём столицу, землеройки потеряют последнюю крупную базу, их армия превратится в кочующий по лесам и полям сброд, который мы постепенно переловим.

– Всё так, – подтвердил Дагомаро. – Кроме того, захват Линегарта позволит нам сформировать новое правительство Приоты и вытащить континент из удавки Компании.

Огромные долги, которые наделал предыдущий консул – Махим, и стали главной причиной войны. Платить за приотцев Дагомаро не собирался, а потому принял решение ликвидировать должника и создать на его месте новое государство.

– И мы решим все наши проблемы.

Консул посмотрел на старика, тот чуть заметно улыбнулся, адмирал Даркадо расценил происходящее по-своему и в очередной раз польстил союзнику:

– Хочу добавить, что подразделения Эрсийского экспедиционного корпуса бьются великолепно. Мы рады, что вы с нами, Гектор.

– Благодарю, адмирал.

Маршалы эрсийской хунты помогали соседям не из любви к сражениям: Дагомаро пообещал им половину Приоты, однако знали о договорённости только сами маршалы да ушерские сенаторы.

– Сегодня после обеда я проведу большое совещание, по итогам которого сформирую требования по дооснащению армии.

– Хорошо.

– До вечера.

Адмирал кивнул Тиурмачину, консулу и вышел из кабинета. Дагомаро же медленно прошёлся вдоль стола, бросил рассеянный взгляд в окно, из которого открывался превосходный вид на Унигартский маяк, и замер, словно увидев на знакомом строении нечто необыкновенное.

Высокий, бритый наголо консул был одет в традиционный чёрный пиджак с воротником-стойкой, брюки и блестящие туфли – этот костюм знала вся Кардония. Так же, как длинную, рыжую с проседью бороду – её Винчер поглаживал в минуты задумчивости не менее знаменитым жестом. На левой стороне груди Дагомаро сиял крылатый жлун, золотой значок консула, и это было единственное украшение, которое позволял себе Винчер, – никаких колец, перстней, браслетов и даже часов.

– Ты слышал, что Махим собирается покинуть Кардонию? – негромко спросил консул, продолжая смотреть в окно. – Он доберётся до Убинура на поезде, после чего сядет в идущий на Белиду цеппель.

– Не только слышал, но и поделился этой информацией с Помпилио, – спокойно отозвался маршал. И улыбнулся, увидев, как вздрогнул Дагомаро: – Не волнуйся, Винчер, я сделал так, чтобы Помпилио узнал о происходящем из «заслуживающих доверия» источников.

– Зачем?

– Чтобы подтолкнуть его к действиям, разумеется.

Поразмыслив, консул оставил ответ без комментариев. Продолжил о поверженном сопернике:

– Отъезд Махима нам на руку. После всего произошедшего Арбор ненавидит Компанию и её лакеев и наверняка постарается сыграть против них. Я не вижу поводов мешать ему.

– А как насчёт Помпилио? – вернулся к адигенской теме маршал.

Настырность эрсийца имела свои причины, но была неприятна Винчеру. И ответил он грубовато:

– А что насчёт Помпилио?

– Он наверняка захочет обсудить с Махимом обстоятельства смерти Лилиан и отправится в Убинур. – Тиурмачин ничем не показал, что его задела резкость консула. – И нет лучшего способа убедить Помпилио в виновности Компании, чем…

– Чем смерть Махима, – догадался Дагомаро.

До сих пор бывший приотский консул и дер Даген Тур не виделись, обсудить трагическую историю не могли, и в интересах Дагомаро и Тиурмачина было сделать так, чтобы не смогли никогда.

– Нельзя давать Махиму шанс доказать свою непричастность к смерти Лилиан.

– Почему же ты рассказал о его отъезде Помпилио? – сварливо осведомился консул. – Аргументируй!

– Потому что в противном случае наш замысел не имеет смысла: Помпилио должен ждать Махима, – объяснил маршал. – А Махим должен погибнуть в двух шагах от Помпилио.

– Ладно, допустим, – Дагомаро погладил бороду. – Как мы это сделаем? Я имею в виду – с Махимом.

– Пустим под откос поезд, – легко ответил Тиурмачин.

– Гектор?! – Консул умел быть и жёстким, и жестоким, в противном случае на вершине не удержался бы. Хоронить врагов Винчеру тоже доводилось, пару кладбищ накопал как минимум, однако предложение маршала вызвало у Дагомаро оторопь. – Зачем гробить поезд?!

– А на кого ты собираешься свалить убийство Махима?

– На Компанию.

– Каким образом?

– Э-э… – Об этом Винчер не подумал.

– Оставим визитку: «С приветом из Департамента секретных исследований»?

– Хватит острить!

– Это горький смех. – Тиурмачин пожевал губами. – Мне тоже не нравится убивать гражданских, но выхода нет: поскольку мы не можем прямо указать на Компанию, то должны сделать смерть Махима загадочной. Война есть война: поезд взорвался, вопрос закрыт, пусть Помпилио ломает голову над причинами.

– Целый поезд, – вздохнул Дагомаро.

– Этот узелок необходимо рубить, Винчер, нужно списать убийство Лилиан на Махима, – проникновенно произнёс маршал. – Поскольку, если Помпилио узнает, что это ты нанял Огнедела, тебе даже грешники из галанитской геенны не позавидуют.

* * *

«Душа моя, Этна!

Не побоюсь признаться: я всегда хотел иметь такого друга, как Аксель.

Забавно, да?

Я – учёный, кабинетный червь и лабораторная крыса, вся моя жизнь до войны – это книги и размышления. Аксель – полная моя противоположность. Он не очень хорошо образован, мало читал, не интересуется театром и совсем не разбирается в живописи. Зато хороший, любимый солдатами офицер, а ещё – бамбальеро. Представляешь?! Среди моих друзей оказался самый настоящий бамбальеро! Как выяснилось впоследствии, Аксель остановился на уровне бамбини, но для армии этого вполне достаточно.

Даже для подразделения Акселя достаточно.

Когда мы услышали, что нам придадут батальон эрсийских кирасиров из Чернарского гвардейского полка, мы ожидали кавалеристов. Ещё шутили, помню, что пропахнем навозом, а обер-прапорщик Стыро потешно изображал усатого героя на коне. Так было, что скрывать. И потому мы изрядно удивились реву моторов, сопровождавшему явление союзников. Никаких коней, одни герои.

Эрсийские кирасиры, душа моя, это самая настоящая штурмовая пехота, или бронепехота, или пехотные десантники – я не знаю, как правильно их назвать. Это прообраз будущей армии, мобильной и мощной, и я удивлён тем, что именно эрсийцы первыми догадались объединить бронетяги и пехоту.

Несколько лет назад маршалы заказали Дагомаро разработку особого бронетяга, который назвали «Клоро» – он колесный, быстрый, вооружён всего тремя пулемётами, и у него есть защищённый кузов для пехоты. Причём не простой пехоты, а для отлично подготовленных и великолепно экипированных вояк – оружие из жезарского сплава и доспехи из благлита. Конечно, душа моя, даже благлит не удержит пулемётную пулю или винтовочный выстрел в упор, но в обычном бою в упор стреляют редко, на пулемёты в рост не ходят, и потому доспехи неплохо себя зарекомендовали.

Кирасиры – ребята отчаянные, атакуют лихо, прорывают оборону при поддержке «Бёллеров», высаживаются и вступают в бой. А их объединение с нами, с отрядом алхимической поддержки, дало потрясающий эффект. Теперь мы способны захватывать небольшие города, что и продемонстрировали в Оскервилле.

Но я опять увлёкся. Я становлюсь военным, душа моя, этого не избежать. Я восхищаюсь орудиями убийств и грамотными действиями офицеров. Это война. Она меняет всё.

Боюсь, иногда я тебя пугаю…

Основа доспехов – кирасы, потому за бронепехотой и сохранили старинное название. Кирасы, а ещё наручи, поножи, каски, а самое главное – маски. Кирасирам разрешено создавать их по своему разумению, а потому у некоторых они гладкие, у других зеркальные, у третьих разрисованы… И вот маски, скажу откровенно, меня напугали.

Кирасиров в полном облачении я впервые увидел уже на следующий день. Лепке приказал согласовать план учений, я отправился на встречу и наткнулся на высоченного железного человека. Кираса, каска, поножи, наручи, карабин на плече, пистолет в кобуре… Поверь, душа моя, я ни за что не растерялся бы, увидев солдата в подобном облачении. Но у железного человека не было лица – его заменяла странная скульптурная маска, изображающая клыкастого бородача, – и этот факт заставил меня вздрогнуть.

Позже выяснилось, что передо мной стоял обер-шармейстер Аксель Крачин, командир приданного нам батальона.

«Пропустим по стаканчику?» – предложил Аксель, когда мы оказались в его кабинете. И, не дожидаясь ответа, плеснул в две маленькие рюмки яблочной бедовки.

Ты ведь знаешь, душа моя, что я почти не пью, но рюмку у Крачина взял. Наверное, почувствовал, что так нужно.

«Твое здоровье».

«Твое здоровье».

Аксель выпил, крякнул, вернул рюмку на стол и, глядя мне прямо в глаза, произнёс:

«Маска – часть амуниции, не более. Под ней я – человек. Офицер».

Первая моя мысль была очевидной: «Каким образом он узнал?! Неужели я не слежу за лицом?»

Я думал, что эрсиец надо мной посмеётся, но Крачин продолжил разговор очень серьёзно и совсем не так, как я ожидал:

«Когда я впервые надел маску и увидел своё отражение в зеркале, то вздрогнул так же, как ты. Я показался себе ненастоящим. А потом вспомнил рыцарские шлемы с забралами и понял, что я не скрываю лицо, а защищаю его. Маска – не часть меня, а часть амуниции».

Это прозвучало неожиданно, но я нашёлся с ответом сразу:

«Спасибо».

«За что?» – удивился он.

«За то, что объяснил. Спасибо».

Аксель как-то странно посмотрел на меня. Пристально? Оценивающе? Очень странно посмотрел. Я не могу подобрать подходящего определения, но точно знаю, что именно после этого разговора мы начали становиться друзьями…»

Из личной переписки фельдмайора Адама Сантеро

27-й отдельный отряд алхимической поддержки

Приота, окрестности озера Пекасор, середина сентября

Оскервилль они передали 37-му Кадарскому полку морского десанта, который подошёл на следующий день после захвата города. Надеялись продолжать атаку, но приказа развивать успех, к большому удивлению Сантеро, не прозвучало. Ушерцы взяли под контроль примерно двадцать лиг правого берега, выставили дозоры, организовали мобильные патрули, но вглубь не пошли. Наступление, которое длилось почти два месяца, прекратилось.

Алхимиков и кирасиров вернули на левый берег, на восточную окраину Оскервилля, и велели зализывать раны. Прислали «Бёллеры» взамен погибших в столкновении с тяжёлыми «Доннерами», прислали людей. Не новобранцев, разумеется – в отдельные отряды кого попало не брали, – а опытных, повоевавших в составе полковых алхимических подразделений ветеранов. Но их требовалось проверить, распределить по экипажам, посмотреть, как впишутся, снова проверить… Другими словами, заскучать не успели.

– Так точно, – браво подтвердил Аксель Крачин. – Не успели.

Он был самым высоким из присутствующих – макушка эрсийца чуть-чуть не доходила до двухметровой отметки, но при этом соразмерным: не здоровенным «шкафом», но и не тощим дылдой. Короткие волосы – тёмные, с густой проседью – Аксель зачесывал назад и тщательно за ними следил, подстригая едва ли не раз в неделю. И столь же внимательно эрсиец ухаживал за короткой бородкой «клинышком». Такие бородки любили носить университетские профессора, частенько добавляя к ним пенсне или очки, но Крачина нельзя было принять за преподавателя даже издалека. И в полной темноте.

Глаза у Акселя были блекло-голубыми, словно лазурное небо густо разбавили водой, а нависающий над бородкой нос – крючковатым. Такое сочетание намекало на присутствие среди предков кирасира белидийцев, но Крачин считал себя стопроцентным эрсийцем и готов был доказывать свою правоту какими угодно методами.

– С утра на стрельбы ездили, после обеда отрабатывали скоростную высадку – когда скучать?

– Как вы отстрелялись?

– Отлично. У меня ребята на отдыхе не спят, чтобы потом капсюлями не хлюпать.

– Прекрасно, просто прекрасно, – одобрил фельдполковник Лепке. – А как дела у вас, Адам?

Сантеро в отличие от Лепке и Крачина кадровым военным не был, записался в армию в самом начале войны, откликнувшись на призыв о добровольной мобилизации, а звание и должность получил благодаря высокой алхимической квалификации и доскональному знанию техники – до войны Адам работал над созданием огнемётных бронетягов. Непонимание важных армейских мелочей несколько раз ставило Сантеро в неловкое положение, и вояки относились к нему с некоторым превосходством.

Все вояки, кроме Акселя.

– Ремонт завершён, ждём приказа.

– Ждём приказа, – с улыбкой повторил фельдполковник.

– Так точно. – Сантеро почесал бровь. – А что?

Лепке махнул рукой:

– Всё в порядке, Адам, всё в порядке.

Даже внешне Сантеро никак не походил на прирождённого вояку. Невысокий, тощий, с круглой головой, Адам напоминал куклу, особенно, когда раздевался, а потому предпочитал купаться в одиночестве и никогда не ходил в общественную баню. Голову, кстати, Сантеро брил, однако чёрные волосы росли с такой поспешностью, словно боялись опоздать к следующей встрече с бритвой, и череп Адама всегда покрывала густая тёмная щетина. А вот жидкая бородёнка, которую Сантеро носил только в силу ушерской традиции, могла вызвать усмешку даже у принцессы-несмеяны, попытка же отпустить усы привела к появлению на верхней губе мерзких сосулек, к счастью, Сантеро успел изничтожить их до того, как по отряду поползли смешки. Плюс к перечисленному Адам не очень хорошо видел в темноте, а голос его мужественно звучал только шёпотом. Командирский рык, характерный, к примеру, для Крачина, Сантеро подменял пронзительным воплем.

Казалось бы, сплошные недостатки, однако Сантеро ухитрился заработать авторитет и репутацию толкового военного, лучше всех выполняющего боевые задачи.

Что же касается офицерских навыков, то они, по твёрдому убеждению фельдполковника, обязательно придут с опытом. Не могут не прийти.

– Подраться желание есть? – осведомился Лепке, весело прищуриваясь на подчинённых.

– Смотря с кем? – рассудительно ответил Крачин.

В отличие от Сантеро Аксель понимал, что затишье продлится не меньше месяца, а значит, фельдполковник предлагает рейд по схеме «туда и обратно» без следующих по пятам подкреплений, вот и осторожничал.

Впрочем, в армии всё просто: если решение принято, то осторожничай, не осторожничай, а ехать придётся.

– Вам о чём-нибудь говорит название «Змеиный мост?»

– Нет.

– Нет.

Лепке расстелил карту и жестом предложил офицерам склониться над столом.

– В настоящее время у землероек осталась только одна чугунка – Южная, которая идёт от Линегарта до Убинура. Она проходит по правому берегу, поэтому мы её не перерезали, но хотим перерезать, потому что землеройки вовсю используют её для переброски войск.

– А нам это ни к чему.

– Совершенно верно, – кивнул фельдполковник, одобряя сообразительность Сантеро. – В настоящее время мы отдыхаем, но это не значит, что следует спать.

– Как далеко мост?

– Больше ста лиг.

– Изрядно, – скривился Адам.

– Почему бы не выслать паровинги? – тут же поинтересовался Крачин. – Они долетят и вернутся, а мы будем всю ночь капсюлями хлюпать, а потом ещё весь день.

– Во-первых, мост хорошо прикрыт с воздуха, во-вторых, там часто летают аэропланы приотцев, в-третьих, мост очень крепкий, нет уверенности, что бомбардировка даст нужный результат.

– Какой результат нужен?

– Снести все пролёты, – твердо произнёс фельдполковник. – Мост должен встать на месяц, не меньше, что позволит нам спокойно подготовиться к наступлению. А когда землеройки его восстановят, по нему поедем мы.

– Понятно.

Все пролёты… Значит, нужно подбираться к самому мосту, иначе никак. Сто с лишним лиг в тыл землероек, потом столько же обратно: опасно, но на быстрых бронетягах можно рискнуть. В целом дело вырисовывалось средней паршивости, однако у Лепке был припасён ещё один неприятный сюрприз:

– Штабные отчего-то возбудились, требуют провести рейд немедленно.

Крачин и Сантеро переглянулись: странно, конечно, отправляться без всякой подготовки, но потому они и считаются мобильным подразделением, чтобы срываться в рейд в любой момент.

– Понятно.

– Самое позднее, вы должны выйти к Змеиному мосту к шести утра, в семь пойдёт военный эшелон, вы должны угробить его вместе с мостом.

– Подготовить взрыв за час?

– В рейд пойдут отличные сапёры, Аксель, и тоже, кстати, эрсийцы. Они уверены, что успеют.

– Хорошо, пусть так.

– Теперь с вами, Адам. – Лепке пристально посмотрел на Сантеро. – Мне приказали отправить в рейд только Тиля и сапёров, поскольку кирасиры быстры и привычны к подобным прорывам. Но я считаю, что на обратном пути возможны боевые столкновения, а потому отправляю ваш алхимический пост. Но отправляю я вас вопреки приказу, вы должны об этом знать и самостоятельно принять…

– Я согласен.

– Вот и хорошо. – Фельдполковник выпрямился. – Синьоры офицеры, у вас мало времени.

* * *

На фоне Бугердина, места их нынешней дислокации, даже захолустный Оскервилль выглядел столичным… нет, не городом, конечно, но уж точно пригородом. Бугердин оказался крупным фермерским поселением: то ли похудевший посёлок, то ли расплывшееся село, и никогда в своей истории не играл сколь-нибудь значимой роли. И вообще никакой роли никогда не играл и даже слова такого не знал – «роль».

На правом берегу Хомы таких поселений было множество, по одному на каждую округу. Жизнь тут протекала неспешная и понятная, на сто процентов соответствующая фазе сельскохозяйственного производства, а потому прибытие военных вызвало у местных необычайное оживление. Особенно у женской половины. И если в первые дни после прибытия пережившие разгром и отступление солдаты практически не выходили из лагеря, то вскоре жизнь наладилась, и самоволки в ближайшие стога сена приняли массовый характер. Однако теперь, после Оскервилля, капитан Ян Хильдер смотрел на вольности подчинённых сквозь пальцы. Он требовал, чтобы днём они были собранны и полностью отдавались подготовке, а взамен не спрашивал, что солдаты делают ночью. После Оскервилля Ян знал, как может закончиться жизнь военного, и с пониманием прислушивался к доносящимся с поля визгам.

Хильдер снова командовал мехэскадроном, четвертым в Двенадцатой бронебригаде. Эскадрон собрали по кусочкам: две машины из остатков Банигартской ударной, одна от Убинурского сводного – без экипажа, а четвёртый «Доннер», новенький, в заводской смазке, получили из резерва. На последней выставке военные показывали бронетяги со 140-миллиметровой пушкой, но на фронте появлялись только прежние машины, с проверенной и надёжной стодвадцатимиллиметровкой.

С людьми обстояло хуже. Новобранцев прислали совсем тупых, даже паротягом никогда не управлявших, гонять их приходилось до седьмого пота, но Ян не жаловался. Учить новобранцев, ругать их, наказывать и снова учить нравилось ему больше, чем видеть их трупы, гораздо больше.

А ещё Хильдер стал выпивать на ночь стакан местного самогона – только в этом случае ему не снилась огненная дуга, втыкающаяся в его «Доннер», и не приходили вопли горящих в бронетяге ребят. Привычка, конечно, не лучшая, но начальство смотрело на неё сквозь пальцы. Потому что начальство, во всяком случае, в лице командира Двенадцатой бронебригады полковника Охмена, тоже прошло через Оскервилль и знало, как может закончиться жизнь военного. Охмена устраивало, что Хильдер не даёт спуску подчинённым, учит их, как детей, и считается одним из лучших офицеров бригады. С помощью чего Ян засыпает, полковника не волновало.

И вызвал он Хильдера по другому поводу.

– Есть работа.

– Отбить Банигарт?

Ян считался ветераном, а потому имел право на лёгкую шутку.

– Банигарт заберём позже, – рассмеялся Охмен. – Сейчас задача проще.

– Я слушаю.

– Присаживайся.

Штаб Двенадцатой занял самое большое здание Бугердина – стоящий в центре Общинный дом. Но центр Бугердина – это не центр Унигарта, а потому окна полковничьего кабинета выходили на большой яблоневый сад, казавшийся до неприличия мирным, далёким от всех смертей на свете.

Хильдер присел на скрипнувший стул, выглядевший так, словно его сколотили на соседнем хуторе, и вопросительно посмотрел на Охмена. Тот не заставил себя ждать.

– После того дерьма, что случилось в Оскервилле, командование приняло решение взять под усиленную охрану все ключевые мосты.

– А я думал, их подготовили к уничтожению.

– Эти придурки сначала велели мосты заминировать, а потом сообразили, что тем облегчили жизнь волосатым диверсантам, которых с каждым днём будет всё больше и больше. – Полковник ухмыльнулся. – Тебе ли не знать, какими тупыми бывают штабные?

– Что есть, то есть, – согласился Ян.

– Короче, поступил приказ выдвинуть на охрану Змеиного моста мехэскадрон, полубатарею полевых пушек и роту стрелков.

– Почему так много? – удивился Хильдер.

– Змеиный мост всего в сотне лиг от Хомы, и штабные умники боятся рейда. Снимать бронетяги с передовой они не станут, приказали выделить эскадрон мне. А я решил выделить тебя. Вопросы есть?

Вопрос был только один: «За что такое счастье?», но Ян его по вполне понятным причинам не задал. Ни к чему полковнику знать, что один из его лучших офицеров не рвётся на передовую. Уж лучше в тылу, в охране; без подвигов, зато живым.

И не видеть огненные дуги, не видеть льющийся в открытые люки бронетяга «Алдар»…

– За кем общее командование?

– За тобой, разумеется, – улыбнулся Охмен.

– Когда выдвигаться?

– Пехота и артиллерия начнут подтягиваться завтра, а тебя штабные крысы хотят видеть у Змеиного как можно скорее, не позже прохода убинурского скорого, так что пойдёшь ночным маршем.

– Во сколько идёт скорый?

– В семь утра.

Хильдер прикинул время на сборы, на получение боекомплекта, примерный маршрут и кивнул:

– Успею.

Глава 3,

в которой Помпилио приходится трястись и стрелять, Нестор слушает мудрое, Орнелла удивляется, и все торопятся навстречу друг другу

«Ненаглядная Этна!

Дописывая предыдущее письмо, в котором я, захлёбываясь от восторга, живописал оснащение кирасиров, я поймал себя на мысли, что никогда не рассказывал тебе подробно о нашем отряде. О подразделении, в котором служу.

Ты ведь понимаешь, ненаглядная, что алхимия – основа цивилизации. Именно мы изобретаем новые патроны и снаряды, новые сплавы и ткани, и даже Философские Кристаллы выращиваем мы – кто же ещё? Алхимия ведёт Герметикон и в мире, и в войне, и странно, что алхимические войска появились только сейчас и только у нас. Почему никто раньше не додумался до такой простой, но продуктивной идеи? Ведь алхимик, ступивший на тропу войны, куда опаснее вчерашнего рыбака, едва научившегося обращаться с карабином.

Наш отряд, как, впрочем, и остальные алхимические, – отдельный. Нас перебрасывают на те участки театра военных действий, где требуется мощная огневая поддержка, и ещё ни разу у командования не возникло нареканий в наш адрес. Мы быстры, сильны и профессиональны. Скажут, что артиллерия практичнее, но не надо нас путать: мы поддерживаем войска по-своему, так, как не умеет никто другой. Не хочу вдаваться в подробности, Этна, ограничусь сухой констатацией: нас боятся. Я не хвастаюсь, а говорю как есть – враги боятся твоего мужа. Ты спросишь: нравится ли мне это? Я не найдусь с ответом. Скорее принимаю своё положение с достоинством. Я – хороший алхимик, теперь становлюсь хорошим офицером, и то, что меня боятся враги, – естественная часть моей профессии, моей нынешней жизни.

Да, ненаглядная, я изменился.

Наш отряд – почти полк по составу и мощи, разбит на четыре алхимических поста, одним из которых командую я. И командую, поверь, успешно. У меня в подчинении больше ста человек и семь бронетягов: командирский «Ядрат», два «Бёллера» прикрытия и четыре «Азунды». Четыре страшные, но прекрасные «Азунды». Недостаток у наших красавиц один: если снаряд пробьёт тонкую броневую защиту кормы, то получившийся факел обожжёт Пустоту, всё остальное – достоинства. «Азунды» быстры, в скорости способны потягаться с колёсными «Клоро» и даже «Ядратами» и необычайно сильны в ближнем бронетяговом бою – пятьсот-шестьсот метров. Говорят, конструкторы пытаются довести дальность прицельного огня до половины лиги, боюсь даже представить, насколько крутыми мы тогда станем…

Извини.

Это всё война».

Из личной переписки фельдмайора Адама Сантеро

27-й отдельный отряд алхимической поддержки

Приота, окрестности озера Пекасор, середина сентября

Долгий марш по незнакомой местности – серьёзное испытание даже для тренированных, привычных к ночным рейдам алхимиков. Особенно – по враждебной местности, по тылам землероек, где можно в любой момент нарваться на патруль, блок-пост или перемещающуюся часть. Любое, даже ничтожное столкновение могло перекрыть ушерцам обратную дорогу, а потому к напряжению от собственно путешествия обязательно добавляется постоянное ожидание удара. Выходя в путь, алхимики изрядно нервничали, однако долго оставаться «на взводе» не способен даже профессиональный параноик, да и не держали таких в алхимических отрядах, брали нормальных, которые быстро приходили в себя, избавляясь от мандража в пользу разумной осторожности. А потому уже через полчаса алхимики перестали потеть и вошли в ритм рейда, вернувшись к состоянию «нормальный военный».

Через полчаса к Змеиному мосту выдвигалось боеспособное подразделение, а не куча дергающихся от напряжения солдат.

– Обратно будет проще, – проворчал сидящий на броне Аксель. Он зевнул, прикрыв рот ладонью, погладил бородку и развил мысль: – Днём скорость выше, до Хомы часа за четыре дойдём, если капсюлями не хлюпать.

О том, что на обратном пути их, возможно, будут поджидать потревоженные землеройки, Крачин не упомянул: об этом и так все знали.

– Днём могут появиться аэропланы, – рассудительно ответил сидящий рядом Сантеро. – Удовольствие, прямо скажем, на любителя.

– Из «Гаттасов» завалим, – уверенно произнёс Аксель. – Уж лучше от аэропланов отбиваться, чем плестись черепашьим шагом.

Огни, да и то приглушённые, горели только у первой машины – у «Ядрата» Крачина, управлял которым лучший водитель подразделения. Остальные бронетяги шли на красные кормовые фонари друг друга, выдерживая дистанцию опытом, непрерывным вниманием и везением. Помимо «командирского» бронетяга машин было шесть: два «Бёллера», два «Клоро» – в одном кирасиры, в другом сапёры – и две «Азунды». В одной из которых, если по-хорошему, и должен был ехать Адам. Но Сантеро доверял подчинённым и решил провести рейд рядом с Акселем, за одним из тех длинных разговоров, до которых Крачин, как выяснилось, был большим охотником. И именно поэтому офицеры остались на броне, а не отправились внутрь.

Общаясь с эрсийцами, Сантеро, к безмерному своему удивлению, узнал, что обер-шармейстер считается среди них молчуном, из которого слова лишнего не вытянешь. Поначалу уверял в обратном, через несколько дней с гордостью понял, что Аксель выбрал его на роль собеседника, и с тех пор не проходило дня без долгого диалога о… О чём угодно. Темы они выбирали самые разные, но один из первых разговоров по-настоящему запал Сантеро в душу, и Адам помнил каждое его слово.

– Настоящая бамбада?

– Самая, что ни на есть, – с улыбкой подтвердил Аксель, а затем расстегнул кобуру и рукоятью вперёд протянул другу револьвер. – Её зовут «Пятнадцатая», но я называю «Пятнашкой».

Тяжёлая, это первое, что пришло Адаму в голову. Тяжёлая, но на удивление хорошо сбалансированная, и ощущение тяжести исчезает уже через пару секунд, оставляя лишь понимание веса. Понимание, указывающее на то, что у тебя в руке серьёзное оружие. И указание придаёт уверенности. Взяв настоящую бамбаду, Сантеро интуитивно осознал её основное отличие: из бамбады не стреляют и уж тем более – не убивают. И еще: бамбада превратит в великого стрелка любого человека. И еще: только великий стрелок достоин владеть бамбадой.

Взяв «Пятнашку», Адам одним движением стряхнул с себя все обывательские представления о познании Высокого искусства – Хоэкунсе, ухитрился добраться до сути, и Аксель это понял по выражению лица друга.

– Просто «Пятнадцатая»? – Сантеро знал, что лучшим бамбадам давали собственные имена, и ожидал услышать что-нибудь более звучное.

– Просто «Пятнадцатая», – серьёзно произнес Крачин. – Это имя ей дал мастер, и оно известно всему Герметикону.

И скромное клеймо: «15», сплетённое с буквой «А».

Длинный ствол жезарского сплава украшен сложной, очень красивой гравировкой, рукоять отделана шершавой кожей, каждая деталь, каждый элемент оружия буквально дышит высочайшим мастерством исполнения, но поверить, что Крачин запросто достал из кобуры легенду, Сантеро не мог. Тогда не мог.

– Так уж и весь Герметикон? – недоверчиво прищурился Адам.

– «Пятнашку» сделал Ариэль Хансейский. – Эрсиец ласково провел рукой по стволу. – Слышал о таком?

– Нет.

Сантеро знал о существовании оружейников, которых бамбальеро едва ли не официально признавали гениями, но ему никогда не требовалось запоминать их имена. И уж тем более – биографии.

– В двенадцать лет Ариэль стал учеником кузнеца, в четырнадцать – оружейника, а в девятнадцать сделал первую бамбаду, которую так и назвал: «Первая», сейчас ею владеет бамбадао Александр дер Маадо. – Аксель помолчал. – За одиннадцать лет Ариэль создал тридцать три бамбады, делал для хансейских богатеев, не понимая, что творит уникальное, неповторимое оружие. В тридцать он погиб во время нападения пиратов, а ещё через год «Семерку» случайно увидел бамбальеро Виктор Котов. Восхитился, купил, отвёз в Химмельсгартн, представил учителям, и они признали творения Ариэля бамбадами. Теперь его имя выбито в Зале мастеров Пантеона, а все тридцать три бамбады принадлежат бамбальеро, живут полной жизнью.

– Удивительно, – пробормотал Сантеро.

Адаму очень хотелось спросить, каким образом явно небогатый Крачин стал владельцем легендарного оружия, но он постеснялся. Аксель взял бамбаду, однако убирать в кобуру не стал, улыбнулся едва заметно, словно вспомнив нечто приятное, и негромко продолжил:

– Ариэль Хансейский не познал настоящей славы, он просто старался, и благодаря старанию, а ещё – таланту, у него получалось совершенное оружие. Ариэль давно мёртв, но его мастерство победило смерть, его помнят и будут помнить. А что останется от нас, Адам? Какими запомнят нас и запомнят ли вообще?

Неожиданный вывод сбил Сантеро с толку. Он в растерянности уставился на легендарную бамбаду, а Крачин тем временем продолжил:

– Мы офицеры, Адам, наша профессия – убивать, и именно поэтому мы обязаны быть щепетильны и аккуратны, помнить о чести и благородстве, помнить о том, что мы воины, а не убийцы. Только в этом случае мы не останемся в памяти чёрным пятном мерзости и стыда. О нас будут говорить с уважением.

И вновь Сантеро подумал, что Аксель умеет читать мысли.

Потому что именно желание убивать привело Адама в армию.

– Рассвет… – Крачин улыбнулся показавшейся на горизонте полоске света и покосился на Сантеро. – Через пару часов будем на месте.

– Надо сменить водителей.

– Сейчас сделаем. – Эрсиец зевнул.

– И надо поторопиться.

– А смысл? Бой от нас никуда не денется, зачем торопиться?

– Чтобы раньше отправиться обратно.

– Раньше семи не уедем, – хладнокровно напомнил Аксель. – Нам приказано дождаться поезда.

– Ах, да… – Адам поморщился, а потом снял с пояса фляжку и сделал большой глоток воды. – Поезд…

* * *

Десять лет такое считалось недостижимым даже в теории. Фантастическим. Серьезные конструкторы отказывались обсуждать саму возможность существования подобных машин, и заикнись какой-нибудь инженер о проекте авианосного цеппеля, его или засмеяли бы, или отправили в дом скорби. Авианосный цеппель! Десять лет назад даже аэропланы не отличались достаточной надёжностью, зачем же строить для них специальный цеппель?

Всего десять лет назад.

Но современный мир устремлён вперёд не хуже артиллерийского снаряда, меняется ежечасно, если не ежесекундно, и вот уже знаменитый военачальник Нестор дер Фунье, известный теперь как дар Нестор Гуда, предлагает галанитам концепцию невероятного цеппеля – воздушного авианосца. Предлагает не просто так, а тщательно обосновав идею с точки зрения военного искусства, доходчиво объяснив перспективы его боевого применения.

Славящиеся прижимистостью галаниты раздумывали недолго: во-первых, им понравился замысел корабля-агрессора, предназначенного для внезапного нападения и подавления воздушных сил противника; во-вторых, сыграла свою роль магия имени – Нестора к тому времени уже называли гением. Компания предоставила Гуде лучших инженеров, неограниченные средства, и через два года из гигантского даже по цепарским меркам эллинга выплыла «Длань справедливости» – первый в истории Герметикона воздушный авианосец.

Корабль, который за десять лет до своего появления считался фантастикой.

А теперь его силуэт называли классическим.

Основу «Длани» – взлётную палубу – несли параллельно расположенные «сигары», содержащие немыслимый объём гелия, чудовищный объём, необходимый потому, что под главной палубой располагалась вторая, закрытая, предназначенная для хранения аэропланов и припасов. Ещё следует добавить рубку управления, четыре стомиллиметровых орудия, кузель, восемь мотогондол, астринг, собственно экипаж – и станет понятно, что огромными «сигары» построили отнюдь не для красоты, а каждый кубический метр немыслимого запаса гелия был жизненно необходим.

«Длань» в три раза превосходила самый большой из существующих доминаторов и выглядела настолько грозно, словно сама Война сделала её своим представителем на Герметиконе.

Но, несмотря на восемь тяговых двигателей, тяжеленный авианосец не отличался скоростью.

– Пятнадцать лиг в час, – недовольно резанул Нестор и громко повторил: – Пятнадцать!

– Сильный встречный ветер, мессер. – Капитан виновато развёл руками.

– А если опуститься ниже?

– Сейчас нас прикрывают облака. – Помпилио опередил капитана на мгновение, не больше. – Окажемся под ними – заметят с земли.

– Мы летим в ночи над безлюдной степью, кто нас заметит?

– Как обычно: тот, кто окажется в нужном месте в нужное время.

– Я не врач, но у тебя типичная мания преследования.

– Я разбираюсь в случайностях.

– А я знаю, как нужно!

– Ядрёная пришпа!

А капитану оставалось лишь молча удивляться – никто и никогда на его памяти не позволял себе так разговаривать с Нестором – и ждать, когда препирающиеся адигены примут решение.

– Мы опаздываем? – Гуда перевёл взгляд на своего старшего офицера.

– Так точно, мессер, – подтвердил капитан. – Мы выйдем к Чишинджиру не раньше семи утра.

– На аэропланах успеем?

– Несомненно.

– Готовьте машины.

– Слушаюсь, мессер. – Капитан склонился над переговорной трубой.

– А как же сильный ветер? – нахмурился дер Даген Тур.

– Немного потрясёт. – Нестор пожал широченными плечами. – Но мне рассказывали, что ты опытный путешественник, а значит, справишься.

– Остряк.

– Просто знаю, как нужно.

– Кто бы сомневался.

Мужчины с улыбкой посмотрели друг на друга.

Плотные кожаные цапы, перчатки, шлемы и очки-«консервы» – стандартный комплект цепарей, собравшихся прогуляться по открытой палубе. Пилоты аэропланов носили куртки другого кроя: короткие, щегольские, оправдывались тем, что в них удобнее забираться в самолёты, но адигены предпочли классические цапы до бедра, поверх которых удобно затягивать широкие портупеи с кобурами и подсумками. Время приближалось, поэтому Помпилио и Нестор поднялись на мостик в полной готовности, с оружием и боеприпасами.

Из ручного оружия дер Даген Тур, несмотря на титул бамбадао, выбрал «Близнецов» – два тяжелых, похожих на букву «Т» четырнадцатизарядных пистолета, разработанных Бо Хардом и высоко оцененных Помпилио. Несмотря на несомненные достоинства, бамбадами «Близнецы» не являлись из-за неодобренного Химмельсгартном магазинного способа снаряжения. Весили пистолеты изрядно, поэтому кобуры находились не на поясе, а выше, на ремнях, переброшенных через плечи дер Даген Тура.

А вот в качестве основного оружия Помпилио выбрал самую что ни на есть бамбаду: «Пыльную сирень» знаменитого Мэка «Цветовода» Бремера. Укороченный шестизарядный дробовик пятнадцатого калибра превосходно работал всего лишь в пределах полусотни шагов, зато на этой дистанции мог поспорить мощью с небольшим полевым орудием. Так же как все бамбады, «Сирень» была старательно украшена и тщательно подогнана под владельца: вес, длина, толщина ложа, балансировка – Бремер учёл каждую мелочь.

Бамбада для бамбальеро не оружие, а друг, идеально помогающий достижению цели, нивелирующий изъяны и потакающий привычкам. Молчаливый и верный друг.

Нестор, который бамбальеро не являлся, выбрал шестизарядный «Аган», лёгкий револьвер, принятый на вооружение во многих армиях Герметикона, и цепарский карабин – знаменитое оружие абордажных команд.

– Готов?

– Да.

– Тогда пошли.

Они спустились на уровень взлётной палубы, постояли, натягивая очки-«консервы», закрывающие рты полумаски и перчатки; затем Гуда кивнул ожидавшему приказа палубному, и тот распахнул дверь.

В лицо ударил резкий порыв ветра. Первый, несильный, можно сказать – игривый, проверяющий новых гостей на крепость, весело намекающий, что дальше будет хуже. Несмотря на то что «Длань» опустилась до полутора сотен метров, сквозило на свежем воздухе изрядно.

«Туда!» – беззвучно произнёс Нестор, указывая рукой на залитую прожекторами палубу. Метрах в тридцати от двери стояли два аэроплана. Носами к краю, но ещё закреплённые тросами.

Помпилио поморщился, однако шагнул первым. С полчаса назад у него заныла нога, но глотать перед полётом болеутоляющее адиген не стал: лучше терпеть боль, чем потерять концентрацию. Через двадцать минут приступ пошёл на спад, но отсутствие трости и прогулка на яростном ветру сделали своё дело – к аэроплану дер Даген Тур приблизился, кривясь от боли, однако «консервы» и полумаска скрыли гримасу от окружающих.

«Ещё три шага, два, один… Взобраться на крыло. Перебраться через борт…»

И глубоко вздохнуть, оказавшись в жёстком кресле. Ногу, кажется, пилит невидимый палач, но это, как показывает опыт, скоро пройдёт. Нужно потерпеть ещё минут десять. Может, пятнадцать…

– Ты готов к приключениям?! – Гуда вскочил на крыло и потрепал дер Даген Тура по плечу.

– Конечно!

Разговору мешали и маски, и ветер, вот и приходилось орать в голос.

– Я выбрал лучших пилотов, но ты знаешь этих аэропланщиков: сегодня он лучший и опытный, а завтра – могильный камень, перевязанный белым шарфиком.

– Ты умеешь взбодрить перед путешествием.

– Самое главное – взлететь! – весело объяснил Нестор. – Если получится – полдела сделано.

– А если не получится?

– Капитан соберёт то, что от нас останется, и мы попробуем ещё раз!

– Я не вижу парашютов! – заметил дер Даген Тур.

– Они не понадобятся!

– Почему?

– Если не удастся взлететь, аэроплан вот так закувыркается… – Гуда изобразил рукой нечто беспорядочное. – И отправится к земле с такой скоростью, что мы не успеем выпрыгнуть. Я такое видел.

– А сам делал?

– Не доводилось!

– Это обнадёживает!

– Верь мне, кузен, я знаю, как нужно!

Гуда показал Помпилио большой палец и спрыгнул с крыла. Сидящий впереди лётчик завёл двигатель: дер Даген Тур не услышал звук, а увидел, как завертелся пропеллер, палубные отцепили тросы, и биплан стал медленно набирать скорость.

Как там спросил Нестор: «Ты готов к приключениям?!»

Помпилио улыбнулся, а в следующий миг аэроплан вырвался за границу прожекторов, за границу палубы, и вокруг сгустилась ночная тьма.

* * *

– Четыре часа?!

– Раньше никак не получится, синь… господин капитан. – Сбившийся фельдфебель по-девичьи ойкнул и с испугом посмотрел на офицера.

Ещё год назад в приотской армии было принято самое распространённое в Герметиконе обращение – «синьор», с детства знакомое любому кардонийцу. Однако в последнее время сильное влияние на Приоту оказывали галаниты, насаждающие в том числе любезное их сердцу обращение «господин». Мелочь, на первый взгляд, но галаниты последовательно добивались отрицания всего старого, привычного, прекрасно понимая, как сильно влияют на сознание незаметные мелочи. Не «синьор», а «господин», смысл тот же, но получается не так, как раньше. Люди путались, особенно нижние чины, штабные требовали наказывать за ошибки серьёзными дисциплинарными взысканиями, но Шипхе был ветераном и отличным воякой, а потому Хильдер сделал вид, что не расслышал оговорки, и вернулся к главной теме:

– Слишком долго.

– Мы потеряли время на Форворских полях, – осмелился напомнить фельдфебель.

Которые прошедший ливень превратил в раскисшее болото. Даже бронетяги заносило, чего уж говорить о грузовиках?

– Нужно нагнать. – Ян уставился на карту. – Нам приказано выйти к Змеиному мосту не позже семи.

Несмотря на раннее утро, внутри огромного «Доннера» царила забористая духота, набравшая силу за время ночного марша: расчёты спали в полном составе, командиры экипажей – по очереди с заместителями, а пахнут военные тела чем угодно, только не полевыми цветами. Имело смысл подняться наверх, поговорить на броне, но возле защищённой решетчатым колпаком лампочки было светлее, чем под предрассветным небом, удобнее читать мелкую карту, вот Ян и мучился, продолжая наслаждаться военно-полевыми ароматами.

– Всем конвоем не догоним, – пробормотал Хильдер.

– Грузовики тормозят, – понятливо кивнул Шипхе.

Фельдфебель был ветераном Банигартской ударной бригады, на «горячих» планетах, правда, не воевал, но двадцать лет в армии – это двадцать лет в армии, опыта Шипхе было не занимать, и именно поэтому Ян сделал заместителем его, а не молоденького лейтенанта Вэнса. Старый вояка понимал командира с полуслова и сейчас тоже не ошибся: именно три грузовика с припасами не позволяли бронетягам выйти на бездорожье, по которому, если верить карте, легко было срезать изрядный угол.

– Выиграем час.

– А как же тыл? – осведомился фельдфебель.

– Приедет позже, – махнул рукой Хильдер. – Остановите колонну, Шипхе, нужно отдать новый приказ.

* * *

Говорят, когда по рассекающей бескрайние приотские просторы чугунке несётся ночной грузовик, сверху, с аэроплана или цеппеля, открывается невероятное зрелище: яркий конус лобового прожектора световым мечом рассекает беспросветный мрак и… и больше ничего. То есть совсем ничего, кроме света и тьмы, и мистического ощущения их вечной битвы, разворачивающейся на твоих глазах.

А вот ночной пассажирский поезд производит иное впечатление – карнавальное. Ночной пассажирский освещён получше иной улицы: окна с разноцветными шторами, внешние фонари на вагонах, всё тот же лобовой прожектор… Иногда второй этаж вагона-ресторана снимает богатая компания, и тогда к весёлым огням добавляются залпы фейерверков на станциях и исполняемые приглашёнными музыкантами модные мелодии. Ночные пассажирские – яркие гусеницы, полные огня и жизни.

Никакой мистики.

Чугунки на Приоте строили ушерцы – кто же еще? – а за образец они взяли знаменитые тинигерийские железные дороги, самые большие в Герметиконе. И не только по протяжённости большие. Три континента Тинигерии располагались рядком, отделяемые друг от друга символическими, шириной от двух до десяти лиг, проливами, и в результате основное внутреннее сообщение на планете шло по чугунке. Помимо развитой сети огромный и постоянно возрастающий грузооборот требовал или всё большего количества поездов, или повышения грузоподъёмности, в результате расчётливые и предусмотрительные тинигерийские да́ры построили то, что в Герметиконе назвали «суперчугункой». При ширине колеи, чуть-чуть недотягивающей до трёх метров, тинигерийцы использовали двухэтажные пассажирские вагоны и необычайно объёмные грузовые, поражающие воображение тех, кто попадал на планету впервые. А уж те колоссы, которые тинигерийцы называли паровозами, казались ожившими фантазиями всех безумных изобретателей Герметикона. Гигантские машины использовали самые большие из существующих Философских Кристаллов – предназначенные для цеппелей, – и могли тянуть за собой до восьми тысяч тонн.

Кардонийский вариант «суперчугунки» не уступал оригиналу. Ушерцы аккуратно скопировали всё, от системы управления до количества ведущих в кабину машиниста ступенек и убранства вагонов-люкс, которые напоминали компактные дворцы. Большая гостиная, кабинет, три спальни, каждая со своей туалетной комнатой, гардеробная, помещения для охраны и прислуги – люксы предназначались для комфортного путешествия тех, кто не привык ни в чём себе отказывать. Кто как должное воспринимал резные деревянные панели, усшанские ковры, позолоченные ручки, подлинники на стенах и наличие вышколенного персонала, готового исполнить любую прихоть.

Арбор Махим, бывший консул Приоты, родился в семье бедного фермера, однако последние годы провёл на вершине власти и даже не задумался о том, что в убинурском скором есть обыкновенные, скромные вагоны.

– В поезде спокойно, даже в ресторане не шумят. – Вельд, начальник личной охраны Махима, позволил себе улыбку. – Сейчас предпочитают не веселиться, а напиваться и ложиться спать.

– Потому что безнадёга?

Армия разбита, ушерцы взяли почти весь левый берег, никто не знает, что будет дальше.

– Вы, как всегда, правы, синьор Махим.

Вельд шёл с Арбором последние десять лет: участвовал в демонстрациях и митингах, прикрывая от кулаков провокаторов, попадал в полицейские участки, а потом, когда Махим взлетел на самый верх, стал начальником охраны. И оставался на должности даже сейчас, когда от потерявшего консульское кресло Арбора отвернулись почти все друзья и союзники.

То ли идти было некуда, то ли и в самом деле – предан.

– Поспи, – неожиданно произнес Махим.

– Извините?

– Я вижу, как ты напряжён, – продолжил Арбор. – Иди и поспи, тебе необходим отдых.

– После Чишинджира, – помолчав, согласился Вельд. – После последней остановки.

– Только обязательно.

– Обещаю.

Махим кивнул телохранителю, поднялся с кресла, прошёл в спальню, тщательно прикрыл за собой дверь и остановился, глядя на читающую книгу жену. Преданная или некуда идти?

Амалия родилась в семье богатого скотопромышленника, вышла за Арбора в дни, когда карьера Махима шла в гору, несколько лет была первой синьорой Приоты, а теперь… Теперь покорно ехала в изгнание, хотя могла бы вернуться к отцу. Или не могла?

– Когда мы приедем?

Амалия прекрасно знала, что скорый приходит в Убинур в одиннадцать утра, но задала вопрос. То ли для поддержания разговора, то ли уколола, намекая, что вынуждена – с детьми! – ехать в захолустный порт, чтобы бежать с родной планеты. До сих пор Амалия была идеальна: красивая женщина, умная подруга, великолепная любовница и заботливая мать, но в последнее время Арбор научился осторожничать с окружающими.

– Скорый приходит в одиннадцать.

– Нас будут ждать?

– Надеюсь, нас будут ждать друзья, – уточнил Арбор.

– И кроме надежды у нас ничего нет, – вздохнула женщина.

Ещё один укол? Махим хотел ответить резко, но сдержался. Укол или нет, Амалия права: надежда сейчас – их главный и единственный капитал.

Дни в поезде были наполнены новыми образами, которые отвлекали семью от тоскливых размышлений: просторы правого берега, которые с восторгом разглядывали дети; огромные вагоны, по которым им дозволялось бегать; суета, возня, игры… Днём они даже смеялись: и дети, и взрослые. Но наступила ночь, малыши сопят в своей комнате, а в головы их родителей змеями полезли неприятные мысли.

Тьма за окном вызывает тьму в душе.

– Я никогда не была на Белиде, – ровно продолжила Амалия, – но то, что я о ней читаю, меня не радует.

Только сейчас Арбор понял, что у жены не книга, точнее, не совсем книга, а подарочный экземпляр «Записок о Белиде» из знаменитой серии «Записки о…», издаваемой Астрологическим флотом и содержащей весьма подробные и разносторонние сведения о планетах.

– Климат хуже, чем у нас, людей меньше, развитие ниже.

Махим и сам знал, что Кардония, даже провинциальная Приота, куда интереснее для проживания, чем соседняя планета. Но захолустная Белида обладала весомым достоинством:

– Там наши друзья.

– Ты веришь Джону?

– Он сам предложил помощь.

– Надеюсь, от чистого сердца.

Амалия вновь уткнулась в книгу. Арбор кивнул и стал медленно стаскивать пиджак.

Надежда – всё, что у них осталось.

Надежда – их главный капитал.

Единственная приправа к горькому хлебу изгнанника.

* * *

– Ты что-нибудь понимаешь? – осведомился Аксель, не отрывая от глаз бинокль. – Двенадцать.

– Я похож на человека, который что-нибудь понимает? Тринадцать.

Они лежали на вершине холма, негромко переговаривались, пожёвывая соломинки, и таращились на мост, который им приказали взорвать. С удивлением таращились.

– Теперь ты офицер, Адам, теперь ты обязан всё понимать или делать вид, что всё понимаешь, чтобы не выглядеть идиотом перед нижними чинами, – размеренно произнёс Крачин. – Четырнадцать.

– Доводилось?

– Не нужно острить. Пятнадцать.

– А что нужно? Этот нам уже попадался, так что четырнадцать.

– Пересчитать уродов и перебить их, пока они капсюлями хлюпают. – Аксель потер глаза. – Всё равно пятнадцать. Один сидит под мостом, лодки стережёт.

– Кого «их»? Мы ведь не понимаем, что происходит.

– Мы офицеры, Адам, мы разберёмся. Это наша прямая обязанность.

Первая часть рейда удалась на славу: их не засекли, они не напоролись на вражеский пост и не вступили в бой. Прошли сто с лишним лиг тихо, как мыши, ничем не потревожив землероек. То ли святая Марта решила помочь своим бедовым детишкам, то ли крылатый жлун закрыл своей тенью. К Змеиному мосту отряд вышел без потерь, точно по графику, и тут возникла проблема, о которой донесли высланные вперёд разведчики: охрана уничтожена, мост захвачен. Но не ими. Изумлённые командиры отправились на холм, с которого открывался превосходный вид на мост, и вот уже десять минут изучали неожиданный пейзаж: окна караульного помещения разбиты, двери распахнуты, на стенах следы пуль, повсюду трупы. А по массивным каменным опорам и металлическим пролётам Змеиного моста шустро лазают ребята в военной форме без знаков различия.

– Есть ощущение, что они хотят взорвать наш мост.

– Это оскорбительно, – усмехнулся Сантеро. – Мост должны взорвать мы, и мы никому не позволим нам помешать.

– Хорошая шутка, – одобрил Крачин.

– Спасибо.

– Тем не менее предлагаю подумать вот над чем: если наши незнакомые друзья настроены решительно, зачем мешать?

Опытный эрсиец не сказал, но быстро учащийся жизни алхимик легко услышал резоны, на которые намекал обер-шармейстер: не придётся вступать в бой, рисковать, терять людей и даже славой делиться не придётся, поскольку каждая группа будет докладывать об успехе своему начальству и, естественно, сообщит, что взрыв устроила именно она. Другими словами: все довольны. Но Адама смущала одна мелочь:

– Я знаю, почему мы должны взорвать Змеиный мост, но не понимаю, зачем это понадобилось кому-то ещё. Улавливаешь?

Кто перед ними? Вторая диверсионная группа ушерцев? Нет. Землеройки? Но зачем они перебили своих? Что происходит?

Сантеро почесал кончик носа.

– Есть ощущение, что землеройки…

– Это не землеройки, – перебил друга Аксель.

– То есть? – опешил Адам.

– Это менсалийцы, видишь чёрные повязки? – В отличие от алхимика эрсиец был профессиональным военным и прекрасно знал повадки наёмников с различных планет.

– Что тут делают менсалийцы? – растерялся Сантеро.

– То же, что и я, – хладнокровно ответил Крачин. – Воюют на чужой земле.

– Извини.

– За что? Лучше воевать здесь, чем на родине… – Аксель на мгновение задумался. – Менсалийцы служат землеройкам, их послали взорвать мост. А ушерское командование на тот же мост посылает эрсийцев.

– И что?

– Ничего, – пожал плечами Крачин. – Просто забавное совпадение, не находишь? Сто двенадцать лиг ночного марша по чужой территории, а теперь выясняется, что здесь нет ни одного зенитного пулемёта.

– И ещё выясняется, что землеройки хотят взорвать собственный мост, – сообразил Сантеро. – Только мне кажется, что мы оказались в центре непонятной возни, чтоб их всех трижды в левый борт?

– И это плавно возвращает нас к вопросу: что делать?

– Э-э… – Адам размышлял недолго: – Ты ведь сам сказал, что мы должны во всём разобраться. Неужели тебе неинтересно?

– Мне интересно, – кивнул Аксель. – Но я всегда держусь подальше от непонятных вещей и тебе советую. Лучше капсюлем хлюпать, чем остаться без пальцев.

– Подальше не получится, – неожиданно жёстко ответил Сантеро. – Мы уже вляпались.

– Ладно. – Крачин без восторга посмотрел на друга, понял, что Адам не отстанет, и вздохнул: – Менсалийцев пятнадцать, и они заняты, у меня двадцать парней и внезапность. Через десять минут я очищу мост от посторонних.

– Возьми хоть одного живым.

– Не маленький, понимаю.

* * *

– Ладно, ладно, – пробурчал Помпилио, отвечая на ехидный взгляд Нестора. – Не такие уж они и плохие, эти этажерки. Их трясёт, болтает, кажется, что они вот-вот рухнут на землю, но мы долетели, и это меня подкупило.

Дер Даген Тур привык к цеппелям – аппаратам большим, надёжным и что называется основательным; довольно благосклонно отнёсся к тяжёлым паровингам, а вот в лёгком аэроплане не почувствовал ни силы, ни мощи. К тому же его едва не стошнило в полёте, а потому единственным положительным моментом Помпилио счёл тот факт, что они с Нестором живыми добрались до точки назначения.

– Аэропланы станут лучше, – с энтузиазмом пообещал Гуда. – Им есть куда расти.

– Зато некуда летать, – хмыкнул дер Даген Тур. – Аэропланы – пленники одного неба.

– Э-э… – В какой-то момент показалось, что Нестор собирается затеять спор, но Гуда решил признать очевидную правоту друга: – Так и есть. Астринг на них не поставишь.

И перевёл взгляд на взлетающие машины: доставившие адигенов пилоты покидали вражескую территорию.

– Забыл сказать: я приказал «Длани» незаметно сопровождать поезд вплоть до Убинура.

– Какой смысл, если у нас нет рации?

– Эшелон будут постоянно патрулировать аэропланы.

– Ядрёная пришпа! У нас вроде бы тайная операция.

– Самолёты у меня галанитского производства, и я велел нанести на них приотские опознавательные знаки, – рассмеялся Гуда. – Не волнуйся, я знаю, как нужно.

– Как – я вижу, а для чего?

– Самолёт над головой не помешает.

Дер Даген Тур покачал головой, показывая, что у него имеется особое мнение насчёт жужжащих на виду аэропланов, но развивать тему не стал, подхватил бамбаду и захромал к прячущемуся за небольшим холмом разъезду.

– Билеты покупать будем? – благодушно осведомился пристроившийся рядом Нестор.

– Пообещаем заплатить потом – у меня нет наличных.

– Правда? – изумился Гуда. – Ни гроша?

– А зачем?

За делами родового гнезда следил управляющий, обеспечением «Амуша» занимался суперкарго Бабарский, количество наличных на повседневные расходы контролировал Теодор Валентин – Помпилио регулярно проверял финансовые документы, но к деньгам прикасался редко.

– А если что-то пойдёт не так, и тебе придётся одному пробираться в Унигарт?

– У меня есть моё слово и мои бамбады, не вижу необходимости в деньгах. – Дер Даген Тур усмехнулся. – Ты научишься.

– Чему? – не понял Нестор.

– Теперь ты дар, а значит, деньги потеряли для тебя прежний смысл. – И раньше, чем Гуда задал вопрос, продолжил: – Адигенам нужны деньги, чтобы вести жизнь, которую они считают достойной. У простолюдинов несколько сложнее, деньги для них – символ положения в обществе и возможность получить власть. Галаниты и вовсе выстраивают на золоте свою ущербную философию, уверяя, что нет ничего важнее богатства. Но ты – дар, у тебя есть положение, богатство и власть, а ещё – ответственность. Ты на самой вершине, но не принадлежишь себе. И деньги для тебя – инструмент, с помощью которого ты делаешь то, что нужно, или то, что хочешь.

– Всё правильно – инструмент, именно так я к ним и отношусь.

– Тогда скажи, когда ты в последний раз прикасался к лопате?

– Поймал. – Нестор усмехнулся, решив обдумать урок дер Даген Тура позже, и вернулся к насущным делам: – Как мы отыщем Махима?

– Он в одном из трёх первых вагонов.

– Откуда ты знаешь?

– Первые три – вагоны-люкс, затем ресторан, затем вагоны второго класса, затем багажный, почтовый и только потом третий класс, – расчертил схему поезда Помпилио.

– То есть третий класс в ресторан не ходит?

– Их специально отсекают от остальных пассажиров.

– Мне всё больше и больше нравятся демократические миры.

– Обратись к психотерапевту.

– Зачем?

– Ты становишься жестоким.

– Но…

Нестор был не прочь поболтать ещё, однако Помпилио вернул его на землю:

– Обсудим, что делать.

– С удовольствием.

Учитывая, что поезд, замерший впереди, подобно огромной металлической стене, допивал последние капли воды, предложение следовало признать своевременным.

– Войдём в третий вагон, я на первый уровень, ты – на второй…

– Тихо!

Они как раз дошли до небольшого пакгауза на краю разъезда. Особо не скрывались – тянущийся от холма кустарник надёжно защищал адигенов от ненужных взглядов, а потому на открытом пространстве Нестор оказался неожиданно: заболтался и шагнул за угол. И тут же отшатнулся назад, схватив Помпилио за плечо.

– Тихо!

– Что?

– Посмотри сам.

Дер Даген Тур снял с плеча бамбаду, осторожно выглянул и поморщился: на противоположном конце разъезда, у домика, стояли вооружённые люди.

– Телохранители Махима?

– Какие ещё телохранители?! – заорала Орнелла.

– А кто? – огрызнулась Колотушка. – Вояки?

– Откуда им тут взяться?

– Ушерские диверсанты? Бандиты? Дезертиры? Упившиеся наёмники? Полоумное местное ополчение?

Орнелла громко выругалась.

Глупость происходящего не просто раздражала – приводила в неистовство. Убинурский скорый вот-вот уйдет, а они, десять профессиональных военных, сидят за углом станционного домика и не рискуют пройти последние двадцать метров по открытому пространству перрона. А всё потому, что осторожный Ворон засёк за дальним пакгаузом вооружённых мужиков. Кажется, двоих. Хорошо ещё, что стрельбу не открыл, умник, свистнул только, предупреждая об опасности, и двадцать шагов – самый простой этап операции – превратились в проблему. Потому что мужики тоже укрылись, сверкнув на прощание сдёрнутыми с плеч длинностволами.

– Может, охотники.

– Считаешь себя уткой? Или козой?

– Орнелла!

Любому другому Эбби Сирна по прозвищу Колотушка крепко врезала бы за подобную грубость, но Орнелла стояла особняком, на неё Эбби могла лишь дуться.

– Извини, – опомнилась та. – Извини.

– Я всё понимаю, – вздохнула Колотушка. – Глупая ситуация.

А как из неё выходить, следовало решать, и решать поскорее.

На операцию Орнелла Григ взяла девятерых помощников, собственно, всю группу, с которой прибыла на Кардонию, но вовсе не потому, что беспокоилась или считала задачу сложной. Просто, по её мнению, подчинённые должны пребывать в тонусе, и нет для его поддержания ничего лучше, чем бесхитростное задание: убить бывшего главного туземца и его телохранителей. Пусть ребята разомнутся, пусть наполнятся боевым задором.

До разъезда они добрались два часа назад, прилетели на аэропланах и заняли позицию в кустарнике, где и дождались прибытия скорого. За всё время – ничего подозрительного. Правда, минут десять назад Чёрный вроде различил тарахтение авиационных двигателей, но звук оказался слишком слабым, и Григ отмахнулась.

А теперь подумала, что напрасно: аэропланы могли доставить в Чишинджир ушерских диверсантов. На разъезде всего двое служащих, оба всё время остановки скорого проторчали у водокачки, незаметно проскочить мимо них в вагон – легче лёгкого, поскольку большая часть проводников, несмотря на должностную инструкцию, предпочитала безлюдный разъезд проспать.

– Сейчас поезд уйдёт, – пробормотала Колотушка.

– Они не нападают, – медленно произнесла Орнелла. – Полагаю, им тоже нужно ехать, а раз так, почему бы нам не отправиться в вагон?

Укроп многозначительно клацнул затвором карабина.

– Нужно быть наготове, – кивнула Григ. – Но первыми огонь не открываем, ясно? Спокойно идём к вагонам… – Паровоз дал гудок. – Не быстро, но и не медленно. Ворон и Ленивый прикрывают.

– Огонь не открываем? – уточнил Ворон.

– Только ответный.

– Глупо.

– Собрался со мной спорить? – изумилась Орнелла.

Колотушка удивлённо подняла брови, но опомнившийся боец уже заткнулся.

Наказывать его Григ не собиралась, поскольку сама удивлялась проявляемой осторожности: бояться двух мужиков? Что может быть смешнее! Но Орнелла всегда прислушивалась к предчувствиям, а сейчас они говорили, что с незнакомцами лучше не связываться.

Ещё один гудок.

– Приготовились. Пошли.

Григ вышла на открытое пространство первой, вышла боком, держа в поле зрения пакгауз, и тут же вздрогнула: паровозный гудок заставил мужиков прийти к аналогичному решению. Они покинули укрытие и спокойно, не быстро, но и не медленно, направились к вагонам. А увидев Орнеллу, не сделали ни одного угрожающего жеста.

– Надеюсь, мы поняли друг друга.

Сердце колотилось как бешеное, проклятый поезд тронулся, но Григ заставляла себя не дёргаться.

– Главное – сесть в поезд. Всё в порядке…

Три ступеньки, и она в нижнем тамбуре, следом Колотушка, затем Укроп, Колдун, Спичка, Губерт, Шиллер…

Нервы у Ворона не выдержали, когда в вагон поднимался Шиллер. Незнакомцы тоже добрались до поезда, и тот из них, что прихрамывал, вскинул винтовку. Возможно, он собирался закинуть её на плечо. Возможно, просто поднять, чтобы сесть в вагон. Как бы там ни было, ствол, смотревший до сих пор вниз, на мгновение уставился на Ворона, и тот…

– Нет! – Орнелла не успела. Заорала бешено: – Нет!!

Но не успела.

Ворон выстрелил, промахнулся и тут же получил ответ. Так быстро получил, словно хромой надавил на крючок одновременно с ним. Тяжёлая алхимическая пуля вошла Ворону в лоб и на куски разнесла голову.

– Дерьмо! – Другие слова Григ позабыла.

Ворон рухнул.

– Братан!

Чёрный бросился к другу в дурацкой попытке прийти на помощь. Или поддержать. Или просто – машинально бросился к другу, потому что это друг. Человек, с которым побывал во многих передрягах, которому доверял и которого любил.

– Братан!

Чёрный бросился, но хромой знал законы боя: раз начал убивать – не останавливайся. И следующий его выстрел был столь же точен, как первый. Только пуля разворотила Чёрному не голову, а грудную клетку.

На несколько мгновений ошарашенная Орнелла потеряла контроль над собой. Стояла на площадке вагона, не отрываясь смотрела на медленно удаляющиеся тела и не могла осознать, каким образом два прекрасно обученных, подготовленных, экипированных, опытных бойца погибли в течение трёх секунд.

– Там бамбальеро! – завопила Колотушка.

И всё встало на свои места.

– Я знаю! – хрипло ответила Григ. Со злостью захлопнула дверь, повернулась и жёстко оглядела подчинённых. – Мы не должны были терять ребят!

Но оплеуха не способна сбить с ног, и случайная перестрелка, пусть даже и с бамбальеро, не должна помешать исполнению поставленной задачи.

– В какой вагон они сели?

– Куда-то в хвост, – доложила Колотушка.

Они же, вместо запланированного люкса, оказались в последнем вагоне второго класса.

– Нужно отцепиться от них, – предложил Шиллер. – Оставим полпоезда здесь, пусть бамбальеро уток стреляет, а не нас.

– Нельзя.

– Почему?

– Потому что Махим осторожен и мог перейти из люкса в другой вагон.

– В третий класс?

– Куда угодно, – отрезала Орнелла. Она уже взяла себя в руки. – Мы не можем отцеплять вагоны, пока не найдем Махима. – Пауза. – Укроп, выберись на крышу и дуй в паровоз. Учитывая обстоятельства, нужно взять его под контроль.

– Есть.

– А мы действуем по плану.

– Ты уверен?

– Да, синьор Махим, уверен, – кивнул мрачный Вельд. – Извините, что пришлось вас разбудить, но выхода не было: на разъезде произошла перестрелка, и обе враждующие группы сели в поезд.

– Уверен, что сели?

– Абсолютно.

– Плохо. – Махим потер глаза и повторил: – Плохо.

– Согласен.

Телохранителей пятеро, вооружены лишь пистолетами и сумеют ли отбиться – большой вопрос. Второй, не менее серьёзный вопрос: что за вооружённые люди сели в поезд и почему они сражались друг с другом?

– Возможно ли, что перестрелку затеяли пьяные солдаты?

– Возможно, – подтвердил Вельд. – Люди из одной группы точно носят военную форму, но я не разглядел знаков различия. – Телохранитель помолчал. – А ещё у них маленькие ранцы.

– Что это значит?

– Так снаряжают диверсантов.

– Ушерских?

– Всех.

Арбор тихонько выругался.

Разругавшись с Компанией и лишившись поста консула, Махим был готов к тому, что его попытаются убить. Устроят покушение или «несчастный случай» – не важно, главное, что попытаются. И вовсе не потому, что Арбор собирался вредить бывшим друзьям, просто злопамятность галанитов вошла не в одну поговорку. Махим был готов к нападению, но пока он жил в Линегарте, его никто не трогал. Махим успокоился, и поэтому появление неизвестных заставило его нервничать с удвоенной силой. К тому же нападение в поезде могло навредить семье, детям, и понимание этого окончательно выбило Арбора из колеи. Он растерялся. И почти запаниковал.

– Если диверсанты пришли за мной, им не было никакого смысла шуметь на разъезде. Зачем привлекать внимание?

– Полностью с вами согласен, синьор Махим…

– Вот видишь!

– …но не будем исключать случайности, – закончил Вельд.

Арбор вновь потёр глаза – просыпаться в такую рань бывший консул давно отвык, – вздохнул и выдал ещё одну идею:

– Может, отцепим вагоны?

– Боюсь, машинисты сразу же остановят состав.

– Мы им всё объясним.

– Не уверен, что это подействует. – Телохранитель помолчал. – А если эти люди действительно пришли за нами, в паровозе наверняка сидит их человек. Или же будет сидеть через несколько минут.

– Что же нам делать?

– Займём оборону и постараемся не допускать в вагон посторонних до самого Убинура. – Вельд ободряюще улыбнулся. – Но я рекомендовал бы вам разбудить супругу и детей.

– А с тобой, оказывается, весело! – Нестор в последний раз высунулся наружу, убедился, что локомотив продолжает набирать ход, усмехнулся и повернулся к Помпилио: – Кто это был?

– Приотские рекруты.

– Увидев нас, они насторожились, честные вояки так себя не ведут.

– Значит, кто-то не хочет, чтобы я переговорил с Махимом, – спокойно произнёс дер Даген Тур, перезаряжая «Пыльную сирень». Изначально он поделил каморы поровну: в три вставил патроны с картечью, в три – с пулями. Последних теперь не хватало. – Нужно поторапливаться.

– Они могли убить Махима в Линегарте.

– Зачем? Покушение в поезде можно свалить на ушерских диверсантов. – Помпилио выдержал многозначительную паузу. – Или на двух адигенов.

– И таким образом замести следы.

– У Махима много сторонников, Арбедалочик об этом помнит.

– Да, да, да, политика… – Нестор провел рукой по волосам. – И что теперь? Мы довольно далеко от первых вагонов.

– Пройдём через поезд.

– А наши друзья?

– Двоих я уже остановил, надеюсь, для остальных это стало хорошим уроком.

– Или они разозлились и спешат навстречу.

– Значит, мы потратим меньше времени на их поиск. – Помпилио повесил бамбаду на плечо. – Идём?

Но Гуду продолжали терзать сомнения:

– А как пассажиры отнесутся к тому, что через вагоны пойдут двое вооружённых мужчин?

– Приличные пассажиры – не дураки, они продолжат спать, даже если мы их случайно разбудим.

– Мне бы твою уверенность.

– Ты же всегда знаешь, как нужно, – припомнил дер Даген Тур девиз Нестора.

– Обычно мои приказы выполняют не меньше тысячи человек.

– Познание нового опыта ещё никому не мешало.

Помпилио повелительно указал на дверь, Гуда кивнул, распахнул её и… И адигены замерли, ошарашенно разглядывая полусонного дневального и дрыхнущих на полках солдат приотской армии. Человек этак восемьдесят, не меньше.

Глава 4,

в которой Сантеро смотрит со стороны, Нестор отправляется на крышу, Орнелла застревает у окна, а Помпилио выслушивает первого подозреваемого

– Твой брат тоже так развлекается?

– Никогда, – честно ответил Помпилио, не глядя на Гуду. – Антонио уверен, что его жизнь принадлежит Линге и ею нельзя рисковать.

– Очень правильная позиция.

– Антонио – хороший дар. – Выстрел, вскрик, очередной солдат летит под откос – зря высунул над крышей вагона любопытный нос. Точнее, любопытную голову.

– А я? – удивился Нестор, щурясь в поисках цели. – Разве я плохой дар?

– У тебя есть недостатки.

– Какие? – Выстрел, загратийская ругань, число солдат не поменялось.

– Друзья, – хладнокровно объяснил Помпилио.

– Верно! – расхохотался Гуда. – Ты смотришь в корень.

– Сейчас – в прицел.

Выстрел, ещё один солдат захлёбывается кровью – промахивался бамбадао редко, – ещё одно тело покинуло поезд, но как долго они смогут сдерживать приотцев?

Обнаружив, что последний вагон переполнен землеройками, адигены среагировали молниеносно и единственным разумным способом: резко захлопнули дверь и бросились наутёк. Из-за хромоты Помпилио не мог действовать с привычно высокой скоростью, а потому не разглядел обитателей второго уровня – Нестор оказался на площадке раньше, – однако громкая ругань благородного дара не оставила сомнений в том, что весь третий класс забит солдатнёй.

– Ещё выше!

– Понял!

Дер Даген Тур прохромал мимо удерживающего дверь Гуды и торопливо выбрался на крышу – подтягиваться на руках получалось у Помпилио гораздо лучше бега или ходьбы.

– До багажного!

– Ага!

Пять вагонов наперегонки с поднятой тревогой. К счастью, просыпались приотские рекруты неспешно, за всё время путешествия на крышу попытались выбраться лишь три солдата, и каждый получил увесистого пинка. Добравшись до багажного, выбранного адигенами в качестве рубежа, они уселись на край вагона, сняли с плеч длинностволы и завели беседу на предмет ближайших планов, изредка уменьшая количество приотских смельчаков.

– Тебе это покажется странным, но я садился в поезд не ради перестрелки на крыше.

Помпилио прищурился, но высунувшийся было солдат юркнул обратно с поспешностью спятившей манявки, и выстрела не случилось.

– Ты отправил за борт пятерых рекрутов, кузен, их дружки от нас не отстанут.

– Нужно отцепить вагоны.

– А ты умеешь?

И адигены, воспользовавшись паузой, дружно посмотрели вниз. Переход между последним вагоном третьего класса и багажным был открытым, сцепка на виду, но ни Помпилио, ни Нестору ни разу не доводилось управляться с нею.

– Лезь и разберись, – предложил дару дер Даген Тур.

– Почему я?

– Потому что стреляешь ты отвратительно. – Выстрел. Вскрик. Минус ещё один смельчак. Помпилио напоминал стрелка по тарелочкам, спокойно выжидающего появления цели, а затем хладнокровно уничтожающего её. И помешать ему не могли ни тряска, ни ветер. – Ещё вопросы есть?

– Откуда им взяться? Ты так хорошо всё объяснил. – Нестор усмехнулся, закинул карабин за спину и ловко спустился вниз.

– Поторопись!

– Я знаю…

Со страховочными цепями Гуда совладал без труда, но клин сцепки-буфера застрял, и через несколько секунд неудачных попыток его выдернуть Нестор признал поражение.

– Заклинило.

– Лезь наверх!

– Но…

– Нестор!

– Ладно, ладно. – Гуда попытался дернуть ещё раз, плюнул и вернулся на крышу. – У тебя есть план?

– Разумеется.

Воспользовавшись тем, что пыл приотских рекрутов окончательно остыл, дер Даген Тур достал из кармашка патронташа чёрную коробочку размером со спичечный коробок, осторожно извлёк чеку, досчитал до трёх и бросил коробочку на сцепку. Последовавший взрыв вышиб клин, и осиротевшие вагоны третьего класса принялись неспешно терять скорость.

– Нитробол? – с уважением поинтересовался Нестор.

– Ага.

Самую мощную из известных взрывчаток терпеть не могли за нестабильность, и то, что Помпилио таскал с собой гранаты на её основе, вызвало у Гуды законное удивление.

– Ты ещё безумнее, чем я предполагал, кузен.

– У меня был отличный алхимик.

– Где он теперь?

– Я отправил людей на его поиски, – непонятно ответил Помпилио. Но уточнить Нестор не успел. – Через пару минут машинисты сообразят, что остались без последних вагонов. Тебе нужно добраться до них и не позволить остановить поезд.

– Мне?

– Я не могу, я – калека. Составлю тебе компанию только до люксов.

Адигены поднялись на ноги и побежали к голове поезда.

Больше всего на свете Орнелла Григ ненавидела опаздывать: на свидания, на деловые встречи, в оперу – Орнелла всегда прибывала вовремя или чуть раньше и тем отличалась от подавляющего большинства женщин. Или вообще – от всех женщин. Удивительная точность порой наводила на мысль о психическом расстройстве, служила поводом для шуток, но все – и начальство, и подчиненные, – сходились во мнении, что пунктуальность капитана Григ была её большим достоинством.

Орнелла ненавидела опаздывать. Особенно – на работе.

– Слышали взрыв? – Григ резко остановилась и посмотрела на подчиненных.

– Взрыв?

Последние несколько минут диверсанты занимались прочёсыванием вагонов второго класса. Трое шли по первому уровню, четверо по второму, встречались в нижнем тамбуре, молча переходили в следующий вагон, и всё начиналось сначала. Подозрительный грохот застал их как раз в переходе.

– Взрыв?

– Тихо! – Капитан прислушалась, не уловила продолжения и приказала: – Эбби, окно!

Колотушка торопливо проскочила в тамбур, выглянула в окно двери и присвистнула:

– У нас проблемы.

В этом месте чугунка слегка изгибалась, стали видны последние вагоны, и подошедшие к ней диверсанты с изумлением уставились на отвалившийся, как хвост ящерицы, хвост поезда.

– Их отцепили, – растерянно протянул Губерт.

– Какой ты умный, – язвительно буркнул Спичка.

– Заткнись.

– Кажется, я знаю, кто это сделал, – протянула Орнелла.

– Те двое? – хмуро бросила Эбби.

– Те двое, – подтвердила Григ.

Перед её глазами встали Ворон и Чёрный. Мёртвые. Оставшиеся на местечковом кардонийском разъезде, где их зароют, как собак, без имён и почестей. Проклятый бамбальеро!

– Но зачем они это сделали?

На крыше одного из отцепленных вагонов появились фигурки людей, и доставший бинокль Спичка объяснил:

– Потому что там ехали приотские солдаты.

– Значит, те двое всё-таки ушерцы, – подытожила Колотушка.

– Диверсанты?

– Коллеги, – ухмыльнулся Шиллер. И перевёл взгляд на Орнеллу: – Капитан, почему бы не встретить их как следует?

Шиллеру хотелось отомстить за друзей.

«Потому что там бамбальеро, идиот!»

Но отвечать так Григ не имела права, потому что командир всегда должен демонстрировать спокойствие и уверенность в себе.

– У нас есть задача, и мы…

Орнелла наконец решилась последовать совету и отцепить вагоны второго класса, чтобы обезопасить отряд от чужаков. Решилась и именно в этот момент поняла, что опоздала: уловила топот ног по крыше.

И взвизгнула:

– Они здесь!

Совершенно по-бабски взвизгнула, как растерянная клуша: проклятая парочка опередила её – её! – на шаг.

– Проклятье!

– Что?

Но объяснять подчинённым происходящее было некогда.

– Скорее! Нужно найти Махима!

Но в голове билась одна мысль:

«Опоздала!»

– Всё понятно? – жёстко повторил Укроп.

Машинист и два его помощника судорожно закивали головами. А как ещё ответишь, когда руки тянутся к потолку, в груди холодно от страха, а в глаза недружелюбно уставилось дульное отверстие крупнокалиберного пистолета?

– И чтобы никаких фокусов.

Снова кивки.

– Языки проглотили?

– Вы ведь сами сказали, что убьёте того, кто пикнет, добрый синьор, – осмелился напомнить машинист. Подавать голос ему не хотелось, но молчать после вопроса было ещё страшнее. – Извините нас.

И услышал смех.

Незнакомец вломился в кабину пару минут назад, неведомым образом ухитрившись открыть замок снаружи. Точнее, ведомым образом, конечно же, ведомым – снаружи все двери паровоза открывались универсальной ключ-ручкой, но их выдавали исключительно машинистам и бригадирам поездов. И ещё, судя по происходящему, диверсантам. Ну и полицейским, наверное.

– Если не будете дурить – останетесь живы.

Укроп хотел добавить что-то ещё, возможно – такое же пошлое, но не успел: дверь за его спиной распахнулась, и вломившийся внутрь мужчина крепко приложил диверсанта прикладом карабина. В первый момент машинисту показалось, что внутрь проникли человека три, не меньше, и лишь когда оторопь спала, работяги поняли, что новый гость явился в одиночестве, просто ростом и шириной плеч черноволосый напоминал медведя.

– Нет-нет, руки, пожалуйста, не опускайте. Не сразу.

Теперь на них смотрел ствол карабина и… И, собственно, это было единственным отличием от предыдущей сцены.

– Кто главный?

– Я, добрый синьор, – вздохнул машинист.

– А кем был этот? – Быстрый кивок на распростёртое тело, сопровождаемый презрительным взглядом.

– Пришёл за несколько минут до вас, добрый синьор.

– Любопытно.

– Сказал, что из штаба армии, – добавил машинист.

– Из штаба армии я, – веско произнес Гуда. – Руки, кстати, можете опустить.

Ну да, из штаба: в цепарской одежде, лихо подогнанном снаряжении и с карабином в руках? И ещё акцент… Лингвистикой машинист не увлекался, особенности речи на разных планетах Герметикона не изучал, но то, как брюнет произносил «о», резало слух.

Однако спорить с вооружённым до зубов здоровяком работяги не стали.

– Это хорошо, что вы из штаба, – кивнул машинист, потирая затёкшие руки. – Мы испугались.

– В поезде действуют ушерские диверсанты.

– Это плохо.

– Но мы с ними справимся. – Нестор ободряюще улыбнулся. – Я знаю, как нужно.

– Да, добрый синьор. – Сотрудничество с предыдущим незнакомцем показало машинисту, что противоречить не следует.

– Нам пришлось отцепить несколько последних вагонов, но останавливать поезд я запрещаю.

– Да, добрый синьор.

Гуда прищурился на преданно смотрящих на него работяг, вздохнул и велел:

– Свяжите придурка и возвращайтесь к делам.

– Они отцепили последние вагоны, – угрюмо сообщил вошедший в гостиную Вельд.

– Кто «они»? – не удержалась Амалия.

– Дорогая. – Арбор взял испуганную жену за руку, но вопрос тем не менее повторил: – Кто «они»?

– Я не знаю, синьор Махим, – развел руками Вельд. – Но мне доподлинно известно, что в вагонах третьего класса в Убинур следовали солдаты пехотного батальона.

– То есть в поезде появились ушерцы?

Махим постарался, чтобы голос прозвучал твёрдо, и у него получилось. Амалия же, услышав уверенность мужа, машинально прижалась к нему плечом.

– В поезде что-то происходит, – подтвердил Вельд. – И есть высокая вероятность, что происходящее связано с нами. Нужно разбудить и одеть детей, возможно, нам придётся…

– Да, детей следует разбудить.

Амалия вскрикнула. Арбор отпустил короткое ругательство. Вельд резко развернулся, в движении выхватив револьвер, но его палец замер на спусковом крючке.

– В поезде происходит странное, так что нужно быть готовым к неожиданностям, – продолжил вошедший. – Но стрелять пока рано.

Четверых подчинённых Вельд распределил неравномерно: троих отправил в конец вагона, прикрывать переход во второй люкс, а одного – в начало, держать выходящий к паровозу тамбур. Всего одного, потому что не ожидал нападения оттуда, и теперь пожинал плоды собственной непредусмотрительности: именно этого одиночку ввёл в гостиную плотный лысый мужик в цепарской одежде. Ввёл, прикрываясь телохранителем, как щитом, и именно поэтому Вельд не стал открывать огонь.

– Святая Марта, – простонала побелевшая Амалия.

А вот её супруг среагировал неожиданно спокойно.

– Помпилио дер Даген Тур, – громко произнес Махим. – Я должен был догадаться.

– Но не догадался, – резанул адиген. – Нужно поговорить.

– Вельд, не делайте лишних движений, перед вами бамбадао.

– Да, синьор Махим, – процедил телохранитель. После чего осторожно убрал оружие в кобуру.

А бывший консул обратился к жене:

– Дорогая, не беспокойся, у меня всё под контролем.

– Неужели?

– Поверь.

Амалия закусила губу и тихонько кивнула.

– Мы должны остаться одни, – твердо произнес Помпилио. – Скоро сюда придут.

– Мне на помощь? – с улыбкой уточнил Махим.

– Мы оба знаем, что нет.

– А вдруг?

– Хочешь рискнуть?

И Арбор понял намёк: не собой рискнуть – детьми. Удовлетворятся ли убийцы только его кровью? Какой приказ они получили? Если Арбедалочик велел изобразить нападение ушерских диверсантов, он мог потребовать грязной акции, пролить побольше крови, продемонстрировать звериную жестокость. Арбедалочик мог, так что рисковать бывшему консулу придётся не только собой.

– Оставьте нас, – глухо приказал Махим. – Нам нужно поговорить.

* * *

«Любимая Этна!

Тебе, наверное, не понравится письмо, но я не могу не описать тебе то, что видел.

А видел я кирасиров в бою. Не отрывисто следил, сам пребывая в пылу сражения, а был сторонним наблюдателем, как зритель в синеме. И теперь я понимаю, почему многие профессионалы считают Акселя и его коллег лучшими пехотинцами Герметикона. Почему их боятся.

Почему их ненавидят.

Аксель ссадил сапёров, разделил своих парней на два «Клоро» и просто повёл в атаку. Без подготовки, без пушечных выстрелов «Бёллера», без нашего огня. Только скорость.

Мы стояли на холме и видели происходящее как на ладони. «Клоро» изрядно разогнались к мосту, и это, как мне кажется, стало для менсалийцев дополнительным фактором страха. Я знаю, слышал от ветеранов, что менсалийцы неплохие солдаты, умелые и опытные, на их планете идёт нескончаемая гражданская война, слабаки не выживают в её неестественном отборе, но даже эти прожжённые парни на несколько мгновений замерли, глядя на несущиеся бронетяги. «Клоро» считаются лёгкими, но только потому, что у них не особенно мощная броневая защита и нет пушки. Размерами кирасирский бронетяг не уступает тому же «Доннеру» и, разогнавшись, производит ужасающее впечатление.

Я никогда не стоял пред налетающими «Клоро», но, судя по ошарашенным лицам менсалийцев, которые я разглядел в бинокль, всё обстоит именно так: страшно. Кирасиры об этом знают и пользуются.

Первый «Клоро» открыл огонь из курсовых «Гаттасов» лишь на середине моста. Второй, оставшийся на нашем берегу, зарядил из пулемётов раньше, не позволив менсалийцам разбежаться, и снял несколько человек. А потом завязался ближний бой. Не только огневой, но и рукопашный – палаши в заплечных ножнах Аксель и его ребята носят не для красоты, – и я, признаюсь, таращился на сражение, как мальчишка.

Прости меня, любимая, но в тот момент животная аура первобытной жестокости поглотила меня с головой…»

Из личной переписки фельдмайора Адама Сантеро

27-й отдельный отряд алхимической поддержки

Приота, окрестности озера Пекасор, начало сентября

Сирваль, длиннющая горная гряда на Эрси, славилась обширными запасами различных металлов, густыми лесами и особой, очень странной травой. Необычность сирвальской травы-кленовки проявлялась по осени: ярко-зелёная, словно раскрашенная весёлым маляром, она в одночасье становилась красной, как кровь, превращая редкие безлесые вершины в алые башни, гордо возвышающиеся среди предзимнего зелёно-жёлтого буйства.

Именно кленовку вспомнил Крачин после боя, увидев залитую кровью траву вокруг Змеиного моста, но только – после. Потому что, если хочешь, чтобы это самое «после» наступило, не нужно отвлекаться во время драки.

– Не дайте им уйти!!

Маска глушит голос, получается рык, а не выкрик, но кирасиры опытны, слышат и кивками показывают, что поняли.

«Гаттасы» воют бешеными стерчами, но бьют только вперёд, вдоль моста, вдоль путей, по которым несётся колёсный «Клоро». Стрелять на такой скорости через фермы глупо – пули придут в железо, а менсалийцы, что видны сбоку, разбегаются, вот Крачин и рычит:

– Не дайте!

Но тут заканчивается мост. Резко заканчивается, был и сразу нет, и бронетяг сбрасывает скорость, чтобы ссыпались из кузова похожие на металлических големов кирасиры.

– В атаку!

А пулемёты продолжают завывать, теперь уже во все стороны, старательно добираясь до паникующих менсалийцев. Но до всех не добраться, вот и приходится бегать. Кирасиров готовят годами, тяжёлые благлитовые доспехи становятся родными, вес не чувствуется и на стремительности движений не сказывается.

– Быстро! Быстро!!

Пять человек налево, пять направо. «Клоро» дал вперёд, а кирасиры боевым веером разлетелись с насыпи. Залп из карабинов, крик, ещё один залп. Не прицельный, а чтобы сбить менсалийцев и выиграть время на прорыв. Через мгновение прилетает ответка – кто-то из менсалийцев решил отбиваться. К счастью, пуля не винтовочная – пистолетная. Кираса принимает свинец, а его энергия заставляет здоровенного Акселя шатнуться назад. На секунду. Затем он возвращает равновесие, отвечает выстрелом, заставившим врага нырнуть в укрытие, отбрасывает карабин и выхватывает палаш. Прямой и тяжёлый, не приспособленный к изящному фехтованию, зато страшный в ближнем, кровавом, когда в левой руке короткоствол, а клинок собирает главный урожай, то и дело бросая на кирасу капли красного.

Похожие на брызги посечённой кленовки.

Штык, приклад карабина – ерунда. Полк Акселя оставался верен палашам, с которыми их предки ходили в лихие кавалерийские атаки. Чернарский полк любил рубиться.

Пять кирасиров соскочили с насыпи налево, но эрсийцы наступали веером, и троим менсалийцам удалось создать преимущество: трое на двоих. Однако арифметика ничего не значит, когда на ошарашенных, едва успевших схватить оружие солдат несутся закованные в благлит здоровяки, лица которых скрыты бесстрастными масками. Здоровяки без лиц. Здоровяки с палашами.

Клинки которых куда длинней, чем кажется.

Взмах – брызги кленовки – вопль. Не рассчитавший расстояние менсалиец с ужасом смотрит на отсечённую кисть. Она сжимает пистолет на земле. Боль не пришла, не успела – второй взмах режет менсалийцу горло. Не рубит голову – не надо, – просто режет, и алый фонтан летит навстречу режущему.

Аксель уворачивается от потока кленовки и тут же стреляет. Патроны в «Пятнашке» нестандартные, алхимические, и «косая молния» взрывает следующему менсалийцу голову. Справа вопль, там работает палаш, напарник рубит последнего врага в капусту.

Вопль, а сразу за ним – тишина.

Умолкают «Гаттасы», нет выстрелов, нет воплей. Тишина. Змеиный мост наш.

Мы убили всех, кого хотели.

* * *

Ничего… Ничего… Пусто… Задёрнутые шторы…

Орнелла медленно идёт вдоль края вагона, заглядывая в окна с помощью укреплённого на конце телескопической палки зеркала. Впереди, шагах в шести ближе к паровозу, тащится Колдун с дробовиком в руках, чуть позади – верная Эбби Колотушка. А в зеркале… А в зеркале снова шторы. Плотная ткань скрывает третье подряд окно, и Григ начинает злиться.

– Дерьмо.

– Что? – Колотушка расслышала звук, даже несмотря на ветер. Не слово, а именно звук, и насторожилась.

– Шторы.

Оставался последний вагон. Первый, если считать от паровоза, но последний, потому что именно в нём, вне всяких сомнений, путешествует Махим. Вагоны второго класса проверены, оба предыдущих люкса проверены, в ресторане изучен каждый угол, каждый закуток.

Остался последний вагон.

И лёгкое напряжение сменилось спокойной уверенностью: теперь диверсанты знали, где будет бой, понимали, что их ждут, и неторопливо готовились к схватке. Спичка, Шиллер, Губерт и Ленивый заблокировали переход, отрезав первый люкс от остального поезда. Внутрь не совались, ждали сигнала, но и выпускать никого не планировали. А Орнелла, Эбби и Колдун отправились на крышу – разведать обстановку. Но зеркало пока не помогало, а врываться в вагон без подготовки Григ не собиралась.

– Пожалуйста, – шепчет Орнелла, перемещаясь к следующему окну. – Пожалуйста.

И была услышана.

Первым в зеркале является напряжённый, словно провод под током, Махим.

– Есть!

Рядом с экс-консулом стоит жена, её Григ видела на фотографиях, и Вельд, досье на которого она листала перед операцией – телохранитель крутой, но лишь по кардонийским меркам. Может доставить неприятности, но не способен помешать выполнению задачи.

– Проклятье! – Махим бледен, лицо Амалии искажено страхом, Вельд держит в руке пистолет, но видно, что ошарашен. А в следующий миг Орнелла разглядела причину беспокойства, и у неё вырывается протяжный стон: – Проклятье!

– Что? – вновь подала голос Колотушка. На этот раз она разобрала слово.

– Бамбадао!

Помпилио дер Даген Тур.

Его Григ узнала без труда – не раз видела фотографии в газетах и журналах, к тому же слышала, что лингиец живет в Унигарте. Узнала, несмотря на то, что лысый адиген нарядился в простенькую цапу, штаны с накладными карманами и высокие ботинки; узнала, но не поняла, что дер Даген Тур делает в поезде, и это обстоятельство заставило Орнеллу задуматься.

С одной стороны, присутствие адигена ничего не меняло – Махима нужно убить. Бой будет. Однако зачем дер Даген Тур здесь? Что заставило его рискнуть, пересечь линию фронта и тайно сесть в поезд? О чём высокородный адиген желает говорить с бывшим консулом? Григ никогда не считала себя заурядным боевиком – только разведчиком, и никогда не упускала возможность раздобыть информацию.

– Мне нужно вниз.

– Понятно.

Задавать вопросы во время операции Колотушку не научили, раз надо, значит, надо. Эбби вытащила из ранца моток веревки, зацепила карабин за технологическое «ухо» на крыше вагона, резко дернула, проверив соединение на крепость, и кивнула командиру. Григ пропустила петлю под мышками, медленно опустилась вниз, опираясь ногами на стену вагона, и остановилась на уровне окна, прикрытая от взглядов собранными шторами.

– Ещё чуть-чуть…

Вельд и Амалия вышли, дер Даген Тур и Махим уселись в кресла напротив друг друга, разговор начался, и капитан заторопилась. Левой рукой вцепилась в малюсенький выступ, изо всех сил удерживая себя на месте, а правой плотно прижала к стеклу черный раструб хитроумного «слухача», разработанного для диверсантов умельцами Компании. Ветер, конечно, мешал, некоторые фразы пропадали полностью, но основное Орнелла услышала.

– Итак, синьор дер Даген Тур…

– Учитывая обстоятельства, тебе пора избавляться от глупых привычек и обращаться ко мне, как положено. – Помпилио тяжело посмотрел на бывшего консула. – Попробуй ещё раз.

Никогда на демократической Кардонии не использовали особое, адресованное лишь адигенам обращение «адир» и его высшую форму, предназначенную для даров, их детей и родных братьев – «мессер». Всю жизнь Махим гордился этой особенностью родной планеты, не уставал подчёркивать свободомыслие Кардонии, став консулом – активно пропагандировал такое же поведение среди соседей, и вот…

– Извините, мессер, – негромко произнес Арбор.

Он чувствовал себя предателем. Он изменил всему, во что верил, но он изгой. И ради своих детей он пойдет на что угодно.

– Даже на Белиде ты не будешь в безопасности, Махим, – тут же приступил к делу Помпилио. – Тебя найдут и убьют. И хорошо, если только тебя.

– Меня защитят друзья.

– От Компании? – саркастически осведомился дер Даген Тур. – Ты – любимец Приоты, тебя обожают простолюдины… э-э… то есть избиратели, как вы их называете. Десять лет ты выигрывал выборы, а тебя выкинули за несколько дней. Неужели ты действительно считаешь, что твоих детей защитят сомнительные дружки с какой-то провинциальной планеты?

– Я знаю этих людей много лет.

– Ты знал их будучи сенатором и консулом. Сейчас ты никто.

– Белида не зависит от Компании.

– Ядрёная пришпа! Белиду не в каждом Астрологическом атласе сыщешь! Если Компания захочет, она купит планету с потрохами, а уж твоих дружков и подавно. – Дер Даген Тур потёр подбородок. – Но мне наскучило тебя пугать. Ты принимаешь предложение?

Оно не было озвучено, но Арбор прекрасно понимал, что имеет в виду Помпилио: продаться Ожерелью. И то, что сейчас адигены поддерживали Ушер, ничего не значило – умные политики никогда не отказываются от лишних козырей, особенно от таких, какими можно прижать свободолюбивых ушерских друзей. Второй резон ещё проще: если волосатики победят, кто-то должен будет восстанавливать Приоту, и почему бы не поручить это трудное дело любимцу простолюдинов?

Он, Арбор Махим, ничего не стоит в изгнании, он ценен лишь на Кардонии. На родине.

– В Убинуре ты поднимешься на борт «Длани справедливости», флагмана дара Гуды. Он отвезет тебя на Лингу.

– Чем я должен оплатить билет?

Встать на колени? Принести клятву на крови? Как нужно унизиться?

– Ты нанял Огнедела? – мрачно спросил дер Даген Тур, и его взгляд жёстко впился в Махима.

– Что? – такого бывший консул не ожидал.

– Ты нанял Огнедела?

И только теперь, со второй попытки, Арбор понял, о чем его спрашивают.

Слух о том, что Помпилио Чезаре Фаха дер Даген Тур весьма болезненно воспринял смерть Лилиан дер Саандер, разлетелся по Кардонии едва ли не в день покушения. Поговаривали, что взбешённый бамбадао лично убил нескольких террористов и назначил немыслимую награду за голову неуловимого Огнедела. Впрочем, о втором не поговаривали, это был общеизвестный факт. Ещё шептались, что печаль победила железную волю, и знаменитый путешественник стал наркоманом.

Слухи проникали даже в Линегарт, но поглощённый собственными проблемами Арбор не обращал на них особенного внимания. И только теперь понял, что слухи не врали.

– В тот день я перестал быть консулом, мессер, – медленно произнёс Махим. – Я согласился с доводами синьоры… адиры дер Саандер и протянул Дагомаро руку. К сожалению, Винчер её оттолкнул.

Ответ прозвучал обвинением. Собственно, это и было обвинение: если Огнедела нанял не Арбор, то или Арбедалочик, или Дагомаро. А если ушерский консул действительно отверг протянутую руку, он становился главным претендентом на роль нанимателя. И потому дер Даген Тур потребовал доказательств:

– Кто может подтвердить последнее заявление?

– Мы общались наедине.

– В таком случае вернемся к Огнеделу, – после короткой паузы произнес Помпилио. – Я знаю, что Лилиан убедила тебя пойти на уступки, я знаю, что приказ убить её, скорее всего, отдал не ты. Но ты мог нанять Огнедела до начала переговоров.

– С целью?

– Надавить на Ушер. Это же очевидно.

Безусловно, очевидно. Однако Махим, при всех своих недостатках, никогда не окунался в самую грязь.

– Я не такой.

– Ты – может быть, – не стал спорить дер Даген Тур, – но у Компании, у Арбедалочика, иные принципы: всё ради победы. Ты не знал?

– Если они наняли Огнедела, мне об этом ничего не известно.

– Чем ты готов подтвердить свои слова?

– Жизнью детей, – хрипло ответил Махим, глядя адигену в глаза.

– Ты сказал, – спокойно произнес Помпилио. Он принял клятву.

А в следующий миг Арбор почувствовал облегчение. Да, он сказал, да, он поклялся самым дорогим, что у него есть, но он не лгал, и это главное. Он не имеет отношения к смерти Лилиан.

– Что теперь?

Они ведь ещё в поезде, а не в безопасной «Длани справедливости»; на Кардонии, а не в адигенском мире. Они так уязвимы…

– Теперь я буду защищать тебя и твою семью, – спокойно ответил дер Даген Тур. – Моё слово.

– Вельд!

Амалия не стала помогать горничной собирать детей. Нет, она сходила в детскую спальню, рассеянно поцеловала ничего не понимающих ребятишек, сказала, что «папа придумал новую игру», но всё время поглядывала в коридор. И, убедившись, что Помпилио не собирается покидать гостиную, выскользнула из детской и подошла к начальнику охраны.

Который как раз выговаривал оплошавшему телохранителю.

– Он мог тебя убить.

– Да, – виновато признал охранник.

– А потом всех нас.

– Да.

– Какие-нибудь ещё слова помнишь?

Несчастному осталось лишь вздохнуть.

– Я слушаю!

– Он как будто знал, где я стою, – развёл руками оплошавший. – Не догадывался, не предполагал, а именно знал. Хотя не заглядывал в тамбур – дверь всё время была плотно закрыта. Он ворвался внутрь и сразу же оказался рядом, не оглядывался, даже на мгновение не замер. Я просто не успел.

– Это же бамбадао, – протянул другой телохранитель.

– Он опытен, – недовольно отрезал Вельд. – Он посмотрел, как тамбур устроен, прикинул, где должен располагаться охранник, и разработал план атаки. Бамбадао не волшебники, они просто хорошо тренированы.

– Да, – уныло согласился провинившийся.

Однако Вельд видел, что магическое слово «бамбадао» произвело на его людей неизгладимое впечатление, и решил немного поднять им настроение.

– Синьор Махим уверен, что сможет договориться.

– О чем?

– Не наше дело. Главное, что синьор Махим абсолютно спокоен.

– Надеюсь, святая Марта нам поможет.

– Вельд!

Начальник охраны жестом отправил людей по местам и повернулся к Амалии.

– Синьора?

Женщина подошла ближе и прошептала:

– Адигену нельзя верить.

– Почему?

Глаза лихорадочно блестят, губы подрагивают – Вельд видел, что Амалия напряжена до самого последнего предела, и постарался говорить максимально спокойно.

– Адиген всё равно убьёт Арбора.

– Синьор Махим так не считает.

– Откуда ты знаешь?

– Я вижу, как он себя ведёт.

– Арбор слишком доверчив! – Женщина с трудом сдержала крик и сбивчиво продолжила: – Адигены понимают, что смерть Арбора вызовет волнения, которые особенно выгодны сейчас, во время войны. Я уверена, что этот Даген Тур обязательно убьёт Арбора!

– Что вы предлагаете?

– Я не знаю! – Амалия хрустнула пальцами. – Я не знаю, Вельд, но вы поклялись защищать моего мужа! Придумайте, как нам спастись!

– Вот ведь неугомонные! – Гуда осторожно заглянул за край, убедился в том, что не ошибся, а главное – в том, что не был замечен во время предыдущего подглядывания, вновь вернулся на заднюю площадку паровоза, опёрся на поручень и вслух осведомился: – И что делать?

Поезд отозвался бодрым перестуком колёс, фактически – промолчал, и Нестор с грустью понял, что подсказок не будет.

На крышу Гуда забрёл случайно.

Сначала провёл беседу с паровозной бригадой, убедил перепуганных работяг, что в их интересах как можно скорее добраться до Убинура, убедился, что понят, после чего занялся диверсантом. Самолично отнёс его, связанного и с кляпом во рту, в подсобное помещение на корме локомотива, собрался возвращаться в кабину, но решил проверить, что творится наверху. Тем более что на крышу вагона вела удобная лесенка.

Почему бы не взобраться?

Нестор поправил карабин, взобрался, повернулся и соскочил вниз с такой поспешностью, словно увидал призрак будущей тещи. Но в действительности, и это полностью подтвердило повторное, весьма осторожное изучение крыши, по крыше люкса разгуливали массивная тетка – почти мужик, только с большой грудью, – и широкоплечий крепыш. Судя по военной форме без знаков различия, эти двое входили в группу, с которой адигены повздорили на разъезде, а Гуду они не заметили только потому, что таращились куда-то вниз.

«Они пришли за Помпилио. Или за Махимом».

Вариантов у Нестора было два: предупредить друга или ввязаться в драку, и Гуда без колебаний выбрал второй. Он снял с плеча карабин, в третий раз поднялся по лестнице, медленно, не спуская глаз с врагов, выставил перед собой карабин и взял крепыша на мушку. План был прост, как смысл комариной жизни: пристрелить ближайшего врага и задержать второго. А Помпилио тем временем убьёт остальных.

Нестор улыбнулся, его палец плавно лег на спусковой крючок. Колотушка обернулась, заметила торчащего из-за края вагона Гуду, молниеносно оценила обстановку и подсечкой сбила Колдуна с ног. Сама рухнула рядом, а в следующий миг в никуда просвистела пуля.

И тут же послышалась забористая ругань – мессер загратийский дар изволили остаться недовольным.

Грохот.

Сначала загрохотало, словно на вагон приземлилась парочка парашютистов, а ещё через мгновение раздался выстрел. Его-то уж ни с чем не спутаешь. И тут же три ответных. На крыше началось веселье, а значит, путь туда временно закрыт. Спуститься вниз, выбить окно на первом уровне и войти внутрь? Идея хорошая, но всё зависит от поведения целей. Орнелла осмелилась заглянуть внутрь: Помпилио и Махим тоже услышали выстрелы, но беспокойства пока не проявили, продолжили разговор.

«Как долго они останутся в гостиной?»

Первая часть разговора закончилась, теперь дер Даген Тур наскоро объяснял, чего от бывшего консула хотят адигенские да́ры, Махим кивал и соглашался. На каком из «Да, мессер!» они закончат?

«Скорее!»

Орнелла сунула «слухач» за пазуху и с максимальной, насколько это было возможно в её обстоятельствах, осторожностью извлекла из ранца плоскую жестяную коробочку и тюбик с алхимическим клеем. Обильно смазала широкую сторону коробочки и плотно прижала её к стеклу. Находящегося в бомбе нитробола было достаточно, чтобы убить сидящих напротив окна собеседников. Махима – потому что приказали. Адигена… Насчет дер Даген Тура у Григ были некоторые сомнения, но затем она вспомнила классическую галанитскую поговорку: «Чем меньше адигенов, тем лучше», и решила действовать. В конце концов, всегда можно сказать, что Помпилио вошёл неожиданно. Или не ушёл, как собирался. А можно вообще ничего не говорить.

Перестрелка на крыше, к некоторому удивлению Григ, не утихала, но особого беспокойства это обстоятельство не вызывало: Орнелла собиралась подняться и помочь своим огнём – против трёх стволов напарник адигена не устоит, даже будучи бамбальеро.

Григ улыбнулась, кинула последний взгляд на беседующих мужчин и потянулась к взрывателю, собираясь выставить запал на одну минуту.

Глава 5,

в которой Крачин и Сантеро принимают важное решение, Хильдера ослепляет ненависть, Нестор пожинает плоды предусмотрительности, Орнеллу подбрасывает, Помпилио никого не убивает, а Арбедалочик продумывает новый план

– Чего я никогда не понимал, так это вашей глупости. – Аксель покачал головой. – Какого муля вы, придурки, напялили на котелки чёрные повязки?

– Можно подумать, без перевязей мы сошли бы за землероек, – сварливо ответил менсалиец.

– Издалека.

– И вы не напали бы?

Крачин рассмеялся:

– Вряд ли.

– Тогда какое тебе дело до моей перевязи, эрсиец?

– Ты – наёмник, – хмуро заметил Сантеро.

– Такой же, как твои дружки.

– Эрси – наш союзник.

– А мы – союзники приотского золота, – хмыкнул менсалиец. – В чём разница?

– Но…

– Не нужно затевать спор, – остановил Адама Аксель. – У нас мало времени, так что займёмся главным.

Допрос единственного уцелевшего менсалийца проводили в домике охраны, среди стен со следами пулевых отверстий, перевёрнутой мебели и луж спёкшейся крови. На этом настоял Сантеро, хотел показать наёмнику, что его преступление не нуждается в дополнительных доказательствах, придавить хотел психологически, но не получилось: менсалийцы в принципе легко относились к смерти, а уж к чужой – тем более. А может, нахальное поведение наёмника объяснялось его положением: кирасиры уверяли, что именно этот менсалиец был главным и до последнего командовал подчинёнными.

– На тебе ушерская форма.

– Да ты что?! – изумился менсалиец. – Извини, брат-наёмник, я в таких мелочах не разбираюсь: что выдали, то и надел.

– А ещё при вас были ушерское оружие и взрывчатка, – прищурился Крачин.

– Я от кого-то слышал, что на Приоте нет заводов, – рассмеялся менсалиец. – Тут живут пастухи и пахари, землеройки, одним словом.

– А на ящиках со взрывчаткой стоит маркировка ушерской армии, – заметил Адам.

– Меня интересует содержимое ящиков, а не то, что на них написано.

– Сколько ещё ты собираешься валять дурака?

– Пока вы не предложите договориться, – тут же ответил менсалиец.

– С тобой?! – удивлённый Сантеро хлопнул себя по бёдрам.

И посмотрел на друзей, приглашая присоединиться к веселью. Однако те смотрели на менсалийца так, словно давно ждали прозвучавшего предложения. И если от Карла Хачина, командира приданных отряду сапёров, Адам мог ожидать чего угодно, то поведение Акселя стало для Сантеро неожиданностью.

– Договориться? – вопрос адресовался Крачину.

Аксель понял и объяснил:

– Это самый лёгкий способ закончить разговор. – И повернулся к пленнику: – Жизнь и свобода, я полагаю?

– Нет, хня, деньги и красивая девка, – съязвил менсалиец. – Разумеется, ты угадал. Не зря же тебя сделали офицером.

– Моего слова достаточно?

Пленник внимательно посмотрел на торчащую из кобуры рукоять, судя по всему, он давно понял, что прячется там незаурядное оружие, и негромко уточнил:

– Ты ведь бамбальеро?

– Да, – подтвердил Крачин.

– Тогда достаточно.

– Я слушаю.

Менсалиец внимательно оглядел Хачина и Сантеро, прищурился, словно принимая окончательное решение, кивнул и вновь обратился к Акселю:

– Меня зовут Фико, должность не важна. Важно то, что я и мои ребята обучали местных придурков сапёрному ремеслу. Несколько дней назад нам предложили дополнительную работу за отличные деньги, и мы согласились.

– Вы должны были взорвать мост? – подал голос Адам.

А вот Крачин, услышавший в тоне Фико намёк на нечто большее, встал со скрипнувшего стула, подошёл к письменному столу и принялся рыться в бумагах.

– Ищешь расписание? – Вопрос Сантеро менсалиец проигнорировал.

– Да.

– Убинурский скорый.

– Пассажирский? – ахнул Адам. – Вы, сволочи, подрядились взорвать пассажирский поезд?

– А вы зачем сюда приехали? – издевательски осведомился Фико. – В ближайшие три часа других эшелонов не будет.

– Мы должны были…

– Караул! – рявкнул Крачин, и в комнату вошли два кирасира. – Уведите пленного.

Менсалиец широко улыбнулся, отвесил шутовской полупоклон и, насвистывая, исчез за дверью. А Аксель жестко посмотрел на Хачина:

– Мы грузили взрывчатку с приотской маркировкой.

– Это диверсионная акция, дружище, – пожал плечами тот. – А насчёт пассажирского я ничего не знаю. Мне приказано взорвать мост.

– Вместе с эшелоном.

– С военным эшелоном, – уточнил Хачин.

– Убинурский скорый пойдет в семь. – Аксель бросил на стол книжечку расписания. На её обложке отчётливо отпечаталась половина следа менсалийского сапога. Красным отпечаталась, и отнюдь не соком кленовки.

– Из нас хотели сделать преступников?

Сапёр поджал губы, выдержал взгляд Крачина и спокойно произнёс:

– Аксель, я больше ничего не скажу. Но я вижу, что обстоятельства изменились, поэтому приму любое твоё решение. И ни на чём не буду настаивать.

Поднялся и вышел.

– Дерьмо! – выдохнул Адам.

Он догадался.

– В поезде едет кто-то важный, – угрюмо произнес Аксель. – Важный настолько, что его хотят убить и те, и другие. И ещё настолько, что и те, и другие плевать хотели на пассажиров.

– Я не могу поверить, – вздохнул Сантеро. – Не могу.

– Приотцы прислали менсалийцев, ушерцы хотели отправить только эрсийцев, – жёстко продолжил Крачин. – Подбор исполнителей говорит сам за себя, дружище: здесь готовилось преступление.

– И что мы будем делать?

– Для начала обо всём забудем.

– Что?! – Сантеро яростно посмотрел на друга. – Забудем? Эти люди… Они хотели… Они…

– В первую очередь они обладают огромной властью, поэтому хватит хлюпать капсюлем, – угрюмо произнёс Аксель. – Возможно, Хачин знает или догадывается, кто это, но будет держать язык за зубами, и я Карла понимаю. Все, что мы можем, – спасти пассажиров. Скажем, что вступили в бой и поэтому не смогли взорвать мост вовремя.

– А Хачин?

– Я поговорю с Карлом.

– Если ты в нём уверен…

– Тревога!

* * *

Можно ли представить себе хоть что-нибудь более идиотское? Наверное, да, однако Ян Хильдер не обладал настолько развитой фантазией.

С другой стороны, это война, необходимо быть готовым к любой ситуации, даже идиотской, и позже Ян признавался себе, что виноват: имело смысл выслать вперёд дозорных, посмотреть, что к чему, но кто, Пустота вас раздери, кто мог предполагать такое? И когда…

Впрочем, обо всём по порядку.

– Волосатики!

Нет, ещё раньше.

Вот они поднимают клубы пыли, похожие на придавленные к земле облака. Мчатся по грунтовой дороге, торопятся, потому что осталась последняя лига, времени чуть, и Хильдер сказал, что, если не успеют, лишит эскадрон увольнительных на неделю. Стимул Ян выбрал правильный: водители прибавили так, словно каждому «Доннеру» приделали дополнительный кузель. Гонку, разумеется, не устраивали, но скорость набрали знатную. На холм, что закрывал вид на мост, вылетели азартно, лихой кавалерийской вольницей, а не тяжёлым броневым клином, и вот тогда-то прозвучало:

– Волосатики!

Орали, разумеется, во всех бронетягах, что один за другим переваливали через холм, но Ян услышал только своего водителя, а в следующий миг завопил сам:

– Волосатики!

И ведь не ошибёшься, потому что ни «Ядраты», ни «Азунды» островитяне приотцам не поставляли, а «Клоро» даже для себя не делали – только эрсийцам. Вот и получается, что у моста стоят алхимики и эрсийские штурмовики, вполне возможно – те самые, что вышибли их из Оскервилля.

Это была первая мысль Яна.

А вторая:

«Ненавижу!»

И всё остальное утратило значение.

Позже он признавал, что поступил необдуманно, что бросился в атаку под влиянием эмоций, что следовало притормозить и начать артиллерийскую дуэль. Следовало. Но тогда доводы рассудка не имели смысла, потому что Хильдер ненавидел. Тех, кто вышиб его из Оскервилля, тех, кто топтал его землю, тех, кто не был приотцем. Хильдер видел цели, которые его «Доннеры» могли перевернуть могучим ударом в борт, растоптать, уничтожить, и этого хватило.

– В атаку!

Сигнальщик замахал флагами:

«Атака цепью! Распределить цели!»

И четыре тяжеленных бронетяга рванули на врага.

* * *

– Что, ребята, разозлились? – Гуда рассмеялся, высунул карабин и, едва-едва выглянув за край, выстрелил. В ответ просвистело несколько пуль – мускулистая тётка лупила из пистолета, крепыш – из винтовки. – Злитесь, злитесь, это мне на руку.

Однако Нестор понимал, что ситуация сложилась патовая.

Если бы не первый промах, он оказался бы, как минимум, на равных, но соперничать с двумя стволами не получалось. Враги не позволяли дару высунуться, но и сами не приближались, прекрасно понимая, что словят пулю, едва поднявшись.

Так и стреляли, напряжённо ожидая, у кого первого сдадут нервы.

– У них?

– А где же ещё, Ленивый? – Спичка прислушался и повторил: – На крыше стреляются. Наши с кем-то завязались.

– Надо помогать, – буркнул Шиллер.

И диверсанты переглянулись.

Лезть наверх они не собирались, прекрасно понимали, что лишние стволы с той же стороны особой помощи не принесут. Нужно заходить противнику в тыл, а для этого придётся пройти через вагон.

– Без приказа?

Они действительно понимали друг друга с полуслова. Им велено ждать сигнала, к Махиму не соваться, чтобы всё не испортить, но что теперь? Будет ли сигнал? Не получится ли так, что, протянув время, они сыграют на руку врагам? И, будучи опытными военными, ответ они дали однозначный: «Получится». Что бы где ни происходило, время всегда играет против диверсантов. Такое оно подлое.

– Я с Шиллером по первому уровню, – решил Спичка. – А ты, Губерт, пойдёшь с Ленивым по второму. Кто-то из нас обязательно наткнётся на Махима.

– И его телохранителей.

– Но ведь мы не собираемся стучаться в двери, – усмехнулся Спичка. – Устроим уродам сюрприз.

И снял со спины ручной бомбомёт.

– Они в креслах, – сообщила Амалия, плотно прикрывая ведущую в гостиную дверь. Узенькой щёлки хватило, чтобы оценить обстановку, и теперь синьора Махим увлекла Вельда прочь. – Как я и думала.

Пройдя несколько шагов, женщина вошла в пустую комнату прислуги и тут же развернулась, продолжая разговор с оставшимся в коридоре телохранителем.

– Они полностью поглощены разговором.

– Странно, – поморщился Вельд.

– Почему?

– Потому что на крыше только что началась перестрелка.

– Что?

Синьора Махим слышала щелчки, но у неё не хватило опыта понять их природу.

– Всё в порядке, – поспешил успокоить женщину телохранитель. – Помпилио наверняка слышит выстрелы, но ничего не предпринимает. Значит, всё идёт по его плану.

– Вы всё-таки ему верите. – Амалия сжала кулачки. – А ведь это он отцепил от поезда вагоны с солдатами, и на крыше, я знаю, его люди сдерживают идущих нам на помощь честных приотцев.

– Честные приотцы должны были войти через эту дверь. – Вельд кивнул на тамбур, где дежурили трое телохранителей. – Зачем они полезли на крышу?

– Потому что вы не знаете, что происходит за этой дверью. – Амалия тоже указала на тамбур. – Кто находится с той стороны?

– Но почему никто не входит?

– Потому что Помпилио уже здесь. А остальные его прикрывают. – Женщина топнула ногой. – Вельд, послушайте меня, в конце концов: дер Даген Тур сидит в кресле, его ружьё стоит рядом, у вас будет две секунды, по-моему, вполне достаточно, чтобы всадить пулю в лысую адигенскую голову.

Мнение синьоры Махим относительно нападения на бамбадао не сильно интересовало Вельда, и ещё меньше, чем слушать Амалию, телохранитель хотел состязаться с Помпилио в скорости.

– Синьора Махим…

– Только не пытайтесь…

Взрыв Амалия услышала потом. Даже не услышала, просто потом она поняла, что взрыв был, и заставила себя поверить в то, что она его слышала. А в тот момент синьора Махим с ужасом увидела, как что-то невидимое уносит Вельда прочь.

– Сюрприз!

Бомбы для выстрелов Губерт со Спичкой выбрали самые мощные, чтобы снести две подряд двери, и не прогадали. Огромный вагон тряхнуло дважды: на первом уровне и на втором, но устройство катастрофы не входило в планы диверсантов, а потому поезд, вздрогнув, продолжил ход.

– Сюрприз!!

Это орёт Губерт, а Ленивый молча стреляет в того телохранителя, который пытается поднять оружие. Второй погиб на месте, третьему разорвало живот, и Губерт добивает бедолагу выстрелом в голову.

– Мы не ошиблись!

Вооружённые люди в тамбуре – лучшее доказательство того, что именно на этом уровне путешествует Махим.

– Вперёд! – командует Ленивый.

– Задержи их!

В голове шумит, перед глазами плывёт, но рука чувствует тяжесть не пойми когда выхваченного пистолета, и заплетающийся голос внутри шепчет: «Ты должен…» Вельд встаёт на одно колено и стреляет куда-то в дым. Или в то, что плывёт перед глазами. Или ещё куда-то стреляет, просто задерживая тех, кто пытается подойти. Не вспоминает о подчинённых. Ни на что не надеясь. Вельд знает одно – нужно стрелять. И стреляет в коридор, заставляя Губерта и Ленивого искать укрытие.

– Арбор!

Говорить ничего не нужно. Взрыв, расширенные глаза Амалии, плачущие дети, перепуганная горничная, дым из коридора, выстрелы… Махим поворачивается и смотрит на Помпилио.

– Бери семью и бегом к паровозу, – спокойно говорит тот, поднимая «Сирень».

А сам смотрит в окно.

– Куда?

– К паровозу, ядрёная пришпа!

Стрелять Помпилио не хочет, но у него нет выбора.

«Дерьмо!»

Именно этим словом Орнелла Григ комментировала впоследствии описываемые события.

Что собирается делать лысый, капитан поняла в самый что ни на есть последний момент. Потом, за бокалом вина, Григ честно признавала, что дер Даген Тур её поразил: принял единственно правильное решение меньше чем за секунду. Но в тот момент девушке было не до восхищения.

Она закричала от страха и резко оттолкнулась ногами от стенки поезда. Потом ещё раз, сильнее, не думая, выдержит ли карабин, не перетрётся ли верёвка, хватит ли длины… Какое всё это имело сейчас значение? Ещё один отчаянный рывок, назад и чуть в сторону, чтобы оказаться как можно дальше от проклятой мины. Ещё крик, толчок ногами и…

Приклеенную к стеклу мину выносит мощный заряд картечи.

– Дерьмо!!

А нитробол демонстрирует, почему его считают лучшей взрывчаткой Герметикона. У окна вспыхивает огненный шар, двухэтажный вагон наклоняется в противоположную сторону, всё скрипит, ударная волна подхватывает цепляющуюся за верёвку девушку и резко поднимает вверх. На мгновение Орнелла зависает над мчащимся поездом, затем верёвка натягивается, тело послушно летит вниз и смачно впечатывается в крышу вагона.

– Дерьмо…

Взрыв швыряет Помпилио на противоположную стену. Жаркое дыхание огня, мощный удар затылком, и бамбадао тряпичной куклой валится на пол.

– Ядрёная пришпа…

Последние слова перед тем, как потерять сознание.

Лицо в крови, дыхание сбито, пара рёбер сломаны, но главное – жива. Жива, но сползает по гладкой крыше вниз. И не может удержаться. И сил нет вцепиться во что-нибудь, хотя бы ногтями в железо. Нет сил. Есть только понимание того, что она вот-вот сорвётся.

Григ оглушена.

Поезд выходит на мост, перед глазами бегут металлические фермы, но девушка их не видит. Ничего не видит.

– Орнелла!

Колотушка бросается к подруге, Колдун вскакивает на ноги и палит с бедра, прикрывая девушек от засевшего на краю вагона врага. Эбби обрезает веревку, хватает командира за плечи и тянет вверх, к центру крыши.

– Дерьмо, – шепчет Григ, окончательно проваливаясь в небытие.

– Дерьмо! – вырывается у Нестора само собой.

А что ещё, извините, кричать, когда взбрыкнувший вагон толкает тебя в грудь, рука срывается, ноги «едут», и ты чувствуешь, как летишь в упругий поток воздуха. Волосы развеваются, ветер рвёт рот, земля переворачивается, начинает приближаться… В последний момент Гуда выпускает карабин и ухитряется вцепиться в поручень. Поток подхватывает его, бьёт о вагон, разворачивает спиной к стене, больно разворачивает, резко вывернув плечо, но пальцы Нестор не разжимает. Знает, что только пять сжатых пальцев отделяют его от полёта в никуда, и не разжимает.

А когда взгляд фокусируется и в голове перестаёт шуметь, Гуда видит идущие в атаку бронетяги.

Четыре здоровенных «Доннера» мчатся под гору, намереваясь растоптать застрявшие у переправы «Азунды». Жахает пушечный выстрел. Первый. За ним второй, смешавшийся с грохотом разрыва. И дар шепчет:

– Дурацкая планета.

* * *

– Ненавижу! – орёт Хильдер.

И все офицеры, все солдаты четвёртого мехэскадрона дружно повторяют за ним:

– Ненавижу!!

Они устали бояться, устали убегать, устали проигрывать. Устали стыдиться слабости, отводить глаза при встрече с беженцами, со вдовами боевых товарищей, с детьми, потерявшими отцов. Они давно мечтали отомстить и теперь повторяют:

– Ненавижу!!!

И мчатся вперёд, вместо того чтобы гвоздить врагов из пушек.

Тяжеленные «Доннеры» превосходили остальные бронетяги и массой, и толщиной брони, и калибром пушки – всем, кроме скорости, но тут помогли гонка и рельеф, а потому мехэскадрон летел на врага с невообразимой для «Доннеров» прытью. Мчался под гору бронированным табуном и орал: «Ненавижу!» Не думал о схеме сражения, а потому первый выстрел прозвучал, когда бронетяги преодолели половину расстояния до противника. Первый выстрел не подготовлен, и снаряды уходят в «молоко».

Но это никого не волнует.

– Огонь!

Второй выстрел задевает нос «Ядрата», заставив колёсного монстра пошатнуться. Да какой он монстр? Монстры сегодня «Доннеры»!

И Ян хохочет:

– Ненавижу!!!

– Вот вам!!

«Бёллеры» наконец врезали. Поздно, но что делать: пока экипажи увидели врага, пока добежали до машин, пока навели… Наводчики, кстати, сработали отлично – оба снаряда в цель, – но лобовая броня «Доннера» держит удары. Снаряды разлетаются осколками, оставив после себя лишь вмятины, а бронетяги продолжают упрямо переть вперёд, огрызаясь редким пушечным огнём. Скорость «Доннеры» набрали чудовищную, казалось, даже если перебить экипаж, или вырвать кузель, или выбросить Философский Кристалл и даже оторвать траки – они всё равно продолжат путь. Долетят по инерции и раздавят.

И от этого ощущения становится страшно.

«Бёллеры» дают повторный залп, однако Адам приказывает второму:

– За мной!

И поспешно отводит «Азунды» в сторону.

– Трус! – цедит кто-то. – Волосатая мразь.

– Ему нужно пространство, – не оборачиваясь, рявкает Крачин.

– Что?

– Потом поймёшь, тупица! И заткнись, пока я не помог!

Растерянные эрсийцы – кирасиры и сапёры – столпились в стороне от побоища и, не способные помочь, в бессильном напряжении следили за происходящим. Внезапная атака, ревущие «Доннеры», быстро сокращающееся расстояние – эрсийцы осознавали, что бой будет тяжёлым и страшным, а потому бегство «Азунд» вызвало у них неоднозначную реакцию.

– У него не было выхода.

– И ещё он твой друг, – замечает Хачин.

Аксель холодно смотрит на командира сапёров, криво усмехается и спокойно отвечает:

– Да, Карл, мне повезло.

Ненависть – отличный стимулятор. Хильдер не думает о том, что происходит, что будет, к чему всё идет, а главное – куда подевались «Азунды»? Ян хочет мстить, убивать, и пока у него всё получилось. А ещё – внутри у него царит настоящая Пустота. Настоящая, потому что в ней пылают ужасающие Знаки.

Ян хочет убивать.

И смеётся, когда получается.

Выстрел третьего номера угодил в хранилище боеприпасов «Бёллера» – последовавший взрыв услышали, наверное, даже в Убинуре. Башня исчезла: то ли унесло далеко прочь, то ли распылило в том огненном кошмаре, что образовался на месте погибшего бронетяга.

Радость. Хильдер орёт от счастья.

Его собственный наводчик мажет, но снаряд второго номера попадает «Ядрату» в борт и вырывает изрядный кусок кузова. Кормовой «Гаттас» затыкается, пулемётчик улетает прочь.

Радость.

Дистанция умерла, «Доннеры» добрались до врага, и дальше произошло то, о чём мечтал Хильдер: у него появился шанс не просто победить, но растоптать. Искупаться в крови, в последних стонах обречённых. Пустить проклятых волосатиков под тяжеленные гусеницы самых больших бронетягов Герметикона, ударить «Доннерами», будто кулаками, выплеснуть накопленную ненависть, очиститься их смертью.

И плевать на опасность повредить бронетяги. Плевать на всё. Главное – убить.

И Знаки, что плещутся во внутренней Пустоте Хильдера, подтверждают:

«Убей!»

Ян уже представлял, как врежется в ещё целый «Бёллер», как сомнётся, словно скомканная газета, броня ушерской машины, как завизжат сжимаемые волосатики, и потому не сразу понял, что ему кричат.

– Дуга!

– Ненавижу… Что?!!

А в следующий миг на четвёртый номер выливается цистерна огня.

Не торопиться! Не торопиться!!

Командовать Сантеро не мог – слишком дёргался. Бой явно проигран, бронебойные снаряды из здоровенных орудий «Доннеров» крушат «Бёллеры», и теперь всё зависит от него, Адама Сантеро, и поэтому он, Адам Сантеро, не мог полагаться на кого-то ещё. Сам уселся на место наводчика и вглядывался в оптику, до миллиметра выверяя положение ствола. Учитывая все возможные параметры, включая направление и силу ветра, скорость «Доннеров» и даже слезящиеся от напряжения глаза.

Не торопиться…

Внутри пахнет «Алдаром»… Где-то протечка? Или только кажется? Наверное, кажется, иначе сгорели бы… Не отвлекаться на «Алдар»!!

– Там же наши! – не выдерживает водитель.

Он понимает, что пытается сделать Адам, что малейшая ошибка превратит экипажи погибающих «Бёллеров» в обугленные головешки, и не выдерживает. Водитель боится не за себя – за друзей, и это хорошо.

– Я знаю, – отзывается Сантеро. Негромко отзывается, и слова едва долетают из-под респиратора. – Товьсь!

Стрелка манометра бежит вправо, «Доннеры» в ста шагах от «Бёллеров» и «Клоро».

«Они собрались их таранить?»

– Огонь!

И «Азунды» выстроили в утреннем небе две оранжевые радуги.

Нет ничего хуже, чем заживо сгореть в бронетяге, – это страшный сон любого солдата, любого офицера. «Алдар» жёсток – или внутрь лезет, тогда все заканчивается быстро, или раскаляет броню, заставляя кипеть даже королевский уксус. «Алдар» наводит страх, а вопли из горящего бронетяга – ужас.

Экипаж четвёртого номера визжит. А может, уже молчит, но Хильдер всё равно слышит визг умирающих бойцов и орёт:

– Огонь по «Азундам»!

Но летят ещё дуги, и второй номер захлёбывается в огне. Останавливается, люки распахиваются, и обожжённые, орущие люди выскакивают из раскалённого чрева машины. Люди мечтают спастись, но их режут «Гаттасы» с ушерских бронетягов и карабины кирасиров.

Пощады не будет.

И третий номер сдаёт назад.

– Куда?!

Хильдер орёт, но его водитель повторяет тот же манёвр: резко разворачивается и начинает судорожно набирать скорость, стараясь как можно быстрее уйти из страшной ловушки. Без приказа разворачивается, но Хильдер не мешает. Он плачет и не мешает. И не оглядывается, не желает смотреть, как догорают его люди. Трудно, невыносимо трудно смотреть смерти в лицо, когда она дышит в затылок.

Хильдер хочет жить.

Чтобы убивать.

Чтобы мстить.

Третий номер получает своё на самой вершине холма. Сантеро помчался за удирающими землеройками, ударил на ходу и не промахнулся, превратив ещё один бронетяг в костёр. Сантеро не хотел, чтобы «Доннеры» вернулись, потому что два «Доннера» – ещё сила, вот и погнался.

Сантеро стал героем.

А Хильдер ушёл. И не оглядывался, не отъехав от проклятого Змеиного моста на две лиги.

* * *

– Кажется, на втором этаже тоже стреляют, – светским тоном замечает Спичка.

– Кажется, – легко соглашается Шиллер.

– А тебе не кажется, что в люксах шумно?

– Мне кажется, что нам слишком много кажется.

– Ещё как!

И мужчины весело смеются. Они профессионалы, они прекрасно понимают, что им скоро в бой, и позволяют себе несколько секунд отдыха. Расслабляются шутками, чтобы вновь сосредоточиться на драке.

Взрывом, который вынес дверь, убило горничную. Затем погиб проводник, сдуру решивший ударить Спичку бутылкой, – он получил две пули в грудь, и пассажиров люкса – пожилую пару – пришлось пристрелить за компанию, поскольку диверсантам строго-настрого запретили оставлять свидетелей. Затем они заглянули во все оставшиеся помещения, убили вторую горничную и вышли в коридор поболтать.

– Судя по всему, Махима тут нет.

– Зайдём в тыл. – Шиллер ткнул пальцем в потолок.

– Ты читаешь мои мысли.

Диверсанты кивнули друг другу и бросились в конец вагона, на площадку, с которой вела лестница на второй уровень.

– Вы слышите?! Помпилио! Очнитесь!!

Сознание возвращается лениво. Оно предпочитает туман, хочет неспешно плыть по реке в тумане, похожем на дым расслабляющих трав. Сознание знает, где будет лучше: там, где берегов не видно, где есть только туман и силуэты в нём. И образы… Туман становится гуще, обретает плоть, силуэт оживает, превращаясь в образ человека, а потом – просто в человека, и Помпилио видит лицо прекраснейшей в мире женщины…

И шепчет:

«Лилиан!»

– Очнись! Приди в себя!

Какая глупость… Что за шум где-то там? Кто позволяет себе орать, когда нас окутывает прекраснейший в мире туман? Кто осмеливается мешать? Помпилио берет Лилиан за руку. За тёплую, живую руку…

– Ответь, мерзавец!

Помпилио с трудом открывает глаза. Гостиная наполнена дымом, но не тем, который выдыхают расслабляющие травы, а пороховым. И ещё – грохотом. Махим и окровавленный простолюдин. У Махима в руках «Сирень», у простолюдина – пистолет. Они укрылись за перевёрнутым столом и палят… Нет, не друг в друга, а куда-то в сторону. Кажется, туда, где вход… В ответ тоже стреляют.

– Помоги им!

Дер Даген Тур с трудом поворачивает голову и видит перепуганных детей, которых закрывает своим телом трясущаяся горничная. Видит страх, который не спутаешь ни с чем, и морщится.

– Ты слышишь?!

Растрёпанная Амалия хлещет адигена по щекам. Из её глаз текут слёзы, а из носа – сопли.

– Ты слышишь?! Помоги им!!

Тумана больше нет. Лицо прекраснейшей в мире женщины рассеялось, его сменил образ кардонийской простолюдинки. Который хочется пнуть, потому что именно он разрушил чудесное видение.

Но ещё есть грохот и пороховой дым. В тумане хорошо, но в нём не спрятаться от реальности. Не убежать. Туман дарит недолгое счастье.

– Ты ведь умеешь стрелять! Помоги им!

– Не умею, – хрипло отвечает адиген.

– Что? – На Амалию жалко смотреть. – Не умеешь?

– Я не умею стрелять, – подтверждает Помпилио, нащупывая пистолеты. «Близнецы» на месте, и Помпилио усмехается: – Меня учили другому.

Колдун видел взлетевший над вагоном карабин, догадался, что стрелок сорвался, и, позабыв обо всём, бросился вперёд. Колдун жаждал отплатить за унижение, за то, что его заставляли пластаться по крыше, и просил об одном – чтобы стрелок ещё не упал. И мольбы диверсанта услышали: когда Колдун осторожно ступил на край вагона, плечистый брюнет ещё висел, вцепившись левой рукой в металлический поручень лестницы. Плечо вывернуто, похоже, чёрноволосый испытывал жуткую боль, но инстинкт самосохранения сработал как надо – пальцы стрелок не разжал. Более того, когда Колдун подошёл к краю, брюнет ухитрился развернуться и схватиться за поручень второй рукой.

– Эй, мужик, у тебя билет есть?

Пару секунд чёрноволосый на удивление спокойно смотрит Колдуну в глаза, а затем кивает:

– У меня – есть.

Продолжить беседу галанит не успевает – мешает очередь из «Шурхакена». Крупнокалиберные пули разрывают Колдуну грудь и придают ускорение, заставляя нырнуть под откос.

Патрульный самолёт вступил в бой, едва добравшись до поезда. И вовремя вступил, прикрыв своего дара от напасти.

– А ты говоришь, зачем нам аэроплан поблизости, – ворчит Нестор, отвечая на давным-давно заданный Помпилио вопрос. – Да на всякий случай!

– Самолёт? – Изумлённый Спичка задирает голову и провожает проревевший над вагоном биплан долгим взглядом. – Ты что-нибудь понимаешь?

Стрёкот двигателя, упавшая на лица тень, а чуть раньше – пулемётная очередь.

– Приотские опознавательные знаки, – морщится Шиллер. – Похоже, отцепленные солдаты кому-то пожаловались.

Останавливать поезд приотцы вряд ли станут, но на вокзале убинурский скорый наверняка ждёт «тёплая» встреча. Особенно после доклада лётчика, который, правда, не улетел, а продолжал сопровождать поезд, держась в сотне метров слева от первого люкса.

– Времени у нас мало.

– Согласен.

И террористы бегут на второй уровень.

Обывателям кажется, что Хоэкунс – что-то вроде школьного предмета. Что ему учат, ставят оценки, и, если баллы низкие, экзамен можно пересдать. Никто, правда, не знает, как пересдать пулю в грудь, но о таких мелочах широкая публика не задумывается. И ещё обывателю кажется, что люди отправляются в Химмельсгартн, чтобы научиться стрелять. И обыватель крепко заблуждается, потому что стрелять учат в тире.

А познание Высокого искусства помогает в достижении цели.

Резь в ноге, отголоски взрыва в голове, обрывки тумана перед глазами, расплывающиеся фигуры – мешающие факторы. Не обращать внимания. Преодолеть.

Помпилио поднимается медленно, опираясь плечом о стену, и всхлипнувшей Амалии кажется, что всё напрасно, что шатающийся мужчина физически не способен помочь. Амалия не понимает, что перед ней бамбадао. Пусть почти калека, пусть оглушён и ещё не пришёл в себя – пусть. За спиной у этого человека годы жесточайших тренировок, и даже сейчас, больной, оглушённый, почти калека, он по-прежнему лучше всех.

Помпилио на ногах. Плачущей Амалии кажется, что «Близнецы» едва не вываливаются из его ослабевших рук, что их длинные стволы бесцельно и бестолково вертятся в стороны. Амалия видит полуприкрытые глаза адигена, ужасается, ещё через миг замечает появившееся на лице Помпилио выражение отрешённого умиротворения и впадает в панику:

«Сейчас он потеряет сознание!»

И как раз сейчас он открывает огонь.

Картина простая: в вагон два входа, справа и слева. С теми, кто лезет справа, идёт огневой бой. Неумелый и обыкновенный держат оборону. У неумелого в руках бамбада, но его трясет, и великолепное оружие бессильно. Обыкновенный в крови. Они стреляют наугад, не видя противника, не попадают, но продолжают стрелять, не понимая, как много могут рассказать пулевые отверстия в стенах.

Тому, кто умеет слушать звуки выстрелов и читать по стенам.

Помпилио поворачивается вправо, поднимает руки, и «Близнецы» шлют крупнокалиберные приветы в дым и дырявые стены. Приветы у Помпилио тяжёлые – «тигриные когти», без труда пробивающие перегородки, – и один из них, самый удачливый, вгрызается Губерту в лоб.

– Нет! – орёт Ленивый.

Губерта выбрасывает в коридор, а вид его тела заставляет неумелого и обыкновенного взвыть от радости. Для них это радость. Для бамбадао – достижение цели.

Бамбадао никого не убивают. Они демонстрируют Высокое искусство.

А ещё бамбадао умеют слышать, и горькое «Нет!» Ленивого становится приговором: два «когтя» летят на голос. Один попадает в плечо, второй царапает щёку. Два следующих вгрызаются в грудь.

Цель достигнута.

Но вопли радости сливаются с пронзительным криком. С детским криком. Помпилио резко разворачивается и видит у противоположной двери вооружённого человека. Ствол карабина направлен на него. Дети визжат. К ним присоединяются горничная и Амалия.

«Зачем они кричат?»

Но эта мысль приходит много позже. Зачем нужны мысли, когда есть цель?

В магазине каждого «Близнеца» по четырнадцать «тигриных когтей», и каждый мечтает вонзиться в цель. Два выстрела с каждой руки сливаются в один грохот. Спичка опрокидывается на Шиллера, открывая Помпилио новый силуэт, снова грохот, визг, а потом – тишина.

Пронзительная тишина.

Умолкают дети и женщины. Недоумённо озираются неумелый и обыкновенный. Демонстрация Высокого искусства окончена.

– Всё, – негромко произносит дер Даген Тур, пряча «Близнецов» в кобуры. – Больше здесь никого нет.

– Мы должны убить Махима…

– Да, да, конечно…

– Куда ты меня тащишь?

– Где безопасно.

– Где?

Вялый голос, вялые жесты… Орнелла даже идти не может – ноги заплетаются, – и не падает только потому, что верная Эбби практически несёт подругу.

– Мы должны убить Махима…

Колотушка успела уйти, пока аэроплан разворачивался. С трудом стащила Орнеллу вниз, а затем – в тамбур второго люкса.

– Сиди здесь.

Стоять Григ не могла.

– Зачем?

– Я скоро.

– Махим…

Голова Орнеллы безвольно падает на грудь. Эбби тяжело вздыхает, осторожно – со страхом ожидая выстрела – приоткрывает дверь тамбура, вновь вздыхает, поняв, что её пока не преследуют, и принимается лихорадочно отсоединять вагоны. Из первого люкса доносятся выстрелы и вопли, в первом люксе всё ещё четверо парней, но Колотушке плевать. Колотушка готова на всё, лишь бы не связываться больше с кошмарной парочкой.

Вопль. Кажется, Ленивый. Плевать.

Последний захват. Ещё выстрелы. Вагоны расстаются. Паровоз с первым люксом спешит в Убинур, остальные будут ждать, когда за ними приедут.

Колотушка вытирает со лба пот и улыбается.

* * *

«Дражайшая моя, Этна!

Ты, конечно, удивишься тому, что я сейчас скажу, и даже, наверное, не поверишь, во всяком случае, поверишь не сразу, но дело было именно так.

Клянусь.

Я спас приотцев.

Нет, не военных – гражданских, как раз военных я в это самое время убивал, хотя… вполне возможно, в поезде могли оказаться военные, к примеру, офицеры высшего ранга, но на это плевать: мы не допустили гибели гражданских, и я… Я горд собой. Честно, дражайшая моя Этна, горд. А особенно мне нравится, что пассажиры убинурского скорого никогда не узнают, кто именно их спас. Нет, наверное, плохо, потому что если бы они узнали, то стали бы относиться к ушерцам иначе. Хотя бы эти люди, пассажиры… Или не стали? Или среди них есть те, кто уже потерял отца, сына или мужа на этой дурацкой войне? И крови между нами столько, что одним подвигом ничего не изменить?

Я не знаю.

В любом случае мне не нужны почести, и Акселю, кстати, тоже. Нам достаточно того, что мы не замарались. Мы – офицеры, мы не воюем с гражданскими. Нас послали выполнить грязную работу, но мы промолчим и не станем копать. Потому что идёт война, а она, прожорливая, ест людей с потрохами, и не только на поле боя. Война не меняет, как я думал раньше, война съедает, и люди, приказавшие нам с Акселем взорвать пассажирский поезд, наверняка считали, что поступают правильно. В своём мире.

В мире войны.

А мост мы всё-таки взорвали. Пропустили поезд и взорвали, как нам и было приказано, все пролеты. Благодаря нам он не стал проклятым, а так и остался Змеиным…»

Из личной переписки фельдмайора Адама Сантеро

27-й отдельный отряд алхимической поддержки

Приота, окрестности озера Пекасор, начало сентября

* * *

– Выглядишь как настоящий дар из учебника, – заметил Помпилио при появлении Гуды.

– Неужели? – Нестор улыбнулся с притворным самодовольством. – А как это?

– Взгляд после сражения усталый, но в чёрных смелых глазах пронзительно сияет победительный огонь. Идеальная причёска, элегантный месвар, пошитый с изысканной скромностью, отсутствие драгоценностей…

– Тебя контузило сильнее, чем я думал.

– Если тебя и нужно фотографировать для энциклопедии, то именно сейчас, – подытожил дер Даген Тур.

– У тебя на удивление хорошее настроение, кузен.

– Я давно не играл в опасные игры, Нестор. Соскучился.

Помпилио и в самом деле преобразился: он был весел, много шутил и за обедом выпил бутылку белого вина.

– Как ноги?

– В какие-то моменты думал, что упаду, но после того, как всё закончилось, ни разу не принял болеутоляющее.

– Ты ещё не выздоровел.

– Я знаю. Просто у меня хорошее настроение.

На горизонте, далеко-далеко за лобовыми окнами капитанского мостика «Длани», показались длинные башни Убинура, из-за которых город походил на коробку вставших на дыбы карандашей. Но это было приятное впечатление: Убинур стремился вверх, к облакам, к звёздам, именно таким должен быть город, связанный с Герметиконом.

– Я снова везу тебя в сферопорт, – негромко произнес Нестор, напоминая о давних загратийских событиях.

– Только в этот раз мы сражались на одной стороне.

– Кузен, пообещай в ближайшее время не покидать Убинур, – улыбнулся Гуда. – Не хочу, чтобы получилось, как тогда.

Катастрофа в Пустоте, исчезновение на полтора года, таинственное возвращение на неизвестном цеппеле, взорвавшемся над сферопортом провинциальной планеты… Тогда всё началось с того, что Нестор доставил дер Даген Тура в сферопорт Альбург.

– Расскажешь как-нибудь, где тебя носило?

Официально считалось, что Помпилио потерял память и поэтому не мог никому поведать о приключениях, однако Нестор не сомневался, что дер Даген Тур лукавит.

– Как-нибудь, – обронил Помпилио.

– Ты пообещал.

– А пока я побуду на Кардонии, – легко продолжил дер Даген Тур. – Дела не закончены.

– То есть ты поверил Махиму?

– Он выглядел искренним. К тому же принял предложение.

– Но что теперь?

– Остались двое. – Помпилио тяжело вздохнул. – Арбедалочик и… И не Арбедалочик.

– До галанита будет трудно добраться, – заметил Нестор. – Он ведь в Линегарте?

– Да, – подтвердил дер Даген Тур. – Он там.

* * *

Линегарт был не только самым старым, но и самым большим городом Кардонии: размерами и населением он превосходил даже сферопорт планеты – Унигарт. Линегарт был столицей огромного континента, представляющего собой единую страну, а значит – богатым городом. Здесь, а не в Унигарте, располагалась знаменитая Фермерская Биржа, на которой проводились основные сделки по урожаю, а уже потом зерно, скот и прочие товары отправлялись в порты. Здесь билось коммерческое сердце Приоты.

Линегарт был современным городом: во имя новых зданий приотцы безжалостно сносили старинные постройки, а когда на Кардонии вошли в моду автомобили, то им в угоду были расширены почти все улицы. Провинциальный Линегарт стремился продемонстрировать, что идёт в ногу со временем, но…

Линегарт никогда не был красивым. Даже старые его постройки, чудом спасшиеся во время многочисленных перестроек и модернизаций, выглядели невзрачно и серо. Новые же, выстроенные в стиле безжалостной функциональности, также не вызывали восхищения. Не завораживали, подобно изысканно-великолепным адигенским строениям, не поражали грандиозностью, как галанитские небоскрёбы.

Прагматичные и простоватые приотцы о красоте особенно не задумывались и даже частные свои виллы поручали «создавать» местным архитекторам, получая уменьшенные копии безликих городских построек. Но и этого им оказалось мало! Больше всего Арбедалочика раздражала привычка местных богатеев лепить роскошные виллы где придётся. Поле, выпас, элеватор, дорога для паротягов и тут же – двухэтажное здание, окружённое небольшим садом. Будто густые деревья способны защитить от «прелестей» бездумно подобранного окружения! Возможно, коренные приотцы и в самом деле обожали аромат аутентичного навоза, но Абедалоф сельскохозяйственные испражнения не терпел, гулом паротягов не восхищался и в качестве резиденции выбрал дом в десяти лигах от города, уединённо стоящий на лесистом берегу Хомы.

А «изыски» местной архитектуры стали у Абедалофа поводом для бесконечных шуток.

– Архитектурная мысль Приоты замерла на изучении прямого угла. Не спорю: строитель должен понимать, что это такое, и уметь воссоздавать пересечения под девяносто градусов в своих творениях, но здесь всё прямоугольное! Вообще всё, слово скаута! Даже кресла! Орнелла, ты видела сад? Дорожки выложены прямоугольной плиткой и пересекаются строго перпендикулярно! Как разлинованные тетрадки! Слово скаута: местные – идиоты!

– Вям!

– Да, Эбни: поголовно!

Арбедалочик любил «дикие» парки, искусно имитирующие естественное буйство природы, заблудившись в которых вдруг забываешь о том, что всё вокруг – плод усилий садовников, и чувствуешь себя в сердце неизведанного острова. Арбедалочику нравилось проваливаться в иной мир, и упорядоченные приотские сады наводили на него тоску.

– Селяне обрели цивилизацию и боятся показаться провинциалами. – Он удобнее устроился в кресле и вновь уставился на широкую Хому, лениво текущую мимо открытой террасы. Заходящее солнце подсвечивало воду искристым оранжевым, таким карнавальным, что губы сами растягивались в улыбке. – Но не будем о туземцах, надоело.

– Вям! – Саптер высказался с важностью спикера и с подозрением глянул на гостью. Словно намекая, с чего следует начать разговор.

– Простите, господин директор, я вас подвела, – со всем доступным ей смирением произнесла Орнелла.

– Ничего страшного, поражения случаются, – задумчиво отозвался Абедалоф, не отрывая взгляд от реки. – Ты ведь сделала всё возможное, не так ли?

– Так.

– И едва не погибла.

– Да, господин директор.

– Я тебе верю и ценю. Всё в порядке.

– Спасибо, господин директор.

Однако поселившийся внутри холодок пока не думал рассасываться. Григ была с Арбедалочиком на Шадоте и знала, что под маской жизнерадостного и добродушного весельчака скрывается жёсткий и даже жестокий человек. Абедалоф не терпел неудачников, требовал выкладываться на сто один процент и жестоко наказывал нерадивых. Григ помнила о судьбе барона Шапчика, ловеласа и гурмана, которого Абедалоф за одну-единственную ошибку загнал на далёкую, как соседняя галактика, Бакратийскую факторию.

– Эффект неожиданности полностью объяснил осечку, – продолжил Арбедалочик. – Но больше я не хочу о нём слышать.

– Да, господин директор.

– Теперь ты знаешь, что против тебя играет бамбадао, и должна быть готова.

– Да, господин директор.

Орнелла потупилась.

Абедалоф Арбедалочик её возбуждал. Без дураков – она с радостью прыгнула бы к нему в постель, но…

Абедалоф Арбедалочик был едва ли не единственным знакомым Григ мужчиной, который железной рукой управлял своими эмоциями. Он видел в Орнелле исключительно подчинённую, и никакие феромоны не могли это изменить. При первом знакомстве девушка даже решила, что Абедалоф – педераст, но вскоре убедилась в обратном. Арбедалочик любил женщин, но никогда не смешивал работу и развлечения.

– И ещё я очень рад, что ты подслушала разговор Помпилио и Махима. – Абедалоф решил перейти к «пряникам». – Это был поступок настоящего профессионала.

– Благодарю, господин директор.

– Я предполагал, что Помпилио ищет заказчика убийства своей ненаглядной Лилиан, а теперь у меня есть доказательства. – Арбедалочик усмехнулся. – Дело принимает презабавнейший оборот.

– Вям!

– Поскольку Махим жив, получается, что Помпилио ему поверил, и теперь у него два кандидата на роль злодея: я и Дагомаро.

– Нужно убедить адигена, что во всём виноват Дагомаро.

Пару секунд Абедалоф пристально смотрел на девушку, при этом Орнелле показалось, что в глазах директора промелькнула жалость, а затем обаятельно улыбнулся:

– Убеждать нет необходимости: это действительно сделал Дагомаро, и дер Даген Тур, как умный человек, обязательно докопается до правды. Но нам нужно, чтобы удар получился очень сильным… – Пауза, во время которой Григ усердно «ест» начальство глазами. В этой постановке Орнелле отводилась роль исполнителя, и девушка не собиралась из неё выходить. – У Винчера Дагомаро есть поверенный, самый близкий помощник, хранитель тайн – это его первый секретарь Друзе Касма. На Тахасе до Касмы не добраться, однако изредка Друзе прилетает в Унигарт, и там ты его похитишь.

– И отдам адигену? – проявила сообразительность Григ. И тоном выразила своё удивление.

– Да, Орнелла, ты отдашь Касму Помпилио дер Даген Туру, – подтвердил Абедалоф.

– Вям!

– Потому что я очень хочу, чтобы наш лысый друг докопался до правды.

Часть II

Линегартский гарпун

Глава 1,

в которой Помпилио ведет светскую беседу, Сантеро уносит ноги, Селтих уверен в успехе, а Хильдер готовится

– «Амуш» починили? – светским тоном осведомилась Кира Дагомаро, устраиваясь за столиком. – Было бы жаль потерять такой прекрасный ИР.

Она не была в восторге от необходимости видеться с дер Даген Туром. На этот раз не была. Дело в том, что во время предыдущей встречи, о которой Помпилио попросил после длительного перерыва в отношениях, когда его считали едва ли не наркоманом, Кира опрометчиво дала обещание… Опрометчиво дала, а потом исполнила. И именно поэтому испытывала теперь некоторую неловкость. Предыдущей встречи девушка ждала с нетерпением, обрадовалась, что Помпилио наконец-то возвращается к жизни, обрадовалась, что именно её он захотел увидеть первой, и обещание дала легко, оно показалось мелким.

Исполнила его. Обещание. И теперь, глядя на лысого адигена, не знала, с чего начать, вот и завела разговор о цеппеле Помпилио, самом быстром в Герметиконе исследовательском рейдере, который едва не погиб несколько месяцев назад, попав в устроенную галанитами засаду.

– Ремонт как раз заканчивается, – ответил Помпилио, рассеянно изучая меню. – Белое вино, сыр и фрукты?

– Я хочу фирменный салат, – протянула девушка. Утром она торопилась в штаб и не успела позавтракать. – С кальмарами и сыром.

– Не забудь о салате. – Дер Даген Тур передал меню Теодору – с официантами он общался крайне редко, – и вновь повернулся к собеседнице: – Если верить докладам, «Амуш» стал как новенький.

Ушерская промышленность заслуженно считалась одной из лучших в Герметиконе, однако ремонтировать повреждённый в бою цеппель дер Даген Тур предпочёл на родине. «Пытливый амуш» наспех залатали, вернули ход и в сопровождении доминатора отправили в весьма рискованное путешествие на Лингу: учитывая состояние цеппеля, межзвёздные прыжки были ему, мягко говоря, противопоказаны. Тогда Кира сочла решение прихотью капризного адигена, но время шло, а рейдер не возвращался, несмотря на общеизвестную привязанность Помпилио к своему цеппелю. Получается, не в капризе дело, или не только в капризе.

– Когда он прилетит?

– Не знаю.

– Не знаешь? – удивилась девушка.

– Скоро зима, Банир станет злым, так что «Амушу» здесь делать нечего.

– А ещё его могут реквизировать для нужд армии.

– «Амуш» ходит под флагом Герметикона, – мягко напомнил Помпилио, – даже твой отец не рискнёт связываться с Астрологическим флотом. – Помолчал и продолжил: – Но ты права: я не хочу рисковать. Война есть война, и цеппель может погибнуть даже на рейде.

Несмотря на время – три пополудни – и торчащее в безоблачном небе солнце, на главной набережной Унигарта было свежо: осень вступила в права, и Банир всё чаще напоминал о приближающейся зиме холодным ветерком. Северные вздохи огромного океана то просто окутывали набережную, то стремглав проносились по ней, струясь между столиками кафе, развевая шарфы, а иногда – срывая шляпы. Банир лишь начинал сердиться. Знаменитые хологаны, холодные ураганы, ещё не начались, до первых из них, смешных в своей слабости, оставалось не менее двух месяцев, и открытые кафе по-прежнему пользовались популярностью: кардонийцы любили океан и уходили с набережной, лишь когда он сердился.

– Ты никому не веришь? – Кира была готова говорить о чём угодно, лишь бы не об исполненном обещании.

– В последнее время возникли проблемы с доверием, – согласился дер Даген Тур. – Заметно?

– Но ты не покидаешь Кардонию.

– Я путешественник, мне любопытно происходящее.

– Изучаешь нас?

– Фиксирую для мемуаров.

– И ты…

– Как поживает Драмар? – бесцеремонно перебил девушку дер Даген Тур, которому наскучила пустая болтовня.

Адигена не особенно интересовал жених наследницы империи Дагомаро – блестящий офицер ушерской армии Драмар Накордо, – адигена интересовало обещание, которое девушка исполнила, но он понял, что двигаться в нужном направлении следует постепенно. И Кира в сотый раз попалась на уловку: тут же стала говорить о любимом, потому что для влюблённых молодых девушек нет темы важнее и приятнее.

– Драмара ждет новое назначение: заместителем Даркадо, начальником разведывательного управления Генерального штаба, – с гордостью сообщила она лингийцу.

– Прекрасная карьера… – одобрил Помпилио, смакуя вино. – Но к чему секретность?

– Потому что Драмар – разведчик. Теперь вся его жизнь будет связана с государственными секретами.

– Как же я не догадался.

– Ты опять паясничаешь.

Он смотрел на неё, улыбался, охотно поддерживал ничего не значащий трёп, но в какие-то моменты вдруг вспоминал: двадцать три года. Кире всего двадцать три, а она уже офицер, можно сказать – ветеран. Она носит форму, а на сукне мундира – боевые награды за храбрость и пролитую кровь. За чужую кровь.

И это вместо того, чтобы хлопотать, обустраивая дом, или носить под сердцем первого ребёнка.

Офицер.

Или всё-таки женщина?

Густые рыжие волосы по-уставному гладко зачёсаны, стянуты на затылке в узел, но строгая казённая причёска лишь придаёт шарма. Носик маленький, а вот рот – большой, но совершенно не портит девушку. В карих глазах сверкают золотые искорки, но взгляд чуть более серьёзен, чем должен быть у молодой женщины. Помпилио проверял: далеко не каждая шутка способна рассмешить глаза Киры, и счёл это плохим знаком.

Превосходно пошитый мундир подчёркивает достоинства фигуры, женственной, округлой фигуры только что распустившегося цветка.

Фигуры боевого офицера.

– Отец сказал, что Махим обосновался на Линге.

«Подбирается к серьёзному разговору?» Дер Даген Тур окончательно убедился в том, что девушка растеряна, прищурился, улыбнулся и подтвердил:

– Обосновался.

«Вопрос в том, из-за чего она растеряна? Узнала что-то неприятное или же стыдится необходимости говорить о Махиме? Интересно, кто её попросил: папа или жених-разведчик?»

Помпилио давно привык к тому, что его пытаются использовать в качестве источника информации. Иногда раздражался, иногда сам использовал собеседников, ответами направляя их в нужную сторону, но чаще оставался равнодушным. А вот попытка Киры поиграть в прожжённую интриганку вызывала у адигена добродушную улыбку, которую, правда, он тщательно прятал под напускной серьёзностью.

– Отец сказал, что ты убедил Махима принять предложение адигенов.

– Никакого предложения не было, – небрежно махнул рукой адиген. – Мы просто гарантировали Махиму и его семье защиту от Компании и бывших друзей.

– Зачем?

– Из человеколюбия.

Кира подняла брови, изо всех сил стараясь полностью, даже мимикой, соответствовать образу Игрока За Большим Столом. Помпилио ответил взглядом Серьёзнейшего Игрока Напротив.

– Отец считает, что с помощью Махима вы сможете давить на нас после победы.

– Сначала победите, – не удержался от предложения дер Даген Тур.

– Приота не устоит.

– А Банир скоро разозлится. Если вы не возьмёте Линегарт до зимы, исход войны станет непредсказуем.

– Не отклоняйся от темы, – потребовала Кира. – Мы говорили о Махиме.

– У него много сторонников, – неожиданно быстро ответил адиген. – Глупо не использовать такого человека и ещё глупее – убивать его.

– Это называется политикой.

– Совершенно верно.

Некоторое время они молчали. Кира покончила с салатом, Помпилио потягивал вино, разглядывал ещё спокойный океан. Тишина, как ни странно, не угнетала, они могли спокойно находиться рядом и молчать, что свидетельствовало…

Додумать мысль дер Даген Тур не успел.

– Ты встречался с Махимом в поезде? – Кира отодвинула тарелку и подняла бокал. – Поэтому хотел узнать об операции у Змеиного моста?

Соприкоснувшийся хрусталь издал мелодичный перезвон. Хрустальный гонг, знаменующий начало… Нет, не поединка, а самой неприятной части разговора.

– Меня интересует, кто приказал взорвать мост, – напомнил дер Даген Тур. – Я знаю, что это сделали ушерцы.

– Откуда?

– Мой кузен видел у моста «Азунды». – Помпилио сделал маленький глоток вина. – А в чём дело?

– Он мог ошибиться?

– Нестор? Нет, когда речь идёт о военной технике, Нестор не ошибается. В других вещах – очень редко… Нестор, раз уж мы о нём заговорили, соткан исключительно из достоинств и, кстати, спрашивал, нет ли у местного падишаха дочери детородного возраста на выданье…

– Помпилио!

– Расскажи, что ты узнала о событиях на мосту? Почему ты взволнована?

– Я абсолютно спокойна. – Девушка поправила причёску.

– Но тебе не понравилось то, что ты узнала.

Кира была дочерью Винчера Дагомаро, человека, которого даже смертельные враги никогда не называли дураком. Кира получила превосходное образование и воспитание, обладала острым умом, но ей было всего двадцать три, и она проигрывала там, где требовался элементарный опыт. Дер Даген Тур читал её, как книгу, но ведь глупо обижаться на нож за то, что он режет.

– Операция у Змеиного моста признана успешной, однако восторгов, которые были бы уместны в данном случае, нет, – тихо произнесла девушка. – Я не говорила с участниками, они все на фронте, но рапорты чрезвычайно скупы: «Приехали, вошли в боевое соприкосновение, победили, взорвали, уехали».

– О чём ещё писать в рапортах?

– Я процитировала их почти дословно. – Девушка отвернулась, помолчала, глядя на океан, и продолжила: – И нет никакой информации о том, кто отдал приказ на уничтожение Змеиного моста. Решение приняли на расширенном совещании Оперативного отдела штаба Южной Группы Войск. Я видела стенограмму: присутствовало тридцать человек, включая отца и адмирала Даркадо, Змеиный мост не обсуждался, но решение об уничтожении вписано в итоги.

И снова – тишина. Только на этот раз слегка угнетает, потому что ни Помпилио, ни Кире не нравится то, о чём они говорят. Тишина оставляет осадок недосказанности, но лучше он, чем поганые выводы, которые можно сделать из рассказа девушки.

– Знаешь, о чём я думаю? – осведомился адиген.

– Нет, и не хочу знать.

Но фраза всё равно прозвучала:

– Я думаю, что кто-то хотел взорвать Убинурский скорый, но не получилось.

И умолк, с интересом глядя на девушку.

Выдал мерзкое предположение и умолк, хитрый, лысый, адигенский… Не улыбается… Нет, улыбается, но глазами предлагает: опровергни! Улыбается, но улыбка невесёлая. Что может быть весёлого в столь мерзком предположении? В исполненном обещании? Кира нашла способ просмотреть нужные документы, но не захотела их обдумывать. Именно поэтому она без радости шла на свидание: знала, что Помпилио обязательно сделает выводы.

– Ты действительно веришь, что отец ненавидит Махима настолько сильно, что готов был взорвать пассажирский поезд? – тихо спросила Кира.

– Сейчас важно то, во что я не верю. А я не верю в совпадения.

– Которые иногда случаются!

Девушка прекрасно понимала, что с операцией у Змеиного моста что-то неладно, но гнала поганые мысли прочь, потому что идёт война и офицер не имеет права сомневаться в благородстве своей стороны. Война сурово обходится с теми, кто дрогнул, кто хоть на мгновение усомнился в собственных убеждениях.

И восклицание умоляло: «Не продолжай! Оставь всё на волю случая, не копай глубже…»

Но у дер Даген Тура была своя цель.

– Я не верю, что твой отец ненавидит Махима. И ещё я не верю в то, что твой отец боится Махима, боится, что мы его используем. Сейчас акции Махима низки, как никогда. Он бежал. Он не представлял опасности для твоего отца.

Прозвучало веско, но Кира поняла, что адиген недоговаривает. Он прямо заявил, что политика ни при чём, но намеренно акцентировал на ней внимание, подсказывая: есть кое-что ещё…

«Лилиан!»

– Какой же я была дурой, – с грустной улыбкой произнесла девушка. – Ты хотел увидеть Махима вовсе не для того, чтобы переманить его на сторону адигенов!

– Не только для этого, – уточнил Помпилио.

Он продолжал оставаться неофициальным адигенским эмиссаром, помогал своим родственникам укрепляться на Кардонии, но в первую очередь занимался собственным расследованием. Именно оно заставляло дер Даген Тура оставаться в Унигарте.

«Ему нужна кровь…»

Кира посмотрела на Помпилио и увидела сидящего в засаде охотника, терпеливого убийцу, ещё не знающего, кого он лишит жизни, но твёрдо решившего это сделать. Кира посмотрела. А потом вспомнила, как менялся Помпилио при появлении Лилиан, как менялся, говоря о ней, и каким чёрным стал в день её смерти.

– Что сказал Махим? – Девушка постаралась, чтобы вопрос прозвучал легко. Даже поддеть собеседника попробовала: – Или это секрет?

– Сказал, что не нанимал Огнедела.

– Ты ему поверил?

– Ближайшие пару лет Махим будет жить на Линге, и он знает, что я сделаю с его семьёй, если обнаружу доказательства лжи, – размеренно ответил дер Даген Тур. – А я обнаружу, потому что расследование продолжится до тех пор, пока я не покараю убийц.

– Пока не отомстишь, – поправила адигена Кира.

Помпилио не среагировал.

– Или тебя убьют, – закончила девушка.

– Или так, – покладисто отозвался дер Даген Тур.

И снова – тишина. Их третий, молчаливый собеседник, расставляющий всё по своим местам и помогающий услышать непроизнесённое.

«Помпилио считает, что отец может быть причастен к убийству Лилиан?»

Гадкая, крамольная, царапающая… нет – бьющая наотмашь мысль. Потому что Винчер Дагомаро – патриот Ушера, рыцарь без страха и упрёка, благородный сын своего народа. Винчер Дагомаро не может быть причастен к убийству невинной женщины. Это аксиома! Не может!

Тишина позволила сформироваться гадкой мысли, но при этом помогла успокоиться, и следующую фразу Кира выдала ровным, уверенным голосом:

– Получается, теперь у тебя один подозреваемый: Арбедалочик.

– Да, – односложно и как-то равнодушно подтвердил дер Даген Тур. – Абедалоф.

Но адиген не стал уточнять, что Арбедалочик «только один», или «единственный», или «последний». Адиген просто назвал имя, и Кира услышала прозвучавший намёк, подтвердивший все её страхи.

Услышала и похолодела.

* * *

«Любезная моя Этна!

Извини, что не писал целых четыре дня: нас перебросили на другой участок фронта, и я совершенно замотался во всей суете, которая, как выяснилось, сопровождает передислокацию военной части. Армейский порядок? Забудь о нём, любезная Этна. В месте расположения – конечно, в бою – обязательно, при перемещении – откуда ему взяться?!

Первая проблема возникла ещё до выдвижения: мой так называемый друг Аксель Крачин посоветовал провести внезапную поверку в два часа ночи, и я, как дурак, повёлся. Теперь я знаю, что ночь перед передислокацией называется «самовольной»: солдаты разбредаются по борделям и трактирам, поскольку считают, что эта ночь по праву принадлежит им. Теперь я знаю, а тогда в ужасе разглядывал наполовину уменьшившийся строй и размышлял о причинах массового дезертирства. Аксель стоял неподалёку и в голос ржал.

Часам к шести личный состав моего алхимического поста собрался. Солдатики явились мутноглазыми, сонными до одури, зато на удивление послушными. Мы быстро собрались, выдвинулись на железнодорожную станцию, погрузились в вагоны, я немного расслабился… Как выяснилось, напрасно, потому что за четверть часа до отправки чугунщики потребовали снять с платформы третью «Азунду»: мои орлы забыли разрядить две цистерны с «Алдаром».

«За мягкость», объяснил потом фельдполковник Лепке, выписывая мне взыскание. Но это было потом.

А тогда…

Тут необходимо отметить, что народ со станции разбежался на удивление лихо. Мои ребята, в том числе экипаж «трёшки», попытались присоединиться к беглецам, но я пообещал им военно-полевой суд и таким образом восстановил некое подобие дисциплины. Затем мы нарядились в стандартную защиту: комбинезоны, респираторы, шлемы, и отправились на разрядку, дружно проклиная тупой экипаж «трёшки», трусливых чугунщиков и гений Гатова, придумавшего наше славное оружие.

Мы ругались, но нам было страшно.

Я не рассказывал, но штатным способом освободить цистерну от фоговой смеси является выстрел, поскольку «Алдар» загоняется в ёмкости под давлением, и стравливать его – себе дороже: малейшая оплошность запустит реакцию. К счастью, наш пост грузился в числе последних, провинившаяся «Азунда» оказалась за пределами станционных построек, и Лепке позволил отстреляться. Костёр в поле получился знатным, а последовавшая головомойка – долгой. Показалось, что она тянулась до самого Фадикура, небольшого городка на юго-западном берегу Аласора, который и был целью нашей поездки.

Я не должен об этом писать, но… Ты должна знать, любезная Этна: готовится решающее наступление. В Межозёрье стянуто огромное количество войск, и, хотя землеройки выстроили между Аласором и Бранисором мощную оборонительную линию, мы уверены, что прорвём её и выйдем к Линегарту. Мы должны успеть до зимы, и мы успеем.

Победа будет за нами!»

Из личной переписки фельдмайора Адама Сантеро

27-й отдельный отряд алхимической поддержки

Приота, Межозёрье, начало октября

– Не успеваем! – пробубнил номер второй.

– Заткнись!

– Но ведь не успеваем же! Я слышу двигатели!

– Сутки ареста, придурок, – прошипел разозлившийся фельдфебель.

– За что?

– За болтовню.

– Но…

– Заткнись.

И номер второй, сообразив, что перегнул палку, счёл за благо заткнуться.

– Быстрее!

– Мы стараемся.

Кажется, это ответил номер четвёртый.

Тьма вокруг, хоть глаз выколи. Глухая ночь, глухое от мрака небо, но землеройки – об этом фельдфебель знал точно – не глухие; и кажется, что издаваемые расчётом звуки разносятся далеко-далеко по глухому, но не оглохшему уголку Межозёрья. И ещё кажется, что враги приготовились, ждут, когда одинокие, затерянные во тьме солдаты приблизятся на убойную дистанцию, и тогда шарахнут из карабинов и пулемётов. Так кажется.

Тайно подбираться к вражеским укреплениям – испытание не для слабонервных. Ночная тьма, конечно, придаёт уверенности, но периодически взлетающие ракеты – слабенькие, лишь на несколько мгновений освещающие подступы к форту – нервировали ушерцев.

– Я вижу, – прошипел номер первый.

– Я тоже, – отозвался фельдфебель.

Прямо по курсу далёким айсбергом появились стены Макерского форта, едва различимые… даже не различимые, а угадывающиеся в рассеянном свете звёзд.

– Товьсь!

Что делать, расчёт знал назубок. Номер первый снял с плеча направляющую, номер второй вогнал в податливую почву ножи короткой треноги, и первый приладил к ней трубу. Третий и четвёртый тащили заряды, и когда направляющая встала как положено, третий осторожно опустил в неё первую ракету.

– Есть.

Фельдфебель достал из кармана часы с фосфоресцирующими стрелками, кивнул, прислушался, уверенно различив далёкое гудение моторов, и приказал:

– Огонь!

И в чёрное небо взлетела осветительная ракета. Не слабенькая, а мощная, дающая долгий, до пяти минут, и очень яркий свет – первый алхимический привет от Двадцать седьмого отдельного отряда. Через две секунды пальнул северный расчёт, занявший позицию в половине лиги вниз по течению Макеры, ещё через секунду – южный, расположившийся за излучиной, а потом все три расчёта ударили по второму разу, и форт оказался освещён шестью повисшими на парашютах звёздами, на свет которых торопливо рванули заждавшиеся паровинги.

Огромные бомбовозы.

Паровинги, двигатели которых разгонял спрятанный в фюзеляже кузель, в принципе не получались маленькими – вес и размеры кузеля не позволяли, – зато поднимали гораздо больше маломощных аэропланов, и одно-единственное бомбардировочное крыло могло стереть с лица земли средних размеров посёлок. А на ярко освещённый форт по очереди зашли три крыла. Ровным строем, как на учениях. Слегка пижоня, но совершенно не опасаясь огня зенитных пулемётов. Проревели, укладывая на укрепления по доброй половине запаса, аккуратно развернулись и зашли вновь, окончательно опустошая бомбовые подвески.

Два налёта – бессчётное количество взрывов и воплей; взлетающая земля, брёвна, камни… Тот, кому довелось пережить авиационный налёт, знает, что испытывает затаившийся в блиндаже солдат. Тот, кому не доводилось, никогда не поймёт, как давит вой приближающихся бомб. Как рвутся от разрывов нервы. Как стягивает в узел ощущение полной беспомощности. Люди с богатой или больной фантазией представляют форт с высоты птичьего полёта, представляют в виде гигантской мишени, в которую беспощадный стрелок посылает пули-бомбы. Все остальные с ужасом ждут. Одни молятся, другие прикладываются к фляжке, третьи напряжённо считают…

Но форт – не посёлок, он рассчитан на войну, а потому опустошённые бомбовозы оставили после себя хоть и перекопанные, но вполне боеспособные укрепления.

Огненная ночь продолжалась.

– Это Сантеро! Выхожу на исходную!

– Идём по графику! – отозвался Лепке. – Дальше без приказа!

– Есть!

Не попытка захвата форта и уж тем более не прорыв – разведывательное боевое столкновение, вот как назвали операцию штабные крысы. Землеройки закупорили Межозёрье сплошным фронтом от Аласора до Бранисора. Использовали каждый овраг, холм, речку – врывались в землю окопами в полный профиль, огневыми точками в три-четыре наката, а если получалось – возводили настоящие крепости. Пушки и пулемёты Макерского форта уверенно контролировали лежащее на противоположном берегу поле и, что гораздо важнее, два удобнейших брода. Именно поэтому штабные поручили Двадцать седьмому проверить крепость на прочность.

– Тридцать секунд!

– Успеем!

Алхимические ракеты догорали, а других залпов не будет – план боя не предусматривал. Пока паровинги утюжили форт, два алхимических поста, Сантеро и Лепке, торопливо пересекли нейтральное поле, вышли на заранее рассчитанные позиции – на расстояние выстрела – и теперь готовились к залпу. А к бродам устремились эрсийские «Клоро».

– Товьсь!

Затухает последняя ракета.

– Огонь, – шепчет Адам.

Его не слышат, потому что «Азунды» работают самостоятельно, но огонь приходит. Чуть раньше, чем ожидалось.

С той стороны реки.

Не менее шести снарядов накрывают выбранный алхимиками пятачок, а три из них влетают в первый расчёт, превращая «Азунду» в гигантский, устремлённый к чёрному небу костер.

Ракеты погасли, но на излучине всё равно светло.

Приотцы научились обороняться. Или их научили – какая теперь разница? Теперь важно то, что землеройки заранее вычислили удобные для размещения огнемётных бронетягов позиции и пристрелялись. Не из пушек пристрелялись – их расчёты только-только приходили в себя после налёта, а из гаубиц, батарею которых разместили позади форта и тщательно замаскировали.

А пушки врезали по «Клоро», подошедшим к бродам. Сразу после того, как приотские алхимики повесили над полем четыре своих «фонаря».

– Сантеро, уходи! Отступаем! Все назад!!

Голос Лепке мерцает в тумане, то приближается, то убегает прочь. Смысл приказа ясен, но как его передать? И нужно ли? Кто ещё не понял, что они влипли?

Взрыв, ещё один.

«Единичка» пылает обжигающим «Алдаром», но досталось не только ей: смесь разлетелась, запятнала все бронетяги. Шкворчат на бортах огненные пятна. Смеси мало, чтобы пролезть внутрь, но броню она греет. А ещё – напоминает алхимикам о том, что их ждёт, если гаубичный снаряд врежется в корму.

Взрыв.

Осколки дробью лупят по крышке люка, но Адам не уходит: чему быть, того не миновать. Сигнальщика срезало, и Сантеро, схватив запасные флаги, командует лично:

«Отступление».

«Отступление».

«Отступление».

Номера два и три резко сдают назад – на разворот нет времени, – торопливо выходят из-под гаубичного дождя и попадают под редкие пушечные выстрелы из форта. Снаряды ковыряют поле, и командиры «Азунд» одновременно принимают удивительное решение: продолжают пятиться, не поворачиваясь к приотским пушкарям кормой, не подставляя под выстрелы цистерны со страшной фоговой смесью. «Двойка» и «тройка» торопятся к своим, а «четвёрка» решает огрызнуться. Или её командир не увидел сигнала. Или разозлился – не важно, потому что «четвёрка» даёт залп, заливая южную стену форта беспощадным «Алдаром». И тем прикрывает отступление, поскольку командирский «Ядрат» тоже устремляется в поле.

– Уходи! – орет Сантеро, продолжая размахивать флагами. – Уходи!!

А «четвёрка» строит вторую дугу, сразу за ней – третью, а следующей нет – бронетяг насквозь пронзают гаубичные снаряды, и у реки вспыхивает второй костёр.

До самого неба.

– Обалдеть! – шепчет стоящий рядом кирасир.

Акселю хочется высказаться грубее, но он командир, старший офицер, и не имеет права использовать грязные обороты в присутствии подчинённых. Поэтому Аксель стискивает зубы и качает головой: всё понятно без слов.

Алхимические посты разгромлены, южный, которым командовал Сантеро, потерял две «Азунды», северный – одну, однако отступает с той же резвостью, что и южане. «Клоро» пострадали меньше: артиллеристы форта изрядно получили от паровингеров, не смогли обеспечить нужную плотность огня, и ход потерял только один бронетяг. Его уже взяли на буксир и тащат подальше от реки.

Разгром.

– Бой не удался, – резюмирует Крачин. – Совсем.

«Клоро» собирались форсировать Макеру без десанта – это должно было стать для землероек очередным сюрпризом. Планировалось, что, пока защитники форта сосредоточатся на бронетягах, кирасиры перейдут реку выше по течению и врежут землеройкам пешим строем. Защитники действительно сосредоточились на бронетягах, но совсем не так, как хотелось бы, и стоящие в полной выкладке кирасиры понимали, что никуда не пойдут. Оружие из жезарского сплава, благлитовые доспехи, скрывающие лица маски – ничего не пригодилось. Лучшие пехотинцы Кардонии ошарашенно наблюдали за первым поражением Двадцать седьмого отряда алхимической поддержки.

– Что будем делать? – задал идиотский вопрос заместитель.

Аксель бросил на него недоумённый взгляд и пожал плечами:

– Уходим.

* * *

– А в заключение хочу сказать, что горжусь своими солдатами, – с чувством произнёс генерал Селтих. – Им удалось невозможное: жертвуя собой, они остановили бронированные орды захватчиков в шаге от столицы, в шаге от сердца страны наших отцов. Я почитаю за честь командовать нашей маленькой, но великой армией, самоотверженно защищающей на Кардонии ценности, важные для каждого жителя Герметикона.

– Вы не могли бы развить мысль? – попросил журналист из первого ряда. – Я не понял, о чём вы говорите?

– Генерал Селтих заострил ваше внимание на том факте, что Приота стала главным оборонительным рубежом Вселенной, – вклинился в разговор Кучирг. – Мы ведём неравный бой с безжалостными агрессорами и призываем все независимые планеты поддержать нас. Сегодня в огне Приота, завтра они придут к вам.

– Кто «они»?

– Душители свободы! – с пафосом ответил консул. – Реакционные государства, присвоившие себе право быть жандармами Герметикона.

Это была уже третья организованная Компанией пресс-конференция в осаждённом Линегарте. Если быть точным, то в «осаждённом» Линегарте, поскольку фронт отстоял от приотской столицы на несколько сотен лиг, но кого волнуют мелочи? Журналисты писали, что «слышат грохот разрывов» и «по ночам не могут сомкнуть глаз от завывания бомбардировщиков», а читатели с Бахора, Галаны или Хансеи охотно поглощали «отчёты», считая их авторов едва ли не ветеранами боевых действий. Теоретически можно было обойтись и без путешествия в Линегарт – часть материалов о Кардонийском конфликте выдумывалась газетчиками самостоятельно, на Бахоре, Галане или Хансее, – но у Арбедалочика были жёсткие принципы: «Истина в мелочах. Соблюдёте мелкие детали – можете смело обманывать по-крупному». Вот и приходилось журналистам садиться в грузовые цеппели Компании, идущие на Кардонию в обход Сферы Шкуровича. И это был единственный серьёзный риск, которому они подвергались.

Планы пресс-конференций были расписаны до мелочей: каждый представитель свободной прессы твёрдо знал, когда и какой вопрос должен задать, однако Арбедалочик не терпел причёсанную благостность и требовал обязательно разбавлять сценарий «неудобными» вопросами.

– Саймон Торк, «Вестник Жухазы». Ходит слух, что затишье на фронте объясняется секретными переговорами, идущими между Ушером и Приотой. Так ли это?

Кучирг и Селтих удивлённо переглянулись, и в этот момент сверкнула вспышка: ради таких эмоций Абедалоф и требовал смущать героев пресс-конференций.

– Слух не имеет под собой никаких оснований, – медленно ответил Кучирг. – Нам не о чем говорить с ушерцами.

– До тех пор, пока островитяне топчут нашу землю, мы будем их убивать без всяких разговоров. А потом переговоры попросту не с кем будет вести! – резанул Селтих. – Не мы начали эту войну, но мы её закончим!

На сцену Ере вышел в элегантнейшем бордовом, с золотым шитьём мундире, правую сторону которого украшали сверкающие алмазами ордена. Заканчивали картину пышные погоны, широкий пояс и украшенная, опять же – алмазами, сабля. Выглядел командующий опереточным актёром, но журналисты, особенно те из них, кто давно работал на Кардонии, обращались к Ере с искренним уважением.

Которое приводило главу государства в бешенство.

– Мы призываем всех честных людей Вселенной протянуть нам руку помощи! – провозгласил генерал. – Потому что все честные люди Вселенной разделяют ценности, которые мы отстаиваем!

– До победы ещё далеко, – угрюмо протянул Кучирг, когда он, командующий и Арбедалочик оказались в кабинете, окна которого выходили на Висячую башню. – Волосатики остановились, но удерживают почти весь левый берег Хомы. Это катастрофа.

– А добудет для нас победу командующий Селтих, – рассмеялся Абедалоф, «не услышав» замечания Кучирга.

Дружески рассмеялся, без всякой иронии. А вот привычного «Вям!» не последовало: на конференцию и последовавшее за ней совещание Арбедалочик явился без любимого саптера. Зато с сигарами, одну из которых немедленно раскурил, заполнив комнату ароматнейшим облаком дыма.

– Я добуду победу с помощью Компании, – уточнил генерал. – Вы, Абедалоф, на самом деле совершили невозможное, доставив на Кардонию такое количество техники и припасов.

Кучирг качнул головой, после чего встал и чуть приоткрыл окно. Скользнул взглядом по Висячей, представил страдальцев, поджал губы и вернулся к беседе.

– На Кардонию уже доставляли огромное количество техники и припасов, – напомнил галанит. – И всё пропало.

– Больше я такого не допущу, – жёстко ответил Селтих.

– Я знаю. – Арбедалочик ободряюще кивнул командующему и тут же повернулся к консулу: – Вы правильно сделали, что не назвали адигенов во время пресс-конференции.

– Ну… – Кучирг не ожидал, что галанит к нему обратится, и ответил не сразу: – Адигены пока не вмешиваются. В смысле, ничего не поставляют Ушеру.

– И вы намекнули, что так должно продолжаться. Общественное мнение необходимо формировать заранее, а не постфактум. Люди должны верить, что адигены – реакционные твари.

– Сами душат свободу и поддерживают всех душителей во всех уголках Герметикона, – удачно пошутил Ере.

– Великолепное определение: душители свободы, – молниеносно среагировал галанит. – Нужно запустить в оборот.

– Благодарю, Абедалоф.

– Не за что. – Арбедалочик на мгновение задумался, но тут же продолжил: – И если наши напыщенные аристократические знакомцы всё-таки рискнут поддержать островитян, они должны будут столкнуться с неприятием наиболее визгливой части общества. Адигены, надо отдать должное, всё понимают и будут осторожничать, а мы, в свою очередь, будем творить на Кардонии что захотим.

– В рамках договорённостей, – пробубнил Кучирг.

«Ну почему все недалёкие уроды, которых мы возносим на вершину власти, начинают корчить из себя великих политиков? Неужели и этот недоумок пойдёт по дороге Махима? – Арбедалочик с трудом сдержал желание поморщиться. – То ли дело Селтих».

И машинально покосился на равнодушного генерала, напомаженная голова которого тускло поблёскивала в свете электрической лампы. Селтих плевал на такие мелочи, как интересы сограждан, – он хотел воевать.

– Да, разумеется, консул, в рамках договорённостей, – после паузы, подтвердил галанит, выдыхая дым рядом с физиономией главы Приоты. – А теперь давайте поговорим о наступлении. Командующий, вы обещали представить окончательный план.

У Кучирга заходили желваки: он до сих пор не смирился с тем, что Селтих оставил за собой звание главнокомандующего, но раздувать очередной спор не стал – совещание действительно должно было стать важным.

Тем временем Ере развернул на столе карту, взял в руки два толстых карандаша: синий и красный, на несколько мгновений замер – раздражённый консул решил, что генерал красуется, – после чего громко произнёс:

– На сегодняшний день ситуация такова: основные силы волосатиков сосредоточены между озёрами Аласор и Бранисор. Мудрить они не стали, выбрали кратчайшее направление для удара на Линегарт.

Селтих густо заштриховал Межозёрье синим карандашом.

– Большие силы? – уточнил Абедалоф.

– Большие, – подтвердил командующий. – Четырнадцать дивизий морского десанта, не менее двадцати крупных отдельных подразделений, включая броневые и алхимические, почти все эрсийские наёмники, а главное – дикое количество паровингов. Самолётов настолько много, что они разделены на два флота и базируются, соответственно, на Аласоре и Бранисоре.

– Но… – начал было Кучирг, однако Селтих не позволил себя перебить.

– Защищаться от этой армады бессмысленно: волосатики сметут нашу оборону за полдня и рывком достигнут Линегарта.

– Кто предупреждён, тот вооружён! Мы знаем направление удара, а значит, способны создать такую защитную линию, в которой волосатики элементарно увязнут. – Консул рискнул постучать по столешнице костяшками пальцев. – Это спасло нас в начале войны.

– Я не хочу спасаться, я собираюсь победить.

– Рискованно. – Теперь Кучирг обращался к Арбедалочику. – Вы ведь не зря напомнили о технике, которую мы потеряли?

– Войны не выигрывают обороной! – продолжил генерал.

– Значит, мы будем первыми, кто выиграет, – жарко отрезал консул. – Нам нужно дождаться зимы, измотать основную группировку в позиционных боях, а потом…

– Что потом? – издевательски осведомился Селтих. Он понял, что орать не следует, и резко сменил тон. – Что потом? Банир станет злым, но отрежет от Приоты только цеппели. Грузовым судам Ушера злость океана не мешает, они продолжат подвозить подкрепления и резервы. Пусть и не в таких количествах, как летом, но продолжат. Движения сопротивления на левом берегу пока не наблюдается, населению не нравятся чужие солдаты, но воевать с ними оно не хочет. – Ере скривил губы: в его понимании тот, кто не хочет воевать, не заслуживал ничего, кроме презрения. – Мы должны разгромить волосатиков сейчас.

– Зимой они сами сдохнут.

– Давайте дослушаем командующего, – с обманчивой мягкостью предложил Арбедалочик.

И тихая фраза прозвучала приказом.

Консул осёкся. Ере высокомерно усмехнулся и вернулся к карте. Абедалоф попыхтел сигарой.

– Сначала я предполагал нанести один мощный удар южнее Бранисора на Карлонар. – Однако рисовать стрелки генерал не стал, просто обозначил направление, использовав карандаш в качестве указки. – Это позволило бы нам рассечь группировку ушерцев на две части и гарантированно уничтожить южную, более слабую, но…

– Адмирала Даркадо ваш удар не смутит, – быстро сказал Арбедалочик. – Он бьёт на Линегарт, захватывает столицу, потом разворачивается и прижимает вас к побережью. Времени хватит, потому что ушерский козырь – невероятная мобильность. Вы просто не успеете зайти в тыл основной группировки.

– И поэтому я решил навязать ей бой, – спокойно произнес генерал.

– Той огромной армии, о мощи которой вы только что рассказывали? – с иронией спросил Кучирг.

– Да.

– То есть измотать её в оборонительных сражениях?

– Оборонительные сражения не навязывают, – с усмешкой объяснил Селтих. – Я говорил о нападении, и только нападении. Я не гарантирую, что мы уничтожим зверя. – Генерал бросил задумчивый взгляд на закрашенное синим Межозёрье. – Но нам необходимо лишить основную группировку волосатиков способности проводить наступательные операции.

– Ничего не понимаю, – сдался консул и выразительно посмотрел на галанита. Мол, тебе не кажется, что наш военный бредит? Однако Арбедалочик смотрел на напомаженного генерала с огромным уважением.

– Смелый план, Ере.

– Единственно возможный, Абедалоф, – в тон директору ответил командующий. – Основные силы я всё-таки перебрасываю на юг, направление удара – на Карлонар. – На этот раз на карте появились красные стрелки, обозначающие движение приотских войск. – А в Межозёрье отправятся отборные, самые опытные и современные подразделения: бронебригады, алхимики, менсалийцы и все мои парашютисты.

– Авантюризм чистой воды.

– Если главные ушерские силы застрянут в Межозёрье, они не только перестанут угрожать Линегарту, но и не смогут прийти на помощь Южной группе войск, по которой мы крепко ударим. После чего… – Очередная красная стрелка утыкается в восточный рубеж Межозёрья. – После чего мы выйдем волосатикам в тыл и заставим отступить.

Абедалоф пыхнул сигарой. Кучирг сжал кулаки.

– Я рассчитываю, что в результате операции мы вернём контроль за большей частью левого берега Приоты, – продолжил Селтих. – Мы освободим Банигарт и установим новую линию противостояния: Хомские горы – Аласор – Карлонар. При удаче отберём Карлонар.

– То есть Унигарт останется за волосатиками?

– Пока – да. – Ере помолчал и закончил: – Я решил назвать операцию «Гарпун».

– Почему? – неожиданно спросил Арбедалочик.

– Потому что мы не сможем убить ушерского жлуна, но загарпуним его, – объяснил Селтих. – Сначала раним, а потом добьём.

* * *

– Огонь!

Орудие грохочет, тяжкий звук отражается от всего железа бронетяга, запутывается в толстом шлеме, но всё равно достигает многострадальной головы. Грохот выстрелов – вечный спутник панцирников.

– Огонь!

Снаряд летит в цель. Точнее, Яну хочется, чтобы в цель – он только привыкает к новой машине и не желает осечек.

– Огонь!

Сегодняшний урок: десять выстрелов подряд, оценивается и время, и скорость. Ах да, стрелять приказано на ходу.

– Огонь!

Эпоха ушерского оружия осталась в прошлом, теперь Двенадцатая бронебригада комплектовалась «Джабрасами» – трёхбашенными бронетягами галанитского производства. Под стать и пополнение: наёмники-менсалийцы, ветераны едва ли не всех «горячих» планет Герметикона. Большинство из них служило Компании по пять-десять лет, но несмотря на опыт, а может, благодаря ему, спокойно приняли Хильдера командиром. Объяснили просто: «Мы знаем правила игры: командуют местные. Но мы перестанем подчиняться, если увидим, что ты нас убиваешь». Яна такой подход устроил.

– Огонь!

Грохот.

Галаниты ставили на свои тяжеленные «Джабрасы» 100-миллиметровые пушки против 120-миллиметровых у «Доннеров», однако мощные боеприпасы, делать которые в Ушере ещё не научились, нивелировали разницу, позволяя «Джабрасам» на равных соперничать с врагами.

– Стоп машина!!

Последний выстрел совпал с последним чёрным флажком, а это означало, что скорость движения и скорость огня экипаж выдержал. Оставалось выяснить, как там с точностью.

Хильдер отвёл бронетяг в сторону, дал четверть часа на «оправиться», а сам пошёл к импровизированному командному пункту.

– Господин полковник…

– Ян, оставь. – Охмен широко улыбнулся. – Твой эскадрон в числе лучших.

– Спасибо.

– У тебя четыре поражения из пяти.

– Хороший результат, – добавил галанит-инструктор.

Да уж, менсалийцы – это вам не местные крестьяне…

Сначала Хильдер в штыки воспринял появление наёмников, считал, что честные приотцы не должны уподобляться проклятым волосатикам, за которых воевали эрсийцы, но постепенно понял, что без толковых солдат Ушер не одолеть. Галаниты поставляли оружие, присылали инструкторов, но в бою наспех подготовленные рекруты частенько возвращались в исходное состояние, превращаясь в перепуганных, ничего не умеющих селян. А менсалийские ветераны – один экипаж полностью, в трёх остальных по одному человеку – превратили эскадрон в серьёзную боевую единицу. Такую единицу, что Хильдер буквально бредил предстоящим сражением.

– Завтра утром нас перебрасывают на север, – сообщил Охмен. – В шестнадцать ноль-ноль совещание, после ужина объявите приказ личному составу, ночь на сборы и выдвижение к станции, в пять утра должны закончить погрузку. Вопросы есть?

– Совсем на север или…

– Или, – усмехнулся полковник. – Нас отправляют в Межозёрье.

– Там самая крупная группировка волосатиков, – припомнил Хильдер.

– Значит, у нас появится великолепная возможность стать героями. Мы сможем погасить свою ненависть потоками ушерской крови.

Глава 2,

в которой Помпилио недоволен, Сантеро мучается, Хильдер счастлив, а Селтих готовится

– Мессер, умоляю: подумайте ещё раз. – Теодор Валентин всерьёз подумывал опуститься на колени, но знал, что Помпилио подобными жестами не пронять, а потому «играл» голосом, вкладывая в интонацию всё своё беспокойство. – План крайне рискован.

– Когда было иначе?

– До сих пор было иначе, мессер, – твёрдо и неожиданно громко ответил Валентин. Настолько громко, что голос упругой волной наполнил рабочий кабинет, и стоящий у окна Помпилио удивлённо обернулся. – В последнее время вы совершенно потеряли голову и не думаете о себе.

– Ты можешь говорить мне многое, но не всё, – холодно напомнил дер Даген Тур.

Однако остановить разошедшегося слугу коротким окриком не сумел. Во-первых, Теодор был убеждён в своей правоте, а во-вторых, припас весомый козырь:

– Вы приняли решение отомстить всем причастным к смерти адиры Лилиан, мессер, и я буду крайне опечален, если вы не сумеете довести дело до конца. Не следует забывать, что у нас есть враг за пределами Кардонии.

Исполнивший преступление Огнедел, до которого никак не получалось добраться. Но который обязательно должен умереть.

Дер Даген Тур скорчил недовольную гримасу и замолчал, тщательно подбирая ответные аргументы.

– Я всё понимаю, Теодор, и полностью с тобой согласен, но… Но у меня нет времени: наступление на Линегарт начнётся со дня на день. Если приотцы отобьются, они, скорее всего, перейдут в контрнаступление, отбросят островитян с нынешних рубежей, и путешествие станет ещё более опасным, а то и невозможным. Если же ушерцы возьмут столицу, Арбедалочик покинет Кардонию. Вот и получается, что я должен ехать в Линегарт как можно скорее.

– И соглашаетесь на необдуманный план!

– С планом всё хорошо. – Помпилио, тяжело опираясь на трость, подошёл к письменному столу, на котором была расстелена карта Приоты, и ткнул пальцем в Межозёрье: – Сначала я отправлюсь в Фадикур, где находится штаб ушерской группировки. В городишко постоянно летают паровинги из Унигарта, так что добраться не составит труда.

– Вы можете отправиться в Убинур, мессер, – заметил Валентин. Камердинеру не хотелось отправлять хозяина в опасное, битком набитое войсками Межозёрье. Оно казалось Теодору вооружённым до зубов нарывом, готовым в любой момент прорваться яростным наступлением. Или яростной обороной. В любом случае: яростным сражением. – Насколько я помню, порт всё ещё связан с Линегартом железной дорогой.

– Я потеряю время. – Толстый палец Помпилио скользнул по карте ниже и упёрся в Убинур. – Пока я доберусь, пока доеду на поезде до Линегарта… К тому же после событий у Змеиного моста землеройки досматривают поезда предельно тщательно, меня обязательно опознают. – Палец вернулся к Фадикуру. – Проще одолжить у наших ушерских друзей аэроплан и долететь до Линегарта.

– Хочу напомнить, мессер, что в Межозёрье приотцы остановили ушерцев. Они создали мощную линию обороны, в том числе – противовоздушную. – Камердинер выдержал многозначительную паузу. – Ваш аэроплан могут сбить.

– Полагаю, пилот, которого я одолжу у наших ушерских друзей, осведомлён об упомянутой тобой линии и сумеет проложить безопасный маршрут.

С недавних пор дер Даген Тур брал уроки управления аэропланом, делал определённые успехи, а потому его замечание вызвало у слуги удивление:

– Вам нужен пилот?

– Теодор, – укоризненно протянул адиген, усаживаясь в кресло.

И его взгляд оказался куда красноречивее слов: неужели благородный брат лингийского дара должен сам управляться с машиной на пути к Линегарту? Как ты это себе представляешь?

– Извините, мессер, – устыдился Валентин.

– Ничего страшного, Теодор, ты растерян. – Помпилио повертел трость, произведение искусства, над которым три месяца работал знаменитый лингийский скульптор, улыбнулся и закончил: – В моё отсутствие займись чисткой оружия, это тебя успокаивает.

Точнее, он считал, что закончил.

– Да, мессер. – Камердинер устыдился, но не смирился. Он тщательно обдумал услышанное, после чего задал вопрос: – Пилот будет вас ждать?

– Нет, конечно.

– Как же вы вернётесь?

– ИХ всё продумал.

Ловкий суперкарго «Пытливого амуша» вот уже три недели пребывал в приотской столице, наблюдая за Арбедалочиком и готовясь к прибытию Помпилио. Сам дер Даген Тур полностью доверял оптимистическим докладам Бабарского, но в тоне Валентина прозвучали скептические нотки.

– Конечно, мессер, ИХ всё продумал.

– Ты просто не хочешь меня отпускать.

– Вы не хотите брать меня с собой, мессер, – уточнил недовольный камердинер.

– Аэропланы, знаешь ли, двухместные.

– Но…

На взгляд Теодора, имело смысл арендовать два самолёта – кто-то ведь должен заботиться о Помпилио во время путешествия! – однако донести свою мысль до хозяина Валентин не успел.

– Вопрос закрыт, – повысил голос дер Даген Тур. И тут же перешёл в наступление: – Я просил тебя позаботиться о простой одежде!

– Я всё сделал, мессер, – с достоинством ответил Валентин. Он вышел из комнаты, но через мгновение вернулся, держа в руках неброский дорожный костюм тёмно-зелёного цвета. – Если я правильно понял, вы не собираетесь изображать аборигена?

– У меня нет времени изучать местные особенности универсала и нет желания погружаться в приотские реалии, – отрезал Помпилио.

– Вам сделали документы бахорского инженера…

– Я знаю. Что насчёт одежды?

Иногда дер Даген Тур вел себя невыносимо, однако хладнокровие Валентина вошло на «Пытливом амуше» в поговорку, вывести его из себя было не просто трудно, а необычайно трудно.

– Мне пришлось тщательно продумать каждую деталь, мессер, – продолжил он, не обратив никакого внимания на поведение хозяина. – Во-первых, костюм не должен быть новым…

– Эти тряпки кто-то носил? – возмутился дер Даген Тур, с омерзением отшатываясь от одежды. – Ты шутишь? Унеси!

– Вся одежда дважды очищена алхимическими препаратами. Я ручаюсь, что она стерильна.

– Теодор!

– Вы собирались отправиться в Линегарт в месваре? Или желаете явиться на улицах осаждённого города в новеньком, с иголочки, костюме?

– Линегарт не осаждён, – хмуро ответил Помпилио.

Он ещё не отошёл от пережитого шока: ему предложили поношенный костюм!!

– Плащ будет слегка потёртым, ботинки слегка сбитыми, шляпа слегка потрёпана, – безжалостно закончил камердинер. И тут же поинтересовался: – Что-нибудь ещё, мессер?

Пару мгновений дер Даген Тур таращился на слугу так, словно видел этого человека впервые в жизни, после чего мрачно осведомился:

– Хорошие новости есть?

– Нижнее белье и сорочка будут абсолютно новыми, – сжалился Валентин. – Вашими.

Фраза тем не менее прозвучала приговором. Однако адиген уже справился с потрясением и ответил Теодору прицельным ударом:

– Упакуй.

– Я полагал, вы наденете это сейчас, – растерялся камердинер.

– Не собираюсь являться перед провинциальными вояками в поношенном, – категорически отрезал Помпилио. – Переоденусь перед тем, как сесть в аэроплан, а в Фадикур полечу в своей походной одежде.

– Да, мессер, – вздохнул Валентин.

– Теперь же я пойду и выберу бамбаду, которая будет сопровождать меня в путешествии.

Пребывание в арсенале обыкновенно приводило Помпилио в отличное расположение духа, и он надеялся избавиться от неприятного осадка, вызванного разговором. Но надеждам не было суждено сбыться.

– Сомнительно, чтобы бахорский инженер обучался в Химмельсгартне, – ледяным тоном произнес Валентин. – Вспомните Мерсу, мессер, наш несчастный алхимик понятия не имел, с какой стороны у бамбады ствол.

– Ядрёная пришпа!

– Вам придётся взять обыкновенное оружие, мессер, или же не брать вовсе, поскольку бахорские инженеры…

– Я понял.

– …отличаются миролюбием.

– Да!

– И предпочитают вызывать полицию, в отличие от вас…

– Теодор!

– …разрешающего проблемы самостоятельно. – Валентин поправил монокль и замер, всем своим видом демонстрируя, что готов исполнить любую прихоть хозяина хоть здесь, хоть в далёком Линегарте.

Помпилио прекрасно знал эту позу, открыл рот, намереваясь привести слугу в чувство, но передумал. У него не было настроения ругаться.

– Теодор.

– Да, мессер? – Монокль многозначительно сверкнул.

– Упакуй двойной запас болеутоляющего, – негромко произнёс дер Даген Тур.

И камердинер обмяк, растерялся во второй раз за разговор:

– Вы говорили, что с ногами всё в порядке.

– Предыдущее путешествие показало, что серьёзные нагрузки вызывают… нездоровые ощущения, – неохотно ответил Помпилио, возвращаясь к созерцанию трости. – Я требую от тела больше, чем оно может мне дать сейчас. – Пауза. – Но у меня нет выхода.

Валентин тяжело вздохнул, но послушно склонил голову:

– Да, мессер, двойной запас болеутоляющего.

* * *

«Восхитительная моя Этна!

Я снова вынужден извиняться за то, что не писал несколько дней.

Я молчал, потому что всё это время мною владело отвратительное настроение. И ещё потому что мне нечего было сказать.

Я получил оплеуху, Этна… Нет, не оплеуху, я получил жестокий удар. Я – хороший алхимик, досконально знаю возможности «Азунд» и умею эффективно их использовать, я почти научился управляться с нижними чинами, перестал допускать детские ошибки, путаться в армейском жаргоне и веду себя, как настоящий офицер.

Но я всё равно остался шпаком!!!

Я должен… Я обязан был догадаться, что землеройки устроили грамотную оборону и тщательно пристрелялись к наиболее удобным для расположения наших бронетягов площадкам. И плевать, что ошиблись все: разведчики, Лепке, Аксель… Плевать!

Плевать!!!

Я потерял людей! Две машины! Два экипажа!

Я видел, как взрывались бронетяги…

Я знаю, что ребята не мучились – взрывы были такой силы, что «Азунды» разорвало на куски, – но это не важно. Важно то, что они мертвы, а мне остаётся лишь молить святую Марту о прощении.

Они погибли из-за меня.

Ты спрашиваешь, почему я упомянул святую Марту?

Да, Этна, ты права: наша семья никогда не была религиозной, скорее, так сказать, современной, но в последнее время я всё чаще обращаюсь к заступнице. Я не молюсь… ещё не молюсь, но уже разговариваю. Я рассказываю святой Марте то, что не могу открыть Акселю и даже тебе. Прости, Этна, но даже у эпистолярной исповеди, как выяснилось, есть черта. У меня было о чём промолчать, было что скрыть, и сейчас, когда «всё это» накопилось, я вижу собеседником только святую Марту. Прости, Этна, прости, но мне нужно не понимание, а прощение. И не от человека прощение, потому что люди, которых я защищаю, моих мучений не понимают – ведь я для них герой; а люди, которых я убиваю, никогда меня не простят. И поэтому я обращаюсь к нашей святой.

А прощения у тебя прошу только за то, что не сказал об этом раньше.

Я убиваю, Этна, а люди, что идут рядом, – умирают. И кто-то должен дать мне прощение…»

Из личной переписки фельдмайора Адама Сантеро

27-й отдельный отряд алхимической поддержки

Приота, Межозёрье, начало октября

– Ты как?

– Дерьмово.

– Всё еще?

– Да.

– Значит, порядок.

– Правда?

– Поверь.

Аксель отыскал Адама в «гараже», на поляне, отданной под стоянку бронетягов и битком набитую «Азундами», «Ядратами», «Бёллерами» и грузовиками снабжения – вперемешку. Здесь располагалась вся техника Двадцать седьмого отряда, образовав чудовищно путаный лабиринт из брони, бочек, цистерн, ящиков, инструментов и прочего барахла, неотъемлемо сопровождающего механизированное подразделение по фронтовым дорожкам. Сантеро сидел на земле, бездумно наблюдая за ковыряющимися с катками механиками, жевал жёлтую травинку и напоминал бы деревенского пастуха, если бы его «овцы» не были столь огромны. Несмотря на то что «Азунды» строились на облегчённой, по сравнению с «Доннерами», платформе и высота их гусениц не превышала двух метров, занимающиеся ими люди всё равно казались карликами, ползающими по бокам огромного дракона.

Многогранная, корявая на первый взгляд башня, ощетинившаяся клювом огнемёта и многоглазыми «Гаттасами», тщательно забронированный кузель – паровое сердце бронетяга, и шесть цистерн на корме, также прикрытые пулемётными гнёздами. Мощь истинного дракона! Пусть и не летающего.

Ещё несколько дней назад Сантеро идеализировал бронетяги. Они казались Адаму наглядным воплощением победы разума над природой, а Войны – над Миром. Бронированные горы, изрыгающие огонь и свинец, не знающие преград и поражений…

Ещё несколько дней назад.

Теперь же Адам знал, что его прекрасные драконы-бронетяги вполне убиваемы. И вздрагивал, вспоминая огромные, до неба, костры, в которые превратились подбитые «Азунды». Крики, что быстро стихли, полные ужаса глаза механика, дрожащие руки наводчика и свой страх. Свой собственный страх Сантеро тоже вспоминал и не стыдился его. Со своим страхом Адам мирился, но ему было стыдно за то, что по его вине погибли люди.

– Рано или поздно ты должен был задуматься о смерти, – негромко произнёс Крачин, присаживаясь рядом с другом.

– Я всегда думал о смерти, – отрезал Сантеро.

– Ты всегда знал, что она где-то рядом. Ты нёс её другим, нёс издалека, а сейчас она щёлкнула тебя по носу, – размеренно объяснил эрсиец, проводя рукой по маленькой бородке. – Это принципиально разные вещи, Адам, считай, что сейчас ты сдаёшь последний экзамен на звание офицера.

– Я должен привыкнуть к смерти?

– Да, – подтвердил Аксель, но тут же уточнил: – Ты должен привыкнуть к смерти своих.

– Разрешите обратиться?

Сантеро покосился на подошедшего механика и кивнул:

– Обращайтесь.

– Ремонт окончен, синьор фельдмайор. Разрешите провести ходовые испытания?

– Разрешаю.

– Слушаюсь!

Механику едва стукнуло тридцать, и он в отличие от Сантеро был кадровым военным: армия оплатила парню обучение в Механической школе, взамен он подписал семилетний контракт. Адам слышал, что механик не собирается его продлевать, планирует после войны выйти в отставку и жениться. На одном из южных островов архипелага его ждёт девушка. И солидная должность на большом рыболовецком судне. Но уже завтра механик может погибнуть…

– Завтра он может погибнуть, – вздохнул Аксель.

– Читаешь мои мысли? – вздрогнул алхимик.

– Читаю твою физиономию, – ответил эрсиец. На Сантеро он не смотрел, уставился на механиков, однако уставился «невидяще», просто для того, чтобы куда-то смотреть. – Война предполагает и раны, и увечья, и смерть. Погибают враги, погибают друзья, и если рыдать над каждым трупом, рано или поздно пустишь себе пулю в лоб.

– Знаешь?

– Видел.

Аксель вновь погладил бородку, и Адам вдруг подумал, что в ней, в аккуратном клинышке, украшающем лицо эрсийца, гораздо больше седых волос, чем должно быть.

«Как, впрочем, у всех военных».

– Что же делать? Стать циником?

– Циники тоже стреляются, – негромко ответил Аксель.

– Неужели?

– Нужно смириться с тем, что мы на войне, Адам, а война – девочка жестокая.

– Глубокая мысль.

Любой другой на месте Сантеро немедленно получил бы от Крачина жёсткую отповедь, возможно, очень жёсткую – Аксель хамов не терпел. Но эрсиец понимал, что переживает Адам, и потому никак не среагировал на саркастическое восклицание.

Подождал, пока отремонтированная «Азунда» вырулит в сторону отведённого под полигон поля, и продолжил:

– Ты должен понять, что смерть, при всех толкованиях, верованиях, определениях и страхах, что вокруг неё накручены, такая же часть нашей жизни, как жалованье: рано или поздно она случится. И никто не знает когда. Ты смотришь на молодого механика и думаешь: «Завтра он может погибнуть!» А вдруг он должен был погибнуть вчера? Утонуть, попасть под поезд, оказаться в разбившемся цеппеле?

– Хочешь сказать, что война не так уж сильно влияет на численность людей?

– Война повышает вероятность умереть, – согласился Крачин. – Однако сейчас я говорю о принципе: отсутствие войн не означает отсутствие смертей. Люди погибают в окопах, люди умирают в мирное время – это нормально. И ещё людям свойственно ошибаться, что тоже нормально. Так же как получать опыт на этих самых ошибках, становиться умнее, не допускать их впредь. А вот терзаться – глупо. Терзаниями ты не вернёшь ребят, зато помешаешь себе тщательно обдумать произошедшее, не получишь опыта и в конечном счёте допустишь следующую ошибку, угробишь других ребят и вновь займёшься терзаниями.

Вот так: коротко и ясно. Поражение в бою, то есть смерть солдат, это лишь урок, который необходимо тщательно усвоить. С какой-то точки зрения мысль правильная, и Адам даже знал эту точку:

– Если я тебя послушаю, Аксель, то стану настоящим военным.

– А если не послушаешь, можешь не успеть им стать, – в тон другу произнёс эрсиец. – Следующая ошибка, даже выдуманная, станет для тебя последней.

Холодная, бездушная логика… Интересно, а логика может быть иной? Мягкой, податливой, понимающей? Наверное, нет. Во всяком случае, не на войне.

– После победы я собирался вернуться к мирной жизни. – Сантеро отшвырнул изжёванную травинку.

Он не был уверен, что хочет становиться настоящим военным.

– Мирная жизнь может показаться серой.

– Тебе показалась?

– Я с детства знал, что буду офицером. – Крачин повернулся и посмотрел Адаму в глаза. – Быть военным – не значит убивать, хотя это и является обязательным. Быть военным – значит защищать то, что ты любишь и чем дорожишь, даже ценой самого себя. И речь не только о смерти: ты можешь заплатить тем, что никогда не станешь прежним. Именно поэтому так важно быть уверенным в том, что ты любишь и что защищаешь.

– Я пришёл в армию, чтобы убивать, – после длинной паузы признался Сантеро.

– Знаю, – кивнул Аксель. Он был слишком опытен, чтобы не разглядеть истинные мотивы алхимика. – И поэтому учу тебя быть военным.

– Если бы не учил, мне не было бы сейчас так погано.

– Если бы не учил, ты уже погиб бы.

* * *

Когда-то трактир «Ячменное зёрнышко» был местом сбора богатых фермеров, как местных, ильвеньгенбурских, владельцев знаменитых табачных плантаций, так и приезжих, а также проезжих, направляющихся в Линегарт по делам или развеяться. В «Зёрнышко» важные, большей частью – массивные в теле, фермеры, приходили исключительно в парадном, демонстрируя положение и богатство. Заказывали много, сидели долго, а вот выпивали мало, предпочитая винам и бедовке светлое пиво и длинные разговоры. И даже открытие железнодорожного сообщения не ударило по «Зёрнышку»: проезжие исчезли, но местные никуда не делись, а их табачные плантации привлекали в Ильвеньгенбур множество гостей, которые обязательно оказывались в трактире.

«Зёрнышко» процветало.

И даже теперь, во время войны, не оставалось без клиентов.

Торговых гостей, правда, не стало. Местные фермеры, те, что остались присматривать за плантациями, предпочитали сидеть в превращённых в крепости имениях, а трактир облюбовали офицеры, как приотцы, так и наёмники. Самая, по нынешним временам, денежная публика. И самая разноцветная. Панцирники из бронебригад являлись в чёрных мундирах, алхимики в бордовых, лётчики в синих, стрелки, артиллеристы и сапёры в зелёных. И тут же менсалийские панцирники, алхимики, лётчики, стрелки, артиллеристы и сапёры: цвета те же, но крой мундиров иной, галанитский.

Изменилось и ещё кое-что. Несмотря на то что в «Ячменном зёрнышке» расслаблялись товарищи по оружию, драки между ними давно стали обыденным явлением. По самым разным поводам: косой или слишком прямой взгляд; презрительное замечание о Приоте или Кардонии, высокомерное замечание о раздираемой бесконечной гражданской войной Менсале; благосклонность женщин… Кстати, о женщинах. С тех пор, как в Ильвеньгенбуре разместились военные, в «Ячменное зёрнышко» зачастили женщины определённого сорта, а потому явление Орнеллы и Эбби вызвало у вояк нездоровый интерес.

– Я отрежу язык тому, кто спросит, сколько за ночь, – пробурчала Колотушка, мрачно отвечая на откровенные взгляды офицеров.

– Не требуй от сволочи слишком многого, Эбби, – усмехнулась Орнелла. – Их рожают, чтобы они убивали, а не удивляли приличных женщин благородными манерами.

– Все мужики – животные.

– Иногда их скотство возбуждает.

– Вот этого я никогда не могла понять, – поморщилась Колотушка. – Почему тебе нравятся мужланы?

– Иногда.

– Они омерзительны.

– Не всегда, – рассмеялась Григ, опускаясь на стул.

Уверенные жесты, высокомерные взгляды, военная форма, хоть и без знаков различия, но очевидно дорогая, офицерская, – Орнелла рассчитывала, что даже самые тупые из упившихся вояк разглядят признаки высокого положения девушек и остерегутся с выступлениями. Но нет, не разглядели. Или не захотели разглядывать.

Едва девушки уселись, едва осведомились у подскочившего официанта:

– Птица есть?

Как тут же услышали с соседнего столика:

– Вы сюда пришли объедаться?

И молча посмотрели на шутника: черноглазого красавчика в зелёной форме стрелкового лейтенанта. А три его дружка подарили Орнелле и Колотушке многозначительные ухмылочки.

– Попросите, накормим, – продолжил остряк. – Не обидим.

– Только не спрашивай, сколько за ночь, – попросила Григ.

– Почему? – притворно растерялся лейтенант. И тут же «нашёлся»: – Работаете даром?

Остальные стрелки встретили шутку дружным гоготом.

– Моя подруга пообещала отрезать язык тому, кто задаст этот вопрос, – объяснила Орнелла, кивнув на Колотушку. – А так отделаешься побоями.

– Что?!

Остряк допустил стандартную ошибку: отметил только выдающуюся грудь Эбби, не обратив внимания на широкие плечи, мускулистые руки и в целом на то, что Колотушка была слишком крепкой для женщины. И ещё остряк не верил, что кто-то способен придать ему мощное ускорение, ухватив за грудки всего одной рукой и резко рванув на себя. И уж тем более не мог представить, что второй рукой грудастая девица способна нанести настолько тяжёлый удар в челюсть, что, придя в себя, он сравнивал его с тычком разъярённого быка. Но это потом. А тогда сознание стремительно оставило лейтенанта, он мешком повалился на пол, а Григ навела пистолет на подскочивших дружков и прошипела:

– Я не дерусь в кабаках.

Возникла многозначительная пауза, во время которой военные старательно прикидывали, сумеют ли они добраться до наглой сучки? А разрядил обстановку громкий голос из-за стола галанитских инструкторов.

– Наши приотские друзья не привыкли видеть женщин в военной форме, – сообщил тощий майор в чёрном мундире панцирника. Хлебнул пива и добавил: – Но они быстро учатся, знаю по опыту.

– Это так? – осведомилась девушка, продолжая разглядывать приотцев.

– Всё в порядке, – выдавил один из офицеров. – Нам не нужны проблемы.

– Вот и хорошо. – Орнелла вернула пистолет в кобуру и перевела взгляд на прижавшегося к стене официанта: – Две порции утки и белое линегартское урожая прошлого года.

– Слушаюсь.

Официант исчез, посрамлённые приотцы утащили бесчувственного остряка за дверь, а оставшиеся в зале офицеры дружно перестали замечать Орнеллу и Эбби, вернувшись к разговорам, вину и податливым девицам.

– Тем не менее тут полно приличных самцов, – заметила Григ, с интересом оглядывая зал.

– Давай им тоже наваляем, – предложила ещё не остывшая Эбби.

– Зачем? – улыбнулась Орнелла и кивнула на один из столиков: – Как тебе вон тот панцирник?

Не тощий галанит, который помог им избежать потасовки, а высокий приотец, хмурящийся на краю развесёлой компании.

– Простоват, – оценила Колотушка, бросив быстрый взгляд в заданном подругой направлении. – И какой-то блёклый.

– В тихом омуте черти водятся.

– Эту поговорку придумали о женщинах.

– Не только.

– Хорошо, допустим, он заслуживает внимания. – Колотушка наклонилась к подруге. – Расскажешь, что мы делаем в этой дыре?

К удивлению Эбби, Орнелла весьма легко – во всяком случае, внешне, – пережила гибель группы. И ранение, кстати, тоже. Пара дней хмурого настроения, и погибшие парни вылетели из памяти Григ, как пробка вылетает из бутылки игристого: стремительно и безвозвратно. Колотушке такое пренебрежение категорически не понравилось, однако делать Орнелле замечание Эбби не стала и с головой погрузилась в формирование нового отряда. Людей собрали быстро, успели провести несколько тренировок в группе, отрабатывая командное взаимодействие, изучали планы Унигарта: Григ обмолвилась, что их следующее задание будет связано с лысым адигеном, но оказались в Межозёрье, в скучном, как прополка ревеня, Ильвеньгенбуре. Планы Арбедалочика в очередной раз поменялись, и похищение Касмы было отложено.

– Так что мы делаем в этой дыре?

– Ждём наступления.

– Чьего?

Григ подождала, пока официант выставит на стол бокалы и запотевшую бутылку, попробовала белое, удовлетворённо кивнула и ответила:

– Землеройки планируют умыть волосатиков, Абедалоф уверен, что получится.

– Наша задача?

Эбби прекрасно понимала, что их группу в атаку на ушерские бронетяги не пошлют – слишком ценный инструмент; предположила, что придётся провести диверсионную операцию в тылу землероек, и почти не ошиблась.

– Ушерскими войсками командует вице-адмирал Мальдо, его ставка находится в Фадикуре. Там же базируется аласорская группировка паровингов, одним из подразделений которой командует полковник Кира Дагомаро. Уловила?

– Дочь ушерского консула?

– Ага, – подтвердила Орнелла, сделав глоток вина. – Нам приказано доставить её в Линегарт.

Обычная, в общем, операция. Даже слишком лёгкая, нужно отметить, операция, учитывая, что в центре переполненного войсками Фадикура волосатики чувствовали себя в абсолютной безопасности.

Суть задания была предельно понятна, однако без вопросов не обошлось.

– Почему бы не выкрасть девчонку сейчас, пока наступление не началось?

– Кира только сегодня вернулась в Фадикур.

– Вот и надо идти сегодня.

– Вот и пойдём, – в тон подруге ответила Григ. – Сегодня пойдём.

И усмехнулась, увидев понимание на лице Колотушки. А потом повернула голову и в упор, не стесняясь, посмотрела на привлекшего её внимание капитана-панцирника. Однако видела Орнелла не приотца, в омуте которого должны водиться черти, а лысого адигена, заставившего её проиграть. Именно с ним мечтала встретиться Григ, хоть в бою, хоть в постели. Чтобы доказать своё превосходство. Чтобы победить. Чтобы…

Ноздри Орнеллы раздулись, и она, не сводя глаз с приотца, прошептала:

– Нужно торопиться. У нас мало времени.

* * *

Десять месяцев из двенадцати знаменитые приотские озёра напоминают гигантские тарелки супа; не формой, конечно же, а необыкновенным спокойствием содержимого. Ровная до невозможности гладь кажется нарисованной на широкой груди континента, едва рябится на ветру, и даже война не могла её растревожить. Да и на что способна война? Сбросить в голубую воду бомбу? Устроить над идеальной поверхностью сражение? Изгадить кровью?

Война придумана людьми и для людей. Война – это время зла, а всякое время рано или поздно сменится своей противоположностью. На лица людей вернутся улыбки, выбранный для войны повод покажется идиотским, вчерашние враги побратаются, а великие приотские озёра по-прежнему будут спокойны десять месяцев из двенадцати. Время течёт для них иначе, медленно, считая иные эпохи, в которых нет места человеческим войнам.

Приотские озёра гораздо выше идиотских проблем суетливых людишек и с безразличием поистине великих позволяют использовать себя: воду, чтобы жить, спокойную гладь, чтобы плавать или летать. Да, в том числе для того, чтобы летать.

Грозные паровинги, основа ушерских военно-воздушных сил, строились по схеме «летающая лодка» – неудивительно для обитателей архипелага – и базировались на озёрах. Аласор с Бранисором превратились в огромные аэродромы, на которых накапливалась ударная группировка ушерцев. Оборудованных пирсов, разумеется, не хватало, и шеренги крылатых машин уходили далеко от берега, теряясь на широкой груди озера.

– Кира! – Драмар Накордо не сдержался: замахал рукой, едва самолёт приблизился к причалу, и сделал несколько шагов вперёд. – Кира!

Он соскучился.

Сидящая в командирском кресле девушка улыбнулась, помахала в ответ, сказала что-то второму пилоту, поднялась, исчезнув из виду во внутреннем коридоре, и выскочила из паровинга, едва распахнулась дверца.

– Драмар!

– Кира!

Целующиеся полковники, пусть и разнополые, зрелище для любой армии редкое, даже нежелательное, но находящиеся на пирсе военные – и лётчики, и пассажиры, и швартующие паровинг нижние чины – старательно не замечали Драмара и Киру. Ну, подумаешь, встретились заместитель командующего по разведке и командир авиационного соединения? Радуются, давно не виделись.

– Как тут дела?

– Отлично, – не стал скрывать Драмар. – Ребята бьют копытом и всё зависит от того, какой приказ ты привезла.

– Буду измываться над тобой до самого штаба.

– Кира!

Больше всего на свете Драмару хотелось отвести любимую в их дом и запереться в нём часиков этак на двенадцать-двадцать, но долг есть долг, сначала совещание у вице-адмирала Мальдо, а уж затем шалости.

– Хоть намекни: будет?

– Я не могу. – Кира кивнула на офицера связи, выходящего из паровинга в сопровождении двух плечистых сержантов. В левой руке офицер нёс металлический чемоданчик, прикованный к «браслету» на его запястье блестящей цепочкой. – Всё, что ты хочешь знать, прячется в нём.

– Вы уверены, полковник?

– Абсолютно, – кивнула Кира. – Ещё сегодня утром я была в сферопорте и могу со всей ответственностью заявить: информация о десяти лингийских доминаторах, якобы пришедших в Унигарт, – полная чушь.

– Они хотят выступить в роли миротворцев, – брякнул командир Куопской дивизии.

– Нам миротворцы не нужны, у нас всё хорошо, – поддержал шутку Накордо.

Офицеры рассмеялись.

– То есть мы по-прежнему один на один с Компанией? – уточнил вице-адмирал.

– Так точно.

– О нас уже забыл? – шутливо осведомился командующий эрсийским корпусом генерал Фальчин.

– Извини, Джузеппе, ты для меня давно стал родным.

– Старый лис!

До войны Мальдо был всего лишь полковником, руководил Оперативным управлением Генерального штаба, но выпросил у старого Даркадо направление в действующую армию, прекрасно зарекомендовал себя во время летнего наступления, получил погоны вице-адмирала и самую мощную группировку в подчинение. В войсках шептались, что если Мальдо возьмет Линегарт, то сменит Даркадо на посту начальника Генерального штаба, и в этих сплетнях был определённый резон: молодой вице-адмирал олицетворял новую ушерскую армию.

– Как дела на освобождённых территориях? – Использовать слово «оккупированных» ушерцы избегали. – Проблемы возникли?

Мальдо испытующе посмотрел на Киру.

Все участники совещания – Фальчин, Накордо и ещё восемь высших офицеров Западной группы войск – с нетерпением ждали, когда же вице-адмирал вскроет лежащий на его столе чемоданчик. Все мечтали узнать, какое решение приняли в Генеральном штабе. Именно в него, в металлическое хранилище секретных приказов, упирались взгляды присутствующих, но Мальдо не торопился. Сначала обсудил с Кирой перспективу появления адигенского экспедиционного корпуса, теперь заинтересовался ситуацией в тылу.

– К счастью, прогнозы пессимистов не сбылись, – доложила девушка. Перед вторжением ушерцы опасались начала полномасштабной партизанской войны, но пока оказавшиеся в оккупации приотцы не рисковали выступать против набравших невиданную силу островитян. – На территориях тихо.

– Возможно, они поняли, что мы воюем за будущее всей Кардонии.

– Или ошарашены нашей мощью.

– Или собираются с силами, чтобы ударить зимой, – буркнул Фальчин.

– К зиме мы должны победить, – жёстко произнёс Мальдо, после чего достал из кармана ключ, вставил его в замок чемоданчика, откинул крышку и взял в руки запечатанный конверт. Офицеры следили за манипуляциями вице-адмирала, затаив дыхание. – Мы с вами, синьоры, лучше других понимаем, как нужно побеждать. А сейчас узнаем, согласны ли с нами штабные.

Вице-адмирал тщательно проверил целость алхимических печатей, затем аккуратно сломал их – сухой треск прозвучал в тишине кабинета пистолетными выстрелами, – извлёк и небрежно перебрал лежавшие внутри листы, выбрал главный и усмехнулся:

– Поздравляю всех нас.

– Уф! – выдал Накордо.

– Разум победил, – рассмеялся Фальчин.

– Когда? – спросила Кира.

– Через пять дней. – Мальдо бросил бумагу на стол. – Если я правильно понимаю происходящее, принято решение нанести второй удар – на Монисор. Там обнаружено скопление землероек.

– А сил хватит?

– Нас это не касается, – отрезал вице-адмирал. – Наше дело – Линегарт. – Теперь, когда приказ получен и будущее определилось, из голоса Мальдо исчезли нотки расслабленности, которые явственно звучали в начале совещания. – Полковник Накордо, я не видел сегодняшнюю разведсводку.

– Прошу. – Драмар протянул вице-адмиралу тонкую папку.

Облёт приотских позиций по всей линии фронта проводился каждый день, а поскольку сбивать высоко поднимающиеся паровинги землеройки не могли, залетали разведчики далеко, на пятьдесят и даже семьдесят лиг, так что Накордо имел полное представление о противостоящих силах.

– Доложите, – распорядился Мальдо. И тут же осведомился: – Новых бронебригад не появилось?

В течение последней недели землеройки перебросили к Межозёрью четыре оснащенных «Джабрасами» соединения, доведя их количество до восьми, но поскольку все они дислоцировались в пятидесяти-семидесяти лигах от линии фронта, ушерцы решили, что Селтих копит резервы на случай их наступления на Линегарт.

– Новых не появилось, а эти остаются на позициях.

– Авиация?

– Количество аэропланов неизменно.

Мальдо кивнул, поднялся, подошёл к висящей на стене карте и несколько секунд изучал расположение четырёх новых красных квадратов.

– Бронебригады мобильны, а «Джабрасы» – мощны. – Поджал губы. – Мне не нужен удар во фланг.

Наступление было спланировано идеально, однако новые подразделения землероек требовали внимания.

– У нас есть пять дней, – напомнил начальник Оперативного отдела. – Мы учтём бронебригады в планах.

– Каким образом?

– Предлагаю направить на них часть резервов.

– Обдумаем. – Мальдо усмехнулся, на этот раз весело. – Пять дней, синьоры, каких-то пять дней…

* * *

И аромат весенних трав

Вошел в меня в одно мгновенье,

И я решил, что был не прав

В том сладком нашем безвременье…

Хильдер забыл, когда в последний раз вот так, с улыбкой идиота на устах, мурлыкал под нос фривольную песенку. Когда у него в прошлый раз было преотличнейшее настроение? Год назад, когда получил капитана? Или ещё раньше, когда заканчивал военный университет? А потом? Потом – война, с начала которой Ян перманентно пребывал в плохом настроении, но две веселые девчонки перетёрли его тоску в пыль.

Хотелось не только петь – кричать!

А самое смешное заключалось в том, что Хильдер оказался в «Ячменном зёрнышке» случайно. Заведение Ян почитал излишне шумным, низкопробным, к тому же слишком удалённым от части: случись что – не добежишь. Но капитан Кахчи, командир третьего мехэскадрона, решил отпраздновать день рождения именно в «Зёрнышке», пришлось идти.

«Тебе хорошо?»

«Да».

«Кричи, мерзавец!»

«ДА!!!»

Хильдер тряхнул головой, но не прогнал, а только усилил воспоминания: точно так же он тряс головой пару часов назад, лёжа на скрипучей кровати.

Девчонки оказались не только опытными и заводными, но и предусмотрительными. Что именно они добавили в вино, Хильдер не знал, спрашивать не решился, опасаясь насмешек, но хватило его надолго, и никогда раньше он не чувствовал себя настолько сильным. С другой стороны, необычную прыть можно было объяснить охватившим Яна возбуждением: ему ещё не доводилось проводить время с двумя женщинами сразу. И с какими женщинами! Одна стройная, внешне хрупкая, но сильная, грациозная, будто кошка, и пластичная, как змея. Выдумщица. Вторая проще, зато жаднее, требовательнее. Крупная, атлетически сложенная – её формы приводили Яна в неистовство.

О такой ночи Хильдер даже не мечтал. Не представлял, что подобное возможно.

И потому теперь, впервые за несколько лет, мурлыкал фривольные песенки.

Ваш гибкий стан я буду помнить вечно,

Сияньем ваших глаз я ослеплён,

Смотреть на вас готов я бесконечно,

Да, солнышко моё: я в вас влюблён…

От дома, где они развлекались, до части было не меньше полутора лиг, но Ян отправился пешком: хотелось прогуляться, насладиться ночной свежестью, хотелось поделиться хорошим настроением со звёздами и петь фривольные песенки – тоже хотелось. Хильдер не торопился, но в половине лиги от части услышал гул моторов и прибавил.

И вовремя.

В расположении царила традиционная для тревоги суета: все торопятся к машинам, торопятся загрузить боезапас и вывести бронетяги. Все ругаются, орут, требуют именно к себе повышенного внимания, между делом вспоминают, что идут в бой, нервничают и завистливо смотрят на спокойных, как замаринованные кролики, менсалийцев, головы которых перехватывают чёрные повязки.

Повязки не лгут: предстоит бой.

Ян выловил фельдфебеля Шипхе и рявкнул:

– Что случилось?!

Вопрос лишний, но такова уж человеческая природа: нужно спросить, чтобы удостовериться.

– Тревога! Выступаем!

До линии фронта пятьдесят восемь лиг, ночной бросок скроет их от воздушной разведки волосатиков, а утром… У Хильдера задрожало веко. Утром в бой!

– Мне нужно пять минут!

Чтобы переодеться в комбинезон.

Ян забежал в домик, на ходу стягивая мундир, бросил его на пол, рывком распахнул шкаф и неожиданно остановился. Замер и улыбнулся во весь рот, подумав:

«Великолепное завершение превосходного вечера!»

За окнами ревели двигатели бронетягов, обещая вонючим волосатикам крупные неприятности.

Когда ещё ему будет так хорошо?

* * *

– Все удивляются, – улыбнулся полковник Ширадо. – Фадикур кажется маленьким, особенно с воздуха, но в действительности это крупнейший на Аласоре порт и центр провинции Межозёрье.

– Удивительно, – пробурчал Помпилио. – Я пока не представляю, как буду использовать эти познания, но обязательно поделюсь ими в мемуарах. Общество вздрогнет.

– А самое интересное заключается в том, что Фадикур – одно из старейших поселений на Кардонии, именно здесь прошёл знаменитый Цюрпурпанский сход, положивший начало приотской государственности.

Полковник никак не среагировал на язвительное замечание дер Даген Тура, а потому получил жёсткий вопрос:

– Увлекаешься приотской историей?

– Историей Кардонии, – поправил адигена Ширадо.

– А я – нет.

Фадикур, по мнению дер Даген Тура, являл собой эталон унылости и дурновкусия. Некрасивые низкие дома белого когда-то, а ныне тускло-серого камня, хаотичное размещение построек, пыльные дороги – булыжником приотцы вымостили только центр города, – всё это превращало место Цюрпурпанского схода в неказистую точку на карте, которую необходимо покинуть как можно скорее.

И Помпилио решил не тянуть резину.

– Как далеко аэродром?

– Увы, синьор командор, возникла небольшая заминка, – со всей доступной ему грустью сообщил полковник. На Кардонии не использовали адигенские обращения, старались не упоминать титулы, а потому к Помпилио обращались по его званию в Астрологическом флоте. – Мы не ожидали, что вы прибудете сегодня, и не успели подготовить аэроплан.

– Я возьму любой. Пусть даже и невымытый.

– У нас армия, а не рынок, – с видимым удовольствием заявил Ширадо. – Вы не можете взять любой. Вы возьмёте тот, который для вас предназначен.

Заносчивый адиген, не умеющий или не желающий говорить людям «вы», бесил полковника, и маленькая месть вызвала в его душе большую бурю восторга.

– Все остальные аэропланы заняты. Ваш прибудет завтра днём, и вы сможете вылететь завтра вечером.

– Я понял, – ледяным тоном отозвался дер Даген Тур. И отвернулся к озеру: разговор проходил на набережной, с которой открывался потрясающий вид на бескрайний Аласор. И на бескрайние ряды паровингов, тихо покачивающихся на едва заметных волнах. Огромные четырёхмоторные машины – бомбардировщики, истребители, разведчики – скучали в ожидании начала наступления и подсказали адигену наилучший выход из создавшегося положения: – Я могу долететь до Линегарта на разведывательном паровинге.

– Разведчики не летают настолько далеко.

– Пусть сделают исключение.

– Вам приготовлен аэроплан, синьор командор, – отрезал Ширадо. – И комната в прекрасном доме.

– Кто оценивал прекрасность дома? – осведомился адиген.

– Я, – важно сообщил полковник. – И уверяю, это действительно замечательный дом. Из тех, где были свободные комнаты.

Прозвучало угрожающе.

Задержка на один день не казалась значимой, раздражала не она, а нарушение разработанного плана, согласно которому Помпилио должен был вернуться в Унигарт через три дня. Впрочем, ИХ человек ловкий, сумеет всё поправить.

– Если верить картам, – медленно произнес дер Даген Тур, избегая смотреть на полковника, – в Аласор впадает Ликара.

– Совершенно верно, – подтвердил довольный собой ушерец.

– Из которой, в свою очередь, можно попасть в Хому. – И тут же, не дожидаясь ответа, адиген продолжил: – Я могу взять паровой катер?

– Землеройки заминировали устье Ликары, синьор командор, там сейчас даже на плоскодонке не проплыть.

И энергично кивнул, подтверждая истинность своих слов.

– Они заминировали? – удивился Помпилио. – Землеройки?

– Да.

– Странно.

– Почему?

– Потому что… – Дер Даген Тур машинально бросил взгляд на бескрайние ряды паровингов. – Потому что минировать устье Ликары должны были вы.

– Приотцы обороняются, – напомнил туповатому адигену полковник. – Они, не мы.

– Ах да, конечно. Это всё объясняет.

По губам Помпилио скользнула тень усмешки, и он вновь повернулся к Аласору. И прищурился так, словно мог разглядеть устье Ликары.

– Сколько осталось?

– На моём участке ещё десять, – доложил молоденький лейтенант-менсалиец.

– Поторопись.

– Делаем, что можем. – Менсалиец сделал глоток воды из фляжки и продолжил: – Вытаскивать мины в темноте – то ещё удовольствие.

– Нужно успеть до одиннадцати, – отрезал капитан. – Ты отстаёшь.

Будь капитан местным олухом, в смысле, честным приотским офицером, лейтенант не удержался бы от язвительного или грубого ответа, однако командовал сапёрами свой брат-менсалиец, ветеран и уважаемый человек, а потому ответ прозвучал покладисто:

– Слушаюсь.

Но капитан хорошо знал подчинённых:

– Эд!

– Господин капитан?

– До одиннадцати.

– Я сделаю.

И лейтенант ловко перепрыгнул с катера на платформу, на которой базировался его взвод. Таких инженерных платформ в устье Ликары вошло семь. Вошли поздним вечером, после наступления темноты, и теперь, при свете прожекторов и фонарей, водолазы и сапёры осторожно разминировали проход в Аласор. Занятие было чрезвычайно опасным, а потому работали на платформах исключительно менсалийцы: ни один приотец не обладал нужной квалификацией.

* * *

История – дама жестокая: окажешься не в том месте, не в то время, опоздаешь хоть на секунду или поспешишь на день, и она впишет в свои скрижали совсем другое имя. Не твоё. И усмехнётся презрительно, желая неудачнику успехов в будущем.

На виду оказывается тот, кто освободил, прорвался, победил, чей удар оказался не только эффективным, но и эффектным: публика обожает героев. Все остальные глотают пыль на обочине, и Ере Селтих прекрасно это знал. Не на собственном опыте, к счастью, а по учебникам и мемуарам, но знал. И был убеждён в правильности написанного. Потому что…

История жестока. Капризна. Разборчива. Но она дарит бессмертие, возможность остаться в людской памяти, а Ере Селтих с детства мечтал попасть на страницы учебников. Вот только в отличие от подавляющего большинства других людей Ере своего тщеславия не скрывал, гордо заявлял, что ему будут ставить памятники, и с достоинством принимал здоровый смех собеседников.

Ере знал, что рано или поздно его время придёт.

Назревавшую между Приотой и Ушером войну Селтих ждал с нетерпением, сразу же примкнул к «партии ястребов», которая толкала Махима к решительным действиям, и стал одним из её лидеров. Ере разрабатывал план вторжения на Ушер, готовил невиданную на Приоте армию: огромнейшее количество цеппелей, аэропланов и десантников, но пропустил сокрушительный встречный удар и в результате едва-едва сумел спасти столицу от закованных в броню волосатиков.

Летнее поражение не заставило Селтиха опустить руки. Да, он с трудом сдержал напор ушерцев, несколько раз был на краю гибели: буквально, а не фигурально – несколько раз Ере оказывался под огнём. Да, после разгрома он командовал жалкими остатками армии, боевой дух которой всего на одно деление поднимался выше отметки «отсутствует». Да, он оборонялся.

Но при этом мечтал о нападении и сумел уговорить Арбедалочика на вторую наступательную операцию. С помощью Компании Ере возродил армию, сформировал на юге мощнейший ударный кулак, разработал планы наступления, изготовился, а сам… А сам передал командование кулаком генералу Гехаму и отправился в Межозёрье. Где была сосредоточена не менее колоссальная группировка, но уже ушерцев. Где вероятность победы была минимальной. Где планировался отвлекающий удар.

Тщеславный генерал Ере Селтих с детства мечтал войти в историю, но в первую очередь он был военным, а уж во вторую – тщеславным, и потому отправился туда, где был необходим, отправился делать чёрную работу. Он должен был потрепать ушерскую группировку, не позволить ей перейти в наступление, и знал, что никто, кроме него, с этой задачей не справится.

– Пятнадцать минут до Ильвеньгенбура, господин командующий, – прошелестел неслышно подошедший адъютант, штаб-лейтенант Аллен Гох, высокий брюнет с полными, чувственными губами. – Распорядиться чаю?

– Нет. Просто воды.

– Да, господин командующий.

И, воспользовавшись тем, что посторонних в помещении не было, положил руку на плечо Селтиха. Поделился теплом, продемонстрировав дружеский жест поддержки, и Ере накрыл руку Аллена своей ладонью, благодарно улыбнулся, но не обернулся. Тихо уточнил:

– Холодной, со льдом.

И снова улыбнулся, лаская длинные пальцы Аллена.

– Да, господин командующий.

На фронт Селтих отправился в коротком, всего из шести вагонов, бронепоезде, который также планировалось использовать при наступлении: проходящую по Межозёрью чугунку не тронули ни ушерцы, ни приотцы. Сопровождал командующего взвод отборных стрелков, плюс экипаж бронепоезда, плюс все его пулемёты и орудия, но помимо солдат Ере охраняли переодетые в приотскую форму галаниты, профессиональные убийцы, как охарактеризовал их Арбедалочик. После покушения на каатианского посланника Абедалоф стал очень серьёзно относиться к безопасности нужных ему людей и приставил к генералу лучших телохранителей.

Которых с огромным трудом удалось выставить за дверь, чтобы побыть наедине с красавчиком Алленом.

Внутренние отсеки бронепоезда были весьма тесными, но на вагон командующего это не распространялось: на первом уровне большой салон, в котором без труда помещались тридцать человек, кабинет, туалетная, помещения для охраны и прислуги; на втором – ещё один кабинет и несколько спален. Поездка была короткой, всего несколько часов, поэтому Селтих не ложился, а всю дорогу провёл за письменным столом. Сейчас же, отпустив адъютанта, он поднялся на ноги, прошёлся по кабинету, недовольно поглядывая на тщательно зашторенные окна – бронепоезд соблюдал светомаскировку, и остановился перед подробной топографической картой. Небольшие леса, рощицы, перелески, холмы, овраги, речушки, ручейки и снова леса. В Межозёрье практически не было характерных для Приоты открытых пространств, и именно этот факт помог Ере удержать волосатиков. Однако теперь ему предстояло решать другую задачу – атаковать. И лески, рощицы, овраги и ручьи станут играть против него.

– Прорвусь, – прошептал командующий. – Прорвусь.

Как это было раньше.

Как это было всегда.

Ере Селтих был старшим сыном Абе Селтиха, преуспевающего скотопромышленника с правого берега Хомы. Обширные пастбища, на которых паслись тучные стада, поставки шерсти, мяса, кожи, молока и масла, большой дом на берегу озера, покорная жена, шесть-восемь детишек, две-три любовницы и приумножение семейного капитала – вот что ожидало Ере по праву рождения. К этому его готовил старый Абе, но готовил, судя по всему, плохо, потому что в восемнадцать лет Ере заявил, что отправляется на Галану, в военный университет. И добавил, что хочет войти в историю.

Абе среагировал стандартно: лишил строптивого сына наследства и выгнал из дому. Никакой помощи и никакой поддержки! Крутой поворот судьбы едва не сломил юношу, но помогла бабка, отдавшая любимому внуку старинное ожерелье. Полученной за драгоценность суммы хватило, чтобы купить билет на Галану и оплатить два года учебы из пяти. На первый взгляд, мало, но этого оказалось достаточно: всего через год перспективного курсанта заприметили, и Компания стала платить Селтиху стипендию. С этого момента судьба Ере была предопределена.

Окончив университет, он пять лет прослужил в войсках Компании, после чего был прикомандирован к Генеральному штабу и окончил его Академию. Получив полное военное образование, Ере провел первую самостоятельную операцию – Шалимский прорыв на Менсале, показав себя умным, смелым и решительным командующим. Селтих хотел воевать дальше, ему понравилось побеждать, однако оказалось, что у Компании есть на него планы, и Ере предложили вернуться на родину. Полтора года Селтих просидел в тени, терпеливо служа под началом замшелых приотских «военачальников», с раздражением выслушивая их пустые разглагольствования о стратегии и тактике. Но в конце концов его час пробил: галаниты убедили Махима назначить Ере начальником Генерального штаба и замкнули на него все вопросы, связанные с военной реформой. И тут Селтих по-настоящему развернулся. Он перетряс командование, расставив повсюду верных людей, реорганизовал систему управления и добился принятия пакета нужных законов, наделивших его правом проводить «предварительную мобилизацию», – после этого приотская армия выросла вчетверо. Авторитет Ере поднялся до заоблачных высот, и даже консул был вынужден принимать решения с оглядкой на всемогущего командующего.

Ере оказался на самом верху, но…

Но что дальше? По всему выходило, что после войны ему предстояло стать сенатором, затем – консулом, но недавно появилась ещё более заманчивая перспектива. Недели две назад Арбедалочик намекнул, что Компанию не устраивает нынешнее положение дел: надоело тратить время на уговоры сенаторов и консулов, надоело тратить деньги на проведение выборов.

«Кардония находится в центре крупного сплетения, у вас есть и мощная материальная база, и огромные людские ресурсы, не хватает лишь по-настоящему сильного человека, который бы не побоялся взять на себя ответственность за будущее объединившейся наконец-то планеты».

Эти намеки перекликались с мыслями самого Ере.

Что делать с огромной армией, которая появится на Кардонии после войны? Точнее, с двумя армиями. Куда девать ветеранов: умных офицеров и опытных солдат? Возвращать в поля? Гнать на фермы, фабрики, одним словом – в рабочие? А они захотят? Часть, безусловно, захочет, многие рекруты начали мечтать о демобилизации ещё до того, как им выдали винтовку и заставили принести присягу. Но ведь будут и те, кто настолько привык к оружию, что не сможет с ним расстаться. Будут солдаты проигравшей стороны, которые захотят мстить. Куда они пойдут? В лучшем случае в наёмники, отправятся на «горячие» планеты за толстым золотым цехином, в худшем – станут преступниками, начнут сбиваться в банды. Придётся тратить деньги на создание мощной полиции, истреблять собственноручно подготовленных людей вместо того, чтобы оставить их в армии и направить… Да хотя бы против Белиды. Или Эрси, на которую Компания давно точит зуб. Можно начать и с менее развитых планет сплетения – непринципиально. Принципиально то, что на Кардонии сохранится армия, во главе которой встанет решительный человек.

Диктатор.

От блестящих перспектив голова могла закружиться у кого угодно, но Ере, несмотря на всё своё тщеславие, умел оставаться спокойным и сосредоточиваться на главном. Он прекрасно понимал разницу между «хотеть» войти в Историю и «мечтать» войти в Историю, а потому, отвлекшись ненадолго на перспективы, он полностью переключился на предстоящую битву.

– Господин командующий.

Выстроившиеся на перроне офицеры синхронно поклонились появившемуся из вагона Селтиху. Эту традицию тоже ввела Компания – кланяться. Казалось бы: небольшое, особенно ничего не значащее движение, элементарная вежливость, а как приятно видеть склонённые головы.

– Происшествия? Проблемы?

– Всё идет по плану, господин командующий. Хотите отправиться в штаб?

«Как же здорово, когда все вокруг только и делают, что пытаются угодить. Нельзя, чтобы из людей исчезла услужливость».

– В штаб? – Ере посмотрел на часы: полночь. В штабе сейчас скучно: пакеты с приказами отправлены, командиры частей вскрыли их и начинают поднимать по тревоге личный состав. Примерно через тридцать минут начнётся массовое передвижение войск: в зависимости от места дислокации частям придётся пройти от тридцати до ста лиг и вступить в бой «с колёс», но ничего не поделаешь – это был единственный способ сохранить операцию в секрете.

– В штаб? – повторил адъютант.

– Отвезите меня к лётчикам, хочу лично убедиться, что у них всё в порядке, и сказать пару напутственных слов.

Современный командующий не принимает участия в сражении, но солдаты не должны забывать, кто отправляет их за славой.

И за смертью.

Глава 3,

в которой гарпун бьёт жлуна

Давным-давно, в те славные времена, что называются юностью… Кажется, тогда ей только стукнуло шестнадцать… Или семнадцать? Шестнадцать! Да, именно шестнадцать. Как раз в то лето, когда она окончила Мельниграцкую школу для девочек, готовилась к поступлению на медицинские курсы и безоглядно влюбилась в Марти Пестона с соседней улицы, – именно в то лето Григ прочитала знаменитую поэму Баса дер Кольдера «Летящие на драконе». Архаичные стихи – а «великий романтик Герметикона» умер двести с лишним лет назад – произвели на шестнадцатилетнюю Орнеллу неизгладимое впечатление. Она три раза перечитывала историю удивительного путешествия на спине крылатого исполина, знала её едва ли не наизусть и, полностью погружаясь в гениальную книгу, неоднократно чувствовала на лице упругий поток встречного ветра – так же, как чувствовали его герои «Летящих».

Тогда Григ была заворожена мастерством великого поэта.

Теперь же, оставив далеко позади и закрытую школу, и прыщавого Марти, и светлую романтику, сидящая на узкой лавке Орнелла лишь криво усмехнулась, вспомнив строки дер Кольдера, и подумала, что поэму следовало назвать «Полёт в кишках дракона» – под этим заголовком охотно подпишется любой десантник.

– Ты была права, – очень тихо произнесла Колотушка. – Капитан оказался крепким парнем.

Эбби сидела рядом: ранец с основным парашютом на спине, ранец с запасным – на животе, укороченный карабин между ног, на торчащем стволе болтается кожаный шлем с пристёгнутыми «консервами» – всё как положено. В начале полёта Колотушка дремала, теперь же её потянуло на разговоры.

– Алхимия, – отмахнулась Григ. – Мы намешали мальчику полуторную дозу микстур.

В бокал красного вина, ровно за четверть часа до спальни. Капитан, похоже, ничего не понял и до сих пор уверен, что на подвиги его тянула исключительно мать-природа.

– Стимулятор должен был укрепить его на час, а парень продержался два с половиной. – Эбби зевнула. – Как его звали?

– Понятия не имею. – За всю свою жизнь Орнелла ни одной книги, кроме «Летящих», не перечитала. – Панцирник.

– Сегодня может не вернуться, – заметила Колотушка. – На земле волосатики сильны.

– Забудь о нём, – посоветовала Григ и машинально дотронулась до носа, словно пытаясь отогнать неприятный запах.

Название «В кишках дракона» больше подходило потому, что воздух в «пассажирском» отсеке десантной платформы давно стал затхлым, какой уж там «упругий встречный ветер, несущий аромат всех горных трав»! Ха! «Ветер»! Три раза «ха»! Пятьсот вонючих мужиков не хотите? Пятьсот потных, промокших под несильным ночным дождиком мужиков, многие из которых успели перед отправкой посетить ближайшие к расположению части харчевни и теперь дышали перегаром; остальные, судя по всему, приняли участие в дивизионном конкурсе «Кто сожрёт ведро гороховой каши за тридцать секунд», а потому десантная платформа напоминала не абы какую кишку, а прямую. Сравнение усиливалось тем, что в конце путешествия парашютистов ожидало выпадение через «сфинктер» ворот.

Единственный плюс заключался в том, что вонь, духота и тряска – а лететь предстояло два с лишним часа – заставили приотских рекрутов молчать. Или тошнить в заранее припасённые ведёрки, поскольку укачивало в подвесной платформе жутко. Но главное – молчать. Некоторые, правда, стонали во время процедуры, но это не в счёт: всё лучше, чем разухабистое гоготание и шумные обещания «порвать волосатых собак».

Что же касается вони… От неё не избавиться, сколько ни три нос.

– Время?

– Минут двадцать осталось.

– Последнее совещание!

Колотушка подняла руку, и парни понятливо придвинулись к Орнелле.

Новая группа была небольшой: Солёный, Копатель, Якорь и Хайнц. Плюс Эбби и сама Григ – шестеро. Плюс поддержка: рота приотских десантников, которых Орнелла собиралась использовать в качестве грубой силы.

– Повторяю: наша цель – эта девчонка. – Григ продемонстрировала бойцам фотографическую карточку. – Полковник Кира Дагомаро, дочь ушерского консула. Мы должны захватить её и живой доставить в Линегарт. Повторяю: живой. – Орнелла жёстко оглядела подчинённых. – Если на Киру нападёт приотец, вы должны будете убить приотца, если рядом с Кирой упадёт граната, вы должны будете закрыть её своим телом, если я замечу, что кто-то из вас оценит свою шкуру выше жизни Киры, я лично пристрелю мерзавца.

– От девчонки зависит исход войны? – пошутил Хайнц.

На прошлом совещании он помалкивал, внимательно слушая вводную, а теперь развеселился. Хайнц всегда веселился перед боем.

– Всё гораздо хуже: от девчонки зависит хорошее настроение Абедалофа Арбедалочика, – весомо, но с долей юмора в голосе ответила Григ. – Директор-распорядитель хочет пообщаться с Кирой и разозлится, если не удастся.

Ссориться с директором-распорядителем никому не хотелось, поэтому в ответ Орнелла услышала ожидаемое:

– Ты умеешь быть убедительной.

– Надеюсь.

Белокурый Хайнц, опытный наёмник с Бирадии, нанимался на разовые дела вот уже шесть лет, считался ветераном, одним из близких к Орнелле парней, и так же, как Эбби Колотушка, имел право обращаться к командиру на «ты».

– Ещё вопросы есть?

– Вы сказали, что можно убивать приотцев, – протянул Якорь. – А ведь мы вроде за них.

Он был самым молодым членом команды, шёл с Григ на вторую операцию и ещё недостаточно пропитался базовыми принципами служащего Компании. Пусть даже наёмника-негаланита.

– Мы – сами за себя, – объяснила Орнелла. – Только наши интересы имеют смысл. Только наши жизни имеют ценность.

– А эти? – Якорь едва заметно кивнул на воняющих вокруг десантников.

– А эти нам прислуживают.

И чтобы «эти», которые «прислуживают», твердо понимали своё место, все диверсанты были одеты в офицерскую полевую форму, носили на рукавах нашивки Генерального штаба и имели право отдавать приказы любому приотцу из приданной роты.

– Ещё вопросы?

– Наступление действительно будет крупным? – поинтересовался Солёный. – Я слышал, основные силы сосредоточены на юге.

– Какая разница? – буркнула Эбби.

– Когда много народу, все лупят по всем, не особенно различая, где свои. – Солёный передёрнул плечами. – Особенно бомбардировщики.

– Куда денешься? – хихикнул Копатель. – Много, мало: ты в деле, брат, ты летишь навстречу приключениям.

– На юг Селтих отправил приотскую орду, многочисленных рекрутов, которых мы называем солдатами, только чтобы местных не обижать, – сообщила Григ. – А здесь, в Межозёрье, Селтих использует современные средства и самых опытных ребят. Надеюсь, обойдёмся без «дружественного огня».

– Нас мало? – растерялся Якорь.

Он только сейчас сообразил, что принимает участие в отвлекающем ударе, на выполнение которого обычно отправляют смертников.

– Не важно, сколько нас, – отрезала Орнелла. – Важно, что волосатикам заготовлена масса неприятных сюрпризов.

Они шли непрерывным, настолько плотным потоком, что едва не касались бортами. В три ряда, выдерживая минимальный интервал, изредка спотыкаясь друг о друга, но тут же выравнивая строй. Они шли так не только из-за узости фарватера: просто их было очень-очень много, чудовищно много, невероятно много…

Катеров.

И они торопились пройти разминированную Ликару.

Это был второй после десанта сюрприз Селтиха: неожиданный удар по стоящим на рейде паровингам. Ере прекрасно понимал, что без уничтожения грозной воздушной группировки удар по Межозёрью не имеет смысла, а потому военные реквизировали едва ли не все приотские паровые катера, спешно их вооружили и перебросили к Аласору и Бранисору. Не к самим озёрам, конечно: чтобы не привлекать внимания ушерцев, катера распределили по всей протяжённости Ликары и впадающей в Бранисор Пии. И только сегодня собравшиеся флотилии превратились в кулаки.

Три ряда, минимальный интервал, едва не касаясь друг друга бортами…

Прогулочные и рыболовецкие, полицейские, почтовые катера и даже роскошные яхты – все они были оснащены примитивными, наспех сделанными минными аппаратами. По три-четыре торпеды на борту, у самых маленьких и вовсе по одной. Если же размер позволял – судно усиливалось пулемётом, а в большие яхты и круизные кораблики ещё и стрелков посадили, но в возможность десанта даже самым большим оптимистам верилось с трудом. Все знали, что волосатики сильны.

Три ряда, минимальный интервал…

Незадолго до полуночи последнее судно вошло в Аласор, и флотилия, не зажигая огней и храня радиомолчание, направилась к Фадикуру.

– Аласорская флотилия вошла в озеро.

– Бранисорская флотилия вошла в озеро…

Доклады от выдвигающихся на исходные позиции подразделений шли один за другим, и поэтому Селтих слушал их не в своём кабинете, не в комнате для совещаний, а в радиоцентре штаба, стоя прямо за спинами радистов. Ещё один штрих к портрету легендарного военачальника: отеческое отношение к нижним чинам. Писари скрипели перьями, торопливо превращая сообщения в официальные сводки, но Ере не интересовала бумага, и слышал он не скрип, а отрывистые выкрики:

– Ударная группа цеппелей «Бранисор» движется по графику.

– Эскадра десантных цеппелей «Аласор» снижает скорость, опасаясь опередить моряков.

– Четырнадцатая бронебригада немного отстаёт, но командир обещает нагнать.

Всё продумано? Или не всё? Или ошибка? Сил хватит? Или нет? А вдруг землеройки подготовились? Вдруг они узнали об ударе, ждут, и атакующие силы окажутся под кинжальным огнём? Вдруг?

Ере Селтих продумал всё, кроме одного: что будет делать в течение тех часов, которые потребуются его частям для выдвижения? Не сообразил, что начнёт сходить с ума. Внешне – само спокойствие. Напомаженные волосы, идеальная форма усов, самодовольная улыбка. Внутри – натянутые струнами нервы и бешено бьющееся сердце. Внутреннее напряжение прорывается подрагивающими пальцами, поэтому Селтих прячет руки в карманы. Вынимает их и тут же прячет. Не понимает, что эти жесты выдают волнение так же отчетливо, как подрагивающие пальцы.

– Авианосцы выходят на позиции.

– Десантная эскадра «Бранисор» движется по графику.

Десантники – первый ключ к успеху. Они атакуют каждую крупную часть землероек… Ладно, почти каждую, какая разница? Десантники атакуют почти все подразделения ушерцев, а там, куда не высадятся парашютисты, с удвоенной силой поработают галанитские доминаторы и бомбардировщики. Параллельно с десантом будет нанесён удар по всем паровингам, необходимо подрезать волосатикам крылья. А напоследок – слаженный прорыв шести бронебригад, атака на глубину десять-пятнадцать лиг, соединение с десантом и последующее отступление за надёжнейшие оборонительные редуты.

Передвигать линию фронта Селтих не собирался, ему требовалось лишь потрепать ушерскую группировку, чтобы обеспечить комфортное наступление на южном направлении, и по расчётам командующего к завтрашнему полудню все части должны вернуться к местам дислокации.

– Седьмая бронебригада движется по графику.

– Третья и двенадцатая бригады вышли на исходные.

Ере нервным жестом провел рукой по груди, прикоснувшись пальцами к роскошному – золото, эмаль и драгоценные камни – галанитскому ордену «Твёрдое сердце» третьей степени, и вдруг спросил:

– Какая ближе?

– Двенадцатая, – мгновенно отозвался Аллен.

– Подготовь кортеж, я хочу посетить её.

Оставаться в штабе было выше сил Селтиха.

– Красавчик, – едва слышно произнёс стоящий рядом менсалиец. При переформировании бригады инопланетника назначили заместителем Хильдера, чтобы, как понимал Ян, держать в узде соплеменников. Избавиться от назначенца не было никакой возможности, а потому приходилось мириться с особенностями характера «боевого товарища». – Уверен, ему нравится производить впечатление.

Ехидное замечание особенно покоробило Хильдера тем, что менсалиец был прав: Селтих действительно смотрелся безмозглым красавчиком. Прилизанный, напомаженный, в диковинном бирюзовом мундире с опереточными погонами на узких плечах и россыпью непонятных орденов на груди; опирающийся на крепкую руку кудрявого адъютанта, чувственные губы которого видели даже стоящие в задних рядах, – это человек, который поведёт их в бой? Человек, которому они доверили свои жизни?

Но разве кто-нибудь имеет право смеяться над своим командиром?

– Спаситель Линегарта, – неожиданно для себя произнёс Хильдер.

Громко произнёс. И голову вскинул гордо, демонстрируя, что не приемлет дурацкие шуточки.

– Что, извини?

– Перед тобой – спаситель Линегарта, а значит, спаситель Приоты, – зло повторил Ян, избегая смотреть на менсалийца. Боялся не сдержаться и врезать тупому наёмнику, осмелившемуся оскорбительно отозваться о величайшем стратеге Приоты. – Командующий Селтих остановил волосатиков.

– Аксельбантами?

– Умом.

Генерал ещё не начал речь, он только-только поднялся на бронетяг и теперь неуклюже топтался, выбирая подходящее место; над полем, где выстроили Двенадцатую, царила тишина, и нижние чины стали оборачиваться на громкие голоса офицеров. Менсалиец, надо отдать ему должное, сообразил, что привлекает ненужное внимание, и примирительно произнёс:

– Согласен: остановил, но теперь ему нужно их победить.

Однако капитан завёлся.

– Селтих победит, – с неожиданной уверенностью ответил Хильдер. Громко ответил, гораздо громче, чем бросил первую фразу, потому что слова сейчас рвались из души.

Радостное предчувствие надвигающегося сражения овладело Яном, он знал, что предстоит бой, мечтал о нём и верил в победу. Знал, что победит, потому что их вёл великий полководец.

– Селтих – наш вождь! Он победит! – провозгласил Хильдер, оборачиваясь к строю. Он понимал, что мешает командующему начать речь, но не мог сдержаться. – Наш вождь!

И четвёртый мехэскадрон, неожиданно для Яна, рявкнул:

– Наш вождь! – дружно, словно репетировал.

– Наш вождь! – не отстала бригада.

Напомаженный, самодовольный, пухленький.

– Вождь!!

И заготовленная речь вылетела у Ере из головы.

– Наш вождь!!!

Который стоял перед своими панцирниками, видел их верящие, горящие глаза, стиснутые кулаки, слышал их дружный крик и неожиданно понял, что эти люди пойдут ради него на смерть. За родину – да. Против ушерцев – да. Из ненависти – да. Но при этом – потому что верят в него, в Ере Селтиха. В своего командующего.

– Мы победим! – заорал генерал, поднеся к губам рупор. А потом отбросил его в сторону, поднатужился и выдал громовое: – Слово, ребята! Победа будет за нами!

И впервые в жизни Ере удался по-настоящему командирский глас: его услышали и в последних рядах, и на дальних флангах. И ответили дружным:

– Наш вождь!

– За Приоту!

– За землю отцов!

Командующий вскинул кулак.

– Кто ведёт вас?!

– Ере Селтих! – рявкнул в ответ строй.

– Вождь! – прошептал Хильдер.

А где-то далеко-далеко взорвалась первая бомба.

На земле отцов. За землю отцов.

Помпилио резко сел в кровати.

Что разбудило? Звук? Да, пожалуй, звук…

Какой?

Вокруг спокойно. Не полная, конечно, тишина – откуда ей взяться, полной, тёплой осенней ночью в городе, битком набитом военными? – но и ничего подозрительного.

На первый взгляд.

Где-то тарахтит грузовик, за воротами перешёптываются часовые, в сарае шуршат крысы, на втором этаже скрипит кровать и кто-то тихонько стонет, бесстыдно рассказывая окружающим о получаемом удовольствии. По случаю необычной для осени жары окно открыто настежь, поэтому Помпилио слышит всю округу. Тарахтение – едва-едва; шёпот часовых – на грани восприятия; без стеснения орудующих крыс – великолепно; а любовников так, словно они расположились на полу его комнаты. Поганой комнаты, если уж на то пошло: маленькой, недостаточно чистой и пахнущей чесночной отрыжкой предыдущего постояльца. Полковник Ширадо ждал скандала, но дер Даген Тур не доставил ушерцу удовольствия: сухо поблагодарил за гостеприимство, распахнул настежь окно и улёгся спать.

И вот – резко сел в кровати.

Шумов в городе много, но все они привычные, естественные, их недостаточно, чтобы разбудить бамбадао и уж тем более заставить его почувствовать опасность. А она есть – опасность, прячется где-то в тишайшей, наполненной привычными звуками ночи, и нужно как можно скорее её услышать. И Помпилио быстро одевается, продолжая прислушиваться к доносящимся из окна звукам. Тарахтение грузовика, болтовня часовых, скрип кровати, тяжёлое дыхание, шныряющие крысы, тиканье часов – четыре утра, сереющее небо… нет, оно сереет бесшумно. И неохотно. На заре осеннее небо напоминает свинцовую озёрную воду. Нет, не сейчас, сейчас Аласор ещё летний, синий, серым он станет ближе к ноябрю…

Аласор!

Помпилио выходит через окно, поскольку понимает, что уже опаздывает. Нет, не Помпилио понимает – бамбадао. Встревоженный бамбадао срывает занавеску, шагает во двор и останавливается в его центре, повернувшись лицом к Аласору.

Едва различимый шум идёт оттуда.

– Что случилось? – Услышавший топтание часовой проскальзывает через калитку во двор и растерянно смотрит на адигена. Часовому сказали, что лысый – важная шишка, но не военный, и часовой не знает, как себя вести. – Что вы делаете?

– Что-то идёт с воды.

Дер Даген Тур повелительно отодвигает солдата, выходит со двора и почти бежит вверх по улице, к озеру. Обалдевший часовой топает сзади. Забыл, бедолага, что запрещено оставлять пост – такое впечатление произвело на него искажённое лицо лысого.

– Что идёт?

– Землеройки. – Помпилио поднимает голову, смотрит на зависший над Фадикуром ушерский доминатор и видит то, что ожидает: вспышку выстрела. А ещё через мгновение доносится грохот пушечного залпа – крейсер вступил в бой. – Объявляй тревогу, солдат, нас атакуют.

Иногда всё идёт именно так, как задумано, как надо и даже чуть лучше, с приятным бонусом. Не всегда, конечно, не часто, но так бывает. Как будто возвращаются долги за все упавшие маслом вниз бутерброды. Как будто кто-то решил: «Пора!», и за твоей спиной вырастают крылья. То ли собственные, то ли того, кто переворачивает для тебя бутерброды.

Иногда мы получаем удивительные подарки и говорим: «Повезло!» И сами же называем их чудом, забывая о литрах пота и кровавых мозолях, благодаря которым эти самые «подарки» нам дались. Забывая о бессонных ночах и нервных срывах, забывая о том, сколько труда нужно вложить, чтобы заработать право на чудо.

Трудно поверить, что ты всего добился сам, когда тебе удивительно везёт.

Селтих направил в Межозёрье в три раза меньше войск, чем накопили там ушерцы. Селтих планировал резкий удар и стремительное отступление, пока разозлённые волосатики не стёрли его отборные части в порошок. Селтих понимал, что гарпун должен ударить с математической точностью, и лично объяснил командирам озёрных флотилий, что подойти к цели нужно на рассвете, когда ленивые наблюдатели перестают пользоваться прожекторами, но в действительности ещё недостаточно светло, чтобы их ленивые глаза разглядели очертания небольших судов. Селтих объяснил, Селтих потребовал, Селтих пригрозил расстрелом, и моряки сделали.

Дозорные с патрульного доминатора подняли тревогу, когда катера оказались всего лишь в лиге от берега. Примерно через две минуты последовал залп из 120-миллиметровых орудий, отправивший на дно два приотских судёнышка, а ещё через тридцать секунд – как раз гремел второй залп – на доминатор набросились два галанитских импакто.

– Диверсия?!

– Атака! – Накордо понимает происходящее раньше Киры.

Он кубарем скатился с кровати и теперь прыгает на одной ноге, торопливо натягивая штаны. Получается плохо, потому что Драмара бьёт нервная дрожь, но сейчас такое время: всех бьёт.

– Какая атака? – Девушка хватает шелковый халат, через мгновение понимает дикость жеста и швыряет расшитую тряпку прочь. «В шкафу должен быть комбинезон!» – О чём ты?

– Селтих нас поимел!

Взрыв.

Сыплются стекла. Вопли.

Центр Фадикура – средоточие штабов и управлений, мозг группировки – пылает. Сначала на него рухнул доминатор – скорострельные орудия импакто превратили его в решето, – а затем посыпались тяжёлые гостинцы с подоспевших бомбовозов. Дома разлетаются в клочья, повсюду мечутся полуодетые люди, крики, выстрелы.

Взрыв. Взрыв.

Шнуровать ботинки Накордо не стал, надевать китель тоже – хватит рубашки; выдернув из кобуры пистолет, он подскакивает к окну, а через пару секунд к нему присоединяется натянувшая комбинезон девушка.

Взрыв. Взрыв. Взрыв.

Бомбы у проклятых землероек не заканчиваются, но Кире плевать на падающую с неба смерть.

– Десант! – кричит Накордо.

Серое небо украшено бессчётными белыми куполами, но на них девушке тоже плевать. Уже плевать, потому что… Она слышит мощные взрывы, видит поднимающееся над Аласором зарево и рыдает:

– Паровинги! Драмар, они зашли с воды!! Мои паровинги…

Превратились в костры.

Кажется, весь Аласор превратился в один большой костёр.

Для малых и средних катеров – прогулочных, почтовых, полицейских и рыболовецких – кузель слишком велик, и на них ставят обычные паровые машины, которые разгоняют лёгкие судёнышки до тринадцати, а то и шестнадцати лиг в час. Хорошо разгоняют, а потому малые и средние катера шли в строю лишь до тех пор, пока флотилию не обнаружили.

Первый же выстрел с доминатора послужил сигналом: шустрая мелочь резко прибавила, азартно вырвалась вперёд и врезала по длинным рядам паровингов тупорылыми торпедами, смешав на Аласоре удивительный коктейль «огонь-вода». И немного крови.

Первый залп дали издалека, но каждая торпеда попала в цель, потому что целей – паровингов – слишком много. Безумно много. Они стояли крылом к крылу и словно ждали палачей. И каждая торпеда – взрыв. Огонь перекидывается на те самолёты, в которые не попали тупорылые, от жара детонируют боеприпасы, королевский уксус из разлетающихся кузелей прожигает всё на своём пути.

Вопли.

Первый залп ещё не отгремел, а минные аппараты уже выплюнули следующие подарки, после которых отвернула часть катеров: у них закончился боезапас. Серия новых взрывов, а сзади накатывает волна вместительных тихоходов, и у каждого заготовлено не менее четырёх торпед.

Взрывы. Огонь. Обломки, трупы и снова взрывы. Моряки добавляют из пулемётов, лупят по берегу, по охваченным пламенем паровингам, не получают ответа и наглеют. Катера подходят к самому берегу, пулемёты бьют по зданиям, и все понимают, что десант обязательно будет.

Потеха.

– Тревога!

Двадцать седьмому отряду достались парашютисты. И аэропланы.

Разбомбить бронетяги хилые самолётные бомбы не могли: и мощь не та, и точности никакой, поэтому бипланы налетели на палатки, для которых и пятидесятикилограммовые «подарки» хороши, не говоря уж о пулемётных очередях.

– Тревога!!

Бомбы падают не дождём, даже не градом – для этого их слишком мало. Бомбы просто падают, невидимые в предрассветном небе до тех пор, пока к нему, предрассветному, не устремляются комья земли и мяса, жуткий салат из того, что несколько минут назад было лагерем. Но и тогда бомбы не разглядеть, уже не разглядеть, потому что они превратились в тысячу осколков, безжалостно секущих полусонных ушерцев.

– Тревога!!

Бомбы заканчиваются, но проклятые бипланы вновь и вновь заходят на лагерь, поливая свинцом «Шурхакенов» палатки и мечущихся солдат. Сегодня небо Приоты принадлежит приотцам, и пилоты сполна пользуются преимуществом. Со вкусом расплачиваются за унижения последних месяцев, наслаждаются истреблением островитян. Сегодня их праздник.

Пулемёты создают свинцовый дождь.

– Тревога!!!

Лепке убит: бомба разнесла его палатку в клочья. Среди нижних чинов паника, людьми овладел животный страх, большинство бросились к лесу, подальше от летящей с неба смерти, бросились, не помышляя об обороне.

«И это ветераны?»

– Ко мне! – Сантеро сам не ожидал, что способен повести за собой людей. Он вскакивает на какой-то ящик, стреляет в воздух и орет: – Ко мне!!

Десяток? Два десятка? Три? Больше! Вокруг ещё есть осмысленные взгляды, и все они обращены к Адаму. Который вдруг понимает, что налёт – лишь первая часть атаки, видит белоснежные облака парашютов и понимает. Десантники уже на земле, готовятся перебить деморализованных ушерцев, и выход только один:

– Вооружиться и в гараж! – Пулемётная очередь режет соседнюю палатку, но Сантеро не обращает на неё внимания, сам стреляет в воздух, стараясь привлечь внимание как можно большего количества солдат. – По машинам, придурки! По машинам!

Сожмите бронированные кулаки! Наши кулаки способны смять кого угодно!

– Держаться ближе!

Парашютисты немного отстали, и Помпилио, воспользовавшись короткой передышкой, оглядывает своих людей: пехотинцы, паровингеры, механики. Два десятка полуодетых солдат, почувствовавших в лысом незнакомце решительность и хладнокровие – именно то, что обязаны демонстрировать сейчас офицеры, – и признавших его командиром.

– Проверить оружие и боеприпасы! Распределить патроны!

Оружие разномастное: пистолеты, револьверы, карабины и винтовки; у некоторых стволы свои, некоторые сняли их с трупов и ушерцев, и приотцев; кто-то догадался прихватить у мёртвых десантников подсумок, кто-то – нет, вот и приходится делить патроны на всех. Один из солдат воспользовался передышкой, чтобы перевязать окровавленную руку, всё правильно, если есть бинт, сейчас самое время им воспользоваться.

«Двадцать штыков…» Дер Даген Тур тихонько вздыхает, прикидывая, что можно сделать со столь небольшим отрядом.

Несколько минут назад их было почти пятьдесят, и командовал ими капитан-лейтенант морского десанта. Который, несмотря на царящий вокруг хаос, точно знал, что делать, и повёл отряд на выручку вице-адмиралу Мальдо, держащему круговую оборону в своей резиденции. Однако в двух кварталах от здания они напоролись на парашютистов, попытались атаковать, получили из пулемётов, потеряли больше половины бойцов и теперь уносили ноги.

Разгром.

– Нужно уходить! – громко произносит Помпилио. К аэродрому не добраться, а ему необходимы крылья, иначе о путешествии в Линегарт можно забыть, и следующая фраза очевидна: – Нам нужен паровинг.

Предложение вызывает скепсис.

– Видите зарево? – осведомляется лейтенант-панцирник. – Это как раз паровинги горят.

– Все не сгорят, – подаёт голос кто-то из лётчиков. – Нужно подобраться к берегу, найти лодку, переплыть на паровинг…

– Глупо…

Но на противоположной стороне улицы появляются парашютисты, и все понимают, что отступать, собственно, больше некуда: только к Аласору, широкая грудь которого давно перестала быть спокойной. Многочисленные взрывы взбаламутили воду, а многочисленные паровинги подсветили её оранжевым и украсили обломками, горящими, дымящимися или же просто – обломками. И ещё – трупами. Восходящее солнце прячется за тучами чёрного дыма, и кажется, что рассвет запаздывает, что не хочет приветливая звезда наблюдать за катастрофическим разгромом островитян.

Ибо гордость ушерской армии – ударная группировка паровингов – перестала существовать.

Крылатые машины горели, тонули, гибли, всхрипывая взрывами, и Кира поблагодарила святую Марту за то, что не увидела их смерть своими глазами. Точнее, потом поблагодарила, а тогда, в предрассветном фадикурском пожаре, она задыхалась от ярости, мечтая как можно скорее прорваться к озеру, но высадившийся с катеров десант не подпустил их небольшую группу к берегу.

– Ненавижу!

Бомбежка прекратилась, но над городом неспешно проплывают приотские импакто, огромные серебристые киты, оседлавшие океан чёрных туч. И киты эти – злые, бьющие по скоплениям ушерцев из пулемётов и автоматических тридцатимиллиметровых пушек, а ещё – из восьмидесятимиллиметровых «Эффет». Алхимические снаряды способны выкорчевать небольшой дом, оставив на его месте метровую воронку, поэтому тень гигантского кита является верным признаком беды.

Впрочем, на земле немногим лучше. В Фадикуре хозяйничают парашютисты, и у каждого взвода один или два «Шурхакена» на передвижной станине – этот факт стал для островитян неприятнейшим сюрпризом. Ушерцев больше, чем землероек, но любой очаг сопротивления приотцы тут же подавляют пулемётным огнем, свинцовый поток которого без труда сносит вооружённых лишь карабинами и пистолетами островитян.

– Проклятье! – Накордо громко ругается и смотрит на Киру: – Патроны есть?

– Нет. – Последнюю обойму девушка зарядила минуту назад, но ещё ни разу не выстрелила с тех пор, ожидая, когда парашютисты рискнут атаковать.

– Тогда у меня только револьвер, – хрипло сообщает Драмар, и бесполезный карабин летит в сторону. – Дерьмо.

Хотя их дела обстоят не так уж и плохо. В полуразрушенном здании порта – правое крыло горит после попадания из «Эффеты» – не меньше сотни ушерцев при трех «Шурхакенах», которые заставляют землероек держаться на почтительном расстоянии; из каждого окна торчат стволы винтовок, среди стрелков бамбальеро нет, но сотня винтовок на небольшой площади примерно так же хороша, как тяжёлый пулемёт. Но главное: все уверены, что сумеют продержаться до прихода подкреплений. Все уверены, что землеройки рискнули на лихую атаку, чтобы угробить воздушную группировку и, возможно, штаб. Все знают, что у землероек получилось – паровинги горят, штаб разбомблен, судьба вице-адмирала неизвестна, но… НО! Все твёрдо уверены в том, что через полчаса, максимум – через час, ближайшие панцирники вышибут наглых землероек из города.

«Кира могла направиться только к паровингам!»

Первая разумная мысль после панической: «Куда подевалась эта сука?!» После обнаружения пустого дома и спальни со следами торопливых сборов. Впрочем, сегодня весь Фадикур собирался с необыкновенной поспешностью.

«Только к паровингам!»

Они опоздали на несколько минут, не больше: неопытный приотский цеповод ошибся, поторопился с приказом десантироваться, и группе пришлось добираться до дома Дагомаро на двадцать минут дольше запланированного. Собственно, они вообще не должны были добираться: Орнелла планировала приземлиться прямо во двор – опыта хватало, но планы благодаря тупой землеройке полетели псу под хвост.

Двадцать минут. Мелочь, если вдуматься, но сегодня фадикурские минуты стоили часов. И жизней.

Один взвод приданных Орнелле парашютистов взял дом в кольцо, второй прочёсывал соседние улицы. Приотцы мечтали пострелять волосатиков и злились на штабных, определивших их роту в помощь неизвестным уродам. Но на чувства землероек Орнелла чихать хотела.

– У них было только личное оружие, – зачем-то сообщил Хайнц, успевший заглянуть в кладовку и шкаф.

Карабин Хайнц закинул за спину, пижонски закинул, стволом вниз, и успел раскурить папироску, добавив к запаху фадикурской гари лёгкий аромат виринского табака. Выглядел наёмник расслабленно, однако Григ знала, что это напускное, в действительности опытнейший Хайнц был собраннее всей команды, включая её саму.

– Сарай обстреляли из «Марту», – доложил заглянувший в окно Копатель. – Вся крыша в дырках, но внутри пусто.

– Дерьмо! – Эбби растерянно посмотрела на Орнеллу: – Куда могла податься эта курица?

– К озеру, конечно! – фыркнула Григ. – Она же паровингер. – И очень уверенно, ухитрившись скрыть только что закончившийся приступ паники даже от Колотушки, распорядилась: – Кратчайшей дорогой к озеру, в драки не ввязываемся, ищем самый большой очаг сопротивления.

– И она будет там? – недоверчиво прищурился Якорь.

– Должна быть там, – уточнила Орнелла. – Если она хороший офицер.

– Генерал Гехам сообщает, что…

– Короче! – рявкает командующий.

– Наступление развивается согласно намеченному плану, – лепечет ошарашенный радист. – Хома форсирована, колонны движутся на Банигарт. Волосатики опрокинуты и стремительно отступают.

– Отлично! – Селтих кивает и отворачивается.

«Всё по плану», ничего больше о делах южной группировки командующий знать не хочет. Не было у него сейчас ни сил, ни времени, ни желания отвлекаться на успехи Гехама, поскольку то, что разворачивалось сейчас в Межозёрье, превосходило самые смелые ожидания.

– Паровинги на Бранисоре уничтожены!

– Третья бронебригада в двадцати лигах восточнее Фадикура! Запрашивают приказ на продолжение наступления.

– Гибель вице-адмирала Мальдо подтверждена.

– Уничтожено шесть ушерских цеппелей, четырём удалось уйти на восток.

– Наши цеппели контролируют всё воздушное пространство Межозёрья.

– Седьмая бронебригада разгромила Эдльманскую дивизию волосатиков, соединилась с десантниками и продолжает продвижение на восток. Их прикрывают цеппели.

Произошло невероятное: приотцы смяли втрое превосходящую группировку, уверенно расправились с теми частями, что попытались перейти в контратаку, и теперь преследуют бегущего противника. В Межозёрье царит хаос в пользу Селтиха, план операции рухнул, нужно спешно менять приказы. И вообще: решать, что делать.

– Бронепоезд подходит к Фадикуру. Организованное сопротивление отсутствует.

– Паровинги на Аласоре уничтожены!

– Это разгром! – шепчет штаб-лейтенант Гох. Его щёчки краснеют.

– Ещё нет, – режет Селтих, стараясь не смотреть на Аллена.

Не сейчас.

– Воздушные разведчики докладывают, что соединения ушерцев не способны на организованное сопротивление. Отдельные группы бронетягов предпочитают отступать.

– Число пленных перевалило за две тысячи и продолжает расти.

Перепуганные, полностью деморализованные островитяне массово бросают оружие.

Успех, успех, успех.

Разгром?

Командующий склоняется над картой. Он забыл самодовольно улыбнуться. Забыл обронить что-нибудь важное для истории. Даже ус подкрутить забыл, и левый кончик чуть опустился… Нет сейчас привычного Селтиха, спрятался, а за столом стоит умный, жёсткий и предельно сосредоточенный мужчина. И его бирюзовый с золотом мундир сверкает Победой. Совсем не опереточной Победой.

Разгром?

Селтих лучше других видит: пока – нет. Ушерцы в смятении, но ещё сильны, и если какой-нибудь умный офицер соберёт в кулак хотя бы четверть, хотя бы пятую часть погибающей группировки, всё может встать с ног на голову. А потому решать нужно немедленно: продолжить атаку или отступить? Идти вперёд, рискуя получить сокрушительную контратаку и бесславно погибнуть, или же благоразумно спрятаться за оборонительные редуты, удовлетворившись достигнутым?

В резерве всего две бронебригады, какой приказ им отдать?

Ере выпрямляется, смотрит на преданного адъютанта, но не видит его. Ничего не видит, кроме стоящего перед ним вопроса. Пальцы ломают карандаш, обломки падают на карту, устаревшие стрелки хищно целятся в квадраты, тоже устаревшие, но Ере и этого не замечает.

Что делать?

В жизни любого военачальника наступает момент, когда расчёты, планы и модели развития ситуации отходят на второй план и решение принимается по наитию. На ощущениях. На предчувствии. Когда ты понимаешь, что удача не может отвернуться: слишком много сил вложено, слишком много труда.

– Прорвусь, – шепчет Селтих и резко разворачивается к адъютанту: – Радировать в резерв: немедленно выдвигаться в Межозёрье, приказы получат на марше, доставим на аэропланах. Радировать командирам соединений: продолжать наступление.

– Слушаюсь!

Радостный Аллен бросается к радистам, а Ере поворачивается к офицерам штаба:

– Новая вводная: мы освобождаем Межозёрье. Через полчаса мне нужны чёткие планы!

– Но наши резервы, – бормочет начальник оперативного отдела. – У нас две бронебригады и четыре пехотных батальона…

И тут же затыкается.

– Плевать! – ревёт Селтих. – Вводите в бой всех: гарнизоны фортов, военную полицию, комендантские роты – всех! Запросите поддержку из Стратегического резерва! Мне нужны люди!!

И возвращается к карте.

«Прорвусь!»

Упоение… После такой ночи не страшно умереть! Ненавижу! Радость… Я счастлив! Здесь и сейчас! Селтих – наш вождь! Убить всех волосатиков! Счастье!

Хильдер не копался в обуревающих его чувствах, не старался разобраться в них, потому что превратился в вопящий от восторга придаток к бронетягу. Хильдер наконец-то побеждал. И не мимолётно, а уверенно, мощно. Не щёлкал врагов по носу из засады, а давил их, стирал в пыль, пронзал беспощадными снарядами и громко смеялся, сидя внутри огромного «Джабраса».

Упоение силой…

– Вот вам!

В ушах ещё стоит грохот недавнего боя. Звон железа, стон железа, жар железа. Перед глазами картинки недавнего боя: потные заряжающие, орущий наводчик, ссутулившийся за рычагами механик-водитель… И потрясающий вид в перископ: горящие дома, палатки, взрывающиеся ящики с боеприпасами, перевёрнутые автомобили, подбитые бронетяги и трупы. Всюду валяются трупы волосатиков.

Красота! Упоение! Счастье!

Первой жертвой Двенадцатой бронебригады стала Осорская дивизия ушерцев. Большое соединение, которое Двенадцатая громила месте с Четырнадцатой, а сверху помогали аэропланы. Вместо запланированных трёх часов бой длился сорок минут: предварительный авианалёт основательно отутюжил волосатиков, они попытались организоваться, но тут подоспели бронетяги, и ушерцы побежали. После этого Охмен получил разрешение идти дальше. А дальше, если верить разведданным, дислоцировался один из проклятых отрядов алхимической поддержки. Его должны были потрепать аэропланы и парашютисты, но Ян искренне верил, что на долю Двенадцатой достанется немного мяса.

Вонючего алхимического мяса…

– «Бёллеры»! – крикнул в люк сидящий на башне сигнальщик.

– Передавай приказ: «К бою»! – Хильдер повернул перископ, отыскивая бронетяги, хищно оскалился и рявкнул: – За нашего вождя!

– За Селтиха! – эхом отдалось в бронированном брюхе «Джабраса».

– Огонь!

Адам сделал всё, что мог, и даже больше. Намного больше.

Он ухитрился остановить паникующих солдат и собрать почти сотню штыков; успокоил, приободрил и организовал стремительный рывок в «гараж». Лично возглавил отчаянный бой с высадившимися на поляну парашютистами, в ходе которого ушерцы отбили шесть бронетягов и перешли в атаку, загнав землероек в лес, обстреляв напоследок из «Гаттасов».

При этом кратковременный успех не вскружил Сантеро голову, он понимал, что должен вырваться из тесной поляны «гаража» на оперативный простор, и повёл небольшую колонну из «Бёллеров» и «Ядратов» к дороге. Взять любимые «Азунды» не получилось: цистерны, согласно инструкции, были пусты, а тратить время на заправку их фоговой смесью никто не собирался.

– Радист!

– Устойчивой связи нет!

– Чтоб тебя трижды в левый борт!

Маломощная радиостанция «Ядрата» не дотягивалась не то что до Фадикура, но даже до штаба Осорской дивизии. Двадцать седьмой отряд тоже никто не вызывал, однако из творящегося в эфире бедлама происходящее вырисовывалось достаточно чётко.

И совсем не радовало.

– «Вепри», идите на север, там ещё остались волосатики!

– Бомбардировщики будут через двадцать минут!

– У меня триста пленных!

– Подтверждаю гибель доминатора…

Землеройки! Повсюду проклятые землеройки! Откуда? Как? Почему не боятся ответного удара? Что происходит?

Разгром?

На несколько мгновений Адам почувствовал себя маленьким, брошенным всеми мальчиком, застрявшим в переполненном волками лесу. На несколько мгновений он перестал быть офицером, забыл, что на него смотрят и в него верят, растерялся настолько, что на глазах выступили слезы. На несколько мгновений Сантеро поддался страху и лишь спасительная мысль: «Аксель!» – не позволила ему свалиться в панику.

Что бы сказал эрсиец, увидев в командирском кресле такую тряпку? И сказал бы он хоть что-нибудь? Скорее скривил бы губы в презрительной усмешке и отвернулся. Крачин знал, как следует поступать в сложных ситуациях, Крачин погибал сейчас где-то в расположении своего полка, и Адаму стало стыдно.

Не глядя, Сантеро протянул руку, вытащил запасную карту – их полагалось иметь командирам всех бронетягов, – развернул её, но изучить не успел.

– Землеройки!

«Джабрасы» пришли с запада, ударили на ходу, первым же залпом снеся башню головному «Бёллеру». А следующим стал командирский «Ядрат»: врезавшиеся в него снаряды остановили машину и выбили из Сантеро сознание.

Фадикур горит, но всё ещё стреляет. После бомбёжек и артиллерийского огня с цеппелей, после десанта с воздуха и озера, после боя, после того, как на окраине появились первые «Джабрасы» подошедшей бронебригады – Фадикур продолжает стрелять. Запертые ушерцы не думают о чести или достоинстве, о гордости за флаг или государство, не знают, что делать, но не хотят сдаваться.

И это нежелание заставляет их биться насмерть.

Очаг сопротивления здесь, попытка прорыва там, нападения, внезапные перестрелки. Кто-то поднимает руки, не выдержав кошмара давно проигранного боя, но остальные слишком злы.

Фадикур стреляет.

Планов сражения нет, идут разрозненные схватки, которые выигрывают более организованные парашютисты. У приотцев есть чёткая цель: убить всех захватчиков, и они стараются.

– Большая группа в здании порта! – сообщает Якорь. Молодого выслали разведать обстановку, и, кажется, выслали вовремя. – Не меньше роты, при пулемётах.

– Дагомаро там, – уверенно произносит Григ. И кашляет: ветер изменился, и чёрный дым больше не лезет вверх, превращаясь в чёрные тучи; теперь он шныряет по городу.

– Нужно спешить, – торопливо добавляет Якорь, – местные подогнали бронетяг.

– Какой ещё бронетяг?!

Когда Орнелла добегает до заднего двора, приотцы как раз заканчивают подготовку. Трофейный «Доннер» нацелен на порт, на его броне не менее двадцати парашютистов, а их командир, майор, если верить нашивкам, даёт последние инструкции панцирникам:

– Сначала заткните пулемёты, бейте из пушки, не стесняйтесь. Потом полный вперёд, а на ходу ещё выстрел…

– Нет! – рявкает Григ. – Я запрещаю!

– Что? – Настроение у приотцев приподнятое, но не благодушное: вокруг всё ещё кипит сражение, операция не завершена, поэтому майор звереет моментально: – Пошла отсюда на муль, манявка гидратная!

– С этого момента захватом порта командую я! – рычит в ответ Орнелла. – Понял, ипатый суслик?!

Колотушка бычится, Копатель, Якорь и Солёный растеряны, а умный Хайнц мягко берет Орнеллу за плечо. Командир приданной Григ роты бочком приближается к коллеге и что-то шепчет на ухо. Майор багровеет.

– В здании находятся высшие ушерские офицеры, – примирительным тоном произносит Орнелла. Прикосновение Хайнца приводит её в чувство, помогает понять, что она перегнула палку. – Их нужно взять живыми.

– Вот уж не думала, что погибну в зачуханом приотском городишке, – вздохнула Кира.

– А какие были планы? – усмехнулся Драмар.

– Жить вечно.

– Может, ещё получится.

– Не в этой жизни.

– Откуда такой пессимизм?

И услышал в ответ смех. Не очень весёлый, но всё-таки смех, который показал, что Кира не пала духом.

В последние полчаса стало легче: в подвале обнаружился арсенал караульной службы порта, и несколько ящиков с патронами изрядно подняли ушерцам настроение, теперь все верят, что продержатся до появления подмоги. И стараются не думать о нависших над городом цеппелях, о том, что в любой момент землеройки могут расковырять здание восьмидесятимиллиметровыми снарядами, похоронив защитников под обломками.

Идёт война, и нет смысла думать о том, чего не случилось.

– Не нравится мне эта тишина. – Накордо осторожно высовывается, быстро оглядывает двор, машинально отмечая, что три тела, оставшиеся после последней атаки, приотцы так и не утащили, и вновь укрывается за подоконником. – Почему они притихли?

– И почему не уходят?

Девушка продолжает считать, что приотцы совершили удалой рейд на Фадикур и должны вот-вот отступить. И удивляется, что этого до сих пор не произошло.

– Думаешь, землеройки пришли надолго?

– Ты мне скажи, – предлагает Кира.

– Что?

– Ты был заместителем командующего по разведке, ты должен был всё знать. – Окно они удерживали вдвоём, до ближайших ушерцев метров пять, поэтому девушка может говорить без стеснения. Но негромко. – Драмар! Как ты мог проспать наступление?

Накордо вздрагивает. До сих пор он не особенно задумывался над происходящим: некогда было, и только сейчас сообразил, что помимо Киры с него спросят многие. Кто-то должен ответить за разгром, за потерю Фадикура и воздушного флота, и первые в списке – командующий и начальник разведки. Голова, её глаза и уши.

– Селтих меня обманул, – тихо произносит Драмар. – Я не обращал внимания на те части, которые он концентрировал вдали от линии фронта. Я не понимал, что Селтих воспользуется нашим же приёмом: ночной марш и бой.

– А десант? Цеппели? Аэропланы?

– Их я не видел, они прятались очень далеко. – Пауза. – Проспал я только катера.

– То есть все наши паровинги, – жёстко уточнила девушка.

Накордо дёргается, словно от удара, хочет ответить резко, но сдерживается и едва слышно подтверждает:

– Да, Кира, я проспал наши паровинги.

Ответить девушка не успевает: тяжеленный «Доннер» с отвёрнутой назад башней выбивает задние ворота, вихрем преодолевает двор и могучим ударом сносит изрядную часть стены.

А следом в здание врываются приотские стрелки.

Последняя надежда – катер.

К берегу подошли не только большие яхты и прогулочные пароходики с десантом, но и обычные паровые катера, экипаж которых решил принять участие в избиении ушерцев и, возможно, грабеже. Вдоль всего фадикурского берега растянулась гирлянда пришвартовавшихся посудин. Захватить одну, уйти далеко в Аласор, повернуть, высадиться на западном побережье озера и оттуда продолжить путешествие к Линегарту – таков был план дер Даген Тура. Помпилио торопился в столицу, вот и гнал свой тающий отряд к озеру, к катерам, а сам бежал впереди, приказав себе забыть о боли в ноге. Бежал, почти непрерывно стреляя и почти постоянно попадая в цель. Выстрел за выстрелом в цель, что вызывало у бегущих следом приотцев благоговейное восхищение.

Ему был нужен катер.

И Помпилио запрещал себе думать о том, что одной винтовкой дивизию приотцев не перебить. Впрочем, зачем дивизию? Чтобы прорваться к берегу, достаточно сотни трупов, наверное, и он бежал, стремительно добирая до сотни и мечтая не потерять сознание от дикой боли в ноге. А следом бежали ушерцы, которые вдруг поверили, что лысый их выведет. Несмотря на пулемётный огонь, немыслимое количество землероек и аэропланы над головой. Несмотря на разгром, выведет, всем расчётам назло.

И им почти удалось.

Они прорвались.

Оказались западнее главного пирса, там, где уже не осталось ни десантников, ни парашютистов, лишь покачивались у берега катера, охраняемые немногочисленными часовыми. Потеряли ещё троих, когда с одной из посудин врезал пулемёт, счастливо взвыли, когда Помпилио снял стрелка с одного выстрела, прибавили, с вожделением глядя на такие близкие катера и…

И лишь разрыв авиационной бомбы смог остановить этот бешеный прорыв.

Помпилио взлетел, перебирая ногами так, словно преодолевая невидимый холм, перевернулся в воздухе, рухнул на землю и покатился вперёд, к призывно покачивающимся катерам, к своей последней надежде добраться до Линегарта. Покатился что-то крича, но уже ничего не помня.

А осколки секли тех, кто бежал следом.

Они хлопали.

Никогда до сих пор на Кардонии не воевали по-настоящему, наотмашь, с фронтами и стремительными операциями, с тысячами штыков, аэропланами, паровингами, бронетягами и цеппелями. Никогда не ставили грандиозных спектаклей военного искусства со столь величественным финалом. Офицеры не знали, как правильно приветствовать гениального военачальника, а потому хлопали ему, как неповторимому артисту. И с обожанием смотрели на его напомаженные волосы, франтовские усики и опереточный мундир. И на самодовольную улыбку. Восхищённо смотрели на пухленького командующего, хлопали, но молниеносно остановились, стоило Ере небрежно махнуть рукой. Нижние чины и штаб-офицеры, адъютанты, вестовые, связисты, охранники – все затаили дыхание, не сводя глаз с замершего в картинной позе генерала. Они ждали.

А Селтих извлёк из кармана крупные часы, щёлкнул крышкой – сыграла короткая мелодия, – с улыбкой посмотрел на циферблат и громко произнёс:

– Полдень. – Театральная пауза. – Ушерской армии больше не существует.

Приотцы издали радостный, но резкий, почти животный вопль и удостоились ещё одного взмаха.

– Не увлекайтесь, – строго произнёс Ере. – Ушерцы ещё сильны, в это наступление мы Унигарт не захватим, не очистим Приоту от захватчиков, но мы сделали главное – загарпунили проклятых жлунов!

– Да!

– Сегодня Ушер проиграл войну!

Глава 4,

в которой Помпилио берёт в руки трубку, Сантеро – лопату, Крачин устраивает заварушку, Селтих пропитывается ненавистью, Дагомаро в истерике, а Арбедалочик обдумывает происходящее

Сантеро выругался. Но тут же замолчал, поморщился, поймав на себе выразительный взгляд командующего экзекуцией офицера, и неохотно взялся за лопату. Копать Адам не хотел, не такими он видел последние минуты жизни, но менять благородную пулю на подлую верёвку не собирался, вот и пришлось, продолжая сквозь зубы поругиваться, заняться обустройством собственной могилы.

Офицер же повернулся к адигену, запустил большие пальцы под портупею – жест выдал владеющее приотцем смущение, легкое, правда, смущение, – и, старательно подбирая слова, произнёс:

– Слышал, ваше последнее желание оказалось… гм… экстравагантным.

– Естественным, – мгновенно отозвался лысый. – Я пожелал пистолет с одним патроном.

– Вы могли кого-нибудь ранить.

– Всего лишь освободиться.

– Одним патроном?

– Могу продемонстрировать.

Офицер вздрогнул.

– Слухи об адигенской кровожадности сильно преувеличены, – рассмеялся лингиец.

Весёлый голос, быстрые ответы, спокойная, расслабленная поза… В какие-то моменты приотцу начинало казаться, что лысый не играет, что он действительно чувствует себя так, как демонстрирует, что он весел, спокоен и слегка расслаблен. Приотца охватывало недоумение, которое он прогонял резким: «Его приговорили к смерти! Он знает, что умрёт! Он играет!» Вот только доказательств этой самой игры офицер не видел. Лысый вёл себя так, словно приехал на пикник: солнечный денёк, зелёная травка, неподалёку шумит лес… Красота!

И приотцу неожиданно захотелось соответствовать, поговорить с… гм… гостем светским тоном. Поддержать, так сказать, уровень.

– Как… гм… настроение?

– Неплохо, – не стал скрывать лысый. – А что?

– Неплохо? Учитывая обстоятельства…

– Я не боюсь смерти, если ты об этом, – перебил офицера адиген. – Просто не хочу присутствовать, когда она заявится.

Приотец не сдержал улыбки.

– Почему вы не назвались трибуналу?

– Зачем?

– Вы – наёмник, вы служили островитянам, и за это вас приговорили к смерти, но вы имеете право быть похороненным под собственным именем.

– Я сам разберусь со своими правами, – безразлично ответил адиген.

«Не назвался, – вздохнул Адам. – Жаль».

Лопата оказалась тупой, землю резала без охоты, и Сантеро почти сразу умаялся. Подумав, он прекратил копать, выпрямился и принялся медленно расстегивать китель, продолжая внимательно прислушиваться к разговору.

– Теперь, пожалуй, я согласен на трубку, – негромко произнёс лысый. – Всё лучше, чем ничего.

– Моя сгодится? Могу смочить мундштук коньяком. – Офицер достал трубку и одновременно продемонстрировал плоскую фляжку с золотой монограммой.

– Коньяк пригодится чуть позже, – рассмеялся адиген, принимая трубку. – После того, как покурю.

– Прошу вас. – Приотец протянул расшитый кисет. – Угощайтесь.

– Ага.

– А я, с вашего позволения, освежусь.

– Ага.

Офицер сделал большой глоток из фляжки, шумно выдохнул и вытер губы рукавом. Лысый, не поднимая глаз, вминал табак в трубку и, кажется, мурлыкал себе под нос какой-то легкомысленный мотивчик. Солдаты расстрельной команды, проявившие живой интерес к началу разговора, теперь уселись в траве и хохотали над анекдотами, что травил присоединившийся к ним шофер фургона, винтовки валялись рядом. Окажись тут шустрый фотограф с новомодным аппаратом на треноге, он вполне мог стать автором пасторальной картинки: «Героические воины на привале после победы». Настроение подходящее, фон соответствует, а кряхтенье не вошедших в кадр копателей никто не услышит.

Напарник Адама, взмокший под тёплым, совсем не осенним солнцем, приотский солдат, прекратил копать и зло посмотрел на замершего с кителем в руках Сантеро.

– Хватит бездельничать.

– Это ты за деньги корячишься, а я по принуждению, – напомнил Адам. И добавил: – Чтоб тебя трижды в левый борт!

– Хочешь на верёвке болтаться?

– Не тебе решать.

Солдат сжимает кулаки, но Сантеро плевать, он вперяет взгляд в адигена, продолжающего вминать табак в трубку, и слышит очередной вопрос:

– Что я буду курить?

– «Аласорское золото», – отвечает приотец так, словно лысый обязан знать лучший кардонийский сорт.

– Ароматный.

– У него великолепное послевкусие.

Адам берётся за лопату. Взрыв смеха: солдаты ржут над развязкой очередного анекдота. Напарник стягивает гимнастёрку. Штык вонзается в землю. Офицер пытается засунуть кисет в карман, чтобы предложить адигену спички.

А лысый бьёт.

Мундштук, который так и не смочили в коньяке, влетает угодливому приотцу в глаз.

У Сантеро отваливается челюсть.

Сила удара такова, что трубка входит в голову несчастного до самой чаши.

Кто-то из солдат реагирует на резкое движение и поворачивается.

Офицер хрипит, лысый выдёргивает из его кобуры револьвер, солдаты хватаются за оружие. Адам, неожиданно для себя самого, лопатой бьёт запутавшегося в гимнастёрке напарника по затылку.

Пауза.

Которая кажется бесконечной. Они смотрят друг на друга: шесть уже вскинутых солдатских винтовок и одинокий шестизарядный револьвер. Медленно поднимаются ещё три винтовки – их владельцы никак не могут справиться с затворами, – но они опаздывают, потому что оружию надоедает смотреть, и начинается стрельба. Сантеро ныряет на дно ямы и не видит мягкие, плавные, но необычайно стремительные движения лысого. Не видит, как тот уходит с линии огня, уклоняется, изгибается, словно в причудливом шаманском танце, резко меняет направление движения, вновь изгибается и стреляет. Движется и стреляет. Шесть выстрелов слева направо, шесть выстрелов справа налево. Кровь на рукаве цапы слева, шесть простреленных голов справа.

Но есть ещё трое.

Пауза.

Адам рискует высунуться и вскрикивает от неожиданности: в шаге от него лысый. Уже вскидывает винтовку землекопа. Но справа таких винтовок три.

Выстрел.

К изумлению Сантеро, адиген успевает первым, сносит одного из троих.

«Он бамбальеро!» – запоздалая мысль.

Бамбальеро, но не волшебник.

Пальцы солдат давят на спусковые крючки, и всё, что остаётся лысому, – демонстрация знаменитого на весь Герметикон «маятника». Адиген уклоняется от первых пуль, но поскальзывается и оказывается на земле. Винтовка падает рядом.

«Всё?»

Выстрелы.

За мгновение до них Сантеро вновь ныряет в яму и только там понимает, что выстрелов слишком много и пришли они не справа. Сантеро понимает, что на поляне появились новые действующие лица, и вновь выглядывает из ямы.

«Святая Марта, помоги…»

– Адам! – Расстрельная команда перебита, а из леса выбегают кирасиры в полном своём благлитовом облачении. Вперёди – высоченный здоровяк, лицо которого скрыто под маской. – Адам!

Голос глуховат, но достаточно звучный.

– Аксель! – От нереальности происходящего голова идёт кругом. – Аксель?

– А кто же ещё? – Крачин помогает другу выбраться и трясёт за плечи. – Укромные уголки ценят не только палачи, но и беглецы.

Аксель здесь! Не убит, не ранен, жив и пришёл на помощь! Друг!

– Как? – лепечет Сантеро.

Он в полной прострации.

– Случайно, – не скрывает эрсиец.

– Случайно, но вовремя, – ворчит поднимающийся с земли адиген.

«Он всегда такой спокойный, чтоб его трижды в левый борт?»

Самого Адама продолжает потряхивать, он ещё не отошёл от горячки последних минут и с изумлением смотрит на хладнокровного, как сытый крокодил, лысого.

«Его ведь едва не убили!»

– Вы ранены, – Аксель кивнул на рукав.

– Ерунда, – хмуро ответил лысый, стягивая цапу. – Пусть принесут бинт и мазь Кольского.

– У меня с собой. – Крачин расстегнул один из подсумков, достал баночку с густой жёлтой пастой, излюбленным средством всех вояк Герметикона, открыл и протянул адигену. Сантеро же изумлённо крякнул: не ожидал, что эрсиец отнесётся к незнакомцу с таким почтением.

«Кто же этот лысый?»

А его следующая фраза и вовсе повергла Адама в оторопь.

– Почему так долго думал? Не хотел рисковать?

Адиген, возможно, и не выговаривал Крачину, но был весьма близок к этому. Вопросы, во всяком случае, он задавал недовольным тоном.

– Вы нас видели? – Аксель поднял брови.

– Слышал, – уточнил лысый и скривился, неосторожно надавив на рану. – Твои люди топтались по лесу, как взбесившиеся лоси. И слишком долго думали, нападать или нет.

– Мы, знаете ли, отступаем, – сообщил Крачин. – Бежим.

– Без драки не прорвётесь.

– Согласен.

– Мы так и не познакомились, – напомнил Сантеро. Ему надоело молча стоять рядом, и Адам рискнул предложить лысому вернуться к забытой теме: – Может, теперь вы назоветесь?

– А что изменилось? – равнодушно спросил адиген.

– Расстрел отменился.

– Я не собирался расстреливаться, – хмыкнул лысый и отвернулся.

Ярко выраженное пренебрежение окатило Сантеро ушатом холодной воды, заставило стиснуть кулаки. Заставило подумать о том, что всё слышанное им об адигенах оказалось правдой! Что все они – заносчивые, высокомерные ублюдки, презирающие всех, кто им не ровня. Лысый стал противен.

«Его нужно поставить на место!»

Однако Крачин, к безмерному удивлению Адама, не стал реагировать на высокородное хамство. Вздохнул неодобрительно, взял бинт: перевязать себя лысый не смог бы, и произнёс вполне нейтральное:

– Кажется, я знаю, кто вы.

В Хоэкунс Аксель достиг лишь титула бамбини, но этого было достаточно, чтобы сделать правильный вывод из увиденного: восемь трупов и знаменитый «маятник» внятно говорили о том, что кирасиры спасли от расстрела бамбадао. И Аксель знал которого.

– Три года назад я видел вас в Химмельсгартне.

– Я приезжал на юбилей Гантерперкерийской школы, – кивнул адиген. – Назовись.

– Аксель Крачин, обер-шармейстер Чернарского гвардейского кирасирского полка, – представился эрсиец, заканчивая с повязкой.

– Я тебе должен, Аксель Крачин, – ровным тоном сообщил адиген, опуская рукав рубашки. – Одна просьба ценой в жизнь, прибереги её на крайний случай.

Несмотря на простоту слов и будничный тон, фраза прозвучала настолько весомо, что даже Адам почувствовал тяжесть услышанной клятвы. Высокородный адиген пообещал Акселю рискнуть ради него жизнью. Вот так, запросто. Правда, в обмен на спасение собственного живота.

– Теперь я абсолютно уверен, что вы – это вы, – рассмеялся Крачин.

Он в отличие от Сантеро ожидал услышать нечто подобное.

«Надо будет расспросить его о лысом!» – пообещал себе Адам и задал давно заготовленный вопрос:

– Аксель, как ты здесь оказался?

– Проводил разведку. – И было неясно, отвечает ли эрсиец на вопрос или докладывает адигену обстановку. – Кстати, нам пора уходить.

– Что у тебя есть? – Лысый не двинулся с места.

– Четырнадцать бронетягов и около тысячи человек личного состава. Движемся на восток.

– Аэроплана, случайно, нет?

– Простите?

– Мне нужен аэроплан, Аксель Крачин, – повторил адиген. И уточнил: – С этими вашими наступлениями и отступлениями я потерял уйму времени.

«Так он трус!» Сантеро едва не рассмеялся. Вот она, изнанка адигенского снобизма: заурядная трусость и желание спасти свою шкуру.

Эрсиец, судя по всему, понял лысого так же.

– Вы хотите улететь? – растерянно осведомился кирасир. – Это, разумеется, самый простой выход, но в небе полно приотских самолётов, вас могут сбить.

– Я направлялся в Линегарт по личному делу и намерен продолжить путешествие, – объяснил адиген.

«Нет, не трус», – с печалью подумал Сантеро.

– Аэроплан мне обещал твой командир – маршал Тиурмачин. Но сейчас, учитывая обстоятельства, он вряд ли сдержит слово.

– Придётся вам сначала вернуться на восток, – мстительно вставил Сантеро.

Лысый недоумённо покосился на подавшего голос алхимика, после чего вопросительно посмотрел на эрсийца. В глазах Акселя мелькнуло уважение, а затем – весёлые искры. Ему явно понравилось то, что он услышал, и то, как это было произнесено. Рисковое предложение в адигенском духе – пойти, ударить и плевать на всё – увлекло Крачина.

– Я слышал, землеройки устроили неподалёку временный аэродром.

– Отлично, – кивнул лысый. – Предлагаю посетить его.

* * *

– Выясняйте, будьте вы прокляты! Выясняйте! Я хочу, чтобы её нашли! Я хочу знать, что с ней?! Где она!!

Дагомаро не удержался: схватил со стола пресс-папье и с силой швырнул в угол, пнул ногой стол, подскочил к окну и лишь в последний момент сообразил, что не следует срывать гардину в присутствии офицеров. Не поймут. Точнее, поймут, но мнение о консуле изменят.

Есть пределы, за которые нельзя заходить даже в горе.

– Найдите её, – глухо закончил Дагомаро, возвращаясь к столу. Его правая рука, которой он пытался погладить длинную бороду, тряслась. Не дрожала, не мелко подрагивала, а именно тряслась, и Винчер не делал попыток скрыть этот факт от подчинённых. Глаза воспалены, кожа бледна, и офицеры видят, как сильно постарел консул за последние часы. – Свободны.

Офицеры – начальник разведуправления Генерального штаба, его заместитель и адъютант – молча кивнули и покинули кабинет. Винчер же тигром прошёлся вдоль стола, вновь пнул его и резко опустился в кресло.

– Ты теряешь лицо, – заметил из своего угла маршал Тиурмачин. Не из того, в который полетело пресс-папье, из соседнего, где стоял небольшой диван.

– Я потерял гораздо больше, Гектор, – мрачно ответил консул. – Плевать на лицо.

– Ещё не потерял.

– Да, я помню: надежда. Конечно. Я верю. – И Винчер заорал: – А я хочу знать!! Я хочу её видеть!! Я хочу, чтобы она оказалась дома!!

Вопль, крик, почти визг, почти хрип и почти слёзы на глазах. Пальцы судорожно впились в подлокотники кресла, глаза навыкате… Больные глаза. Злые, яростные и больные. У правителя не может быть таких глаз, не должно быть. Правитель с такими глазами приносит беду.

– Я отправлюсь в действующую армию, – неожиданно произнёс Дагомаро. – Прямо сейчас.

– Глупость, – оценил маршал.

– Глупость?! Речь идёт о моей дочери!

– И моей племяннице! – рявкнул Тиурмачин.

– Внучатой!

– Не важно!

– Кира – моя дочь!

– Она росла на моих глазах! И не тычь мне в нос своим отцовством: я тоже её люблю!

Несколько секунд мужчины буравили друг друга злыми взглядами, после чего Дагомаро сдался:

– Извини.

Он почти не помнит, что было десять минут назад. Тьма. Вата в ушах и в голове. Беспросветный туман, изредка освещаемый вспышками злых молний.

Кира пропала.

Беда.

– Ты – консул и обязан заниматься делами государства, – жёстко произнёс маршал. – Через час приедут сенаторы, будут спрашивать, куда мы дели армию?

Армия куда-то делась? Плевать на армию! Кого интересует армия, когда Кира пропала! Кому нужна армия? Зачем суетиться, если будущего нет?

– Пусть спрашивают у Даркадо, он командующий, – угрюмо бросил консул.

– Неправильный ответ.

– Я ничего не понимаю в военных делах! Я…

– Ты за всё отвечаешь! – Тиурмачин вскочил, резко подался вперёд, но замер примерно в центре комнаты. – Забыл? Так я напомню, тряпка: ты отвечаешь! Тебе поверили. В тебя поверили. Так что не смей раскисать, поганец!

Дагомаро широко раскрыл рот, ловя воздух, сжал кулаки, словно собираясь наброситься на старого маршала, но сумел сдержаться. Выпустил бессмысленную агрессию шумным выдохом, отвернулся и кивнул:

– Да, я отвечаю. – Выдержал короткую паузу и ещё тише добавил: – Спасибо, что напомнил.

Консул постепенно возвращался, отодвигал паникующего отца в сторону и уверенно брался за выпущенные было вожжи. Боль из глаз не исчезла, но затаилась, перестала командовать, и старый маршал понял, что Дагомаро способен выслушать последние новости:

– С сенаторами будешь говорить сам: Даркадо отправился в действующую армию. – Угрюмый вздох. – Пытается организовать оборону и оценить масштаб потерь.

– Пытается организовать? – переспросил консул. – Мы…

«Мы бежим? Мы разгромлены? Мы уходим с Приоты?»

Первые сообщения из Межозёрья отличались убийственной краткостью. Из штаба вице-адмирала Мальдо: «Фадикур атакован», из штаба Осорской дивизии: «Мы атакованы». Ничего не понимающие адъютанты тридцать минут обсуждали, стоит ли будить Даркадо, и только следующие радиограммы заставили их решиться на этот отчаянный шаг. Из штаба Эдльманской дивизии: «Атакованы! Потери…», «Авиационное соединение «Бранисор» уничтожено внезапной атакой с озера». Сводки с юга: «Хома форсирована в десяти местах!», «Фронт взломан!», «Приотские колонны движутся к Банигарту».

Разгром?

– Не волнуйся, Винчер, до Унигарта землеройки не дойдут. Даже до полуострова не дотянут. – Тиурмачин угадал, о чём думает консул. Возвращаться на диван эрсиец не стал, уселся напротив Дагомаро и жёстко закончил: – Но дальше будет хуже.

Старый маршал понимал, что ушерцы пропустили сокрушительный удар, и не собирался щадить друга. Впрочем, этого и не требовалось – щадить.

– Будь честен, – попросил консул и вновь погладил бороду. На этот раз его рука не тряслась.

– Мы проиграли, – твёрдо ответил Тиурмачин. – Мы с тобой проиграли, Винчер. И если ты хочешь удержать Кардонию, придётся идти на поклон к адигенам.

– Уверен?

– У нас было всё, кроме времени, а сейчас нет ничего. Мы побеждали, подавляя землероек бронетягами и паровингами, сейчас они сгорели.

– Неизвестно, – перебил эрсийца консул.

– Боюсь, уже известно, – вздохнул маршал. – Скоро зима, и только чудо поможет нам дотянуть до весны. Но я думаю, чуда не случится, и нас вышибут из Унигарта к концу года.

– Мы можем всё исправить.

– Послушаем, что скажет Даркадо, – развёл руками Тиурмачин. – Посмотрим, сколько частей выйдет из окружения. – Он поднялся и направился к двери. – Необходимо оценить потери.

– Ты со мной? – резко спросил Дагомаро.

– Да, – не оборачиваясь, ответил старик. – Я с тобой.

И вышел из кабинета.

А Дагомаро взял со стола фотографию Киры, поцеловал её и прижал к груди. В его глазах стояли слёзы.

* * *

– В наш «гараж» десантники высадились до того, как вражеские аэропланы налетели на лагерь. То ли не рассчитали, то ли специально так задумали. – Крачин помолчал. – Впрочем, землеройки не прогадали: когда мы очухались, они уже жарили по нам из наших собственных «Клоро» и «Бёллеров».

Кирасиры дислоцировались в лиге от алхимиков, именно к ним пытался прорваться Адам, когда повстречал «Джабрасы», и теперь внимательно слушал, что же в это время происходило у Крачина.

– Мы тревогу подняли, когда в «гараже» стрельба началась. Подскочили, а тут аэропланы. Но у меня парни ко всему приучены: стволы и «мешки» под мышку и в белье к ближайшему лесу. Лучше голышом драпать, чем погибать одетыми.

«Мешками» кирасиры называли объемистые рюкзаки, в которых хранили боевое снаряжение. В батальоне Акселя действовало железное правило: упакованные «мешки» по ночам стояли возле коек, и теперь Адам узнал зачем.

– Без потерь, конечно, не обошлось: аэропланы нас гнали, пока не началась чаща. Шестнадцать парней я потерял, но остальных увёл.

Ещё одна обязанность настоящего офицера: находить выход из отчаянных ситуаций.

– В чаще мы оделись и стали прикидывать, куда идти.

– Я надеялся, ты нас поддержишь, – признался Сантеро.

– Чем?

– Батальон кирасиров – это серьёзно. Даже без техники.

Он и сейчас был силой и составлял ядро ушерской колонны, оседлавшей лесную дорогу на восток.

За время отсутствия Акселя отряд подрос: теперь он включал восемнадцать машин и не менее полутора тысяч человек. Тоже сила, если вдуматься, но большая часть солдат полуодета и безоружна. А разномастные бронетяги: «Бёллеры», «Ядраты» и «Доннеры», несущие на бортах опознавательные знаки едва ли не всех частей межозёрской группировки, шли с минимальным боекомплектом. На фоне этой разрухи полностью экипированные кирасиры казались пришельцами из доброго сна.

– Ты – мой друг, Адам, – медленно произнёс Аксель, глядя Сантеро в глаза. – Но я – командир, я несу ответственность перед своими людьми и всегда уклоняюсь от боя, который мне навязывают.

– Всегда?

– «Уклоняйся от боя, который навязывают. Навязывай бой так, чтобы от него нельзя было уклониться», – процитировал шагающий справа от Крачина дер Даген Тур. И небрежно пояснил: – Это одна из заповедей Хоэкунса. Спасла много жизней, между прочим.

К некоторому удивлению Адама, раненый адиген не потребовал для себя привилегий, не ехал на бронетяге, а спокойно шагал в колонне вместе с обычными солдатами. Прихрамывал, правда, но на вопрос «Что с ногой?» отмахнулся: «Ничего страшного». Говорил на удивление мало – перед расстрелом Помпилио был куда словоохотливее – и терпеливо ждал, когда Крачин даст команду покинуть колонну. Которую, как выяснил Сантеро, возглавлял не Аксель, а фельдполковник Шеро, командир Девятнадцатого отряда алхимической поддержки.

Продолжать спор с Крачиным Адам не захотел, понял правоту эрсийца и потому воспользовался репликой адигена:

– Как забавно.

– Что тебя рассмешило?

– Ваше замечание.

О том, что лысый – сам дер Даген Тур, знаменитый путешественник и брат лингийского дара Антонио Кахлеса, Сантеро шепнул Аксель. Попросил не распространять информацию дальше – это Адаму далось легко – и не особенно докучать знатному гостю, знаменитому не только своими путешествиями, но и скверным нравом. Сантеро держался, сколько мог, но не смог пройти мимо странного замечания.

– Какое именно?

– О том, что заповедь Хоэкунса спасает жизни.

– Хоэкунс в принципе спасает жизни, – миролюбиво ответил Помпилио. – Высокое искусство учит сдерживать гнев и усмирять гордыню.

– Вы сейчас о ком говорите?

– Нам пора, – перебил Адама Аксель. – Аэродром в двух лигах к северу.

– Майор Тильда Чок, Генеральный штаб, – веско произнесла Орнелла, предъявляя предписание начальнику караула. – Вас должны были известить.

– Да, конечно. – Толстый капитан, судя по всему, в караул его списали за избыточный вес, внимательно изучил бумагу, затем – личные документы Орнеллы и Эбби, после чего кивнул на хмурую Киру: – Её бумаги?

Был он дураком по жизни или сегодня не выспался, Григ уточнять не стала, язвить тоже, ответила спокойно:

– Мы конвоируем этого офицера в Линегарт. Документов у неё нет.

И даже смотреть на жирного идиота не стала.

К главной палатке аэродрома Григ и Эбби подъехали на трофейном «Клоро», его ушерские опознавательные знаки были наспех закрашены белой краской, а на корме горделиво торчал флагшток с приотским флагом. Бронетяг скалой навис над брезентовым домиком, но выглядел совсем не угрожающе. Кому может угрожать свой, братский бронетяг, полный весёлых своих? Все ребята улыбаются, слышны шутки, подначки, и только рыжая девка в грязном ушерском мундире мрачна, как зимний Банир. И смотрит на приотцев с такой ненавистью, что даже привычной к выражению чувств Орнелле иногда становится неприятно. Не страшно, а именно неприятно. Орнелла знает, что людей, которые так на тебя смотрят, нужно убивать, но не может этого сделать, и только поэтому ей неприятно.

– Да, да, мне говорили. – Толстяк бросил взгляд на дальний конец поля, где кипела бурная жизнь: четыре бронетяга, шесть автомобилей, в том числе роскошнейший «Синг-Силачик Ураган», и человек пятьдесят разнокалиберных военных, от рядовых до полковников. – Ваши аэропланы готовы, садитесь и улетайте. Только скорее.

– Ждёте кого-то важного?

– Не ваше дело, майор.

– Конечно, не моё, – не удержалась Орнелла. – Только я и отсюда вижу личный штандарт командующего Селтиха.

– Улетайте скорее! – взвизгнул толстяк. – Первый борт прибудет через полчаса, и я не хочу, чтобы вы мешались на поле!

– Сделаем ещё один круг! – крикнул Ере. – Ещё один!

Сидящий впереди пилот поднял вверх большой палец, показывая командующему, что понял приказ, биплан заложил широкую дугу и вновь направился в сторону вдребезги разнесённого Фадикура, смотреть на который самодовольно улыбающийся Селтих мог вечно.

Смотреть и наслаждаться.

Из воды скалятся зазубренные останки паровингов: рваные фюзеляжи, погнутые лопасти, растерзанные плоскости. Торчащее железо кажется взломанными рёбрами Аласора, но Ере отмахивается от дурацкого сравнения, потому что у одного из величайших озёр Приоты не может быть ушерских железных рёбер: из воды торчат остатки рыцарской перчатки, которой враг собирался нанести беспощадный удар по континенту.

Привет ему, тупому врагу. Будет знать, как лезть к приотцам.

Специальные команды вылавливают трупы, но аэроплан улетает от побережья, и внимание Селтиха переключается на улицы разрушенного города – шрамы любой войны – и на выделенные колючей проволокой прямоугольники, которые заполняются пленными. Загоны спешно возводили на подступающих к городу полях сами фадикурцы – отвлекать на это солдат Ере запретил, – и они же торопливо поднимали между загонами пулемётные вышки. Как должен выглядеть концентрационный лагерь, Селтиху объяснили галаниты, точнее, главный военный советник приотской армии, генерал Дирбе Флячик. И он же рассказал, для чего необходимо сразу строить вышки с пулемётами и прожекторами:

«К ночи волосатики придут в себя, успокоятся, почуют силу и попытаются вырваться».

«Не будут они рваться, – отмахнулся Ере. Он ещё не понял всей серьёзности вопроса. – Я объявил, что в течение недели мы передадим пленных ушерцам».

«Вы ведь понимаете, господин командующий, что речь идёт о подготовленных военных? Мы не можем их кормить и охранять, но разве разумно возвращать их во вражеский строй? – Флячик помолчал. – Я полагаю, ушерские пленные поднимут бунт около часа ночи. Нужно распорядиться, чтобы патронов хватило».

А охранять лагеря нужно поручить менсалийцам.

Дирбе Флячик не говорил прямо, но его намёки были прозрачнее ключевой воды, и колючие прямоугольники напомнили Ере о приказе, который он ещё не отдал и не хотел отдавать: поручить охрану пленных менсалийцам и предупредить, чтобы патронов хватило. К счастью, аэроплан быстро миновал поля, и взгляду Селтиха предстала захваченная техника. Бронетяги, паротяги, грузовики, пушки… большая их часть не успела покинуть место дислокации и оставалась на превращённых в гаражи полянах. Бронированные острова на груди Приоты. Ещё вчера – враждебные острова, опасные, а сегодня – наша собственность, которая завтра повернётся против волосатиков. Часть бронетягов и пушек повреждена – таков был приказ парашютистам, но основную массу захватили в целости.

«Силища!»

А ведь есть ещё склады с боеприпасами и снаряжением.

И пленные… Которые, как уверяет Флячик, сегодня устроят бунт. Их должны охранять менсалийцы с пулемётами, и у менсалийцев должно быть вдоволь патронов.

«Дерьмо!»

Ере с удовольствием разрабатывал планы наступления, прикидывал, как быстрее убить больше врагов, требовал от командиров убивать больше врагов, но не хотел поручать охрану менсалийцам. Потому что одно дело бой и совсем другое – «бунт».

«Ни за что!»

Аэроплан пошёл на посадку, и на этот раз Селтих не стал останавливать пилота – насмотрелся. Откинулся на жёсткую спинку неудобного кресла, вцепился в ручки и закрыл глаза, напряжённо дожидаясь, когда шасси биплана коснутся травы. Ере нормально относился к полётам на аэропланах, любил чувствовать, как самолёт плавно или резко уносит его в небо, к облакам, но приземления генерала пугали.

Однако глаза Селтих открыл задолго до того, как биплан остановился: никто не должен видеть слабость командующего. Уверенно выбрался на крыло, спрыгнул и остановился, с улыбкой глядя на подбегающих офицеров.

– Доложите кратко.

– Победа!

Открытые лица, радостные улыбки, горящие глаза – ни одного серьёзного взгляда. Никто не понимает, что война ещё не выиграна. Аллен, кажется, подтанцовывает, и Ере задерживает на нём взгляд.

– Оперативные данные?

– Готовятся.

– Срочно в штаб! – рявкнул Селтих. – Я хочу знать дислокацию каждой моей части, каждой бригады, каждого цеппеля! Я хочу знать, где находятся волосатики! Я хочу…

А в следующий миг эмоциональную речь оборвал мощный взрыв.

– Итак, повторяем диспозицию, – произнес Аксель, не отнимая от глаз бинокль. – Палатка хлопот не представляет. Толстяк, его солдатики и лётчики нам ничего не сделают. Точнее, не должны сделать… Орсон?

– Мы с ребятами берём их на себя, – кивнул один из кирасиров.

Четыре человека блокируют аэродромную команду и пилотов – вполне достаточно.

– Фил и Рег занимаются керосином. – Бочки с топливом приотцы благоразумно отнесли от палатки, разместив на опушке прилегающей к аэродрому рощи. – Сначала убираете часового, потом взрываете.

– Да.

– Это станет сигналом, по которому мы атакуем толпу. – Аксель посмотрел на Помпилио: – А вы садитесь в ближайший самолёт и отправляйтесь по своим делам.

Аэропланы приотцы ставили неподалёку от палаток. Два только что улетели, и судя по тому, что их не заправляли, бипланы уже готовы к полёту. Четыре готовые к полёту машины, есть из чего выбрать.

– Толпа большая, – заметил дер Даген Тур.

Крачин посмотрел на дальний конец поля, где болталось не менее пятидесяти военных, потом на своих ребят: четверо к палатке, двое к бочкам, остаётся шестеро, и уверенно кивнул:

– Есть одна мысль…

Грохот.

На опушке взметаются к небу огненный столб и бочки… Летят к облакам горящие бочки, но таращиться на них некогда, потому что начинается перестрелка у аэродромной палатки. Бойкие винтовочные выстрелы. Не пулемётная дробь, конечно, но всё равно оживлённо. Винтовочные выстрелы вышибают аэродромную обслугу и лётчиков, слышны вопли, даже стоны, слышно всё, кроме ответных выстрелов. Обслуге и лётчикам не повезло.

До аэродромной палатки далеко, до рвущихся бочек ещё дальше, но это не мешает начальнику охраны сделать вывод:

– Диверсанты напали на командующего!

И вокруг Селтиха молниеносно смыкается плотное кольцо телохранителей. Возможно, галаниты служат не ему, а Компании, но сейчас они закрывают Ере собственными телами и готовы пожертвовать собственными жизнями. Сейчас у него нет никого ближе.

– В укрытие!

– Где Аллен?

– В укрытие!

Командующий сейчас не командует. К груди Селтиха прикладывают благлитовую кирасу, на голову нахлобучивают каску и тут же заставляют согнуться, чтобы эта самая голова в этой самой каске оказалась как можно ниже. Идти не дают, поддерживают так, что буквально несут к ближайшему бронетягу. Точнее: за ближайший бронетяг, потому что подниматься даже к самому нижнему люку опасно. Укрыться за бронетягом, перевести дух, продолжить отступление. Галаниты единственные, кто не поддался панике, они не бегут, а выходят из-под огня, у них есть задача: охранять Селтиха, и они её решают. Приотцы же, включая стрелков и панцирников, растерянны и палят во все стороны, не утруждая себя поиском врага.

– Придурки, – шепчет начальник охраны.

Но растерянность приотцев галаниту на руку, ему нужно кое-что сделать. Начальник охраны дожидается, когда его ребята занесут командующего за тяжёлую корму «Джабраса», и стреляет бегущему следом Гоху в затылок. Кудрявый штаб-лейтенант падает на развороченную гусеницами бронетяга землю.

– Красавчик, – сплевывает галанит, а в следующий миг бросается на землю рядом с трупом: диверсанты врезали по приотцам из «Шурхакенов».

В этом и заключался замысел Акселя: воспользовавшись тем, что взрыв и перестрелка отвлекли внимание врагов, кирасиры развернули три аэроплана, запустили двигатели и покатились на толпу, одновременно открыв огонь из штатных «Шурхакенов». Ударили умело, первыми очередями срезав шестерых приотцев и заставив остальных залечь или броситься за бронетяги. И продолжали бить, не позволяя высунуться и одновременно разгоняя машины.

Крачин прекрасно понимал, что времени у них чуть: сидящие в бронетягах панцирники скоро опомнятся и ответят изо всех стволов, коих у них куда больше, а потому аэропланы торопятся, стремительно набирают скорость, подпрыгивают, взлетают и расходятся в стороны за несколько мгновений до того, как пулемётные башни «Джабрасов» оживают. Длинные очереди создают над полем свинцовую метель, но это уже не важно: все четыре биплана взлетели, унося своих седоков от гнева разъярённых землероек. Адиген поворачивает на запад, в сторону Линегарта; Аксель и его ребята устремляются на восток. Фил, Рег, Орсон и остальные тоже ушли, растворившись среди окружающих поле деревьев.

– Отличная работа!

Настроение у Крачина великолепное: рисковая операция прошла без сучка и задоринки, они угнали четыре самолёта, перебили кучу землероек и отправили Помпилио за линию фронта. Превосходное приключение, невозможное в обычной армейской действительности.

Крачин чувствует себя героем авантюрного романа и громко хохочет.

– Диверсанты? – глухо переспросил Селтих.

– Эрсийские наёмники, – подтвердил начальник охраны. – Мои люди уверены, что видели именно их: кирасы и маски трудно спутать с обычным снаряжением.

– Наверное, прятались в лесу, – предположил полковник Сличер. – А потом решили воспользоваться аэропланами. Они знают, что наёмников мы вешаем.

– Да, – согласился Ере. – Вешаем.

Он не отрываясь смотрит на тело юного Аллена, на чёрные кудри, перепачканные спекшейся кровью, на бледное лицо и на губы, которые никогда больше не сложатся в очаровательную улыбку.

Штаб-лейтенант Гох оказался на линии огня, получил от волосатиков пулю в голову и теперь лежит на земле. Всё ещё красивый, но уже мёртвый.

«Ненавижу», – безразлично подумал Ере.

И удивился своему безразличию. Он впервые почувствовал настоящую ненависть к островитянам, но не яркую, насыщенную, заставляющую колотиться сердце, а какую-то обыденную, повседневную и тем необычайно страшную. Не ненависть даже, а ощущение неправильности их существования.

Островитян не должно быть. Вот, что почувствовал Ере.

Селтих снял с груди роскошную галанитскую звезду «Твердое сердце», склонился, прикрепил орден к мундиру несчастного Аллена, выпрямился и бесцветным голосом позвал:

– Полковник Сличер.

– Да, господин командующий?

– У нас есть менсалийцы?

– Два батальона прибудут в Фадикур к шести вечера.

«Ненавижу».

Ере знал, что делает. И ещё знал, что ни за что не сделал бы этого, не увидев спёкшуюся кровь на затылке Аллена, не прикоснувшись к его холодной руке, к его мёртвым пальцам…

– Подготовьте приказ: поручить менсалийцам охрану пленных.

– Слушаюсь, господин командующий.

А умный галанит потёр подбородок, скрывая появившуюся на губах усмешку, и подумал, что Абедалоф Арбедалочик будет очень доволен.

* * *

– Вы меня знаете, господин директор, я не склонен к эмоциям и преувеличениям, но даже при этом описываю происходящее одним словосочетанием: грандиозный успех.

– Неожиданный, – заметил Арбедалочик.

– На юге волосатики пытались организовать сопротивление, наносили опасные контрудары и отступали, если можно так выразиться, по объективным причинам: потому что приотцев больше и потому что Селтих разработал блестящую наступательную операцию. Что же касается Межозёрья… – Милле Тайчик покачал головой. – У меня есть одно объяснение: паника. Удары были не очень сильными, но они наносились повсюду, не хаотично, но продуманно. Все удары достигли цели и сломили дух ущерцев, заставили их побежать, невзирая на численное преимущество. И это объяснение вновь подводит нас к признанию выдающегося таланта Ере Селтиха.

Советник Тайчик консультировал оперативный отдел приотского Генерального штаба. Был он старым, желчным, в меру неприятным в общении ветераном двух с лишним десятков выигранных Компанией войн, обладал богатейшим опытом, и Арбедалочик доверял его мнению абсолютно.

– Команда Селтиха наполовину состоит из наших офицеров, – улыбнулся Абедалоф, подливая старику чаю – ничего другого Милле не употреблял. – Его успех – ваша заслуга.

– Вям! – подтвердил обосновавшийся на коленях Арбедалочика Эбни.

Тайчик задумчиво посмотрел на саптера, выдавил из себя улыбочку – всё-таки любимец директора-распорядителя – и покачал головой:

– Мы сделали обеспечение, объяснили, как нужно снабжать армию, помогли рассчитать силы, но сам план: дерзкий, авантюрный и гениальный, разработал Ере. Я всегда был честен с вами, господин директор, мне чужие заслуги не нужны.

– Как Селтих? – после короткой паузы осведомился Абедалоф. – Возгордился? Задрал нос? Отрастил себе крылья?

– Вям?

Тайчик не видел командующего с тех пор, как Ере отправился в Межозёрье, однако ежедневно получал доклады от приставленных соглядатаев. Аналогичные донесения строчил Арбедалочику начальник личной охраны генерала, но Абедалоф никогда не полагался на сведения из одного источника.

– Если верить отчётам, Ере ведёт себя в прежнем ключе. – Старик помолчал. – Позволите личное мнение?

– Конечно, Милле, могли бы не спрашивать.

– Благодарю. – Тайчик поставил чашку на блюдце и, глядя Абедалофу в глаза, очень серьёзно произнес: – Я считаю Ере Селтиха предельно здравомыслящим человеком. В отличие от Махима Селтиху плевать на приотское быдло, и он никогда не рискнёт карьерой ради «народного счастья». Каждый новый кусок мяса, который он получает, разжигает его жадность, но не туманит разум. Ере прекрасно понимает, что в наших силах сбросить его с вершины, но подобное понимание не заставляет его бояться. Это очень важно, потому что разум Ере ничего не сдерживает, он ощущает себя свободным, возможно – счастливым, и это помогает ему творить.

Примерно в том же ключе характеризовал командующего начальник охраны, поэтому Абедалоф кивнул:

– Спасибо, Милле, я понял. – И тут же поинтересовался: – А теперь расскажите, чего добился наш гениальный ребёнок?

– С удовольствием.

Эту часть совещания Тайчик ждал давно, сразу же поднялся и расстелил на столе карту.

– Вям!

– Нет, Эбни, я не разрешу тебе побегать по Приоте, – улыбнулся Арбедалочик. – Иди, погуляй.

Он опустил собачку на пол и раскурил сигару.

– Итак?

Ароматный дым стал прологом к докладу.

– Южная группировка нанесла двойной удар: на Банигарт, освободив порт от волосатиков, и на Карлонар, который ушерцам удалось удержать. Собственно, второй удар стал возможным благодаря разгрому в Межозёрье.

– Там действительно разгром?

– Действительно, – подтвердил старый вояка. – Чтобы сохранить инициативу, Ере ввёл в бой всё, что у него было, даже местных вооружал и отправлял поддерживать наступающие войска. В результате освобождено всё Межозёрье, приотцы соединились к востоку от Бранисора, и теперь условная линия противостояния проходит от Аласора до Карлонара.

– Что делают волосатики?

– Вкапываются в землю, – усмехнулся Тайчик. – Взяли на вооружение опыт приотцев.

– Ваш прогноз, Милле? К чему мы придём?

– Роли поменялись, господин директор, теперь защищаться будут ушерцы, – немедленно ответил офицер. – Учитывая, что море принадлежит волосатикам – флот Приоты перестал существовать, – они способны удержать Карлонар и вообще закрепиться на указанной линии.

Оставив под своим контролем изрядную часть континента.

Такая ситуация не устраивала Абедалофа по многим причинам, однако, прежде чем строить планы, следовало досконально изучить происходящее.

– Ушерцы могут перейти в наступление?

– Авантюра, – отрезал Тайчик.

– А всё-таки?

– Нет, господин директор, в нынешних условиях Ушер не в состоянии проводить наступательные операции. Сейчас им нужно думать, как дотянуть до весны.

– А что будет весной? – быстро спросил Арбедалочик.

– Вям! – сообщил трущийся у ног саптер, но директор проигнорировал маленького друга. Он хотел знать, насколько мнение старого вояки совпадает с его, Абедалофа, пониманием ситуации.

– К весне ушерская промышленность произведёт много техники, ушерские военные обучат изрядное количество рекрутов, и мы столкнёмся с боеспособной армией, которую снова придётся побеждать.

Примерно о том же думал и Арбедалочик.

– Приотцам нужно развивать наступление?

– Да, господин директор.

– Вям!

Лай прозвучал укоризненно, саптер категорически не понимал причин столь пренебрежительного к себе отношения и требовал объяснений.

– О тебе все забыли! Иди ко мне, Эбни, иди. – Абедалоф поднял с пола собачку и погладил её по малюсенькой головке. – Скажите, Милле, в существующих обстоятельствах реально до зимы запереть ушерцев на полуострове?

– Реально до зимы взять Унигарт.

– Вы уверены?

– Я готов заняться разработкой планов.

– Вям!

Абедалоф кивнул, вернулся в кресло, жестом предложив офицеру расположиться напротив, но говорить ничего не стал, лишь сигарой пыхнул, задумчиво глядя на насторожившегося Тайчика.

Готовясь принять очень важное решение.

Вот уже несколько десятилетий Компания осуществляла аккуратное, осторожное, ползучее наступление на адигенов. А если быть точным – на Герметикон. Планеты прихватывали мирно, поддерживая на выборах прогаланитские политические силы или же помогая прогаланитски настроенным революционерам, но местным, обязательно местным, чтобы не получить обвинения в агрессии. Войска вводили изредка, исключительно «по просьбе законных властей» и только в тех случаях, когда успех был гарантирован. Кардония в этом смысле была первой за много лет авантюрой, которую поддерживали далеко не все директора-наблюдатели. Но проголосовали тем не менее единодушно, потому что…

Потому что хоть «ползучее» наступление и приносило плоды: сфера влияния Компании неуклонно увеличивалась, но одновременно расширялся и сам Герметикон, появлялись новые планеты, и этот естественный процесс сводил усилия галанитов на нет.

Не дряхлели и адигенские союзы: молодые да́ры, постепенно сменяющие живущих прошлым отцов, прекрасно понимали, что традиционное адигенское высокомерие вызывает у правителей независимых планет раздражение, и всерьёз занялись дипломатией, переманивая на свою сторону королей и президентов.

В результате галаниты никак не могли заполучить ни стратегического преимущества, ни простого большинства в Сенате Герметикона и отчаянно искали выход из тупика. Им требовался рывок. Требовалось сменить тактику, а если кардонийский эксперимент окажется удачным, то и стратегию.

Требовалось втянуть адигенов в войну или хотя бы заставить обнажить оружие.

Потому что вынутый из ножен меч трудно вернуть обратно.

– Разрабатывайте планы, Милле, – тихо сказал Абедалоф. – Минимальная цель: запереть ушерцев на полуострове. Максимальная – взять Унигарт.

Глава 5,

в которой Помпилио задаёт вопросы, а Кира узнаёт ответы

– Куда ты меня везёшь?

«С чего вдруг заинтересовалась? Взяла себя в руки или, наоборот, – это первый признак надвигающейся истерики? А может быть, ей просто надоело молчать?»

Орнелла бросила на пленницу взгляд, стараясь разом ответить на все вопросы, чтобы расколоть наконец эту рыжую ушерскую сучку. И вновь, в который уже раз, призналась себе, что не понимает, какие чувства владеют мерзавкой. Нет, в том, что Дагомаро напугана, зла и растерянна, сомнений никаких, но лицо держит превосходно, не выпускает не то что ни одной эмоции – даже тени её. Сначала Григ решила, что безучастность девчонки объясняется шоковым состоянием, но несколько жёстких, полных ненависти взглядов, которыми Кира наградила Колотушку, показали, что консульская дочь не так уж равнодушна к происходящему. Дагомаро закрылась, а не спряталась. Затаилась, подобно коварной тутомарской кобре, терпеливо дожидаясь подходящего для атаки момента.

И голосом Кира управляла превосходно: он не срывался, не дрожал, звучал спокойно, слегка отстранённо.

– В Генеральный штаб? На допрос?

«Ах да, наша девочка – офицер высокого ранга».

До сих пор Дагомаро молчала: и пока добирались до аэродрома, и в самолёте, разумеется: открытая кабина биплана – не подходящее место для разговоров. Задала вопрос только сейчас, когда они уселись в закрытый «Борд» – тупорылый, некрасивый, но вместительный автомобиль.

Следовало, конечно, потянуть с ответом, посмотреть, как полковник Дагомаро среагирует на подчёркнутое равнодушие к своей персоне, но ехать оставалось чуть, и Григ улыбнулась:

– Боишься боли? – Точно рассчитанная пауза, идеально выверенный тембр голоса. – Или смерти?

В это мгновение люди обычно вздрагивали. Но не Дагомаро.

– Мне больше не за кого бояться.

– За себя, – мгновенно отозвалась Григ. Тут же прикусила язык, но не поймала вылетевшее слово. И получила резкое:

– Я не галанитка, – высокомерно бросила Кира. – Я думаю не только о своей шкуре.

– Но ты не адигена, чтобы вести себя с такой наглостью, – не сдержалась Орнелла.

– Адигены – не единственные храбрецы Герметикона.

– Хочешь быть похожей на них?

– Мы уже похожи, – с видимым удовольствием ответила Дагомаро. – Мы вас презираем.

– А мы вас побеждаем, – рассмеялась Григ.

Она понимала, что допускает ошибку, что не нужно напоминать девчонке о поражении, но сдержаться не смогла.

– Война не окончена, – хмуро ответила Кира, отворачиваясь к окну.

Смотреть, говоря откровенно, было не на что: город они объехали пыльными просёлками и мчались теперь по идущей вдоль Хомы дороге. Пейзаж примитивный: поля, редкие постройки на них да широченная река – скука смертная, но Дагомаро таращится на эту скуку так, словно ничего интереснее на свете не видывала. Показывает, что разговор окончен.

«Нет, милая, так легко не отделаешься».

– За кого перестала бояться? – небрежно спросила Орнелла.

Тишина.

– За мужа?

Тишина.

– Или за «полевого» мужа?

– Не делай вид, будто не знаешь.

Кира давно, ещё во время боя, поняла, что её пленили не случайно. Услышала в горячке драки: «Девчонку не трогать!», «Я её взял!», и всё стало ясно. Тогда девушка решила, что её просто опознали и решили захватить живой, но подслушанные во время дороги разговоры ясно дали понять, что за ней целенаправленно охотились. А раз так, то скуластая галанитка не могла не читать её досье.

Орнелла же, в свою очередь, подпустила в голос грусти:

– Значит, Накордо погиб. Сочувствую. Как это случилось?

«Как будто её там не было!»

…Бронетяг врезается в стену… нет, не врезается – сносит. Проталкивает внутрь изрядный кусок стены, поднимая клубы едкой пыли. Рушится часть крыши, летят балки, падают кирпичи, поодиночке и выбитыми блоками, вопят придавленные защитники, ничего не видно, зато слышны выстрелы. Пистолетные и винтовочные выстрелы: приотцы врываются в здание порта и безжалостно истребляют всех на своём пути. «Девчонку не трогать!» Оглушённая Кира пытается нащупать винтовку, но её грубо хватают, поднимают и прижимают к стене. «Я её взял!» Руки того, кто взял, неимоверно сильны, вырваться из захвата невозможно, однако Кире удаётся повернуть голову. Чтобы увидеть плечистую белокурую женщину в приотской военной форме, а перед ней, на коленях, Драмара. Он не просит пощады, он не сдаётся, он тоже, как сама Кира, оглушён и пытается подняться. А потом Кира видит, как Драмар заваливается набок, но выстрела не слышит, потому что вокруг ужасный гвалт. Нет, не слышит, потому что вокруг ужасная тишина. Вязкая тишина, оглушающая сильнее артиллерийского снаряда, тишина, означающая горе. Кира теряет сознание.

Тогда…

А сейчас она говорит бесцветным голосом:

– Моего мужа застрелила твоя подруга.

– Он знал, на что шёл, когда выбрал профессию офицера. Неужели тебе не рассказывали, что это путь смерти?

– В какой-то момент профессиональное становится личным. – Кира перевела взгляд на сидящую впереди Колотушку. На женщину, которую необходимо убить.

– Насколько личной стала для тебя война? – осведомилась Орнелла.

– Ты действительно такая дура?

– Не дерзи, – холодно бросила Григ.

– Не лезь ко мне, – отрезала Кира.

Ожесточение. Вот чего добивалась Компания на планетах, которые собиралась сожрать. Война на полях – ерунда, кровавый соус к главному блюду, к ожесточению, которым пропитываются люди. Война должна быть в головах, в сердцах, в душе, в рассказах ещё не родившимся детям. Война должна стать принципом жизни, взаимная ненависть должна стать догмой, должна выпалывать сорняки миролюбия из пропитанной кровью земли. Люди должны забыть о добре, забыть о том, что они люди, должны ожесточиться – это сделает их слабыми.

Орнелла улыбнулась. Она поняла, для чего юная Дагомаро понадобилась директору-распорядителю и почему он велел пристрелить Накордо, поняла, что ожидает Киру и… И неожиданно для себя произнесла:

– Не думай о мести, девочка, а начинай жалеть себя прямо сейчас.

– Почему?

– Потому что я везу тебя к Абедалофу Арбедалочику.

* * *

– Прошу простить, мессер, я не ожидал, что вы будете настолько голодны, и не приготовился должным образом, – покаялся ИХ Бабарский, пронырливый суперкарго «Пытливого амуша». – Но неподалёку есть отличный трактир, в котором…

– Нет, ИХ, никаких трактиров: мы торопимся, – отказался Помпилио и откусил большой кусок бутерброда с паштетом.

– Да, мессер.

– Мы в походе, ИХ, – развил мысль адиген. – А в походах не всегда есть время разжечь костёр и поесть горячей пищи.

Поскольку жевать дер Даген Тур не перестал, голос его звучал невнятно, однако ИХ прекрасно понимал каждое слово. Он умел слушать, а главное – слышать, и мог расшифровать даже шуршание отравленного богомола.

– Совершенно с вами согласен, мессер: не всегда. Да и зачем костёр? В доме есть камин.

– Лишения закаляют, – закончил Помпилио. – Делают нас мужественными.

Бабарский кивнул, но промолчал, он знал, что речь обязательно продолжится.

– А ты, я смотрю, неплохо устроился, – оценил дер Даген Тур, выдержав малюсенькую паузу. – У нас, на передовой, такие разносолы не подавали.

– Осмелюсь напомнить, что я получил место на «Амуше» именно потому, что умею устраиваться, – сообщил Бабарский и пожал узкими плечами: – Зачем вам другой суперкарго?

– Ты прав: незачем, – согласился адиген, доедая бутерброд.

Впрочем, назвать закуску бутербродом можно было весьма условно: тёплая пшеничная лепёшка, острый «алешанзан» из утиной печени, пряный аромат которого дразнил дер Даген Тура с начала трапезы, свежий огурец, глоток чеманского белого – паштет поглощался по всем кулинарным правилам. Перед ним ИХ подал сырную тарелку с зеленью, а на основное блюдо запланировал жареную курицу – эту птицу Помпилио любил есть холодной. Суперкарго понимал, что адиген заявится голодным, но не рассчитал масштабы бедствия.

– Сегодня я даже не завтракал, а вчера на ужин эти бестолковые ушерцы предложили мне бестолкового поросёнка, жаренного без всяких специй, ужасный соус и кислое вино. Фактически я не ел целые сутки!

– Сочувствую, мессер. – Суперкарго тяжело вздохнул. – Но почему вас не покормили в плену?

– Меня собирались расстрелять, – напомнил о своих приключениях Помпилио. – Зачем кормить покойника?

– Похвальная прагматичность, – с пониманием произнёс бережливый Бабарский.

Дер Даген Тур отвлёкся от курицы, с удивлением посмотрел на суперкарго и веско отчеканил:

– Я так не думаю.

– Жестокие подонки, – молниеносно поправился ИХ.

– А вот это верно.

– И ещё хочу сказать, что понимаю вас, как никто иной, – продолжил Бабарский. – Я как-то голодал в лечебных целях, помните? Ужасные ощущения.

– Ужасные ощущения были у всей команды, – прищурился Помпилио. – Ты на неделю задержал жалованье.

– Я злился.

– У меня голова болела от жалоб.

– Не знал, что это затронуло вас таким образом, мессер.

– Теперь поздно извиняться. – Дер Даген Тур кивнул, ИХ понятливо наполнил его бокал белым и поставил опустошённую бутылку под стол. – Что на десерт?

– Лепешки с мёдом и дыня.

– Очень хорошо, – промурлыкал Помпилио. – Очень хорошо.

Проникновение в Линегарт ИХ расписал с предельным тщанием: точно указал место, где необходимо приземлиться (согласно первоначальному плану, дер Даген Тур должен был выпрыгнуть из аэроплана с парашютом), как избавиться от снаряжения, затем окольными тропами добраться до ближайшей железнодорожной станции и незаметно сесть на поезд. Судя по мельчайшим подробностям, включающим имена и описания всех полицейских и работников станции, их привычек и расписания, суперкарго преодолевал маршрут лично и неоднократно.

Помпилио аккуратно исполнил все пункты инструкции, но без накладок не обошлось, и главная из них заключалась в том, что вместо парашюта в стог сена был воткнут аэроплан. Повезло ещё, что собственно момент приземления туземцы прозевали. Тем не менее район следовало покинуть как можно скорее, и адигену пришлось оседлать ближайший поезд – товарный, потрястись на открытой площадке вагона, потом прыгать и пешком хромать по указанному адресу, тщательно скрываясь от редких полицейских. Но поскольку дом Бабарский снял на окраине, неподалёку от чугунки, последняя часть путешествия также прошла удачно.

– Ты выяснил, где живет Арбедалочик?

– У него большая вилла вверх по Хоме.

– Почему не в городе?

– Вы видели окраину, мессер?

– Разумеется.

– Архитектура центральных кварталов Линегарта мало отличается от того, что вы видели. Только фасады чище и мостовые поливают.

– Здесь всё квадратное?

– Или прямоугольное.

Адиген покачал головой, но от пространных комментариев отказался, ограничившись коротким:

– Я понимаю Арбедалочика. – После чего отодвинул тарелку с остатками курицы, тщательно вымыл руки в поданной Бабарским чашке, вытер их и осведомился: – Оружие?

– Как вы хотели, мессер: многозарядный и крупнокалиберный. – ИХ сходил в соседнюю комнату, принёс небольшой чемоданчик и раскрыл его на краешке стола. – Ушерский «Уллум».

– Я просил пистолеты Харда, – капризно протянул Помпилио, с любопытством изучая представленное суперкарго оружие. Но не прикасаясь к нему.

– Харда на Кардонии нет, – твердо ответил ИХ.

– В моём арсенале.

– При всём уважении, мессер, ваш арсенал остался в Унигарте.

– Ядрёная пришпа…

– А «Уллум», как меня заверили, – улучшенный аналог пистолета Харда. Ушерские инженеры основательно переработали пистолет.

– Всего двенадцать патронов.

– Зато к оружию прилагается глушитель.

– Он пригодится.

– Я тоже так подумал.

Дер Даген Тур наконец решился и взял один из пистолетов в руку. И не просто взял. Пара мягких, едва уловимых движений, и «Уллум» заряжен, взведён и смотрит на стену.

– Неплохая балансировка.

– Они старались. – Тон ИХ не оставлял сомнений в том, что все ушерские инженеры, конструкторы, технологи и рабочие ночей не спали ради того, чтобы угодить Помпилио.

– Пожалуй, пойду во двор, – решил адиген.

Намерения его были очевидны: проверить новое оружие, а потому Бабарский поспешил с предупреждением:

– Не думаю, что это хорошая идея, мессер. Выстрелы привлекут внимание.

– Ядрёная пришпа! – Дер Даген Тур поставил пистолет на предохранитель, вернул в чемоданчик, помолчал, после чего произнёс: – Ещё мне нужно болеутоляющее. Пришлось много двигаться.

– Я позаботился о запасе.

– Не сомневался в твоей предусмотрительности, – похвалил офицера Помпилио. – Как мы доберёмся до Арбедалочика?

– До виллы доедем на автомобиле.

– Ты купил автомобиль?

– Поверьте, мессер, это весьма удобное приспособление, – пошутил Бабарский. – К тому же я здесь человек состоятельный, благодаря рекомендациям моих унигартских знакомых, считаюсь сотрудником крупной фирмы, поставщиком приотской армии. Мне без автомобиля нельзя. Не поймут.

– Какой фирмы? – дер Даген Тур изумлённо поднял брови. – Ты же типичный инопланетник.

– Служил консультантом по бизнес-вопросам, а из-за войны застрял в Линегарте.

– И тебе верят?

– Я умею ладить с людьми, мессер, мне верят.

А ещё Бабарский обладал обширными связями в Омуте и под «унигартскими знакомыми» подразумевал главаря одного из крупнейших бандитских кланов Кардонии, слово которого высоко ценилось в Линегарте. Дер Даген Тур этих материй не касался, его интересовал результат.

– Хорошо, мы доберёмся до виллы, что дальше?

– Дальше в дело вступаете вы, мессер, – пожал плечами ИХ. – Я могу лишь сообщить количество охранников и расположение постов.

– Ты уверен, что мы застанем Арбедалочика?

– Уверен, мессер, обычно он ночует дома.

* * *

Двести лиг по Межозёрью и восточным степям Приоты. Двести пятьдесят лиг – и ни одного боевого столкновения. Если это не везение, то что, в таком случае, им называть?

Впрочем, удача объяснялась вполне прозаическими причинами: землеройки увлеклись. Передовые части азартно гнали отступающих островитян, совершенно не думая о том, что освобождённые территории необходимо зачистить и взять под контроль. Командиры передовых частей логично считали, что это задача командующего, но у Селтиха элементарно не осталось резервов, а потому большая часть Межозёрья оказалась свободной не только от войск, но даже от патрулей, и этим воспользовались остатки ушерских войск.

Те из них, что торопились выйти из окружения.

За время марша колонна выросла, теперь на восток шли около трех тысяч человек и двадцать шесть бронетягов, в том числе четыре заряженные «Азунды», появлению которых Сантеро обрадовался, как ребенок – знакомые машины придали ему уверенности. Колонна разрослась, однако удача по-прежнему сопутствовала беглецам, они смогли незамеченными подойти к линии соприкосновения и встать в трёх лигах от неширокой Тикары, по которой ушерцы сумели наладить оборону. Приотцы разместились на своём берегу, прорываться через их позиции очертя голову фельдполковник Шеро не хотел, приказал тщательно изучить обстановку и теперь внимательно слушал доклад вернувшегося с разведки Акселя.

– Около моста дислоцирована бронебригада при поддержке стрелкового батальона, в половине лиги от них – артиллерийский полк. Мост цел, но землеройки к нему не идут, потому что с нашей стороны за лесом стоят гаубицы: стволов не видать, но на приотской стороне полно воронок.

– Может, бомбардировщики отработали?

– Слишком кучно.

– Гаубицы – это хорошо, – протянул Адам.

– Согласен.

Пристрелявшиеся гаубицы прикроют колонну от землероек, можно будет форсировать Тикару с минимальными потерями, и это обстоятельство заставило Шеро улыбнуться.

– Полагаю, синьоры, завтракать мы будем у своих.

Присутствующие на докладе офицеры поддержали фельдполковника громкими возгласами. Панцирники, алхимики, лётчики, морские десантники, ушерцы и эрсийцы, всем им хотелось как можно скорее вернуться в действующую армию и отомстить землеройкам за унизительный разгром. Они, конечно, не разорались, но на небольшой поляне стало шумно.

– Пойдём через мост? – спросил Сантеро.

– Ниже по течению, в лиге от моста, есть удобный подход к реке, я приказал ребятам измерить глубину: бронетяги пройдут, – ответил Крачин. Но не Адаму ответил, а Шеро, который как раз собрался огласить свой замысел.

– Пройдут? – переспросил фельдполковник.

– Впритык, но пройдут. Тикара там не очень широкая, метров пятьдесят, дно песчаное, но если набрать скорость, проскочить можно.

– А люди?

– На броне или на подручных. – Аксель стал предельно серьёзен. – Там действительно удобное место, синьор фельдполковник, и оно не охраняется. Можно уйти тихо, вообще без потерь.

Заманчиво? Ещё как!

Шеро прекрасно понимал эрсийца: затевать бой с воодушевлённым противником, к которому в любой момент может подойти подкрепление, – самоубийство. Да, в колонне три тысячи солдат, но они плохо вооружены, среди них много раненых и… Никаких «и», достаточно первых двух факторов. Шеро открыл рот, собираясь одобрить мнение Акселя, но в этот миг на поляну выскочил бледный как мел радист:

– Синьор фельдполковник!

Выходить на связь Шеро категорически запретил, опасаясь перехвата, велел внимательно изучать переговоры землероек, и если судить по безумному взгляду, услышал радист нечто важное.

– Что?

– В эфире сообщение: сегодня ночью в Фадикуре подняли бунт пленные, набросились на охрану…

– Что в этом плохого? – осведомился Адам.

Он не учёл выражение лица радиста, не понял, что новость плохая. Нет – ужасная. Он уловил главное: бунт, восстание, и поспешил с замечанием.

– Их около… около пятнадцати тысяч…

Весомая сила.

– Они взяли город? – быстро спросил Шеро. – К ним прорываются наши?

Сантеро был не одинок, все офицеры подумали, что новость хорошая. И все ошиблись.

– Пятнадцать тысяч, – повторил радист. – Пятнадцать тысяч погибших.

– Как погибших?

– Из пулемётов. – Радист всхлипнул. – Охрана порубила их из пулемётов. Пятнадцать тысяч человек… Пятнадцать…

У Адама задрожали руки.

Пятнадцать тысяч человек? Из пулемётов? Происходящее не укладывалось в голове. Каждое слово понятно, каждая фраза, но дальше – пустота. Собранные в омерзительное целое, эти фразы не имели смысла. Пока не имели.

Порубили из пулемётов?

Кошмарная новость разнеслась по колонне лесным пожаром, и ошарашенные люди стали подходить к поляне, к офицерам. Многие хотели спросить: «Это правда?», но не решались, потому что видели: правда.

– Пятнадцать тысяч…

Растерянность? Да, Адам видел в глазах растерянность, непонимание и… злобу. Ни капли страха или смятения, лишь ненависть и злоба. Расправа оглушила ушерцев, но не заставила бояться.

– Они хотят убивать нас! – Никакого возвышения на поляне не было, ни импровизированного стола, ни даже пня, а потому Шеро просто выпрямился во весь свой немаленький рост, расправил плечи и неожиданно оказался на голову выше всех, даже Акселя. – Они отказывают нам в праве на жизнь, и мы должны ответить! Святая Марта свидетель: я не хотел сегодня драться, но теперь всё изменилось. Теперь я хочу их убивать. Я хочу убить их всех!

– До Унигарта? – с улыбкой переспросил Хильдер.

– Дошли бы, – убеждённо отозвался Шипхе. – Потому что волосатики сейчас де-мо-ра-ли-зо-ва-ны. – Фельдфебель помолчал и с удовольствием повторил: – Де-мо-ра-ли-зо-ва-ны.

И языком цокнул от избытка чувств.

Сложное слово Шипхе подслушал у Хильдера, заучил и теперь козырял им во всех разговорах. Которые, естественно, вертелись вокруг учинённого разгрома. Вокруг невероятной победы, к которой Двенадцатая бронебригада имела самое непосредственное отношение.

Рывок через Межозёрье дался Яну, да и всем приотцам, необычайно легко: никакой усталости от предшествующего марша и бессонной ночи, лишь приятное ощущение превосходно выполненной работы. Радость, почти счастье. И даже сейчас, в конце дня, несмотря на то, что на ногах Ян находился уже больше суток, он продолжал оставаться бодрым – нервное напряжение не отпускало.

Победа!

Двенадцатой велели остановиться на Тикаре, взять под контроль мост, наладить взаимодействие с дивизионом полевой артиллерии и не рыпаться. Именно последний приказ выводил бравого фельдфебеля из себя.

– Ладно, до Унигарта, может, и не дошли бы, но уж до полуострова – точно! Они же кубарем от нас катились!

– Это верно, – усмехнулся Ян.

– Ни одной контратаки!

Место для лагеря выбрали за холмами, не стоило мозолить глаза сидящим на той стороне волосатикам, и от гаубиц подальше, чтобы не повторить печальную участь авангарда, рискнувшего взойти на неохраняемый с виду мост. Авангард растерял половину состава и еле унёс ноги, и мост пока сочли неприкасаемым. Двенадцатая принялась разбивать лагерь, а эскадрон Хильдера выдвинулся в охранение. Один «Джабрас» занял позицию на западе, на всякий случай, как говорится, а три остальных обозначили присутствие приотского флага на высоком берегу Тикары. Спокойно, уверенно и без всякой расслабленности.

Выстрелов с той стороны не было.

– Как думаете, господин капитан, до зимы войну закончим? Устоят супротив нас волосатики?

– Может, и устоят.

– Да ну?

– Они ещё сильны, до зимы вполне продержатся, – вздохнул Хильдер. – Оружия у них полно, если волосатики перебросят на континент подкрепление, всё начнётся сначала.

– Так ведь мы…

– Тихо! – Ян схватил бинокль, но к глазам не поднёс, стал озираться, пытаясь понять, откуда идёт подозрительный шум. – Слышишь?

– Двигатели вроде? – Шипхе пожал плечами: – От лагеря шум, наши, наверное…

– Это «Азунды»!

Звук стал ближе, отчетливее, и у Хильдера задрожало веко.

Неправда, что бронетяги рычат одинаково. Опытный военный никогда не спутает мерное гудение «Бёллера» с натужным рёвом «Доннера» или игривым жужжанием «Клоро». И «Джабрас» от «Доннера» нормальный панцирник на слух различит, не спутает. Но с «Азундами» вояки, случалось, попадали впросак: огнемётные бронетяги строили на базе «Бёллеров», звук двигателя похож, но только не для Хильдера.

– «Азунды», – прошептал Ян. – Это «Азунды».

И его внутренности сжались так, словно их беспощадно сдавила чья-то тяжёлая рука в холодной железной перчатке.

– Огонь!

Приотская бронебригада состоит из десяти-двенадцати мехэскадронов, по четыре бронетяга в каждом, уже сорок машин. К тому же у моста стояла «тяжёлая» бригада, в основном состоящая из мощных галанитских «Джабрасов», против которых Шеро мог выставить лишь четыре «Доннера» и пять «Бёллеров» – только им удалось собрать полный боекомплект – да четыре «Азунды», на которые ушерцы делали главную ставку.

– Огонь!

В бой пошли исключительно добровольцы, но недостатка в них не было: разъярённые ушерцы мечтали отомстить землеройкам за чудовищное преступление. Винтовки, карабины и патроны собирали со всей колонны, в результате получился отряд в восемьсот штыков, которому приказали вывести из игры приотских артиллеристов. Возглавил удар, разумеется, Крачин, и тут фельдполковник не ошибся: пехота врезала одновременно с бронетягами, идущие в первых рядах эрсийцы стремительно ворвались на артиллерийские позиции и завязали лютый ближний бой. Не столько стреляли, сколько рубили; не побеждали, а убивали.

За Фадикур. За пятнадцать тысяч расстрелянных братьев.

– Огонь!

А стрелковый батальон, который должен был прикрывать артиллеристов от вражеской пехоты, накрыли «Бёллеры». Два залпа из пушек обратили в кровавую мешанину землю, людей и палатки, следом завизжали шестиствольные «Гаттасы», добавляя раскалённый свинец, а затем бронетяги принялись утюжить лагерь гусеницами.

Без пощады.

– Огонь!

Бронебригаду землеройки заботливо оттянули от реки, укрыв от ушерских гаубиц за холмами. Выставили в охранение четыре машины, остальные сгрудили в небольшой долине и тут же разбили лагерь. Никто ведь не ожидал, что на пологих вершинах окрестных холмов появятся кошмарные «Азунды».

– Огонь!

В командирской «единичке» – фельдполковник Шеро; в «двушке» – Сантеро, в «трёшке» – Герхард Пак, его брат, паровингер, попал в Фадикуре в плен; в «четвёрке» – фельдмайор Кальдо, на глазах которого сгорел весь его алхимический пост. И в экипажах сплошь офицеры: наводчики, заряжающие, заправщики… Фоговые команды на сто процентов из офицеров, наверное, впервые в истории ушерской армии. Нижние чины тоже просились в бой, однако старших по званию оказалось гораздо больше, чем требовалось.

– Огонь!

«Доннеры» атаковали приотское охранение, врезали по «Джабрасам», умело подобравшись из-за холмов, а помочь дежурным никто не мог, потому что экипажи остальных бронетягов спичками пылали в недостроенном лагере, орали, поскальзывались на лужах раскалённого «Алдара» или получали его прямо на голову. Снова орали и горели.

Горели…

Никогда на памяти Сантеро, никогда ещё «Азунды» не били по скоплениям незащищённых солдат, по площади, переполненной людьми. Никогда не били наотмашь, не для победы в бою, а только для того, чтобы убить. Никогда ещё огнемётные бронетяги не были настолько страшны.

Безумные вопли приотцев заглушали свистящий шелест выстрелов и гудение кузелей, а запах горящей плоти полностью перебил вонь ядовитого «Алдара», проник даже под респираторы, заставляя морщиться… Но не способный остановить.

– Огонь!

На корме у каждой «Азунды» по шесть цистерн, по шесть выстрелов, скорострельность – два в минуту, ушерцы спешат, но не торопятся. Первый залп «размечает площадку», фоговая смесь ложится по периметру лагеря, выжигая границу смерти. Стена огня не позволяет землеройкам вырваться. И лишь потом алхимики бьют внутрь, щедро обливая «Алдаром» обезумевших от ужаса приотцев.

Четыре машины, в каждой по шесть цистерн, двадцать четыре выстрела, тысяча двести человек… Количество погибших подсчитали потом, когда ушерцы ушли к своим, «Алдар» сгорел, и на место, которое так и не успело стать лагерем, пришли спасательные команды.

Сразу превратившиеся в похоронные.

«Дорогая Этна!

Дорогая… дорогая…

Я не хочу тебе об этом рассказывать. Ты всё равно узнаешь. Или уже узнала. И не поверила… Уверен, ты не поверила. Ты не смогла принять того, что я это сделал. Ты – хорошая.

Прости.

Когда полевой суд приговорил меня к повешению на том основании, что я алхимик, я счёл это величайшей несправедливостью. Идёт война, мы убиваем друг друга, мы стараемся убить как можно больше врагов, мы солдаты, в конце концов! Так почему одним лагерь, статус военнопленного и возможный обмен, а другим петля без вопросов? За что? В тот ужасный миг меня пронзила резкая, какая-то детская обида. На мои глаза едва не навернулись слёзы. Не от страха, поверь, от обиды. К счастью, я сумел справиться с собой, и землеройки ничего не заметили. Мне было бы противно показать слабость этим вонючим уродам.

Прости.

Так вот, когда меня приговорили, я не понимал – за что? Теперь понимаю. «Тикарская печь» стала мне ответом. Я не собирался читать приотскую и уж тем более галанитскую прессу, но через два дня с аэропланов нам скинули газеты. «Тикарская печь», неплохая выдумка, звучная.

Нас называют убийцами.

И ни слова о пятнадцати тысячах расстрелянных пленных. Их нет. Точнее, они подняли бунт, ведь так? Охрана защищалась, лупила из пулемётов до тех пор, пока все пятнадцать тысяч не погибли. И ни один журналист не написал об этом. Ни один.

А мы – убийцы.

Прости, что заставляю тебя читать всё это. Прости, что окончательно разрушаю себя в твоих глазах. Прости, что причиняю боль. Прости меня, Этна, но если бы пришлось, я снова устроил бы «Печь».

Без колебаний».

Из личной переписки фельдмайора Адама Сантеро

27-й отдельный отряд алхимической поддержки

Приота, Межозёрье, начало октября

* * *

Автомобиль Бабарского оказался «Бордом»: вместительным и простым, как фермерская бричка, не укладывающимся в высокие адигенские стандарты.

– Ужасно, – вздохнул Помпилио, подпрыгнув на очередной кочке. В самом начале пути дер Даген Тур вошёл в противоречие с жёстким сиденьем и теперь комментировал всякую дорожную неровность. – Отвратительно!

– Сначала я хотел взять что-нибудь двухместное, с открытым верхом, всё-таки известный бизнесмен, да ещё и радикулит, чтоб его, разгулялся, – весело болтал ИХ, не забывая управляться с педалями и рулевым колесом. – Но разум и природная бережливость взяли своё: прикупил машину подешевле, но побольше. – Суперкарго помолчал и задумчиво добавил: – Чего мы только в ней ни возили…

Подозрительные пятна на заднем сиденье и едва уловимый запах чего-то незаконного молчаливо подтвердили слова бедового Бабарского.

– Сейчас частных машин мало, все в армии, чтобы, значит, командиры и другие господа офицеры могли поспеть по своим делам, но моей фирме сделали поблажку, всё-таки поставщик военного ведомства. Можно сказать: патриот. Инвалид, опять же, пострадавший здоровьем ради бесперебойных поставок… Вот и пришлось господам офицерам изымать другие авто.

– Синьорам офицерам, – поправил суперкарго Помпилио.

– Здесь – господа, – уточнил ИХ. – До войны местные власти только просили называть себя господами, а теперь как с цепи сорвались: ввели штрафы.

– Правда?

– Честное слово, – округлил глаза Бабарский. Получилось правдоподобно, впрочем, дер Даген Тур привык к умелым проявлениям искренности и наивности. – Назовёшь полицейского синьором – лезь в кошелёк за извинениями, поймают три раза – в суд, месяц ареста. Чистое безумие.

– У них мало времени, они торопятся и потому действуют грубо, – проворчал адиген.

– Кто?

– Те, кто хочет сделать приотцев и ушерцев максимально разными.

– Сделать? – ИХ не сдержал улыбку. – Куда уж больше, мессер? Приотцы – потомственные крестьяне, ушерцы – рыбаки и рабочие. Они совсем разные!

– Каждое лингийское дарство имеет своё лицо, среди нас есть горцы, есть островитяне, есть земледельцы и кочевники, но мы все лингийцы, – жёстко объяснил Помпилио. – Ушер категорически не похож на Приоту, но это не мешало им сотни лет жить рука об руку к взаимной выгоде и взаимной силе. Волосатики смеялись над землеройками и наоборот, дрались, но не убивали друг друга.

– Не убивали, – эхом подтвердил Бабарский.

– В этом смысл: ценность жизни. Компания делает всё, чтобы она упала до нуля.

Прозвучало логично, однако нюанс от суперкарго ускользнул:

– А при чём тут обращение?

– Чужак – это не только одежда, это иной образ и способ выражения мыслей. – Дер Даген Тур поёрзал, устраиваясь на жёстком сиденье, и закончил: – Человека, которого не понимаешь, легче убить.

В центральные районы Линегарта они не совались, крутились по окраинам, постепенно подбираясь к нужному шоссе, и Помпилио сполна насладился видами рабочих районов приотской столицы. Элеваторы и огромные овощехранилища; чистенькие маслобойни, с припаркованными рядом вымытыми молочными грузовиками и кожевенные фабрики, от алхимических миазмов которых начали слезиться глаза; консервные фабрики и скотобойни, улицы вокруг вытоптаны бесчисленным стадом, а еще – грузовики, паротяги с длиннющими прицепными платформами и многочисленные железнодорожные ветки. Главный объект экспорта – Ушер – по вполне понятным причинам стал недоступен, однако гигантский механизм не останавливался, продолжал пожирать урожай.

– Всё, что можно, они перерабатывают в продукты длительного хранения. Остальное выбрасывают.

– А в Унигарте начинает сказываться недостаток продовольствия, – заметил дер Даген Тур.

– Это война, мессер.

– Спасибо, что напомнил.

Ещё одна примета неспокойного времени: блок-посты на дорогах. В самой столице военные патрули не встречались, обходились полицейскими, но основные выезды из города контролировались плотно.

– Сигизмунд Артрожилиступулиоритиусчик, вице-генеральный менеджер западно-кардонийского филиала компании «Обмундирование и пуговицы, Inc». – Бабарский выдержал продуманную паузу и веско добавил: – Я с Галаны, парень.

– Вижу, – хмуро ответил подошедший к автомобилю сержант и кивнул на Помпилио: – А у него документы есть?

– Жан-Пьер-Мари-Лусия Скитопросгорнастирбросчик, коммерческий директор первого ранга.

Заготовленный костюм погиб в Фадикуре, однако Бабарский не был бы Бабарским, не сумей он подготовиться к любым поворотам. В доме ИХ дер Даген Тура ожидали три костюма на выбор, в одном из которых, синем в жёлтую клетку, адиген сейчас и щеголял. Костюм не соответствовал Помпилио так же, как «Борд», но два других произведения приотской портняжной мысли – зелёненький в полосочку и серый с «искрой» – едва не вызвали у Помпилио полноценную истерику.

– Куда направляетесь?

– Вы ведь прекрасно знаете, офицер, кто живёт в десяти лигах к северу, – умильно улыбнулся ИХ. – Или это военная тайна?

Вежливое обращение, лёгкая лесть: никто ещё не называл сержанта офицером, и сложенная пополам купюра, мягко скользнувшая в карман гимнастёрки, сделали своё дело.

– Счастливого пути, – козырнул военный.

– Всегда, – пообещал ИХ, прибавляя газу.

– Ядрёная пришпа! – выдохнул с трудом сдержавшийся адиген. – Ты назвал нас галанитами?!

– Лучшие документы в нынешнем Линегарте, мессер, – хладнокровно ответил Бабарский. – Мне их сделали по очень большой дружбе, только потому, что человечек, о котором вы ничего не хотите знать, получил помилование и был отпущен с лингийской каторги. И ещё пришлось добавить пятьдесят цехинов.

Омут, и этим всё сказано. Сам Помпилио руки не пачкал, но своего суперкарго ценил в том числе и за эти связи.

– Как мы будем отступать?

– Я всё продумал, мессер.

– Не сомневаюсь.

– В трёх лигах к западу от виллы Арбедалочика расположено крупное водохранилище, на котором нас ожидает паровинг интендантской службы приотской армии.

– Ты его украл?

– Арендовал. Многие патриоты любят большие деньги. Вам сказать, сколько это стоило?

– Не надо. Люди надёжные?

– Весьма, – ответил Бабарский уверенно, однако обмануть адигена не сумел.

– Что будет, когда они узнают, что нужно лететь в Унигарт?

– Вы наведёте на них свой большой пистолет.

– Вижу, ты действительно всё предусмотрел.

– Потому вы меня и цените, мессер.

– Абедалоф? – Узнав, к кому её везут, Кира принялась размышлять над линией поведения, но ничего умнее, чем сыграть наивную девицу, не придумала. Сидела на диване и хлопала глазами. – Вот уж не предполагала…

– Будет лучше, если ты станешь называть меня господином Арбедалочиком, – мягко произнёс галанит. – И не забывай обращаться на «вы».

– Всё изменилось?

– Хорошо, что ты сама заметила. – Галанит зевнул. – Не люблю лишать людей иллюзий.

– Неужели?

– Ладно, люблю, – рассмеялся Арбедалочик. – Мне нравится наблюдать, как люди плавно переходят от самоуверенности к животному страху. К ужасу. – Абедалоф подошел к столику. – Вина?

– Воды.

– Лимонад?

– Просто воды. Не хочу терять дополнительные иллюзии.

– Какие могут быть иллюзии насчёт лимонада?

– А вдруг ты мне его и правда дашь?

Галанит обаятельно улыбнулся.

Они разговаривали в «белой» гостиной, в большой зале, уставленной соответствующего цвета мебелью, с белыми с золотом гардинами, шёлком на стенах и картинами в тонких, «современных» рамах. Белыми картинами, потому что все художники писали приотскую зиму.

Абедалоф выглядел под стать: белоснежные сорочка, брюки и туфли, белого золота часы на руке – мода на подобные украшения только появилась, и они ещё не вытеснили привычные карманные хронометры, – и широкая улыбка в тридцать два белых, как миниатюрные айсберги, зуба.

На его фоне грязный и порванный в нескольких местах мундир девушки выглядел жалко, но Кира компенсировала унылый внешний вид горящим взглядом и уверенным поведением. Ей пришлось ждать несколько часов: «господин директор изволят заниматься другими делами», однако пребывание в запертой комнате без окон никак не отразилось на поведении девушки.

– Отец хорошо над тобой поработал, – признал Арбедалочик. – Сделал свою копию.

– Спасибо.

– Не торопись. – Галанит подал девушке хрустальный бокал с водой. – Извини, но я считаю Винчера тупым, недалёким и не способным на компромисс человеком. Идиотом, если коротко.

– Гордым и смелым, – уточнила Кира.

– Я вижу, у нас полное взаимопонимание. Мы говорим об одном и том же, только разными словами. – Абедалоф с удовольствием глотнул вина и продолжил: – Не считай меня плохим хозяином, поужинаем позже, не хочу мешать разговор с едой… Любишь рыбу?

Светское начало разговора девушка восприняла спокойно, Арбедалочику не подыгрывала, но и не раздражалась, заставляла себя держаться. Однако всё хорошо в меру, пора заканчивать с лицемерными улыбочками.

– Зачем я тебе? Хочешь надавить на отца?

– Я спас тебе жизнь, – кротко напомнил галанит, не среагировав пока на «ты».

– Или взял в плен.

– Ах да, ты ведь не знаешь… Ночью в Фадикуре был бунт, пленные сдуру пошли на пулемёты.

– Нет…

У девушки расширились глаза, а обрадованный галанит небрежно продолжил:

– Приотцы, надо сказать, дичают на глазах.

– Вы превращаете нас в зверей.

– Вас?

– Кардонийцев, – глухо уточнила Кира.

– Так ведь вы не особенно против, – пожал плечами Арбедалочик. – Быть зверем легко: живи инстинктами, слушайся хозяина – и всё будет хорошо. Вина?

– Мы не сдадимся.

– И замечательно.

– Что?

– Какая же ты всё-таки дура, – вздохнул галанит, с презрением разглядывая растерянную девушку. Затем поднялся и мягко прошёлся по комнате. Задержался у белоснежного рояля, провёл пальцем по блестящей крышке, усмехнулся. Вернулся к столику и взялся за бокал. – Почему тебя так удивляет, что я всецело на вашей стороне? На стороне истинных патриотов Кардонии, людей отчаянной храбрости и чести. Не сдавайтесь. Я умоляю.

– Такое ощущение, будто я наглоталась наркотиков, – призналась Кира. – Или ты.

«Он спятил? Ошалел от победы? Он издевается?»

Девушка совершенно не понимала стоящего напротив красавчика. Довольного, упивающегося своей властью красавчика. Думала, что продолжения у неожиданного выступления не будет, но Абедалоф снизошёл до объяснений. Ему доставляло огромное удовольствие наблюдать за тем, как доходят до ошарашенной пленницы простые, как амёба, истины.

– Вы, настоящие патриоты, люди отчаянной храбрости и безукоризненной чести, подбрасываете дрова в костёр войны, не позволяете ей затухнуть, а главное – демонстрируете себя, кричите: «Я очень люблю свою страну и свой народ!» – Короткая пауза. – «Стреляйте в меня!»

Кира вздрогнула, догадалась. И от догадки перехватило дыхание.

– Вы – наша цель, – подтвердил опасения девушки галанит. – Такие люди, как твой отец, его друзья, ты, твой несостоявшийся муж, тысячи инженеров, офицеров, бизнесменов, но главное – патриотов: гордых, смелых и независимых. Вы должны встать и крикнуть: «Вот они мы: гордые, смелые, независимые!» И мы вас убьём.

– Как хотели убить всех адигенов, – попыталась контратаковать Кира. – Только не получилось.

– Мы работаем над этим, – отмахнулся Абедалоф. – К тому же на родине у нас всё получилось.

Несколько сотен лет назад на Галане случилась бойня планетарного масштаба, которую нынешние обитатели мира называли «революцией» и «обретением свободы». Беспощадное истребление дворян потрясло Герметикон и навсегда определило взаимоотношения галанитов и адигенов: они ненавидели друг друга.

– Но вернёмся к нашим баранам, – легко продолжил Арбедалочик, сделав маленький глоток вина. – Война – удобный способ проредить цвет нации, вырезать лучших. Война, особенно затяжная, потребляет не только тупое пушечное мясо – ей нравятся деликатесы. Патриоты, умники, просто образованные люди, к примеру – врачи, все они попадают в жернова и далеко не все выбираются живыми. А если у народа нет умников, кто поведёт его вперёд? Кто поставит дерзкие, амбициозные цели? Кто захочет большего, а когда достигнет – ещё большего? Кто? А теперь скажи: зачем Компании люди, которые ставят перед собой амбициозные цели и хотят большего? Кардонийское стадо обязано исполнять одну функцию: работать. В полях, на заводах, в шахтах, на рыбацких судах – там, где нужен минимальный уровень грамотности. А галаниты будут вашими умниками: инженерами, врачами, учёными, финансистами, агрономами – всеми. Поэтому: воюйте, Кира, воюйте до последнего патрона. До последнего умника.

– Но ведь сдаваться нельзя, – хрипло признала девушка. – Вы всё равно лишите нас умников.

– Мы купим или отберём всё: ваши фабрики, заводы, поля, пароходы, железные дороги – всё! И перестанем брать на работу ваших умников. И перестанем учить ваших детей. Одно, максимум – два поколения, и задача будет решена. Изменится способ, но не результат.

– Значит, у нас нет выхода?

– У вас нет выхода с того мгновения, как ваша Кардония заинтересовала Компанию, – резанул Арбедалочик. – Теперь всё вокруг наше – фабрики, заводы, поля и рабы.

– Мерзавец.

– Спасибо, что оценила мои скромные усилия настолько высоко.

– Почему ты не боишься рассказывать мне всё это?

– А что ты сделаешь? Придёшь к папочке, всё перескажешь, и он… Что же он сделает? – Галанит замер в картинной позе. – Дай подумаю… Он всё остановит? Но каким образом? Как Винчер Дагомаро остановит войну, которую сам развязал?

– Вы её развязали!

– Мы вас подталкивали, – не стал отрицать Абедалоф. Он поставил бокал на стол и теперь медленно приближался к девушке. – Разве папочка не рассказал тебе о предложении Махима? Сразу после покушения Махим предложил мир. Хитрая сучка Лилиан уговорила слюнтяя взять назад…

– Ты врёшь!

В ответ – вкрадчивая улыбка, искры в глазах, морщинки вокруг. Арбедалочик искренне наслаждался происходящим.

– Ты не пыталась понять, почему я вышвырнул Махима с вершины? Почему затеял смену власти в самый разгар кризиса, когда ты и твои дружки бомбили Приоту? Думаешь, у него изо рта пахло? Причесался не так? Нахамил мне? Я его вышвырнул, ибо Махим понял, что ведёт Кардонию в тупик, и попытался всё остановить. Он предложил твоему отцу мир.

– Ты врёшь!

«Мир! Он предложил мир!» И мир вокруг стал рушиться.

– И представь, как сильно изумился Махим, когда понял, что выстраданное им решение, его подвиг, его жертва никому не нужны!

– Замолчи!

– Война – детище твоего отца, Кира, и смерть Драмара – тоже. Винчер Дагомаро убил твоего жениха, а не мои люди. Убил тем, что отправил в бой, хотя мог избежать войны…

– Замолчи!

Девушка вскочила, замахнулась, словно желая ударить галанита, заткнуть его ударом в губы, заставить… Не получилось. Арбедалочик ждал нападения, без труда перехватил руку разъярённой девушки, резко развернул её спиной и оглушил умелым ударом в голову.

– Ты спрашивала, зачем я тебя спас? Спрашивала?! Я хочу передать послание твоему папочке!

В голове шумит от удара, от обиды, от унижения. Руки не слушаются, ноги согнуты, поза… Абедалоф подтащил Киру к дивану и согнул пополам, прижав грудью к твердым подушкам спинки. Поза отвратительна, но нет возможности её сменить: Арбедалочик оказался сильным, бешено сильным, и его руки уже рвут застёжку брюк.

– Нет…

– Я сделаю с тобой то же самое, что собираюсь сделать с Кардонией.

– Нет!

– Кричи, кричи…

Исполнить издевательское пожелание насильника девушка не успела: за спиной Абедалофа послышался сначала грохот – с петель слетела дверь, затем вопль – от боли орал телохранитель, а затем кто-то негромко произнёс:

– Кажется, я разучился опаздывать.

Помпилио вошёл в дом, как только убедился, что Арбедалочик на вилле. Ну, не сразу в дом, конечно, вошёл через калитку, оказавшись в парке, и тут же открыл огонь.

По дороге Помпилио обдумывал два варианта действий: вежливо постучать, представиться и предложить поговорить или же суровый налёт. Остановился на втором, быстром и предсказуемом.

«Пуфф!»

Использовать глушитель дер Даген Тур не любил, как все бамбальеро, он считал грохот естественной составляющей выстрела, придающей ему законченность, но понимал, что в некоторых случаях скрытность предпочтительнее удовольствия.

«Пуфф!»

В доме, согласно уверениям Бабарского, не более десяти телохранителей, в каждом «Уллуме» прячется по двенадцать выстрелов, получается больше двух на голову – настоящая роскошь, бамбадао столько не нужно.

«Пуфф!»

Помпилио спокоен до отрешённости, он видит только цели, не более, но видит их задолго до того, как цель понимает, что она – цель. Он слышит шаги и дыхание, клацанье затворов и щелчки предохранителей, чувствует запахи, все запахи: аромат из кухни – рыба со специями; кожа – ремни и ботинки; оружейная смазка, дерево мебели, краска свежих газет, вино из гостиной… Но прежде…

«Пуфф!»

Нога ноет даже через двойную дозу болеутоляющего, сквозь приказ не ныть и не мешать. Нога ноет, но хромота не мешает Помпилио стрелять.

«Пуфф!»

Движения всё равно страдают, однако заметить огрехи способны лишь величайшие учителя Химмельсгартна, те, кто имеет право учить бамбадао. И критиковать бамбадао. Остальные не понимают, что жесты покалеченного Помпилио далеки от идеала, не успевают понять. Для остальных отточенные движения бамбадао слишком быстры, а выстрелы – слишком точны.

«Пуфф!»

Телохранители не слышат легчайших хлопков, которыми глушители маскируют выстрелы, а если слышат, то не понимают, а если понимают, то слишком поздно. И дер Даген Тур проходит по вилле, как Селтих по Межозёрью – беспощадным ножом сквозь масло. Три человека убиты у ворот, один курил в беседке, пятый и шестой сидели у чёрного хода, двое копошились в гараже, четверо бездельничали в комнате охраны, они отдыхали, едва успели взяться за оружие. Они тоже были целями. Бабарский запирает перепуганных слуг в кладовке, Помпилио убивает двух последних телохранителей у дверей гостиной. Один падает на пол, второй влетает в двери.

И дер Даген Тур негромко произносит:

– Кажется, я разучился опаздывать. – Разглядывает замершую парочку и приказывает: – Отойди от девушки.

Арбедалочик обернулся, молниеносно оценил обстановку и обаятельно улыбнулся:

– Ты выглядишь злым.

– Неужели?

– Поверь, я знаю, о чём говорю. – Абедалоф поправил брюки. – С чем пожаловал?

Повернувшаяся Кира влепила ему пощёчину.

– Мерзавец!

– Ты повторяешься. – Галанит вновь улыбнулся. – Но если бы я знал, как всё обернётся, вёл бы себя иначе.

Девушка всхлипнула и шагнула за спину Помпилио.

– Я приехал поговорить, – светским тоном сообщил адиген.

– Догадываюсь о чём, – не стал скрывать Арбедалочик. Он совершенно освоился в ситуации, вернулся к столу и взял бокал. – Вина?

– Не сразу.

– Ищешь убийцу Лилиан?

– Попытайся убедить меня в своей невиновности.

– Это поможет? – деловито осведомился галанит и поспешил объяснить: – Я не очень хорошо повёл себя с девушкой, по глазам вижу, что тебе не понравилась моя вольность, а потому рассчитываю на некоторые гарантии.

– В обмен на искренность.

– Безусловно.

Дер Даген Тур демонстративно убрал пистолеты в кобуры и выразительно посмотрел на Абедалофа.

– Спасибо. – Арбедалочик перевёл дух. Немного театрально, однако чувствовалось, что присутствие бамбадао нервирует директора-распорядителя. – Что, кстати, с моими телохранителями?

– Понадобятся новые.

– Я так и думал. – Галанит допил вино, однако браться за бутылку, чтобы вновь наполнить бокал, не рискнул. Продолжил по делу: – Ты согласен с тем, что Лилиан убили по приказу того же человека, который велел устроить покушение на Махима?

– Это очевидно.

– Но при этом не случилось покушения на Дагомаро. – Арбедалочик поднял вверх указательный палец. – Странно.

– Не аргумент, – отрезал Помпилио, проигнорировав невнятное восклицание Киры. – Факт может свидетельствовать и о преступном замысле Дагомаро, и о твоей предусмотрительности.

– Согласен, – кивнул галанит. – И спасибо, что ты обо мне столь высокого мнения. – Ответить дер Даген Тур не успел. – Но не будем забывать, что Огнедел явился на Кардонию задолго до того, как Лилиан переубедила эту тряпку – Махима. Я человек предусмотрительный, но не настолько. Слизняк был у меня в руках, делал всё, что я говорил, до войны оставалось два-три дня переговоров, и вдруг он сдал назад. И знаешь, что я тебе скажу? Если бы не Огнедел, войны не было бы.

– Ты врёшь! – вновь повторила Кира.

– Продолжай, – распорядился Помпилио.

– Арбедалочик нанял Огнедела! – не унималась девушка, оставаясь тем не менее за спиной дер Даген Тура.

– Зачем? – поинтересовался адиген.

Однако галанит ответил сам:

– Нет смысла отрицать, что мы готовили войну с Ушером. Но мы планировали элегантную, комфортную, а главное – быструю войну: массированная бомбардировка архипелага и высадка десанта. Мы готовились к войне, но пропустили встречный удар такой силы, что приотская армия до сих пор пребывает в полуразрушенном состоянии, а Компания потеряла колоссальные вложения. Думаешь, я этого добивался? Нет, не этого, ведь вместо быстрой победоносной войны я имею изматывающую и затяжную, имею проблему с адигенами, которые могут вмешаться в любой момент, и самые неясные перспективы на Кардонию и сплетение. У меня получилось полное дерьмо, и это при том, что меня называют Везунчиком. Почему так вышло? Потому что с той стороны тоже готовились к войне.

– Заткнись!

– Ушер снёс армию вторжения, а у меня одних десантников было семьдесят тысяч! Каким образом они ухитрились собрать столь огромный кулак за день-два?

– Помпилио, он врёт!

– Хочешь знать, кто убил твою любовь, – поговори с Винчером Дагомаро!

БАХ!

Пистолет, который девушка вытащила из кобуры телохранителя, не был снабжён глушителем, поэтому выстрел громыхнул.

– Кира! – Дер Даген Тур обернулся, но и только: останавливать девушку он не собирался, а потому второе восклицание прозвучало тихо. И вопросительно: – Кира?

– Ты услышал всё, что хотел, – тусклым голосом произнесла девушка. – По вине Арбедалочика погиб Драмар, а сам он хотел меня изнасиловать. Я не имела права оставлять его в живых.

Абедалоф ещё не упал, стоял, пошатываясь, держась одной рукой за столешницу. Вторую руку галанит успел испачкать в крови и теперь с изумлением разглядывал красную ладонь. Разглядывал и молчал.

Следующий выстрел бросил галанита на пол. Ноги несколько раз дёрнулись, пальцы скрючились, словно умирающий попытался расцарапать пол, затем Абедалоф изогнулся, громко застонал и затих.

Девушка всхлипнула.

– Поехали домой, – тихо сказал Помпилио, забирая у Киры оружие. – Нам тут больше нечего делать.

Часть III

Унигартские тайны

Глава 1,

в которой Помпилио предаётся воспоминаниям, Селтих делится планами, Орнелла скучает, Сантеро курит, а Кира ничего не хочет

– Казнь должна была случиться на рассвете, на опушке тиковой рощи, на небольшом пригорке, с которого открывался великолепный вид на змеящуюся меж великих приотских озёр речку. Поля противоположного берега покрывали жёлтые копны, собранные трудолюбивыми селянами под пение и хороводы, на линии горизонта с аппетитом паслись тучные коровы, а здесь, на тиковом холме, должна была пролиться кровь… – Помпилио вздохнул и потёр лоб, с наслаждением формируя следующее предложение: – Солнце только-только взошло, и его первые лучи весело играли с капельками росы, превращая их в сверкающие фонарики… Ты записываешь?

– Конечно, мессер, – хладнокровно отозвался Теодор Валентин, не отрываясь от блокнота. – Только-только взошло.

– Весело играли с капельками росы, превращая их в сверкающие фонарики.

– Превосходное сравнение, мессер. Весьма оригинальное.

– Ты до сих пор сомневаешься в моём литературном таланте?

– Ни в коем случае, мессер. – Валентин бросил на хозяина быстрый взгляд. – Осмелюсь поинтересоваться: напоминали фонарики электрические или газовые?

– В тебе совершенно отсутствует поэтический дух, Теодор, – поморщился дер Даген Тур. – Никакой склонности к творчеству.

– Я должен уточнить, мессер.

– Капельки росы, которых касались игривые лучи благодатного солнца, напоминали волшебные фонарики сказочного народца.

– Я запишу в примечаниях.

– Дословно, пожалуйста.

– Конечно, мессер.

Беседа неспешно текла в удивительно подходящем месте: в стоящей у самой воды беседке. Банир ластился к серым камням фундамента, и негромкий шум прибоя помогал адигену припоминать мельчайшие детали исторического утра. Валентин, по обыкновению облачённый в строгий тёмный костюм, белую, как пустынное солнце, сорочку и перчатки, стоял у балюстрады, Помпилио же развалился в роскошном, щедро позолоченном инвалидном кресле, больше походившем на передвижной трон, чем на скорбное седалище. Надобность в нём отсутствовала, но на дер Даген Тура периодически накатывали воспоминания «о временах, когда я был калекой», и тогда Валентину приходилось браться за ручки кресла.

– Облачённый в белоснежную шёлковую сорочку, серые кавалерийские рейтузы и блестящие сапоги…

– Кавалерийские рейтузы, мессер? – Валентин удивлённо поднял брови.

Помпилио был умелым наездником – так требовало положение, – но с отвращением относился к верховой езде.

– Да, Теодор, кавалерийские рейтузы, – не терпящим возражений тоном произнёс дер Даген Тур. – Я долго вспоминал, в чём был одет, и внезапно понял: кавалерийские рейтузы. Белая сорочка, серые рейтузы и чёрные сапоги дают великолепную цветовую гамму центрального образа.

– Картина получится великолепной, мессер.

– Рад, что ты понимаешь. – Адиген почесал кончик носа. – Солнечные лучи ещё не коснулись ямы, и она казалась чёрным пятном у моих ног, ужасающей дверью в неизведанное. Распахнутый зев пугал палачей, они отворачивались, и тогда я предложил им завязать глаза…

– Расстрельной команде?

– Это была шутка, Теодор, – устало объяснил Помпилио. – Я пребывал в прекрасном расположении духа.

– Да, мессер.

– А ты всё портишь.

– Сожалею, мессер.

– Оставь… – Дер Даген Тур пошевелил пальцами, припоминая окончание предыдущей фразы, и продолжил: – Они отказались, и картина приобрела законченность: мой величественный взор против их бегающих глазок.

– Я вижу происходящее как наяву, мессер, – не стал скрывать камердинер, продолжая заносить подробности в блокнот. – Великолепное описание.

– Классическое образование, Теодор: риторике меня учили лучшие преподаватели Линги, а литературный вкус достался от матери.

– Да, мессер.

– Надеюсь, ты не упустил какой-нибудь важной детали?

– Потомки бы мне не простили, мессер.

– Хорошо, что ты это понимаешь.

Помпилио считал эпизод расстрела ярчайшим событием путешествия в Линегарт, а потому рассказ о едва не случившейся экзекуции Валентин прослушал то ли сорок шесть, то ли пятьдесят два раза. Но адигена стали раздражать постоянно меняющиеся детали, и он велел камердинеру задокументировать историю.

Третий участник встречи, Бабарский, обладал удивительной способностью спать с открытыми глазами, и с его застывшего лица вот уже пятнадцать минут не сходило выражение неподдельного интереса.

– Полагаю, картину следует заказать Очиру Анаэлю, и выглядеть она должна фундаментально, достойно галереи изящных искусств Маркополиса, – принял решение адиген. И обратился к бедовому суперкарго: – Бабарский, в галерее есть место?

– Организуем, – пробормотал ИХ. – Там много картин, которым пора в частные коллекции.

– Бабарский, – укоризненно протянул Помпилио.

ИХ окончательно проснулся:

– Мессер?

Устроить суперкарго выволочку дер Даген Тур не успел: пришли плохие новости.

– Мне очень жаль, мессер, но Очир Анаэль умер, – некстати сообщил Валентин.

– Давно?

– Двести лет назад.

– Меня с утра знобило, – грустно вставил ИХ. – Наверное, последствия лирской лихорадки.

– Жаль, – протянул Помпилио.

– Спасибо, мессер.

– Я не тебе, – отмахнулся дер Даген Тур. – Жаль, что Анаэль умер так рано. Сюжет достоин кисти гения.

– Совершенно с вами согласен, мессер, – хором признали ИХ и Валентин.

– Кто из классиков жив и способен толково отобразить мою историю?

– На мой взгляд, лучше всех с работой справится Ду Эскланджело, – немедленно доложил камердинер. – Он идеально передает причудливый предутренний свет.

– Никаких сумерек! – категорически заявил Помпилио. – Зрители должны сопереживать и замирать, а не выискивать мою героическую фигуру на фоне тёмного леса. И бегающие глазки! Противостояние наших взглядов должно стать центральной осью картины.

– Поверьте, мессер: Ду Эскланджело – настоящий гений, – поддержал камердинера ИХ. – Героические фигуры с величественными взглядами – его конёк.

– Я уникален, – подозрительно скромно заметил Помпилио. – Я не могу быть коньком, за кого ты меня принимаешь?

– ИХ имел в виду, что Ду справится, – выручил Бабарского Валентин. – Маэстро немало тренировался на да́рах и прочих высокопоставленных особах и теперь готов взяться за ваш образ.

– Я чуть косноязычен после сильпильмильдерской чумки, – добавил Бабарский. – Вы ведь помните, что она поражает все подвижные органы.

– Ладно, пусть так, – поразмыслив, сдался дер Даген Тур. – Свяжешься с Эскланджело, когда вернёмся на Лингу.

– Да, мессер.

– И я передумал насчёт галереи, картину назовём «Мой расстрел» и отправим брату, пусть Антонио оценит, как я страдаю, отстаивая государственные интересы.

– Прекрасная мысль, мессер, – одобрил Теодор.

– Пусть повесит её в приёмной, чтобы министры и генералы видели, что такое настоящий патриотизм.

– Прекрасная мысль, – польстил суперкарго.

– Ну и задумывались о разном, – закончил Помпилио. – Сюжет располагает.

– А не лучше ли назвать полотно «Моя победа»? – осведомился предложить ИХ. – Пусть Эскланджело изобразит вас в момент избавления от палачей. Ну, там, дымящаяся бамбада, лицо победителя и красивая позиция.

– Не хочу быть увековеченным в окружении трупов провинциальных военных, – капризно изогнул губы Помпилио. – Художник должен передать мой гордый образ в момент наивысшей опасности. Я стою на краю гибели… И моё хладнокровие художник тоже должен передать. А военные ещё живы, с бегающими глазками. И потными ручками, в которых они держат некрасивое оружие.

– Омерзительный образ, мессер.

– Запиши обязательно.

Валентин продолжил чиркать карандашом, а дер Даген Тур покосился направо, где в густой тени вязов притаились несколько солдат. Такой же пост находился на противоположном краю пляжа и ещё три были разбросаны по территории парка. С тех пор, как Помпилио вернулся из Линегарта, виллу взяла под усиленную охрану рота лингийских егерей, число гостей было сведено к минимуму, поездки в город практически исключены. Дер Даген Тур заперся, но планету тем не менее не покидал. Выжидал, но никто не знал, чего именно.

– «Пытливый амуш» восстановлен, в скором времени мы отправимся в путешествие, но в команде снова нет алхимика, – неожиданно произнёс адиген. – ИХ, что с поисками Мерсы?

– Никаких следов, мессер. Мы объявили награду на Менсале, но там трудно искать.

– Зато легко спрятаться.

Судьба Андреаса Мерсы, Каронимо Бааламестре, а главное – гениального Павла Гатова слегка прояснилась после захвата Карлонара. Один из пленённых приотских паровингеров показал, что доставил похищенную троицу на военную базу; затем нашлись свидетели побега и отчаянного прыжка в Пустоту вслед за грузовиком Компании. Бабарский поднял связи в Омуте, и неприметные ребята вежливо расспросили членов экипажа «Быстровоза» – никто ничего не видел; Помпилио снарядил экспедицию на Менсалу, но результата она не дала. Учёные пропали.

– Какое-то время мы сможем обходиться без алхимика и должны приложить все силы, чтобы отыскать Мерсу.

– Возможно, они не вышли из Пустоты, – осторожно произнес ИХ. – Ещё никто не пытался войти в переход на паровинге.

– Гатов чокнутый, но не сумасшедший, – отрезал адиген. – У него должен был быть хотя бы один шанс из ста, и мы обязаны выяснить, использовал он его или нет.

– Да, мессер.

– К тому же речь идёт о Мерсе, нашем товарище.

– Да, мессер.

Помпилио резко поднялся, взял поданную Валентином трость, вышел из беседки и прошёлся по влажному песку, остановившись в шаге от линии прибоя. Камердинер и суперкарго замерли позади. Они понимали, что разговор не окончен, и не ошиблись.

– ИХ, мне всё ещё нужно переговорить с человеком по имени Друзе Касма, – ровно произнёс адиген.

– Я помню, мессер, я сообщу, когда он окажется в Унигарте.

– Хорошо. – Дер Даген Тур помолчал, глядя, как погибают у его ног бесконечные ряды волн, и продолжил: – Мы должны быть готовы покинуть Кардонию в любой момент. Пришло время возвращать долги.

– Я понимаю, мессер. – Бабарский кивнул, словно подтверждая самому себе, что информация принята, и поинтересовался: – Вы позволите задать вопрос? Он мучает меня вот уже несколько недель.

– Задавай.

– Я очень удивился, что Арбедалочик остался в живых. Вы говорили…

– Всё было так, как я говорил. – Помпилио прищурился, припоминая развороченную грудь галанита, кровь, удивление в затухающих глазах и второй выстрел Киры. – Видимо, Арбедалочик оказался крепким парнем, а галанитские врачи – кудесниками.

* * *

– Абедалоф…

– Кто же ещё?

Селтих смутился:

– Я хотел сказать…

– Ере, я прекрасно знаю, что вы хотели сказать, и просто пошутил. – Галанит слабо махнул рукой. – Пребывание на больничной койке нагоняет на меня тоску, которую я пытаюсь разогнать дружескими подначками. Присаживайтесь.

– Спасибо.

Арбедалочик принял командующего в кресле. Грудь всё ещё перетянута повязками, лицо всё ещё бледное, однако выглядел директор-распорядитель гораздо лучше, чем месяц назад.

– Как ваши раны? – тихо спросил Ере, присаживаясь на стул.

– Ноют, но затягиваются. Вчера мне сняли последние швы.

– Я рад.

– Вряд ли больше меня.

– Да как вам сказать…

Всё связанное с медициной и медикусами приводило Селтиха в состояние, близкое к панике. Этот кошмар преследовал Ере с детства: он прикован к койке, не может пошевелить ни рукой, ни ногой и медленно умирает, оставленный друзьями, слугами и даже жестокосердными санитарами. Он один. Он беспомощен. Он в больнице… Со временем генерал научился не покрываться потом при виде белых халатов, но всякий раз этот подвиг стоил ему огромных усилий.

– Буду рад видеть вас в добром здравии у себя в штабе.

– Через несколько дней навещу, – пообещал Арбедалочик. – Слово скаута.

– Вям! – подтвердил его слова саптер.

– Мне пора развеяться.

– Вям!

– Ничто так не способствует выздоровлению, как друзья и хорошие новости.

Известие о ранении Абедалофа повергло Селтиха в шок. Точнее, сначала ему вообще сообщили о смерти директора-распорядителя и лишь потом, через час, – о тяжёлом ранении. И этот час стал самым страшным в жизни Ере. Он прекрасно понимал, что Арбедалочик является главным двигателем проекта «Кардония», что именно он убедил всесильных директоров-наблюдателей не отступать после первой неудачи и дальше оказывать Приоте поддержку, и с его смертью наступят тяжёлые времена. К счастью, всё обошлось. Когда Селтих примчался на виллу, Абедалоф уже очнулся и даже пошутил насчёт «сплетен, которые летят быстрее цеппеля в Пустоте». А старший медикус пролепетал невнятное о «феноменально мощном организме» директора-распорядителя. Потом последовала операция, потом несколько недель восстановления, но жизни директора-распорядителя ничего не угрожало.

Всё обошлось.

Однако последствия дерзкое нападение вызвало серьёзные. Уже через два дня Абедалоф потребовал усилить меры безопасности: «Нет ничего позорнее, чем разгуливающие по Линегарту диверсанты!» И с тех пор у Ере появилась дополнительная головная боль: Фель Дробинский, бывший шеф полевой жандармерии, возглавивший спешно созданную Комиссию Чрезвычайных Дел. С благословения Арбедалочика Дробинский подмял под себя едва ли не весь полицейский аппарат Приоты и прочно занял место на вершине власти. Где и без него едва помещались Селтих с Кучиргом.

– Фель.

– Ере.

Пожимать руки не стали, достаточно того, что они находились в одном месте.

– Рад тебя видеть.

– Я, наверное, тоже.

Алый мундир командующего усыпан орденами, медалями и значками; на поясе кортик, с ножен и рукояти подмигивают алмазы; золотые погоны смахивают на небольшие копны сена. Председатель КЧД в оливковом кителе с накладными карманами, галифе и сапогах; на фоне Ере – сама скромность.

– Прекрасные духи.

– Туалетная вода.

– Это я и имел в виду.

– Смесью табака и гуталина должны пахнуть солдаты, а не офицеры.

– Вям!

Абедалоф с улыбкой слушал пикировку, но молчал, его вполне устраивала взаимная нелюбовь Дробинского и Селтиха.

Сказать, что за последний месяц авторитет командующего вырос, – всё равно что промолчать. Ере стал кумиром нации. Уже не любимцем, а отцом, спасителем и героем. Победитель – иначе его не называли. Разгром в Межозёрье получил определение «легендарного», а самого Селтиха благодарные соотечественники едва не обожествляли. Улыбающийся лик напомаженного красавчика глазел на приотцев с бесчисленных плакатов: «Командующий напутствует солдат», «Командующий принимает «Красное сердце» – высший орден Кардонии», «Командующий и консул», «Командующий указывает путь»… Кучирг скрипел зубами, но и только: соперничать со спасителем Отечества консул не мог при всём желании.

А вот Фель не собирался соперничать, председатель просто поднимался наверх, получая всё больше и больше полномочий, а с ними – всё больше и больше штыков, чтобы эти самые полномочия подкреплять. Фель редко выходил из тени, однако силу набрал колоссальную, и тот факт, что Абедалоф пригласил его, а не Кучирга, говорил о многом.

Оба офицера отметили это обстоятельство и пришли к выводу, что будущее Кардонии галаниты связывают с ними. Или с одним из них.

– Как дела на фронте? – осведомился Арбедалочик. Курить ему строго запрещалось, всё-таки ранение в грудь, поэтому Абедалофу приходилось только нюхать извлечённую из коробки сигару. – Есть чем порадовать раненого?

– Конечно, есть.

Селтих достал из портфеля карту, развернул её и положил галаниту на колени.

– После того как волосатики не удержали фронт Аласор – Карлонар, они отступили на Длинный Нос, основание которого закрывает оборонительная «линия Даркадо». Это предыстория.

– Да, я помню, мы подошли к Длинному Носу неделю назад, – усмехнулся Арбедалочик.

– И до сих пор топчемся, – желчно заметил Дробинский.

– Топчутся в тылу, – парировал Селтих. – На передовой стоят.

– Есть разница?

– Вям!

Иногда Эбни вступал в разговор на удивление вовремя, словно знал, что нужно тявкнуть именно сейчас и ни секундой позже.

Ере не слишком хорошо умел прятать чувства и не собирался скрывать, что Фель ему неприятен. Нахальные замечания окончательно вывели генерала из себя, и он готов был взорваться, нахамить Дробинскому или ударить его, и только громкое «Вям!» помешало разразиться скандалу.

– Волосатики научились обороняться, – угрюмо произнёс командующий, старясь не глядеть на председателя КЧД. – «Линия Даркадо» прекрасно подготовлена. Она гораздо лучше укреплений, что были у нас в Межозёрье, поэтому наступление остановилось.

Абедалоф кивнул, то ли соглашаясь с мнением Ере, то ли показывая, что услышал его, отложил сигару, взял карту в руки и несколько секунд разглядывал синие и красные значки, испещрявшие основание Длинного Носа.

– Оборону прорвать можно?

– Прорвать можно всё, вопрос в цене. – Селтих поправил кортик. – С начала войны мы потеряли много людей.

– Солдат, – уточнил Фель.

– Я хочу избежать ненужных потерь. – Генерал заставил себя не реагировать на Дробинского.

– Победа рождается в крови, – заметил Фель.

И вновь не добился реакции.

Проанализировав действия председателя КЧД, Селтих понял, что рано или поздно им придётся сцепиться в борьбе за власть, и это заставляло Ере бережно относиться к армии. Без потерь, конечно, не обойтись, но солдаты должны знать, что их командующий не только гений стратегии, но и заботливый командир. Солдаты должны не только восхищаться вождём, но и любить его, лишь в этом случае они будут стрелять в кого угодно, даже в полицейских и сотрудников КЧД.

– Мы должны взять Унигарт до зимы, – жёстко произнес Арбедалочик.

– Возьмём, – скупо пообещал Селтих.

– У вас ведь есть план?

– Я – командующий, у меня всегда есть план.

Прозвучало высокомерно, однако галанит не обиделся. Усмехнулся, словно услышал ожидаемое, вновь взялся за сигару и предложил:

– Давайте его обсудим.

* * *

– Интересно, никто не подсчитывал, сколько человек гибнет на войне каждую минуту? Или каждую секунду?

– Война ещё не закончилась.

– А на сегодняшний день? Есть статистика?

– Кира!

– Наверное, много. – Девушка посмотрела на отца и виновато улыбнулась: – Извини, я часто думаю об этом в последнее время.

Намекает, что он зачерствел и позабыл, что ведёт войну не ради Ушера, а ради ушерцев? Изводит за гибель Накордо?

Дагомаро хотел ответить резко, но сдержался. Погладил бороду длинными пальцами, едва слышно кашлянул, прочищая горло, выбивая из него недовольную интонацию, и коротко ответил:

– Меня тоже огорчают потери, но я не имею права быть слабым.

– Я вижу.

– Идёт война.

– Я знаю.

Дагомаро тяжело вздохнул.

То, что дочь изменилась, консул понял, едва увидев Киру. И даже охватившая его радость, невероятная, совершенно невозможная радость, не помешала ему понять, что из Линегарта вернулась другая девушка. Её взгляд, её голос, даже жесты – изменилось всё. Но радость уничтожила страх, растоптала ощущение полнейшей безнадёжности, что сковало Винчера после исчезновения дочери, подарила консулу несколько дней эйфории. Радость заставила Дагомаро плюнуть на подмеченное. Кира вернулась, всё остальное не важно. Несколько дней Винчер не обращал внимания на происходящее, полагаясь на универсальное средство: «Время лечит», и лишь потом понял, что лекарство не работает.

Смерть Драмара лишила Киру интереса к жизни.

Она не перестала за собой следить: переодевалась к обеду и ужину, принимала ванны, пользовалась косметикой; не прикладывалась к бутылке, не плакала дни напролёт в своей комнате, но её глаза потухли.

И Винчер стал бояться, что навсегда.

О своих злоключениях в Межозёрье Кира рассказала, точнее – доложила, военной комиссии. Сухо, без лишних подробностей. Собственно, такой же скупостью отличались и её рассказы отцу. Попала в плен, была опознана и увезена в Линегарт к директору-распорядителю Арбедалочику, спасителем выступил Помпилио дер Даген Тур, который перебил охрану виллы, захватил паровинг, и на нём они пересекли линию фронта. Точка.

Но кое о чём Кира умолчала и только сейчас, по прошествии месяца, успокоившись и тщательно продумав разговор, сообщила отцу важную деталь:

– Арбедалочик попытался меня изнасиловать.

– Что? – Винчер поперхнулся кофе. – Что ты сказала?

Они завтракали в большой столовой, окна которой выходили в сад. Слуги, естественно, навострили уши, однако Дагомаро жестом услал их прочь, откашлялся и повторил:

– Что?

– Извини, что выливаю на тебя грязные подробности, но больше я не могу держать их в себе.

– Я – твой отец, – мягко произнёс консул. – С кем ещё ты можешь поделиться?

– Да, больше не с кем. – Кира выдержала расчётливую паузу и добавила: – Теперь.

Винчер прикусил язык. Он понимал, что рано или поздно дочь найдёт кого-то, кому доверится больше, кто встанет рядом, отодвинув его в сторону. Понимал, а потому не ревновал к Драмару. Заставлял себя не ревновать. Видел, что Кира счастлива, и искренне радовался за дочь. И теперь страдал не меньше девушки.

Только не за Накордо, а за неё.

– Арбедалочик планировал разъярить тебя, – ровно продолжила девушка. – Хотел показать, что собирается сделать с Кардонией.

– Что он уже делает с Кардонией, – поправил дочь консул.

– Он ещё не победил.

– Но уже насилует.

Дагомаро едва сдержался, чтобы не рассказать Кире о КЧД, о том, что вытворяют люди Дробинского на освобождённых территориях. Но сообразил, что разговор затянется, и передумал. Допил кофе и усмехнулся:

– То есть я обязан дер Даген Туру больше, чем думал?

– Получается так, – подтвердила девушка.

– Кстати, что Помпилио делал на вилле Арбедалочика?

Вопрос прозвучал небрежно, мол, не знаешь – не говори, мне всё равно, но вопрос тем не менее прозвучал. И Кира, до последнего момента надеявшаяся, что отец не спросит, пожала плечами:

– Разве он не рассказал?

– Положение дер Даген Тура позволяет ему не отвечать, если он того не хочет, – недовольно произнёс Винчер. И поспешил объяснить свой интерес: – Сенаторы предполагают, что адигены ведут с Приотой тайные переговоры.

Это предположение он выдумал только что.

– С галанитами? – Кира покачала головой. – Скорее в Пустоте расцветут сады.

– Я-то с тобой согласен, – мгновенно отозвался консул. – Но сенаторы у нас впечатлительные, особенно сейчас, во время войны.

Повторять вопрос Дагомаро не стал, однако взгляд остался вопросительным, и девушке пришлось ответить:

– У меня сложилось впечатление, что Помпилио обвиняет Арбедалочика в смерти Лилиан.

Фразу Кира заготовила давно, поэтому прозвучала она естественно.

– Любопытно. – Винчер сделал вид, что удивился. – Теперь я понимаю, почему дер Даген Тур всё это время сидел в Унигарте.

После этого привстал и налил себе ещё кофе.

– Ты считаешь, что Огнедела наняли? – тихо спросила Кира. Официальная версия гласила, что знаменитый террорист действовал по собственному почину.

– Его могли нанять, – уточнил Винчер. – Помпилио поговорил с Арбедалочиком?

И замер, пристально глядя на дочь. И тем ответил на все её вопросы.

– Разговор получился коротким, – медленно произнесла Кира. – Я убила галанита, как только добралась до пистолета.

– Ранила.

– Две пули в грудь, – прищурилась девушка. – Я была уверена, что Арбедалочик мертв.

– Не зря он производил впечатление крепкого парня, – усмехнулся Дагомаро. – Что Помпилио успел спросить?

«Ну зачем, зачем ты продолжаешь? Ведь я уже всё рассказала!»

Кира получила ответы, но разговор продолжался, и каждый новый вопрос отца рвал девушке душу. Она едва владела собой, но сумела выдержать ровный тон.

– Помпилио спрашивал об Огнеделе.

– Что ответил Арбедалочик?

– Захрипел, размазывая кровь по груди. – Кира помолчала. – Если тебе интересно, мы с Помпилио ушли после второго выстрела.

На несколько секунд в столовой установилась тишина, затем Винчер вздохнул и накрыл ладонью руку дочери:

– Тебе много пришлось пережить, и я сожалею, что не был рядом. Прости меня.

– Тебе не за что извиняться, папа, – тихо ответила Кира, глядя отцу в глаза. – Я тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю, дочь.

– Тебе пора.

Дагомаро хотел сказать что-то ещё, но не стал. Посмотрел на часы, кивнул и вышел из гостиной, на ходу превращаясь из заботливого отца в жёсткого консула, ответственного за целое государство.

Но изменился не только он.

Едва за Винчером закрылась дверь, как лицо его дочери исказилось от боли, губы задрожали, а на глазах выступили слёзы.

– Отец…

Кира до последнего убеждала себя в том, что подлый Арбедалочик врал, пытаясь спасти свою шкуру. Целый месяц она придумывала всё новые и новые доказательства галанитской лжи и тем успокаивала себя, заставляя смотреть на отца по-прежнему, смотреть, как на героя. Целый месяц Кира молчала, но при этом готовилась к сегодняшнему разговору.

В ходе которого поняла, что Арбедалочик не лгал.

Её отец убил ни в чём не повинную женщину.

* * *

– Милый, милый, милый!

– Тебя заклинило?

– Ты такой крутой мужик!

– Другое дело, ипатый перец.

– Настолько твёрдым мулем меня ещё не пороли.

– Хе-хе-хе.

Кровать снова заскрипела, и женщина в такт заголосила:

– Самец, зверь, гигант…

К скрипу и голосу добавилось довольное мужское похрюкивание. Орнелла скривилась, словно прихлопнула лейбернального клеща-вонючку, и потянулась за чашкой остывшего кофе.

Скука.

Стены в «Поддай пару!» были тонкими, вот и приходилось наслаждаться стонами и воплями из соседней комнаты, где напряжённо трудилась лишённая передних зубов Афа. Свеженькая ещё девушка пользовалась огромной популярностью у нижних чинов ушерского морского десанта и отрабатывала её с двух до полуночи. К счастью, комната у Орнеллы была угловой, а потому справа никто не вопил.

– Сильнее!

– А-а!

– Ты настоящий жлун!

– Я такой…

– Дери меня!

Скука.

Таверна «Поддай пару!» принадлежала Серому Штыку, главарю «рыбацкого» клана унигартских уголовников, и располагалась на центральной площади Запределья – Водяной. Внешне – безыскусный двухэтажный прямоугольник, выстроенный в полном соответствии с приотскими архитектурными достижениями; внутри ещё проще: первый этаж – бар, где Штык вёл дела, второй – номера, где он расслаблялся. В последнее время – с Орнеллой.

Выход на Серого диверсантам обеспечили линегартские уголовники, сказали, что «человек надёжный и недавно стал должен», первая, а особенно вторая характеристика вызвали у Григ определённые сомнения, но в реальности всё оказалось не так уж плохо: Штык принял диверсантов радушно. Парней – Солёного, Копателя, Якоря и Хайнца – определил в порт, помогать грузчикам; а Орнелле и Эбби предложил номер в «Поддай пару!», мотивируя пикантное решение тем, что «лучшего прикрытия в Унигарте не сыскать». Колотушка сначала напряглась, но Григ мгновенно сообразила, что уголовник прав, и согласилась.

Кто будет искать галанитских разведчиков в обиталище проституток?

К тому же Орнелле приглянулся плечистый, дочерна загорелый Штык, обладатель роскошной гривы белых, выцветших на солнце волос. Она почуяла, что, несмотря на возраст, Серый вполне силён, и в первую же ночь убедилась в правильности догадки. Уголовник оказался опытным и выносливым любовником, охотно шёл на эксперименты, и с тех пор их бурные отношения развивались ко взаимному удовольствию.

– Клёвая ты девка, Афа.

– Пока, пока, милый. Приходи ещё.

Хлопнувшая дверь, удаляющиеся шаги в коридоре, звук льющейся воды в соседней комнате.

В первые дни подобные обстоятельства Орнеллу забавляли – трахающиеся ушерцы даже не догадываются, что за стеной притаился их злейший враг, – и возбуждали. Потом приелось.

Скука.

Осведомители Арбедалочика донесли, что Друзе Касма явится в Унигарт со дня на день, но ошиблись на неделю. Осведомителей этих Орнелла придушила бы с особым удовольствием, однако мечты оставались мечтами, а скука – скукой. Отзывать диверсантов обратно Абедалоф отказался категорически, приходилось тосковать в борделе.

– Холодный кофе вреден, – сообщила вошедшая Эбби.

– Свари горячий.

– Может, чаю?

– Может, – безразлично отозвалась Орнелла. – Или вина.

Скука.

Колотушка плюхнулась в кресло, поставив принесённую сумку прямо на пол, и доложила:

– Зерна всё меньше, ещё одна пекарня закрылась. И овощей почти не осталось. – Эбби принесла с собой аромат холодного ветра, смесь запахов рыночной площади и новые сплетни. – В мясном ряду праздник: убили тощего телёнка. Очередь выстроилась на целую улицу.

Серый, разумеется, обеспечивал гостьям стол, но Эбби, к огромному удивлению Орнеллы, неожиданно продемонстрировала тягу к хозяйствованию и едва ли не ежедневно готовила для подруги какое-нибудь блюдо: то пирог, то салат, то жаркое. Причём стряпня Колотушки оказалась настолько хорошей, что Серый, не шутя, предложил ей место шеф-повара.

– Рыбы ушерцы запасли с избытком, но жрать только её – бр-р! Мы ведь люди, а не жлуны.

– Что ещё? – Орнелла отставила чашку с кофе и подошла к окну.

– Местные уверены, что Селтих возьмёт Унигарт до декабря.

– Местные зря не скажут, – с усмешкой протянула Григ, разглядывая картинку утреннего Запределья.

Народу на Водяной мало: рано, да и холодно. Воротники пальто подняты, у многих перевязаны шарфами, шапки надвинуты на глаза, на руках перчатки: с каждым днём дыхание Банира становится злее, и утеплившиеся унигартцы отказались от неспешных прогулок. Теперь они ходят быстро, говорят мало и стараются как можно быстрее оказаться в тёплом доме.

Зима в этом году получается ранней и, как говорят, будет долгой.

– Местные боятся приотцев? – спросила Орнелла, продолжая смотреть в окно.

– Не особенно.

Как любой сферопорт, Унигарт наособицу стоял от остальных городов планеты. С одной стороны, он плоть от плоти кардонийской, с другой – принадлежит всему Герметикону, а потому его обитатели чувствовали некоторую свою особенность. Были уверены, что их не тронут.

– Скандал никому не нужен, так что в Унигарте даже грабежей не случится. – Эбби достала из сумки курицу и настороженно принюхалась.

Выглядела она типичной кухаркой, и Орнелла не сдержала улыбки:

– Что ждёт меня сегодня?

– Серый Штык. Хочешь, я его приготовлю?

Связь с уголовником Колотушка не одобряла, хотя и отдавала должное его постельным талантам. Серый раздражал Эбби своими манерами, и она как-то обмолвилась, что не прочь прирезать тупого кардонийца по окончании операции.

– А если серьёзно?

– Птица с овощами и сыром под хальскарским соусом, – сообщила Эбби и пообещала: – Пальчики оближешь.

* * *

«Жизнь моя, Этна!

Извини, что долго молчал. Что не писал даже нашего традиционного одного письма в неделю.

Я воевал.

Отступал и снова воевал.

После разгрома армию изрядно перетасовали, и поскольку многие погибшие подразделения не имело смысла возрождать, ветеранов отправили в другие части, но Двадцать седьмой по-прежнему в строю, поскольку из окружения вышло больше половины личного состава и мы сумели спасти знамя. В армии осталось только три мобильных отряда, один из них – наш. Аксель и его кирасиры всё так же рядом, воюют с прежней лихостью, но мы больше не прорываемся, Этна. Теперь наша мобильность нужна для того, чтобы вовремя оказаться на опасном участке фронта и заткнуть очередную дыру.

Мы держим оборону.

Всё изменилось.

Ты ведь знаешь, Этна, на континенте не очень хорошо… Не верь слухам, кстати, мы не бежали и не паниковали, мы организованно отступали. Выравнивали фронт, потому что не можем удержать больше, чем можем.

Смешная тавтология, да? Извини.

Думаю, тебе сейчас не до смеха, но ты не беспокойся обо мне – всё не так плохо, как врут одни, но и не так хорошо, как врут другие. Мы воюем. Мы ещё сильны.

Мы держали Карлонар сколько могли. База важна, открывает дорогу в глубь Приоты, поэтому мы хотели за неё зацепиться. Но землеройки понимают значение Карлонара не хуже нас и не считались с потерями. Потребовалась неделя ожесточённых боев, постоянных авианалётов и панцирных атак, чтобы заставить нас уйти. Не помогла даже поддержка с моря: корветы и канонерки били по землеройкам с воды из тяжёлых калибров, но те упрямо шли вперёд.

Они нас ненавидят.

Мы их тоже.

Мы ушли из Карлонара морем, потому что к этому времени землеройки уже перерезали дорогу на север. Ушли, понимая, что больше не вернёмся и амбициозные планы по завоеванию Приоты рухнули. Ушли непобеждёнными. Но проигравшими.

Сейчас мы держим Длинный Нос, «линию Даркадо», если угодно, наш последний рубеж. Мы вкопались в землю и заливаем огнём всех, кто приближается.

Ты спросишь зачем? Всё просто: если мы отступим, землеройки придут в Ушер. Таковы правила войны, Этна, поэтому я «линию Даркадо» оставлю только мёртвым».

Из личной переписки фельдмайора Адама Сантеро

27-й отдельный отряд алхимической поддержки

Приота, полуостров Длинный Нос, середина ноября

– Слушай, мои механики пошуруют по твоим закромам без пыли и смазки?

– Что будут искать? – осведомился Адам, удобнее устраиваясь на разогревшейся под неожиданно ярким солнцем броне «Азунды». Он собирался подремать после обеда или просто побездельничать, бездумно разглядывая кипящую вокруг жизнь, и потому воспринял приход друга без особого энтузиазма. Впрочем, Аксель привык, что в последнее время настроение Сантеро не поднималось выше отметки «так себе», и не обратил на его холодность никакого внимания.

– Моим нужно всё, что у вас есть для ремонта ходовой части.

– Пусть шуруют.

Крачин сделал знак механикам: «Идите», а сам уселся рядом с алхимиком.

– Только вряд ли чего нашурют, – закончил Адам. – Последний раз я получал запчасти в Карлонаре.

– Я тоже. – Крачин вытащил из кармана плоскую фляжку с коньяком. – Глоток?

– Даже два.

– Я не против.

В последнее время с хорошей выпивкой стало даже хуже, чем с едой, однако предусмотрительный Аксель ещё в Карлонаре стал обладателем двух ящиков выдержанного приотского коньяка и пока держался.

Сантеро сделал два обещанных глотка, вернул флягу и достал портсигар:

– Будешь?

В серебряном чреве покоились папиросы с болианой.

– Не хочу, – вежливо отказался Крачин.

Неделю назад Адам курил травку исключительно после отбоя, уходя в какое-нибудь укромное местечко, сейчас же не стеснялся дымить днём, в присутствии нижних чинов. Впрочем, нижние чины не отставали: половина отряда щеголяла прозрачными глазами, но учитывая то, чем Двадцать седьмому приходилось теперь заниматься, командование смотрело на вольности алхимиков сквозь пальцы.

– На кого поставишь?

Аксель поднял взгляд к небу, прищурился, оценивая происходящее, после чего уточнил:

– Поддержку учитываем?

– Если она будет – аннулируем ставки.

– Тогда на наших.

– Оптимист. – Сантеро глубоко затянулся. С наслаждением затянулся, хотя ещё три месяца назад на дух не переносил табачный дым, не говоря уж о болиане… – Ставлю цехин на галанитов.

– Это приотцы, – мягко уточнил Крачин.

– Все знают, что галаниты не допускают землероек на свои цеппели!

Его нервный выкрик прозвучал неожиданно. Адам дернулся, по-птичьи косо посмотрел на эрсийца, но извиняться не стал. Снова затянулся.

– Плохое настроение? – тихо спросил Крачин.

– Ещё с Карлонара.

– Да, знаю.

Аксель тяжело вздохнул и потянулся за кошельком.

Бой, на который Сантеро предложил сделать ставку, завязался лигах в трёх к северу – сошлись два здоровенных доминатора, прекрасно видимые на синем осеннем небе. Где кто, понять несложно: с запада пришли приотцы, точнее, тут Адам был прав – галаниты, с востока – ушерцы. Огромные крейсеры замерли в двух лигах друг от друга и принялись лупить один в другого из главных калибров. Промахнуться по огромной туше не представлялось возможным, а потому на первый план выходили живучесть и скорострельность: доминаторы спорили, кто быстрее накидает противнику невыносимый запас убойных подарков. В качестве бонуса победитель вальяжно зависал над позициями противника и бомбардировал их до тех пор, пока его не отгоняли аэропланы или паровинги.

Ещё неделю назад такие дуэли случались ежедневно, однако ушерцы не могли восполнять потери с той же скоростью, что Компания, и капитанам крейсеров запретили вступать в сражение без веских причин и высокой вероятности победы.

– С нашей стороны «Весёлый простер», – сообщил Аксель, посмотрев в бинокль. – Так что я почти победил.

Этот доминатор выиграл уже семь дуэлей.

– Прошлое не гарантирует будущего, – безразлично ответил Адам. – Два месяца назад мы тоже почти победили.

Эрсиец внимательно посмотрел на друга:

– Ты вообще за кого?

– Я слишком устал.

– То есть тебе плевать?

– А тебе?

– Я здесь воюю.

– Зачем? – Сантеро рывком добил папиросу, отшвырнул окурок, сопроводив его смачным плевком, и кивнул на цеппели: – Наша война такая же бессмыслица, как их сражение. Мы давно перестали понимать, за что убиваем.

– Ты перестал, – не сдержался Крачин.

– А ты, стало быть, до сих пор гордо несёшь знамя знания? – с издёвкой осведомился Адам.

– Я до сих пор офицер.

– То есть тебе тоже плевать?

– То есть я уверен в своей правоте, – резко бросил Аксель и отвернулся.

Доминаторы сместились, и теперь раскаты сражения, пушечные залпы и пулемётные трели слышались гораздо лучше. «Весёлый простер», пользуясь превосходством в скорости, ухитрился совершить излюбленный манёвр: сблизился и одновременно чуть поднялся, уклонившись, таким образом, от большинства вражеских пушек. Пропустив два безнаказанных залпа, капитан галанитского здоровяка приказал отступать.

– С тебя цехин, – проворчал Крачин.

– Знаю. – Сантеро вновь ковырялся в портсигаре. – Сейчас…

А его следующие слова потонули в грохоте взрыва.

– Аксель!

Аэропланы подкрались незаметно. То ли пилоты понимали, что алхимики увлечены воздушным сражением, то ли случайно получилось, но факт есть факт: предупреждения не было, и первый налёт землеройки провели образцово. Самолеты спикировали из-за туч, возможно, стартовали с авианосца, и ровным строем прошли над «гаражом» Двадцать седьмого отряда, аккуратно избавляясь от пятидесятикилограммовых бомб. В каждом аэроплане всего по два «подарка», но самих машин двадцать, и на поляне стало жарко. И грязно от вздыбившейся земли.

– Где зенитчики?!

По периметру стоят спаренные пулемёты, но расчёты проспали, а тот, который не проспал, получил с неба пятьдесят кило смерти.

– Открыть огонь!

– Огонь!!!

Нет, не свинцовый, всё гораздо хуже: одна из бомб врезается в стационарную ёмкость с «Алдаром», и на краю «гаража» поднимается к Пустоте пылающий столб. Но жарко становится везде.

– Отгоняйте машины!

Аэропланы заходят на второй круг. Пилоты торопятся, знают, что вечеринка заканчивается, и щедро поливают мечущихся алхимиков свинцом. И получают ответ.

Пока Адам, ругаясь и стреляя в воздух, пытается привести пост в чувство, Крачин вспоминает об установленном на башне «Шурхакене», поднимается и врезает по самолётам из одноствольного, зато не имеющего электрического привода пулемёта.

– Аксель!

С «Шурхакеном» эрсиец управляется так же классно, как с бамбадой: снимает два аэроплана одной длинной очередью. Приотцы налетают густо, торопятся, вот и попадают под раздачу. Один из бипланов падает в лес, второй врезается в «Азунду» соседнего поста, третий, на него Аксель переключился после первых побед, начинает дымить и направляется к линии фронта. Остальные поняли, откуда исходит угроза, и сосредоточились на одиноком пулемётчике.

– Аксель! – орет Адам. – Аксель!!

Просыпаются зенитчики, бьют с соседних бронетягов опомнившиеся алхимики, но подмога приходит поздно: аэропланы уже берут курс домой, оставив после себя огненный столб горящего «Алдара» и лежащего на башне «Азунды» Крачина.

Глава 2,

в которой Помпилио впервые слышит в свой адрес обращение «аллакут», Бабарский заглядывает в Запределье, Орнелла приходит в бешенство, Селтих познаёт человеколюбие, Сантеро ничего не чувствует, а Тиурмачин даёт Дагомаро совет

– Далеко ещё?

– Десять минут, добрый синьор, не более.

Шофер ответил негромко, очень-очень вежливо, но не отрываясь от дороги. Шофер сразу, едва увидев Крачина, отгородился от него невидимым, не существующим, но необычайно прочным стеклом, ясно давая понять, что не собирается поддерживать «дружеский» разговор с гостем хозяина. Шофер, судя по выправке, был переодетым воякой. Второй сопровождающий – тоже. Второй сидел справа от шофера и за всю поездку не проронил ни слова, даже поздоровался кивком; и не особенно скрывал тяжёлый шестизарядный револьвер, оттягивающий наплечную кобуру. Впрочем, в современном Унигарте такое поведение называлось не «дурным тоном», а «разумной предусмотрительностью».

– Встреча назначена на три, вы не опоздаете.

– Не сомневаюсь, – пробурчал Крачин, вновь откидываясь на мягкие кожаные подушки дивана. – Не сомневаюсь.

Автомобиль – мощный и вызывающе сибаритский «Синг Силачик Ураган» – подали к воротам казармы, при его виде у ребят глаза на лоб полезли. Шофёр в чёрном сюртуке и фуражке, «сопровождающий» в сером костюме, у обоих короткие стрижки и фигуры бойцов – вояки, сто к одному – вояки. А если судить по лёгкому акценту – лингийские вояки.

Какие же ещё, если вдуматься.

Встречи с Помпилио дер Даген Туром Аксель не искал, понимал, что бессмысленно. Он – простой эрсийский кирасир, дер Даген Тур – брат лингийского дара, приятель или родственник большинства значимых персон Герметикона. А меньшинство значимых персон, те короли, президенты, ханы, падишахи и прочие канцлеры, которые с ним не знакомы или не являются его родственниками, мечтают познакомиться или породниться. Всё понятно? Кажется, всё. Искать встречи с Помпилио из рода Кахлес на том смехотворном основании, что он, обер-шармейстер Крачин, случайно спас ему жизнь? Зачем? О чём они будут говорить? Аксель решил выбросить мимолётное знакомство из головы, но дер Даген Тур, к огромному удивлению эрсийца, об услуге не забыл.

– Как твоя рука?

– Отлично. Если бы не медикусы, давно был бы в строю.

– А что медикусы?

– Опасаются за швы.

– Ядрёная пришпа! Все знают, что медикусы – редкие зануды.

– Согласен.

Стол по случаю средней паршивости погоды – моросящий дождь и зябкий ветер – накрыли на застеклённой веранде, больше похожей на зимний сад. Веранда оказалась уставленной растениями в больших горшках, и их сочная зелень казалась ещё ярче на фоне голых ветвей осеннего парка.

– Сегодня я не хочу смотреть на океан, – произнёс дер Даген Тур, перехватив взгляд Акселя. – Его шум отвлекает.

– Как скажете… э-э…

Помпилио спокойно улыбнулся, но помогать эрсийцу не стал. Ему было интересно, какой выход отыщет Крачин.

– Как скажете, аллакут.

Аксель выбрал принятое в Химмельсгартне почтительное обращение «старший». Использовать традиционное «мессер» Аксель не хотел, называть Помпилио «синьором командором» язык не поворачивался, а вот нейтральное «аллакут» подошло как нельзя кстати. Заодно напомнило адигену, что перед ним бамбальеро.

– Хорошо, Аксель, пусть так. Это правильно и… вежливо.

Говорить «вы» и слышать в ответ «ты» было не очень приятно, ведь все знакомцы Крачина из числа адигенов-бамбальеро держались с ним на равных. Однако Аксель понимал, что дер Даген Тур случай особый. Знаменитый на весь Герметикон выходец из старинной династии даров, командор Астрологического флота, бамбадао: что тут добавишь? И пусть они были почти ровесниками, это ничего не меняло, Аксель признавал превосходство адигена.

– Как тебе закуски?

– Выше всяких похвал.

Недостаток продовольствия, судя по всему, ощущали даже такие люди, как дер Даген Тур: обед был приготовлен из морепродуктов, на которые ещё не разозлившийся Банир был щедр. Маринованный саунграбль, мельдь в белом вине, копчёное филе мангеля – блюда вкусные, но не самые изысканные. Немного овощей и мало хлеба.

И именно скромность стола заставила Акселя произнести следующую фразу:

– Не думал, что вы задержитесь на Кардонии, аллакут. Тут становится опасно и…

– Голодно, – закончил адиген.

– Совершенно верно.

– Мне доводилось голодать, и поверь на слово: сейчас в Унигарте всё хорошо, – легко, как о само собой разумеющемся произнёс дер Даген Тур. – Здесь полно еды.

«Ему? Голодать?» Крачин растерялся, но уже через мгновение вспомнил, что некоторые путешествия Помпилио даже сорвиголовы называли безрассудными, и понял, что адиген не лжёт и не рисуется. Ему доводилось голодать. Изнеженному сибариту, толстые пальцы которого унизаны перстнями.

Аксель к встрече принарядился: явился в голубом парадном мундире, правда, без орденов; в до блеска начищенных ботинках и фуражке, которую пришлось оставить в холле. А вот Помпилио вышел на веранду по-домашнему: тончайшего шёлка сорочка с распахнутым воротом, лёгкие чёрные брюки и тоже чёрные тапочки с загнутыми носами. И тяжело опирался на отделанную золотом трость, которая сама по себе была достойна сокровищницы какого-нибудь владетельного адигена.

– Я не уезжаю, поскольку не завершил дела. – Точно выверенная пауза. – А когда улетаешь ты? Я слышал, Корпус эвакуируют?

Официально об уходе эрсийцев ещё не объявляли, однако Аксель знал, решение принято. И не был этому рад.

– Я остаюсь, – медленно произнёс он, выдавливая лимон на ломтик мангеля.

– Почему?

– По личным мотивам.

– Война не может быть личным делом! – удивился адиген.

Восклицание достигло цели: то, что казалось естественным в ночных размышлениях, неожиданно окрасилось в клоунский наряд, прозвучало настолько глупо, что Аксель смущённо промямлил:

– Долг…

И признался себе, что Помпилио играючи, одной лишь интонацией, потряс сложнейшее умозаключение, которое обер-шармейстер по кирпичику складывал всю последнюю неделю. Не разрушил, но потряс.

– Кстати, о долгах, – сменил тему дер Даген Тур. Он прекрасно понял замешательство эрсийца и великодушно дал ему время прийти в себя. – Теперь это переходит в твою собственность, Аксель. Вернёшь, когда я расплачусь.

Ошарашенный Крачин протянул руку, и адиген вложил в его ладонь перстень с редким игуасским алмазом – в центре которого пряталась малюсенькая красная капелька.

– Обязательство передаётся по наследству, так что ты или твои дети смогут прийти за долгом к моим потомкам.

– В любое время?

– До тех пор, пока будет существовать семья Кахлес, – чуть напыщенно ответил Помпилио и снова помолчал. – Ты не против немного позаниматься после обеда?

– Что? – вновь растерялся Аксель.

– Тебе нужно возвращать форму, а у меня как раз запланирована тренировка.

– Что я должен делать? – Крачин посмотрел на замершего в тридцати шагах бамбадао.

– Иди вдоль мишеней, останавливаясь на секунду под каждой, – распорядился тот, продолжая стоять к Акселю спиной.

Эрсиец тут же сделал первый шаг.

Круглые цели были закреплены на воткнутых в землю шестах на уровне головы обер-шармейстера. Высота равная, а вот расстояние между шестами произвольное, поэтому Акселю и приходилось задерживаться: дать возможность бамбадао испытать слух. Отойдя на пять шагов от последней мишени, Крачин громко хлопнул в ладоши. Помпилио резко развернулся, вскинул «Улыбчивого Ре», и четыре выстрела слились в единый грохот. В центре каждой мишени появилось по аккуратному круглому отверстию.

– Кажется, ничего не пропустил, – произнес дер Даген Тур, снимая с глаз повязку.

– Да, – подтвердил эрсиец. – Ничего.

Он всегда мечтал стрелять так: ориентируясь на едва слышный шелест травы и шуршание одежды, на запах, на дыхание. И стрелять без промаха.

– Это и называется быть бамбадао.

– Нет, это называется Хоэкунс.

– Что? – В следующий миг Крачин понял, что, задумавшись, произнёс последнюю фразу вслух, и залился краской стыда. – Извините.

«Да что же за день сегодня такой? Почему я постоянно в замешательстве? Это игра? Он специально так выстраивает беседу?»

С другой стороны, день выдался превосходный. После обеда они с дер Даген Туром отправились в арсенал, где Аксель с благоговением изучил великолепную коллекцию изумительных бамбад адигена. Бартеломео дер Га, Бродяга из Листа, Ариэль Хансейский – список мастеров, чье оружие хранилось в арсенале, поражал воображение. Два часа изучения оружия и разговоров об оружии, что может быть прекраснее? Только возможность опробовать бамбады в деле. Открытый тир был оборудован в западной части парка, и именно в него отправились бамбальеро из арсенала.

– Нет ничего страшного в том, что ты не сразу постиг смысл Высокого искусства, – произнес дер Даген Тур, внимательно глядя на смущённого эрсийца. – В своё время я тоже отправился в Химмельсгартн, обуянный желанием стать воином. Я восхищался меткостью бамбадао и завидовал им, я хотел истреблять врагов с таким же мастерством. Я хотел убивать. Все хотят убивать, когда едут в Химмельсгартн.

– Я мечтал защищать свою землю, – хрипло произнёс Крачин.

По губам адигена скользнула лёгкая усмешка.

– Именно это я и имел в виду.

Помпилио отдал слуге бамбаду, принял в ответ трость и медленно пошёл по уходящей к морю дорожке. Акселю оставалось следовать за ним.

– Тот, кто не избавляется от юношеских заблуждений, остаётся бамбини, в редчайших случаях талант позволяет стать бамбадиром, но не бамбадао. – Пауза. – Талант без ума – ничто, а ум помогает понять простую, но невероятно сложную истину: Хоэкунс не является искусством боя. Само понятие насилия находится за пределами нашего мировоззрения.

– Не является искусством боя? – переспросил удивлённый Аксель.

Его обучение Высокому искусству закончилось титулом бамбини, и эрсиец не особенно утруждал себя выслушиванием длинных философских монологов, которые учителя вели по вечерам. Аксель прибыл в Химмельсгартн уже будучи военным и точно знал, чему должен научиться.

Неожиданно выяснилось, что он крепко ошибся.

– Хоэкунс учит ставить перед собой цели и достигать их, но в этом же заключается суть жизненного пути: ставить перед собой цели и достигать их. Таким образом, Высокое искусство есть учение о жизни, а не о смерти, и уж ни в коем случае не является наставлением молодому стрелку. Что же касается гибели врага – она лишь элемент нашей жизни, мазок на огромной картине. Гибель врага – это побочный и не всегда приятный эффект достижения цели.

– Я не понимаю, – признался Аксель. – Пусть вы отрицаете насилие, пусть оно находится за пределами вашего мировоззрения, если вам так нравится, но… Но ведь вы потратили годы на жесточайшие тренировки, оружие стало частью вас, неужели вы не испытываете чувство гордости, достигая цели? Ведь смерть врага – это результат вашего труда, ваших усилий.

– Всё зависит от того, как враг стал твоим врагом. Иногда бывает так, что принесённое им горе не способна смыть даже кровь. – Дер Даген Тур остановился и, глядя на серый, насупленный Банир, произнёс: – И ещё важно, куда ты идёшь.

«Опять загадка?»

Но адиген ответил на неё сразу же.

– Моя нынешняя цель недостойна, Добрый Маркус не одобряет того, что я делаю, но вот здесь, – Помпилио прикоснулся к левой стороне груди, – здесь очень сильно болит. Я знаю, что мёртвые враги не смогут излечить меня, но боль гонит вперёд, боль требует убивать. И я убиваю. Происходящее неправильно, я зол, я иду против заповедей, я исказил насилием Высокое искусство, но не могу иначе. В конце концов, я человек.

Почему дер Даген Тур выбрал на роль исповедника именно его? Почувствовал родственную душу бамбальеро? Почувствовал уважение к тому, кто спас его жизнь? Или же ему не с кем больше поговорить?

У Крачина не было ответов на эти вопросы, зато он точно знал, что должен сказать. Искренность за искренность.

– Я хочу остаться на Кардонии, поскольку понимаю, за что я тут сражаюсь. Меня тошнит от маршальских междоусобиц, от повстанцев, которые воюют только для того, чтобы воевать, и от всего дерьма, что творится на Эрси. Но Эрси – моя родина, я не хочу, чтобы ко мне домой пришла Компания.

– Мы оба делаем не то, что хотим, несмотря на то, что можем выбирать, – вздохнул Помпилио. – И будем за это наказаны.

– Богом? – криво улыбнулся Аксель.

– Людьми, – убеждённо ответил дер Даген Тур. – Бог мудр и добр. Бывает, мы его огорчаем, но никогда не злим.

* * *

– Солонину возьмёшь? Свежайшая, только из Приоты. Можно на вес, можно сразу бочку, но только за золото. У тебя есть золото?

– Я вегетарианец.

– Какой?

– Желудок слабый, мясо не переваривает. Ты, наверное, слышал о кышташмыльской непроходимости? Я стал её жертвой. Ужасные ощущения.

Однако уличный брокер не отлипал. То ли почуял, что имеет дело с нужным человеком, то ли болтался под кайфом: его зрачки были изрядно расширены.

– Отличная солонина, приятель, десять цехинов за бочку. Ты наваришь вдвое, если продашь в розницу. У тебя есть десять цехинов?

– У меня нет денег, я бессребреник. Слышал о такой болезни? Очень заразная, так что берегись.

Война не обошла стороной Запределье, ещё больше расслоила его обитателей: у одних прибавилось проблем в виде дорожающей еды, другие жирели на её контрабанде. Брокер, судя по всему, относился к первым: костюм драный, на шее едва подсохшая царапина, пальцы прыгают, губы дрожат, но голос звучит твёрдо, и слова скользят уверенно, сказывается опыт.

– А девять цехинов? Я могу сделать скидку. У тебя есть девять цехинов?

Скорее всего, знака брокера ожидали громилы, готовые воткнуть Бабарскому нож в брюхо и за девять, и за три, и даже за один цехин. И за кусок солонины, если бы он оказался у случайного прохожего.

– Последнее предложение: восемь цехинов.

– Ты ему надоел. – Здоровяк появился неожиданно, вынырнул из подворотни и уверенно преградил брокеру дорогу. – Понятно?

А для усиления эффекта продемонстрировал короткий рыбацкий нож – отличительный знак ребят Серого Штыка. Дальнейших пояснений не понадобилось.

– Извините, – пролепетал побелевший брокер. Даже наркотики не помешали ему сообразить, что он действовал на нервы серьёзному и уважаемому человеку. Пусть толстенькому, пусть маленькому, зато имеющему вес среди ребят самого Штыка. – Я не знал!

– И потому жив, – буркнул здоровяк. – Проваливай.

– Уже.

Но окончания диалога Бабарский не расслышал. Войдя в «Поддай пару!», он уверенно направился за двери «кабинета», едва заметно кивнув охраняющим её «солдатам», и радостно поприветствовал уголовника:

– Серый!

– Привет, мой невысокий толстый друг, – осклабился Штык. – Давно не виделись.

Поначалу, в первые минуты знакомства, которое произошло несколько месяцев назад, Серый не воспринял Бабарского всерьёз, даже несмотря на поручительство такого авторитетного в Омуте человека, как Умный Зум. ИХ показался Серому недостойным болтуном, но эту ошибку совершали самые разные люди с самыми разными для себя последствиями. Штыку, к примеру, повезло: он вовремя сообразил, что вечно чихающий и сморкающийся толстячок с длинными чёрными волосами действительно отвечает за свои слова, и заключил с ИХ необычайно выгодную сделку.

– Опять с проблемами?

– Опять с предложением.

– Что на этот раз?

ИХ огляделся, несмотря на то, что Штык всегда оставался с ним один на один, достал из кармана платочек, чихнул и вежливо произнес:

– Извини.

– Да хоть сто раз ещё чихай, – благостно разрешил бандит.

В качестве платы за прошлое сотрудничество толстенький вернул с лингийской каторги племянника Серого, его названного сына и официального наследника. А поскольку провернуть такой фокус мог лишь необычайно влиятельный человек, Штык проникся к чернявому толстячку запредельной симпатией. То есть уголовник понимал, что спасла наследника птица другого полёта, но оценил, куда толстячку доводится залетать.

– Не смешно, дружище, я и в самом деле тяжко болен. – Суперкарго вздохнул и высморкался. – Кстати, твои рекомендации здорово помогли мне в Линегарте.

– Рад слышать, что моё слово до сих пор ценится.

– Тебя уважают.

Штык вяло махнул рукой, показывая, что ему приятно, но лучше поговорить о делах.

– А нынешний мой интерес связан с главной унигартской тюрьмой, – сообщил Бабарский. Он превосходно читал жесты.

– Собрался за решётку? – хмыкнул Серый.

– Воспользуюсь услугами тех, кто уже там.

Штык дураком не был, в противном случае он не сумел бы так долго править самым крупным бандитским кланом Унигарта, однако замысловатые речевые конструкции Бабарского периодически ставили его в тупик.

– Объясни.

– Сейчас. – ИХ проглотил пилюлю, запил её водой из фляжки и, пробормотав что-то насчёт «проклятого сквозняка», уточнил: – В тюрьме есть твои ребята? В смысле, сидят?

– Конечно, сидят, – осклабился Штык. – Мы ведь немножко бандиты, мой толстый друг, а бандитов принято сажать за решётку.

– Серьёзные ребята среди них есть?

– Насколько серьёзные?

– Милый, я отлучусь в город. – В «кабинет» заглянула молодая женщина с короткими тёмными волосами. Увидела Бабарского, прищурилась оценивающе, но молниеносно вернулась к Штыку: – Ты занят?

– Да, – коротко ответил Серый. Ответил без раздражения, как отметил ИХ, чувствовалось, что Штыку приятно видеть молодую красавицу.

– Твои ребята так и сказали, – хихикнула та. – Скоро вернусь.

– Хорошо.

Дверь закрылась. Бабарский шумно шмыгнул носом и осведомился:

– Новенькая?

– Ага, – благодушно подтвердил Штык.

– И как?

– Отлично… – Серый опомнился, вскинулся, вперил в Бабарского пронзительный взгляд, но, не заметив признаков неуважения, расслабился. – Не важно, как с ней. Скажи лучше, что тебе нужно в тюрьме?

* * *

Как пахнет сэнский раствор, Кира не знала, говорили, что никак, но пробовать или хотя бы вскрывать ампулу девушке не доводилось. А вот розовый порошок «сэнской щепоти» запах имел крайне резкий, пронзительный, этакая смесь розового масла с чёрным перцем. Неприятный? Нет, пожалуй, просто странный. Так пахнут тюки, извлекаемые из трюма цеппелей, экзотические пряности в лавке, так пахнут дальние страны… Которые можно увидеть после двух, ну, трёх затяжек.

– Я сделал четверть, добрая синьора, – прошелестел здоровяк, пристально глядя на Киру. Судя по розовым зрачкам, здоровяк активно пользовал «щепоть» и потому точно знал, что нужно делать. – В первый раз нужно делать четверть, иначе улетите в Пустоту.

Его ловкие пальцы продолжали ласкать тонкую чёрную трубку, чрево которой только что наполнилось смесью табака и «щепоти». Осталось поднести уголёк, что поблёскивал тут же, в малюсенькой жаровне, и вдохнуть дым. Всё вокруг шептало «Давай!» – полутьма комнаты, красные угольки, едва заметная чёрная трубка, белозубая улыбка.

И аромат.

Основной зал притона располагался за двумя стенами, в арендованный Кирой «кабинет» даже лёгкий шум не долетал, но аромат… Устоявшийся аромат «сэнской щепоти» пропитал здание, казалось, висит повсюду лёгким дымом. Действительно так? Нет? Или это запах туманит голову? От запаха всё плывёт перед глазами, вот и кажется, что это дым… Или же полумрак действительно сплетается в лицо Драмара? Его улыбка. Его глаза. Его волосы. Или это не дым, а слёзы? Что мешает смотреть в полумрак? Аромат розовой «щепоти»? Боль?

– Добрая синьора? – Служитель заботлив, как мама. – Вам раскурить?

Клиенты бывают разные, некоторые не желают отвлекаться, тратить время на такую ерунду, как подготовка. Здоровяк привык и ждёт ответа.

И с удивлением слышит:

– Не нужно.

Кира встаёт и медленно идёт к выходу, не скрывая слёз. Лучше они, горькие и солёные, чем забытьё в дыму «щепоти». Лучше так.

– Я люблю тебя, Драмар, я тебя не предам.

Девушка уходит. Служитель шепчет: «Богатая сука», и с наслаждением раскуривает бесплатно доставшуюся трубку. Служитель доволен.

У дверей притона скучал дорогущий спортивный «Бебес», изогнутый, словно жлун с ушерского герба, красивый до невозможности и, как положено, от чего сходила с ума вся «золотая молодежь» Герметикона, – алый. Изящный, алый и совершенно неуместный в Запределье. «Бебес» сторожили четверо парней, демонстративно не скрывающих расстёгнутые кобуры с тяжеленными револьверами – совершенно правильный, очень современный подход.

Григ отметила картинку, хмыкнула про себя: «Кто-то пошёл в отрыв», хотела пройти мимо, но не получилось. Замедлила шаг, потому что увидела вышедшую из притона рыжую девицу в расстёгнутом чёрном пальто.

«Какая встреча!»

Орнелла не боялась быть узнанной: легкомысленная одежда и яркий макияж совершенно её преобразили, не оставили ничего от хладнокровного капитана, командовавшего в Фадикуре тактической группой вооружённых сил Компании. А вот Кира не изменилась, осталась такой же грустной, как тогда, по дороге на полевой аэродром, а значит, она до сих пор не пришла в себя. И захлопнувшиеся за её спиной двери притона молчаливо подтвердили догадку капитана Григ.

«Привет, Кира! Надеюсь, тебе весело в компании с наркотой, слабачка?»

Но юная Дагомаро не услышала беззвучной фразы Орнеллы. Уселась за руль «Бебеса» и резко взяла с места, заставив прохожих шарахнуться в стороны. «Борд» с запрыгнувшими парнями пристроился следом.

– Это она? – негромко спросила Эбби.

– Ага, – кивнула Григ.

– Здорово её шарахнуло.

– Не здоровее других, – с неожиданной злостью резанула Орнелла. – Это война, ипать её через колено, пусть знает, что не хрен с нами связываться!

– Ухской пыли не желаете?! – прошелестел подваливший пушер. Девушки задержались неподалёку от известного притона, и уличный торговец молниеносно приступил к делу. – Лучшая в Унигарте! Отдам по дешёвке!

– По дешёвке? Ха! Как бы не так! Обманет и не подавится. – Второй барыга доверительно склонил голову. – Вот у меня ухская пыль действительно дёшева. И товар отменный, этого урожая.

– Вы ведь новые девушки Серого? Не слушайте Ягеля, все знают, что он сам колется и поэтому товар бодяжит.

Говорили барыги не очень громко, но достаточно зло. Орнелле показалось, что они вот-вот вцепятся друг другу в глотки, начнут рвать воротники одинаково куцых и одинаково клетчатых пальто – только у одного белое с чёрным, у второго красное с зелёным, – но, к некоторому её удивлению, драки не случилось. Тощие торговцы предпочитали обливать друг друга помоями без рукоприкладства.

– Кегель обманет с ценой, он всегда заламывает!

– Что у вас есть? Овощи? Мясо? Рыба? – Худющий Кегель лихорадочно посмотрел на девушек. – Я возьму что угодно.

– Пять грамм пыли за кило картошки! – немедленно предложил Ягель. – Пять грамм настоящей ухской пыли нынешнего помола!

– Семь!

– Мы не колемся, ребята, так что вы не по адресу.

– Сэнский раствор?

– Болиана?

– Как насчет жиги?

– Можно золотом.

– Но лучше продуктами.

– Какие продукты у вас есть?

Приоритеты Запределья стремительно менялись, и хорошая еда уже ценилась наравне с золотом. Даже чуть больше, потому что золото нельзя есть. Неделю назад ушерцы ввели карточки, и чёрный рынок, который до сих пор рос последовательно, но неспешно, распух втрое. Спекулянтов расстреливали ежедневно, но остановить их военные не могли. Да и как остановишь, если продуктов не хватало даже наркоторговцам?

– Выбрали?

– Нам ничего не нужно.

– Может, «щепоть»?

– Нет.

– Отдам за полкило картошки.

– Ты всё поняла?

Орнелла не сразу осознала, что эта фраза не продолжала их с барыгами разговор. Не осознала, почему мгновенно обернулась, услышав за спиной тихий, оставшийся без ответа вопрос. К кому он был обращен? Какая, в общем, разница? Жизнь в Омуте проходит под девизом «Не твоё дело!», Запределье в этом отношении вполне обыкновенный район, тут не принято соваться и высовываться, но Орнелла повернулась. Высунулась то есть. Потому повернулась, что подсознательно уловила в тихом голосе гадливенькие нотки. Мягкий, вкрадчивый вопрос, и на удивление омерзительное ощущение от него, такое, что хочется сплюнуть.

Орнелла повернулась ещё до того, как последовало продолжение:

– Первый будет самым дорогим: половина билета. С ним ты можешь даже поплакать, не стесняйся, они это любят…

Низенький носатый ублюдок. Маленькие глазки, беленькие ручки… Наверняка потные, вечно чуть влажные, наверняка… У того они были именно такими: мягкими, как голос, никогда не знавшими работы, податливыми и влажными. Руки у того были такими. Только у этого, носатого, ногти обломанные, а тот, из прошлого, с ямочкой на подбородке, посещал маникюрный салон.

– Следующие будут стоить дешевле, но таковы законы бизнеса: первый цветок самый дорогой. Ты всё поняла?

– Да.

Сколько ей? Двенадцать? Тринадцать? Может, вообще десять? Худенькая, поэтому сразу не скажешь. Две кофты, цветастая юбка, платок и глазища. Огромные, как блюдца, голубые глазища, что смотрят на мразь Запределья с детской – с детской, чтоб вас всех закопали! – наивностью.

– Что ей нужно оплатить? – хрипло спросила Григ.

– Не твоё дело, – тут же отозвался маленький и, наверное, потный. С обломанными ногтями.

Отозвался, процитировав одно из главных правил Омута, но отозвался неправильно. Колотушка не поняла, что именно привлекло внимание Орнеллы, среагировала на исказившееся лицо подруги и резким, коротким, но очень сильным тычком швырнула маленького на стену. Короткий вскрик. Второй удар, под вздох, и Эбби замерла, не позволяя носатому сползти вниз.

Ягель и Кегель оценили высочайший профессионализм Колотушки и тихонько растворились в толпе. Глазастая хотела метнуться следом, но Орнелла ухватила её за руку.

– Я задала вопрос.

– Не твоё дело, тварь, – задыхаясь, ответил носатый. Он в отличие от барыг не сообразил, что крепко попал. – Ты ещё узнаешь…

Слушать до конца Эбби не стала: левой рукой она продолжила удерживать носатого у стены, а правой нанесла свой «фирменный» удар в челюсть. Раздался хруст, а сразу за ним – вой, сообщающий, что в ближайшие месяцы носатому придется обходиться жидкой пищей. Большая проблема в нынешнем Унигарте.

Колотушка видела, что Григ в бешенстве, и действовала предельно жёстко. Следующим ударом она сломала носатому предплечье левой руки, после чего поспешила за Орнеллой, которая торопливо повела девчушку прочь.

– Мы с братом улететь хотели, – тихо произнесла голубоглазая. Расправа над носатым произвела впечатление: девочке стало так страшно, что она даже плакать не могла. – Отца на фронте убило, мама три дня назад исчезла, ушла за едой и не вернулась. Все говорят, здесь скоро война случится, приотцы придут и всех изнасилуют, вот я и решила, что нужно ехать.

– Куда?

– Куда-нибудь.

– Он обещал билет? – глухо спросила Григ.

– Мне и брату, – подтвердила девочка. – Только я отработать должна.

– Где брат?

– Дома остался, меня ждёт. – Только сейчас её губы задрожали. – Скажите, вы не будете меня бить?

– Дерьмо, – едва слышно прошептала Колотушка. – Дерьмо.

Орнелла же взяла девочку за плечи, повернула к себе и внимательно посмотрела в глаза.

– Я знаю место, где продают дешёвые билеты.

Сказала, как поклялась, с невозможной искренностью, но голубоглазая рискнула переспросить.

– Правда? – едва слышимый шепот.

– Правда, – подтвердила Григ. – Ты расскажешь тёте Эбби, как найти брата, и мы поможем вам улететь. Обещаю.

Девочка всхлипнула, а потом, не сдержавшись, уткнулась носом в рукав Орнеллы и разрыдалась.

А Колотушка покрутила головой, вздохнула и тихонько заметила:

– Мы же здесь воюем.

– Не с детьми, – помолчав, отозвалась Григ.

* * *

– Да, детей тоже, – подтвердил Дробинский.

– В лагеря? – переспросил ошарашенный Селтих.

– Куда же еще?

– Ты серьёзно?

– Абсолютно.

Разговор завязался в салоне «генеральского» вагона идущего на восток бронепоезда. Большую часть пути Ере и Фель проделали, не видя друг друга, каждый в своём кабинете, со своими подчинёнными, занятый собственными делами, и лишь незадолго до прибытия неожиданно оказались в одной комнате. Вошли почти одновременно: когда Дробинский появился со своей стороны, Селтих едва успел дойти до бара. Короткая пауза, недовольные взгляды, но воспитание взяло верх: Ере налил председателю коньяка, и мужчины расположились в креслах.

Первые несколько минут разговор откровенно не клеился, однако затем командующий коснулся результатов бурной деятельности Комиссии, и Фель, как ни странно, не ограничился обыкновенным «Я знаю, что делаю».

– Если родители арестованы и помещены в лагерь, куда девать детей? На улицы? Согласись, Ере, это жестоко. Элементарное человеколюбие заставляет нас отправлять детишек вслед за родителями.

– Ты сейчас говоришь серьёзно?

– Я рассказываю тебе, что делаю, а серьёзно звучат мои слова или нет, решать тебе, – довольно жёстко ответил Фель.

Такое поведение с Селтихом с недавних пор вошло у Дробинского в норму: он набрал огромную силу, контролировал все полицейские организации Приоты, а очевидная симпатия Арбедалочика добавляла ему уверенности. В бронепоезд председатель заявился со свитой, ни в чём не уступающей свите командующего: адъютанты, помощники, связисты, повара и многочисленная охрана. Также присутствовали две стенографистки: в отличие от Ере Дробинский не мог обходиться адъютантами.

Фель догадался, что тема неприятна Селтиху, и намеренно пустился в пространный рассказ:

– За образец я взял концентрационные лагеря, которые Компания строила на Мирте, но усовершенствовал идею. Я решил, что следует чётко распределить контингент по учреждениям: лагеря первого типа предназначены для приотцев, которые сотрудничали с волосатиками на оккупированных территориях. Степень вины каждого определят полевые суды, срок заключения – до одного года.

– Весьма гуманно, – пробормотал командующий, поднося к губам бокал.

Больше всего на свете ему хотелось вдавить стекло в самодовольную физиономию председателя КЧД.

– Разумеется, гуманно, поскольку эти осуждённые – наши сограждане, – усмехнулся Фель. – В лагеря второго типа я отправляю тех ушерцев, которые жили и работали в Приоте ещё до начала военных действий. Некоторые из них открыто приветствовали приход оккупантов.

– Не все, – заметил Ере.

– Не важно, – покачал головой председатель. – Нет необходимости вычислять, кто приветствовал, а кто нет. Нужно изолировать всех.

– Какие сроки им положены? – Благодаря приложенным усилиям вопрос прозвучал ровно, даже равнодушно.

– За что судить мирных граждан? – искренне удивился Дробинский. – Ты не понял, Ере, мы не наказываем этот контингент, а принимаем превентивные меры для исключения возможности бунтов и саботажа. Они будут сидеть до конца войны.

Именно с вопроса о детях живущих в Приоте ушерцев и начался их увлекательный разговор.

– Что же ты уготовил военнопленным?

– Не волнуйся, Ере, я поступлю с ними гуманнее тебя, – не удержался от колкости председатель.

Селтих вздрогнул. Так сильно вздрогнул, что коньяк, которого в бокале было едва-едва, пролился на пол.

Ере не посещал фадикурские лагеря после экзекуции, но видел фотографии. И до сих пор не мог поверить, что именно он отдал приказ менсалийцам «охранять пленных».

– Волосатики подняли бунт, – глухо произнёс командующий.

– Так мы говорим. – Фель глотнул коньяк и весело посмотрел на генерала. Дробинский догадывался, что фадикурская история сильно подействовала на Селтиха, подтвердил догадку и с удовольствием топтался на больном. – Для военнопленных предназначены лагеря третьего типа: усиленная охрана, плохое питание и тяжёлые работы. Будут восстанавливать разрушенное, прокладывать новые дороги, новые ветки чугунки и так далее. Одним словом: каторга.

– Это называется гуманно? – хмыкнул командующий.

– Конечно, гуманно, – с энтузиазмом ответил Дробинский. – Ведь тех, кто не сдохнет до конца войны, я освобожу. И не волнуйся, Ере, народ с нами.

– Народ ты отправляешь в лагеря первого типа.

– Только тех, кто этого заслуживает.

– Они согласны с тем, что заслуживают?

Несколько мгновений председатель внимательно смотрел на командующего, после чего поднялся, взял у Селтиха бокал и отошёл к бару, чтобы вновь налить коньяка. И оттуда поинтересовался:

– Хочешь серьёзный разговор?

Похоже, пришло время выяснить отношения.

– Я хочу понимать, что происходит в моём тылу, – твёрдо произнес генерал. – Ведь рано или поздно мне придётся вернуться.

Прозрачный намёк на то, что с фронта приедет очень много вооружённых людей, привыкших подчиняться Селтиху и считающих, что полицейские и жандармы прятались от войны за их спинами.

Ере понимал, что сильно рискует: сейчас он фактически угрожает, и если Дробинский вспылит, они могут остаться врагами навсегда. С другой стороны, председатель сам предложил поговорить начистоту, и с его стороны было бы глупо обижаться на откровенность.

А Фель и не обиделся. Улыбнулся, словно услышал то, что ожидал, поднёс генералу бокал с коньяком, вернулся в кресло и негромко спросил:

– На что мы с тобой могли рассчитывать ещё десять лет назад?

– Ну… – потянул не ожидавший подобного интереса генерал.

– Ты, учитывая происхождение, мог стать сенатором.

– Вряд ли, – махнул рукой Ере. – В столице никогда не любили провинциалов с правого берега.

– Но ты мог, – с нажимом повторил Дробинский. – А мой потолок: начальник полицейского участка.

– К чему ты ведёшь?

– Почему случилось так, что мы с тобой стоим на вершине?

– Потому что верно служим Компании, – цинично ответил Селтих.

– Мы поднялись наверх, потому что Махим разбудил работяг и отодвинул от власти богачей, – подавшись вперёд, произнес председатель. – Махим в корне изменил Приоту, благодаря ему мы получили возможность подняться на невероятную высоту, но теперь необходимо вернуть быдло в стойло. Я не хочу потерять власть, которая есть у меня сейчас только потому, что лидер моей партии сдуру проиграет выборы. А ты?

– Я вниз вообще не хочу, – не стал скрывать командующий. – Я там, собственно, никогда и не был.

– Поэтому нам нужны концлагеря для приотцев, – убеждённо заявил Дробинский. – Мы должны вдалбливать им в голову, что они виноваты. В том, что сотрудничали с ушерцами, а если не сотрудничали, то в том, что не устраивали диверсий. В том, что ушерцы вообще пришли. В том, что неурожай… Да в чём угодно! Что бы ни случилось, виноваты они и только они! Ушерцы у нас будут виноваты вообще всегда, их доля рабская, а приотцев будем периодически осаживать, чтобы не распускались и всегда держали в голове возможность оказаться за колючей проволокой. Постепенно возьмём их за горло и вернём в состояние послушного скотства.

– Так можно доиграться, – тихо произнес Ере. – Если будем постоянно давить, рано или поздно последует взрыв.

– Не волнуйся, есть способы выпускать пар, – хихикнул Фель. – Это вопрос пропаганды.

Раздался негромкий стук, дверь приоткрылась, и в салон заглянул Марти Бланк, новый адъютант Селтиха. Такой же розовощёкий и кудрявый, как его предшественник Аллен Гох.

– Прибываем через тридцать минут.

– Хорошо, Марти, я скоро.

– Да, господин командующий.

– Симпатичный, – оценил Дробинский, когда за штаб-лейтенантом закрылась дверь. И тут же, не позволив Селтиху вступить в разговор, продолжил: – Как видишь, с тылом у тебя всё в порядке, не переживай. Ты, главное, освободи Кардонию от ушерцев, а с народом я разберусь.

– Не слишком круто?

– А ты как планировал стать диктатором? Выиграть выборы?

– Что? – Селтих снова вздрогнул. И поздравил себя с тем, что в общении с Дробинским это входило в привычку.

– Меня за дурака не считай, – усмехнулся Фель. – Твои планы у тебя на лице написаны крупным почерком. Но я на твоей стороне, Ере, и это не шутка и не ложь. Ты набрал слишком много очков, влюбил в себя народ, и мне за тобой не угнаться. А если попытаюсь свалить тебя, могу погибнуть. Единственное, что меня немного смущает, – твоё чистоплюйство. Ты вздрогнул, когда я упомянул о пленных.

Спорить с этим замечанием было глупо, поэтому Селтих коротко мотнул головой:

– Пятнадцать тысяч, Фель, их было…

– Я знаю сколько, – отмахнулся председатель. – Знаю, но уже забыл. И ты забудь. Ты обязан быть твёрдым, как галанит.

– Вообще-то я кардониец.

– Не будешь как галанит, станешь им ненужен, – хмыкнул Дробинский. – Или спятишь. То есть всё равно станешь ненужен. Пятнадцать тысяч, двадцать, тридцать – не имеет значения. Сейчас ты должен думать о том, что я намерен договориться. Ты главный, потому что в твоей руке меч – армия. Я со своим кинжалом займу вторую строчку. Так что не мешай мне готовить почву для всеобщей радости по поводу твоего единоличного правления.

Поверить? Или нет? Селтих не ожидал такого поворота, а потому не находился с ответом, растерянно глядя на председателя КЧД. Довольный произведенным эффектом Дробинский тихонько рассмеялся и потрепал генерала по руке:

– Ответишь потом, Ере, тебе нужно тщательно обдумать услышанное. – Глотнул коньяка и как ни в чём не бывало осведомился: – Кстати, забыл спросить, что у нас с наступлением?

– «Линия Даркадо» действительно крепка, – медленно произнёс Селтих. – Пока я прощупываю оборону ударами.

– А волосатики?

– Огрызаются.

* * *

«Нежная моя Этна!

Теперь у тебя есть все основания презирать меня. Ненавидеть. Отказаться от моего имени. Теперь я выпачкался по уши…

Но это война, моя нежная Этна, мы её проигрываем, а потому пускаем в ход всё более тяжкое оружие. Я грязен, я весь в крови, зато мы держим оборону, не позволяя землеройкам добраться до Унигарта, а значит – до Ушера. И я больше не ищу прощения, я знаю, что не получу его.

После «Тикарской печи» мне было плохо. Теперь ещё хуже. Но я никому не признаюсь, я молча и честно исполняю свой долг. Наверное, поэтому они оставили именно Двадцать седьмой отряд: из-за того, что мы молча и честно исполняем свой долг. Мы пошли и сделали. Несколько недель назад мы затопили «Тикарскую печь», теперь же, подобно морякам древности, ищем ветра.

Ты уже слышала о «Безжалостных»?

Так вот, это мы.

Это я.

Я честно выполняю приказы.

Но пусть хранит тебя святая Марта от того, что мне приходится видеть. И уж тем более от того, что мне приходится делать…»

Из личной переписки фельдмайора Адама Сантеро

27-й отдельный отряд алхимической поддержки

Приота, полуостров Длинный Нос, середина ноября

– Ветер!

– Ветер!!

На той стороне бешено лязгают металлические трещотки, разрывая уши и навевая страх. Воплей не слышно, однако Сантеро знает, что землеройки вопят:

– Ветер!!!

И улыбается.

Да, ветер. Идущий с Банира «зирв». На северном берегу Длинного Носа он дует часто, направление почти не меняет: от океана в глубь Приоты, и алхимикам там работается легко. На северном берегу Длинного Носа можно атаковать по нескольку раз в день, и трещотки землероек почти не умолкают. Предупреждают о надвигающейся беде, долбят по нервам, рвут их на части, не позволяя расслабиться. Здесь же, в центре перешейка, сложнее. Сюда «зирв» долетает нечасто, затихнуть может молниеносно, только что есть, и вот уже нет его, а потому каждый его вздох – удача, которой необходимо воспользоваться.

– Ветер!

На той стороне паника, и для неё есть все основания: «зирв» подхватывает и несёт с собой облака алхимических приветов от Двадцать седьмого отдельного отряда. Только теперь не огненные, а ядовитые. Огненные ждут своего часа в запасе, а сейчас алхимики воюют газом, мчатся туда, где должен проснуться «зирв», и газомёты выпускают приветы из оснащённых специальными баллонами «Азунд». «Зирв» – морской ветер, опытные ушерцы предсказывают его гораздо точнее землероек и за несколько часов узнают, куда нужно перебросить алхимиков. А землеройки врубают трещотки только после того, как начинают трепыхаться полосатые ветроуказатели. Бывает так, что землеройки не успевают среагировать, и тогда тяжёлый газ находит тех, кто не успел натянуть маску. Или же неплотно прижал её к лицу. Или порвал случайно. Ведь газу достаточно одной-единственной дырочки, чтобы найти того, кому не повезло… Которых с каждым днём становилось всё меньше.

Первые атаки были очень серьёзными, потери землероек исчислялись сотнями, ушерцы даже предприняли несколько удачных прорывов, выпрямив в нескольких местах линию фронта. Но потом у приотцев появились противогазы, защитные костюмы, и теперь атаки алхимиков не имели особого военного смысла. Они лишь держали землероек в постоянном напряжении. Изматывали. Доводили до исступления.

Тоже немало, если вдуматься.

– Удачный день.

– Неплохой.

Лицо фельдкапитана Цимке скрывает тяжёлая маска: резина, медь, трубки, стекло – ужасающая конструкция связана с очищающим коробом, и оттого Адам едва разбирает слова. Но всё-таки разбирает – привычка. В последнее время они так часто надевают противогазы, что появилась привычка разбирать сдавленные ими голоса.

– Хорошо, что у них тут «воздуха» не оказалось.

– Согласен.

Самое неприятное для отряда – ответные налёты аэропланов. Услышав трещотки, пилоты поднимают в воздух машины и с яростью охотничьих псов бросаются на поиски алхимиков.

Все ненавидят алхимиков.

Отряд прикрывают два «Клоро» с зенитными «Гаттасами», но этого мало, чтобы обеспечить настоящую защиту, поэтому ушерцы всегда с тревогой смотрят на небо. А вот на позиции землероек – спокойным взглядом профессионала.

Сантеро встаёт на башню и подносит к стёклам противогаза бинокль, тихонько матерится, снимает маску и повторяет манёвр.

– Нарушаешь.

– Мы тут отработали.

В словах есть смысл: алхимические облака уже далеко, «зирв» унёс их к приотцам, задул в окопы, в бронетяги, в лёгкие тех, кто не успел надеть противогаз. Тел в бинокль не видно, но Адам знает, что в траншеях лежат люди, и некоторые из них больше не встанут. Адам знает, что хорошо отработал, но не улыбается.

Он исполнил приказ. Не более.

* * *

– Позволишь начать с личного? – Маршал Тиурмачин вошёл в кабинет Дагомаро без доклада. И не просто вошёл: почти ворвался. Вопрос бросил резко, на грани оскорбления, и продолжил раньше, чем консул ответил: – Мои люди видели Киру в Запределье!

– Я знаю, что она там бывает, – хладнокровно отозвался Винчер.

И его спокойствие окончательно вывело старика из себя:

– Ты обезумел? Почему ничего не делаешь?!

Пару раз во время короткого выступления маршал дёрнулся так, словно хотел ударить Дагомаро по лицу, пару раз его рот яростно кривился. Бешенство – вот что пылало в глазах Тиурмачина, лютое бешенство, и лишь могучая воля помогла ему сдержаться. Но консул помолчал, разглядывая беснующегося эрсийца, после чего предложил:

– Присядь. – Переложил пару бумажек, всем видом показывая, что неожиданный визит оторвал его от необычайно важных дел, и продолжил: – Я осведомлён о передвижениях Киры…

– И не мешаешь?

– Помешал бы, употреби она хотя бы раз хотя бы один наркотик. – Консул повысил голос. – Кира стоит на краю, но не бросается вниз. Ей тяжело, она ищет выход, подходит к запретному, но отказывается от него. И я горд за свою девочку.

Долго, почти полминуты, эрсиец буравил Винчера недоверчивым взглядом, но в конце концов выдохнул, показывая, что гнев ушёл, присел в указанное кресло и мрачно осведомился:

– Уверен?

– Абсолютно, – подтвердил Дагомаро. – Не нужно ей мешать.

– Надеюсь, ты прав.

– В этом я прав. – Консул откинулся на спинку кресла, свёл перед собой руки и деловым тоном продолжил: – Я рад, что ты заехал, Гектор, как раз хотел посылать за тобой.

– Что-то случилось?

– Помпилио действительно расспрашивал Арбедалочика о смерти Лилиан.

Маршал выдержал короткую паузу и поинтересовался:

– Кира рассказала?

– Да.

Следующий вопрос Тиурмачин задал довольно спокойно, почти небрежно, однако консул давно знал старика и видел, каких усилий стоило эрсийцу напускное безразличие.

– Что ответил Арбедалочик?

– Сначала обвинял меня, а потом Кира его пристрелила.

– Жаль, что не застрелила, – посетовал маршал и таким образом откровенно поведал о том, что творилось у него на душе.

Но Винчер не стал заострять внимание на терзающих старика страхах. Поморщился едва заметно, после чего задумчиво произнёс:

– Если Кира сказала правду, Арбедалочик не смог и никогда не сможет доказать свою невиновность. В конце концов, именно он устроил покушение на дер Даген Тура, заманив «Пытливый амуш» в ловушку.

– Если Кира сказала правду? – встрепенулся услышавший главное эрсиец. – Ты сомневаешься?

– Я знаю свою дочь, – вздохнул консул. – Она, конечно, повзрослела, стала врать лучше, чем раньше, но не настолько, чтобы меня обмануть. Или Кира солгала мне, или же не передала разговор до конца.

– …потому что Арбедалочик убедил Помпилио в своей невиновности?

– Или убедил её.

– Или она мучается в сомнениях.

– В любом случае всё обстоит хуже, чем мы ожидали, – подвёл неутешительные итоги Дагомаро. – Жаль, что наступление заставило лысого ублюдка сесть в другой самолёт.

– Ты ещё Змеиный мост вспомни, – угрюмо предложил старик.

Две попытки уничтожить дер Даген Тура закончились провалом. Сначала проклятый бамбадао ухитрился вырваться из приговорённого Убинурского скорого, а потом счастливо избежал полёта на заминированном аэроплане, который готовили для него по приказу маршала. Какое-то время Тиурмачин и Дагомаро надеялись, что адиген сгинул в мясорубке Межозёрья, но тот вернулся, к тому же переговорив с Арбедалочиком, и теперь заговорщики в полной мере поняли смысл выражения «Земля горит под ногами».

– Нужно принимать решение, – глухо сказал консул.

– Помпилио ничего не сделает без доказательств.

– Когда он их соберёт, будет поздно.

– Вот именно.

Устраивать покушения в Унигарте они пока не рисковали: опасно, к тому же Помпилио предоставил достаточно возможностей за пределами Длинного Носа. Теперь, конечно, и Дагомаро, и Тиурмачин готовы были действовать без оглядки, атаковать хоть в Унигарте, хоть в его окрестностях, но адиген принял меры: вот уже две недели не высовывался с виллы, которую тщательно охраняли лингийские егеря. А по некоторым данным, солдатики были переодетыми гвардейцами из полка личной охраны дара Антонио, о которых говорили, что половина из них бамбальеро, а с остальными лучше не связываться.

Вот и думай, как тут выкручиваться…

Маршал, решив, что разговор окончен, опёрся о подлокотник, собираясь подняться на ноги, но консул его остановил:

– Я не обижаюсь за то, что ты меня бросаешь. Я всё понимаю.

И тем заставил вернуться в кресло. Старик вздохнул, но ответил честно:

– Маршалы больше не верят в Кардонию.

И тем всё объяснил.

Это был их первый серьёзный разговор с того момента, как по Унигарту поползли слухи об эвакуации Эрсийского экспедиционного корпуса. Консул, разумеется, тут же запросил подтверждение и получил его по официальным каналам, из штаба корпуса. Теперь они общались на другом уровне.

– Маршалы не верят в меня, – уточнил Винчер.

– Да, в тебя, – не стал скрывать Тиурмачин. – Компания побеждает, и спасти Кардонию могут только адигены. Постарайся с ними договориться. – Кривая ухмылка. – Например, убеди лингийцев, что дер Даген Тура убили приотские шпионы по заказу Арбедалочика.

– Помпилио ещё жив, – прищурился консул.

– Вот и поторопись. – Гектор пожевал губами: старческий жест наглядно продемонстрировал консулу, как сильно сдал Тиурмачин за последнее время, и с неожиданной искренностью произнёс: – Я мог бы убедить маршалов оставить Экспедиционный корпус ещё на месяц, но не стал, потому что хочу убраться отсюда как можно скорее. Я боюсь Помпилио, Винчер, и мне не стыдно в этом признаваться. Я стар, мне осталось немного, но я хочу прожить эти дни. Я запрусь в своём замке на Эрси и проживу их в надежде, что мой бывший друг меня не достанет.

– А что делать мне? – грустно спросил консул.

– Ждать и молиться.

Глава 3,

в которой на сцене появляется Йорчик, Тиурмачин делает ставку, Сантеро и Хильдер остаются вместе, а Помпилио передаёт послание и долго беседует с Крачиным

Трудно ли прослыть самым опасным преступником планеты? С одной стороны, чего сложного? Это ведь не хлеб сеять, не новые машины придумывать, не трактаты научные выписывать – ни ум, ни знания, ни умения не нужны, только жестокость. Даже силы особенной, если вдуматься, для злодейств не требуется: большинство преступлений совершается подло, из-за угла, да в спину, пока не ждёт никто, не готовится к отпору. Трусливо совершаются, без жалости и без совести. Впрочем… Кэмерон, естественно, подонком себя не считал, гордо именуясь «солдатом будущего» и «добродетельным воином, храбро сражающимся с ненавистной тюрьмой, в которую обратила мир проклятая власть». Чья власть? Не важно – любая.

Кэмерон был террористом, входил в группу неуловимого анархиста Огнедела, участвовал в покушении на Махима и прямо перед войной получил смертный приговор. Точнее, ещё не получил: из-за начала боевых действий последнее заседание перенесли, но в вердикте никто не сомневался. И по причине полной очевидности своей судьбы держался Кэмерон на удивление нагло: дерзил обвинителям и судье, смеялся во время рассказа о преступлениях и громко сожалел о малом количестве жертв.

Нагадили ребята Огнедела знатно: помимо покушения на Махима и каатианского посланника дер Саандера, которого сожгли вместе с супругой, террористы взорвали грузовой вокзал Унигарта, пустили на дно две канонерки и устроили пожар в редакции одной из газет; другими словами, настроили против себя всю Кардонию, а потому охранять Кэмерона приходилось особо. Его поместили в отдельную камеру, находящуюся в закрытом коридоре подвала Строгого корпуса. Посреди коридора установили дополнительную бронированную дверь, за которой скрывался пост охраны, а дежурить в него отбирали лишь самых опытных и надёжных тюремщиков, способных справиться с ненавистью к подлому убийце и честно исполнить свой долг. Несмотря на то что мечтали перерезать мерзавцу горло.

Посещать преступника имели право только директор тюрьмы, прокурор Унигарта и адвокат; а выводили Кэмерона один раз в неделю: помыться в соседнюю камеру, в которую приносили бочку с водой. Пищу преступнику готовили под наблюдением полицейского, который не только придирчиво рассматривал каждый ингредиент, но и самолично пробовал блюда. Правда, на кухне. А затем работающие при поварах заключённые тащили еду с первого этажа Вспомогательного корпуса в подвал Строгого. Под строгим надзором, разумеется, тащили, но…

Но это была единственная возможность достать Кэмерона.

Террорист умер после завтрака. Отдал тарелки и приборы через окошко в двери. Прошёлся по камере, поглаживая ручкой раздавшийся животик да насвистывая залихватский мотивчик, чему-то улыбнулся, остановившись рядом с койкой, и вдруг упал. Не медленно опустился на пол, а именно упал, потому что руки и ноги отказали мгновенно, не дав возможности подскочить к двери и постучать, призывая на помощь. И закричать не получилось: изо рта Кэмерона обильно пошла кровавая пена. Когда же она закончилась, голосовые связки оказались парализованными.

А вот сознание не исчезло, не потерялось, потому что боли не было, только неприятный привкус крови во рту, ощущение безмерной слабости и отчётливое понимание надвигающегося конца. Именно в этом заключался главный эффект старинной адигенской отравы: тридцать минут парализованный Кэмерон тоскливо ждал смерти, тридцать минут понимал, что всё кончено, а это самое «всё» никак не кончалось. Тридцать минут преступника безжалостно держали на пороге и лишь потом впустили в никуда.

* * *

– Ты всегда был мне другом…

– Нет, – неожиданно громко перебил девушку Тиурмачин. – Я никогда не был тебе другом. – Он выдержал короткую паузу, глядя Кире в глаза, и продолжил: – Наставником, советчиком, иногда защитником, иногда утешителем, но никогда – другом. Ты – почти дочь мне, как я могу быть тебе другом?

Ошарашенная девушка несколько раз хлопнула глазами, непроизвольно скопировав жест безмозглой куклы, и переспросила:

– Родители не могут быть друзьями?

– Умные – не могут и не должны.

– Почему?

– Потому что чувства родителей гораздо выше. – Старик погладил сидящую рядом девушку по волосам. – Намного выше.

Они расположились в кабинете Тиурмачина, на длинном кожаном диване, стоящем у дальней стены, и действительно напоминали отца и дочь. Или внучку с дедом. Тёплые голоса, мягкие жесты, доверительная атмосфера… Но без всяких слов было понятно, что настроение у «внучки с дедом» плохое.

– Что же мне делать, дядя Гектор? – тихо спросила Кира.

– Разобраться в себе, – предложил Тиурмачин. – И понять в конце концов, что ты потеряла не друга, а любимого, и эту потерю тебе никто не возместит.

– Доводилось?

Неожиданный вопрос на мгновение сбил маршала с толку. Он едва заметно вздрогнул и выдал очень странную, неуклюжую улыбочку, рассеянную и беззащитную. Так мог улыбнуться человек «не от мира сего»: учёный, или писатель, или молодой священник, но на лице старого маршала эта улыбочка показалась маской. Мёртвой, неестественной маской.

– Я никого и никогда не любил, – тихо произнёс Тиурмачин. – Это плата за то, чего я добился.

– Извини, – прошептала девушка.

Однако старик, как выяснилось, не закончил.

– Но для тебя я сделал исключение, Кира, тебе досталось всё, на что способны остатки моей души. Всё тепло, которое я не растерял.

– Почему?

– Потому что я никогда и никого не любил, – мягко объяснил маршал. – Я женился по расчёту и предпочитал жене общество любовниц. Моим сыновьям предстоит множество сражений, поэтому я сознательно сделал их жёсткими, лишив их своей любви. Я был колючим, злым, свято верил, что поступаю правильно, но… Но двадцать с лишним лет назад понял, что нельзя прожить всю жизнь и никого не любить. Это неправильно. Двадцать с лишним лет назад Винчер показал мне тебя: спящую на руках кормилицы маленькую девочку, и я изменился.

– Я чувствовала твою любовь, – тихо сказала Кира. – И я люблю тебя.

– Вот и славно. – Тиурмачин вздохнул. – Не хочешь поехать со мной на Эрси?

– Не могу бросить отца. – Девушка отстранилась и машинально пригладила волосы, которые только что ласкала рука старика. – Здесь будет мясорубка?

– В Сенате Герметикона идут ожесточённые споры по Кардонии, адигены настаивают на введении миротворцев, но могут не успеть, – рассказал маршал. – Если приотцы прорвут «линию Даркадо», они дойдут до Унигарта за несколько часов, и тогда да, здесь будет мясорубка.

А ведь начиналась война с громких побед. Все улыбались и все были живы… Усилием воли Кира заставила себя не думать о Драмаре. Вздохнула и осведомилась:

– Миротворцев нет, потому что галаниты вставляют палки в колеса?

– Миротворцев нет, потому что адигены выдвигают Винчеру свои условия, – честно ответил Тиурмачин. – Мы проигрываем, и адигены хотят большой кусок пирога.

– То есть Кардония достанется не Компании, а корпорациям Ожерелья, – подвела грустный итог девушка. – В чём разница? Для чего погибло столько людей?

– Разница в том, – жёстко произнёс маршал, – что твой отец попытался остаться свободным. У него не получилось, но он попытался. И никто не смеет его обвинять.

– Я не обвиняю, – смутилась Кира.

– Я знаю, – кивнул старик и выразительно посмотрел на часы.

Разговор закончился. Они поднялись с дивана, Тиурмачин поцеловал девушку в щёку и проводил до дверей.

– Всё будет хорошо.

– В это нужно верить?

– В это всегда нужно верить.

Возникший в проёме адъютант галантно посторонился, но не удержался, «изнасиловал» девушку взглядом. Как, впрочем, и все остальные военные, встретившиеся ей по пути к маршальскому кабинету. Кира заявилась в штаб Эрсийского корпуса в ярко-красном платье, выгодно подчеркивающем её прекрасную фигуру. Платье, мягко говоря, не соответствовало обстоятельствам, но в последнее время девушке нравилась дерзкая, броская одежда, резко контрастирующая с царящим в душе мраком. Контрастирующая, но не разгоняющая.

– До свидания, дядя Гектор.

– До свидания, Кира.

Адъютант же, убедившись, что девушка покинула приёмную, вошёл в кабинет, закрыл за собой дверь и мгновенно услышал резкое:

– Узнал подробности?

– Допрос поваров и кухонного персонала ничего не дал…

Офицер ещё договаривал последнее слово, а маршал уже выплюнул второй вопрос:

– Что полиция?

– Расследование бурлит, но все возможные преступники отрицают свою вину. Полагаю, дело заглохнет.

– Понятно.

Тиурмачин угрюмо кивнул, показав, что принесённые адъютантом вести его не обрадовали. Однако самую плохую новость молодой офицер, как выяснилось, приготовил «на десерт»:

– Врач сказал, что, судя по внешним признакам, преступники использовали «рэчмольскую отраву».

«Проклятье!»

Известнейший адигенский яд не мог появиться в деле просто так. Это был знак, вызов, брошенная перчатка… Нет. Пока только знак. А то и вовсе выстрел наугад. У Помпилио нет доказательств, ни одного свидетельства того, что именно Винчер Дагомаро нанял Огнедела, а он, маршал Гектор Тиурмачин, знал об этом и не помешал замыслу консула. Не спас Лилиан дер Саандер от ужасной смерти. Доказательств нет, но Помпилио терпелив, он будет ждать столько, сколько потребуется. Он всегда будет рядом, и потому необходимо покончить с этим раз и навсегда.

«Прости, старый друг, но ты не оставляешь мне выбора…»

Старик вернулся в кресло и мрачно посмотрел на адъютанта:

– Обер-шармейстер Крачин явился?

– Ожидает в приёмной.

– Пусть войдёт.

«Зачем?»

Приказ явиться к маршалу Аксель получил вечером и не испытал ничего, кроме лёгкого удивления. Ну да, подал прошение об отставке, так ведь объяснил причину: хочет остаться на Кардонии, чтобы здесь защищать Эрси. С его точки зрения, поступок логичный, но не всем сослуживцам понятный. Неужели Тиурмачин хочет лично просить его остаться в армии?

«Бред!»

Манией величия Крачин не страдал и прекрасно понимал, что толковых обер-шармейстеров в маршальской армии предостаточно. И то, что конкретно этот обер-шармейстер был ещё и бамбальеро, ничего не меняло: армия сильна организацией, а не героями.

«Так зачем нужна встреча?»

– Хочу понять, почему ты решил остаться. – Вопрос от Акселя, разумеется, не прозвучал, но Тиурмачин решил сразу расставить точки над «i» и ответил на невысказанное, едва Крачин опустился в кресло. – Что случилось?

– Когда нас перебрасывали на Кардонию, то сказали, что здесь проходит линия противостояния с Компанией, – осторожно произнёс Аксель, теребя в руках фуражку. – Я убедился в истинности этих слов и именно поэтому подал прошение. Я хочу защищать Эрси на другой планете.

– Один?

– Вместе с ушерцами.

– Слышал, ты крепко сдружился с некоторыми из них, – медленно произнёс Тиурмачин, испытующе глядя на офицера.

– Это запрещено?

Прозвучало грубовато, однако маршал ответил сдержанной улыбкой:

– Перестань дергаться, Аксель. Я понимаю, ты не в своей тарелке, ты смущён происходящим, пытаешься сообразить, во что выльется наш разговор, и потому срываешься. Успокойся и задай вопрос, который у тебя на уме.

«Приказано говорить искренне? Хорошо, буду искренним, только потом не обижайтесь».

– Почему вы наводили обо мне справки, синьор маршал?

– Ты оказался единственным обер-шармейстером моей армии, который уберёг подразделение в Межозёрье, – серьёзно ответил старик. – Ты вывел ребят и несколько тысяч ушерцев из окружения, ты прорвался через фронт и стал легендой. Ты – герой, а я, знаешь ли, слежу за своими героями. Обер-шармейстеров много. Героев – мало.

«Армия сильна организацией, а не героями!» Аксиома не желала исчезать даже под напором лести. От искренних слов, идущих из уст самого Тиурмачина, становилось тепло, но Крачин сумел сохранить хладнокровие. Он хорошо знал, что добряки маршалами не становятся, во всяком случае – не на Эрси, – и с опаской ждал продолжения.

– Благодарю, – промямлил Аксель.

Ничего более умного в голову не пришло.

– А твоё прошение показывает, что ты не только герой, но и патриот, каких поискать.

– Я…

Маршал поднял указательный палец, приказывая помолчать, и продолжил:

– К сожалению, даже у меня не всегда получается действовать правильно. Я понимаю… Все маршалы понимают, что фронт здесь, на Кардонии, что если Компания возьмёт Ушер, она придёт на Эрси. И тогда, в самом лучшем случае, мы превратимся в подобие Менсалы.

– Не хотелось бы, – не сдержался Аксель.

– Согласен, – плавно продолжил Тиурмачин. – Но сейчас, увы, приходится выбирать меньшее из двух зол. Положение Ушера, увы, безнадёжно, и нам следует беречь силы для грядущей войны. К тому же активизировались повстанцы…

– Я понимаю.

– А я понимаю, почему ты решил остаться. Друзья, долг… Эта война стала для тебя личной.

– Так точно, синьор маршал.

– К тому же ты одинок, не так ли? – Тиурмачин взял со стола лист и сделал вид, что просматривает документ. – Нет жены, нет детей. На Эрси тебя никто не ждёт.

– Кроме племянников, – криво улыбнулся Крачин.

Он сам не понял почему, но смена темы ему не понравилась ещё больше, чем лесть. Аксель почувствовал подвох… Нет – даже опасность, и его нервы натянулись до предела.

– Для племянников ты наверняка герой, образец для подражания? – продолжил маршал.

– Есть такое дело.

– Показываешь им награды, рассказываешь о сражениях?

– Не без этого.

– Любишь их?

Врать не имело смысла.

– Как своих детей.

– Одному девять лет, другому восемь. – Тиурмачин бросил бумагу на стол и вперился в Крачина жестким взглядом. – Ещё у твоей сестры есть дочки-близняшки двух лет от роду.

– Муж-инженер и собака, – хмуро добавил кирасир. – Что вам нужно?

Наверное, имело смысл действовать тоньше, расчётливее, но старик устал. От вечно грызущихся между собой коллег-маршалов, от поражений последних недель, от страха перед Помпилио, от Кардонии. От проклятой Кардонии, на которой случилось столько дерьма, на которой всё запуталось и где ещё ничего не закончилось. Старик устал, а потому ударил наотмашь, надавил бронетягом, совершенно не задумываясь над тем, что делает.

– У тебя есть доступ к Помпилио дер Даген Туру, Аксель, и я хочу, чтобы ты его убил.

Фраза прозвучала неестественно, очень по-дурацки, но сидящие в кабинете мужчины плевать хотели на красоту слов. Для них только суть имела значение, а суть некрасивой фразы была ясна обоим.

Крачин опустил глаза и упёрся взглядом в фуражку, в кокарду, на которой был изображён герб Тиурмачина. Упёрся взглядом в герб человека, которому поклялся служить, и на губах откуда-то появилась странная горечь.

– Ты меня слышал?

– Вилла превращена в крепость, – хрипло произнёс Аксель. – Я убью адигена, но не смогу выбраться.

– Именно поэтому я напомнил о племянниках, – жёстко бросил маршал. – Четыре детские головы против одной лысой. Выбор за тобой.

– Вы действительно это сделаете? – Крачин посмотрел старику в глаза. – Вы действительно расправитесь с моей семьёй?

– Помпилио должен умереть, – глухо ответил Тиурмачин и повторил: – Выбор за тобой.

* * *

– Вы сделаете всё, что от вас потребуют, – уточнил бахорец. – Предъявите документы, предоставите багаж для осмотра, будете стоять у стены с задранными вверх руками, пока командир патруля раскуривает трубку… Поверьте, синьор Йорчик, я знаю, что говорю: за время боевых действий я в третий раз лечу на Кардонию, и ситуация только ухудшается. Когда ушерцы побеждали, они хоть как-то держали себя в руках, но с тех пор, как Селтих превратил их армию в отбивную, оккупационные власти становятся злее с каждым днём.

– Моего брата арестовали за саботаж, а он всего-то не успел пригнать в Унигарт один из пяти зерновозов, – сообщил стоящий неподалёку мужчина. – Возникли технические неполадки, цеппель не смог вылететь на Кардонию, а в результате мне приходится выручать брата из тюрьмы.

– Ушерцы совсем озверели.

– У них не хватает продовольствия.

– Нужно было думать об этом до начала войны.

– Тут вы правы.

Руди Йорчик молча кивал, словно соглашаясь со случайными собеседниками, с попутчиками по переходу на Кардонию, но их голоса становились всё глуше и глуше. Уходили, медленно, но неотвратимо превращаясь в бессмысленное гудение. В словах попутчиков Руди не видел ничего интересного, вот и отгораживался от них, делая вид, что разглядывает открывающийся из пассажирского цеппеля пейзаж.

Красивый, но немного мрачный пейзаж.

Сквозь миллиарды лиг Пустоты цеппель идёт, ориентируясь на неугасимый маяк Сферы Шкуровича, на яркое её пламя, которое видит сидящий по ту сторону перехода астролог. Совершая немыслимый прыжок, цеппель приходит к ней, к Сфере, и это первое, что наблюдают в иллюминаторы счастливые цепари. Но только не в те дни, когда сферопорт затянут плотными облаками. Пассер Йорчика вынырнул из «окна» примерно в лиге над поверхностью планеты, поскрипел чуть-чуть, получив «прощальный пинок» вниз, а когда успокоился, прильнувшие к стеклам пассажиры не увидели ничего, кроме туч. Лишь далеко-далеко на горизонте виднелись свинцовые воды насупленного Банира, а справа, в какой-то лиге от пассера, приветливо демонстрировал орудия главного калибра ушерский доминатор. А ещё через пять минут – пассер даже не успел причалить к мачте – любознательные пассажиры выяснили, что сферопорт охраняют целых три боевых корабля: два тяжёлых крейсера и стандартный вижилан, набитый пушками, как подушечка иголками.

Военное положение, одним словом.

До земли, к вящему неудовольствию Йорчика, пришлось спускаться пешком: пассер подогнали к столь древней мачте, что в ней не предусматривался даже грузовой лифт для багажа. Сорок крутых пролётов вниз, но на выходе не свобода, а огороженный колючей проволокой загон, из которого пассажиров по очереди вызывают к столам ушерских пограничников. «Кто?», «Откуда?», «По какому делу прибыли на Кардонию?». Трёх человек отвели в сторону – их документы показались подозрительными; ещё четверых сопроводили в дощатый сарай для «детального досмотра»; попытавшемуся качать права предпринимателю предложили вернуться на пассер и убираться. От былого кардонийского дружелюбия не осталось и следа.

– У них тут война.

– Ерунда! Ушерцы всегда отличались безудержной злобой, – безапелляционно отрезал бахорец. Преодолев пограничный кордон, он отчего-то осмелел и обрёл удивительную уверенность. – Они демонстрируют её с тех пор, как попытались захватить Валеман. Агрессоры, чтоб их!

Бахорец, как припомнил Йорчик, был журналистом. В пути они не особенно разговаривали на политические темы, но теперь Руди понял, в чью газету строчит статейки случайный попутчик.

– Вижу, вам тоже противно общаться с этими недочеловеками. Но ничего, скоро здесь будет порядок.

– Не сомневаюсь.

– Никогда не забуду, как эти негодяи держали нас за колючей проволокой. Как рабов.

– У них есть рабы?

– Пишут, что на архипелаге это сплошь и рядом, что Дагомаро и его дружки, владельцы заводов, шахт и фабрик, приковывают рабочих к станкам.

– Кошмар.

– Не то слово.

Бахорец хотел продолжить живописания, но был прерван самым бесцеремонным образом.

– Смотри, куда прёшь! – Дорогу им преградили морские десантники в чёрной форме. – Стоять!

Йорчик и журналист замерли, уставившись на роскошную «Колетту Витарди», стремительно подъехавшую к элегантной причальной мачте. Современной мачте, в которой предусматривалось целых два лифта. Дверцы одного из них распахнулись, и на улицу вышел щуплый востроносый господин в полосатом костюме. Не оглядываясь, ни с кем не здороваясь, он быстро прошёл к автомобилю и плюхнулся на заднее сиденье. Машина сразу же сорвалась с места, окружённая со всех сторон тупорылыми «Бордами» с хмурыми ребятами в неприметных серых костюмах.

– Кто это был?

– Понятия не имею. – Йорчик поднял голову и посмотрел на пришвартованный к мачте цеппель. – Но корабль я знаю – это «Ушерский лев», яхта консула Дагомаро.

* * *

– Дорогу! Прочь с дороги! Посторонитесь!

Два человека впереди, на острие своеобразного рыцарского «клина», в который выстроилась процессия. Сразу за ними ещё трое, четверо по бокам, по двое с каждой стороны, ещё трое сзади, а в самом центре – невзрачный мужчина, прячущий безвольный подбородок под реденькой бороденкой. Друзе Касма. Кто? Бухгалтер. И надо отметить – отличный бухгалтер, настоящий гений финансовых проводок. Кто ещё? Секретарь. Исполнительный, умный, ничего не забывающий делопроизводитель. Ещё? Могила. Человек, умеющий хранить тайны. Верный и надёжный.

– Прочь с дороги!

Друзе познакомился с Винчером двадцать два года назад. Утром заявился в штаб-квартиру холдинга во главе комиссии из ушерского казначейства с целью найти доказательства уклонения от налогов, а уже вечером стал высокооплачиваемым сотрудником компании. Ещё через два года – личным секретарём Дагомаро, и вот уже двадцать лет Касма являлся самым доверенным человеком Винчера. Он знал все его тайны и неблаговидные дела, он зачищал грязь и прятал концы в воду. Он помнил всё, был Винчером-2, информационной копией, способной заменить оригинал во всём, кроме подписи – подделывать её Друзе не рискнул ни разу – и принятия решений. Касма знал всё, а потому его охраняли так же, как самого консула.

– Посторонитесь!

Телохранители провели Друзе по коридору и растеклись перед дверьми приёмной, пропустив через них щуплого секретаря.

– Как дела на архипелаге?

Консул никогда не здоровался, начиная разговор таким тоном, словно они с секретарём не расставались на несколько недель, а ненадолго расходились в разные комнаты.

– В целом неплохо, синьор Винчер, – в тон отозвался Касма. – Экономика работает, народ спокоен.

Недостаток продовольствия на Ушере пока не ощущали: Дагомаро приказал отправить на родину большую часть захваченной в Приоте добычи, грузовые суда шли нескончаемой цепочкой, так что до конца зимы на архипелаге должен царить порядок.

– Военные неудачи?

– Кредит доверия не исчерпан. Люди верят, что вы сумеете поправить положение. – Друзе помолчал. – Приота далеко, мало кто понимает реальное положение дел.

– Пропагандисты? – осведомился консул, имея в виду направляемых приотцами агитаторов.

– Их становится больше, – не стал скрывать Касма. – Но полиция справляется.

«Закон о смутных речах», принятый ушерским Сенатом в «военном пакете», позволял арестовывать пропагандистов на неопределённый срок, а потому большая часть приотских агентов без лишних разговоров отправлялась в форт Гуан, расположенный на уединённом острове Кьюа. Мера, возможно, не самая демократическая, зато действенная.

– Позволите личное мнение, синьор Винчер? – озабоченно осведомился секретарь.

Друзе имел привилегию говорить консулу правду в любых обстоятельствах, однако пользовался ею весьма умело, обязательно испрашивая разрешение в наиболее острых случаях.

– Разумеется, – отозвался Винчер. – Говори.

– Люди ещё не протестуют, но уже перестали одобрять боевые действия, и это плохой признак, – вкрадчиво произнёс Касма. – Пораженческих настроений пока нет, однако накапливается раздражение, и очень скоро люди начнут прислушиваться к приотским агитаторам, которых с каждым днём становится всё больше и больше.

Перспектива оказаться в Гуане не останавливала оголтелых пропагандистов, они проникали на архипелаг контрабандными путями, на рыбацких лодках, в трюмах больших кораблей и цеппелей. Их поток не прекращался, и консул понимал, что, несмотря на все усилия, часть агитаторов просачивалась через полицейские кордоны и принималась смущать ушерские умы.

– Твои рекомендации?

– Имеет смысл как можно скорее закончить войну, синьор Винчер, – твёрдо произнёс Друзе.

– Так просто? – не сдержался от ироничного восклицания Дагомаро. – Доставай блокнот, я продиктую письмо.

Секретарь изобразил улыбку, демонстрируя, что оценил шутку патрона, но глаза его остались холодными. Касма проанализировал ситуацию и не находил её смешной.

– Если мы удержим Длинный Нос, беспорядки на Ушере начнутся весной. Если отступим на архипелаг, то ещё раньше. И это не прогноз, синьор Винчер, это оценка.

Друзе имел доступ к полицейским докладам, знал о царящих в народе настроениях, но при этом, что важнее, часто посещал заводы и шахты Дагомаро, запросто общался с работягами – на Ушере его охрана была куда скромнее, чем в прифронтовом Унигарте, – и получал информацию из первых уст. И если он говорит, что людей охватывает усталость, значит, так оно и есть.

– В нынешней ситуации мы не сможем самостоятельно закончить войну, – угрюмо признался консул.

– А что адигены? – вопросительным эхом прошелестел Касма.

– Сенат Герметикона трижды обсуждал положение на Кардонии, но решение об отправке миротворческого корпуса пока не принято. Не хватает двух-трёх голосов.

– Компания мутит воду?

– Я ещё не согласился на выставленные условия, – с кривой ухмылкой ответил Дагомаро. – Сейчас у Ожерелья большинство в Сенате, и адигены сознательно затягивают решение, стараясь выжать из меня как можно больше.

– Но вы согласитесь? – уточнил Друзе.

– У меня нет выхода. – Консул опустил взгляд и с преувеличенным вниманием принялся изучать ногти. – Эрсийцы уходят, а Селтих, если верить разведке, готовит наступление. Он хочет вышвырнуть нас из Унигарта.

– Мне жаль.

С самого начала кризиса усилия Дагомаро и прочих лидеров Ушера были направлены на сохранение независимости. Они создали Ушер, привыкли считать его своим и не собирались никому отдавать, успешно отражая финансовые и политические атаки. Ради независимости Дагомаро рискнул развязать войну с Приотой, а точнее – с Компанией. Рискнул и проиграл. И теперь отчаянно искал покровительства адигенов, потому что знал, как поступят с побеждёнными галаниты.

– Ты привёз документы, о которых я писал?

– Конечно. – Касма позволил себе обиженный тон: как мог консул усомниться в его исполнительности?

– Сегодня нам придётся крепко поработать, – приказным тоном произнёс Винчер. – А завтра ты улетишь на Эрси вместе с маршалом Тиурмачином и моей дочерью.

– На Эрси? – растерялся секретарь. Такого поворота он не ожидал.

– А оттуда – на Хансею, – продолжил Дагомаро. – Ты введёшь Киру в курс всех наших финансовых дел за пределами Кардонии и передашь управление всеми фондами.

– А вы? – не сдержался Друзе.

– Я остаюсь в Унигарте, – решительным тоном ответил консул. Поднялся из кресла, подошёл к окну и холодно посмотрел на город, который считал ключом к Кардонии. Город, который был ключом к Кардонии. Сферопорт, связывающий планету с необъятным Герметиконом и гарантирующий архипелагу независимость. – Если мы потеряем Унигарт, мы потеряем Ушер, поэтому сферопорт я оставлю только мёртвым.

* * *

– Что ветер?

– Идёт! – Наблюдатель отнял от лица бинокль и радостно ткнул пальцем в клубящиеся на северо-востоке тучи. – Идёт «зирв», синьор фельдмайор! Как надо идёт!

Синоптики снова не ошиблись: ветер налетел, согласно предсказанию. Чем ближе зима, тем чаще и резче дышал злой Банир, и даже в центре Длинного Носа «зирв» приходил в гости по нескольку раз в день, навевая на приотские позиции солёную морскую смесь и немного яда.

– К выдвижению! – распорядился сидящий на краю люка Сантеро.

Сигнальщик заработал флагами, и кузели «Азунд» взревели на полную мощь. Сегодня алхимики стояли в ожидании «зирва» всего сорок минут, расслабиться не успели, а потому собрался пост в считаные мгновения. Бронетяги задрожали, словно готовые к прыжку стерчи, вокруг кормовых цистерн с газом засуетились техники в масках: они будут готовить выстрелы во время движения, а механики по очереди доложили командирам машин:

– Готовность!

– Готовность!

– Готовность!

И над бронетягами взвились зелёные ответы командиру поста.

– Вперёд! – скомандовал Адам, и «Азунды» рванули к передовой.

– Вы уверены, что они атакуют? – осведомился Селтих, пристально разглядывая сумрачное небо. Не над головой, а далеко, на горизонте, где подозрительно клубились зимние тучи. Генерал искал признаки надвигающегося «зирва», однако его знаний не хватало. – Такое впечатление, что ветер идёт гораздо выше.

– Обманчивое впечатление, господин командующий, – почтительно ответил синоптик. – Я за свои слова отвечаю.

Потери последнего времени заставили Селтиха озаботиться улучшением метеорологической службы. При этом торопящиеся приотцы не церемонились: следователи Дробинского пытками вышибли из пленных моряков интересующие сведения, мельчайшие приметы появления «зирва»; боевые цеппели организовали круглосуточное наблюдение за атмосферой, и теперь синоптики Селтиха могли предсказывать ветер почти с той же точностью, что и волосатики.

И это должно было стать для ушерцев неприятным сюрпризом, наблюдать за которым генерал прибыл в расположение Одиннадцатой стрелковой дивизии. Разговор проходил на передовом командном пункте, в большом бункере, расположенном всего-то на второй линии приотских позиций, и добить до него можно было даже из полевой пушки. Но что пушка! Знай ушерцы, как близко подобрался к ним Селтих, открыли бы огонь из всего, что есть: пушек, гаубиц, бронетягов, паровингов, приложили бы все силы, чтобы избавиться от ненавистного генерала, но… Но ушерцы не знали. А ненавистный генерал готовил им очередной сюрприз.

– «Зирв» идёт, господин командующий.

А вместе с ним – ядовитый газ. Вероятность алхимической атаки девяносто процентов, поскольку запертые на Длинном Носу волосатики старались не упускать возможности нанести удар. С военной точки зрения, удар бессмысленный: противогазы и костюмы снизили число пострадавших от алхимических атак до неприлично малых величин, но нервы приотцам они выматывали изрядно.

Селтих знал, что сейчас на той стороне суета: посты какого-нибудь Отряда мчатся на ударные позиции, техники готовятся подсадить ядовитую гадость на могучие плечи морского ветра, а солдаты, через позиции которых пойдёт алхимическая атака, ругаясь, натягивают маски и расползаются по дальним углам. Раньше «Азундам» готовили площадки перед оборонительной линией, но потери от гаубичных ударов заставили ушерское командование изменить тактику и пускать газ из-за солдатских спин. Газомёты выбрасывали яд довольно далеко, но иногда давали сбои, и облако ложилось на свои позиции, вызывая естественную солдатскую злобу и такой же естественный солдатский страх. Ушерское командование не подумало о том, как отреагируют на новшество нижние чины; а Селтих подумал и решил воспользоваться неожиданным подарком, построив на нём план наступательной операции.

– Что в эфире?

– Обычные переговоры, – доложил офицер связи.

– Синоптик, сколько нам ждать?

– Ветер налетит в течение четверти часа.

– Сообщите Двенадцатой бронебригаде, что эшелон с боеприпасами прибудет по графику.

– Слушаюсь, господин командующий.

Шифровка предписывала панцирникам приступать к выполнению приказа.

Селтих отошел от амбразуры и посмотрел на расстеленную на столе карту.

Резкие укусы, которыми приотцы прощупывали оборону волосатиков, результатов не приносили. «Линия Даркадо» оказалась мощнее, чем ожидал генерал, и прорвать её пока не удавалось. Выходов было два: либо сконцентрировать серьёзную ударную группировку, либо сделать оригинальный ход; и Ере, как любой гений, предпочёл второе. Селтих придумал нанести удар во время алхимической атаки на узком, в половину лиги шириной, отрезке и почти не сомневался в том, что уже через час в тылу волосатиков будут хозяйничать сорок тяжёлых бронетягов. Следом в прорыв хлынет мобильная Семнадцатая бригада, на вооружении которой стоят шустрые «Киттеры», и стрелковая дивизия. Силы, конечно, небольшие, но резервы недалеко, подтянутся за четыре часа и сделают всё, чтобы дорога на Унигарт не закрылась.

Ере с улыбкой посмотрел на чуть подрагивающие пальцы: он научился спокойно реагировать на признаки нетерпения и больше не скрывал их от подчинённых, отвернулся от карты и распорядился:

– Чаю!

– Господин командующий, не желаете переместиться на резервный командный пункт? – тихо спросил подошедший адъютант. – Там спокойнее.

Алхимическая атака нервировала Марти Бланка, и он с удовольствием пересидел бы её в безопасном бункере, на две лиги отстоящем от линии фронта. Впрочем, свидание с ушерской отравой нервировало всю свиту.

Но Селтих потрепал кудрявого юношу по плечу и повторил:

– Чаю. – После чего повернулся к угрюмым офицерам. – Господа, рекомендую проверить противогазы.

– Палец можно просунуть! – Фельдфебель Шипхе продемонстрировал заряжающему свою правоту, доказав, что маска и в самом деле неплотно прилегает к лицу. – Вчера ослабил?

– Никак нет!

– Врёшь!

Всю последнюю неделю Двенадцатую бронебригаду натаскивали на атаку под алхимическим ударом, учения опостылели, и задыхающиеся в противогазах солдаты шли на любые ухищрения, чтобы облегчить себе жизнь. Одни подкладывали под маски спичечные коробки, другие ослабляли застёжки. Баловался этим едва ли не весь личный состав, но не у всех нижних чинов хватало ума приводить маску в исходное состояние. А Шипхе не любил терять людей, даже идиотов.

– Два наряда вне очереди за маску.

– Да, господин фельдфебель!

– И ещё два за враньё.

– Да, господин фельдфебель!

– Если вернёшься из боя, придурок.

– Да, господин фельдфебель.

– Шипхе! Время!

– Да, господин капитан!

Подбежавший к бронетягу Хильдер начинает торопливо карабкаться по лесенке.

– Тревога!

Двенадцатая стоит в трёх лигах от линии фронта, в атаку пойдёт тремя колоннами по три мехэскадрона в каждой, дорога изучена досконально, позиции волосатиков – тоже. Каждый командир знает свой манёвр и свою цель, и никто не сомневается в успехе.

– Тревога!!

Двенадцатая бронебригада натягивает противогазы, запускает двигатели, и тяжеленные «Джабрасы», медленно, но уверенно набирая скорость, мчатся к передовой. Устраивать проклятым волосатикам неприятный сюрприз.

Сигнальщик первого номера вскидывает красный флаг. Газ пошёл.

Дополнительного подтверждения не требовалось, мощную струю газомёта можно различить даже в сумерках, но правила есть правила: газ пошёл – дай красный флаг.

Второй номер отзывается через секунду. Ещё через две синхронно краснеют третий и четвёртый номера алхимического поста.

Газ пошёл.

Двенадцать тонн отравы многоствольные газомёты «Азунд» выплёвывают за две минуты, затем переключение на вторую цистерну, доклад о готовности, приказ действовать и свист выстрелов. Номера повторно краснеют.

Газ пошёл.

«Зирв» подхватывает ядовитые облака и несёт к землеройкам, на позициях которых уже надрываются трещотки. «Зирв» сегодня быстрый, дай ему волю – унесёт ядовитый привет от Двадцать седьмого отряда далеко-далеко в степь и рассеет по огромному пространству; «зирв» такой, с ним нужно держать ухо востро, но алхимики профессионалы, знают, что с каждым днем Банир дышит всё резче, и постепенно делают газ более и более плотным. «Зирв» несётся как сумасшедший, а облако ушерской отравы медленно стелется вдоль земли, последовательно заполняя каждую воронку, каждую траншею, все блиндажи и бункеры.

Газ пошёл.

Всё как обычно.

Или нет?

Сидевший на башне Адам привстаёт и напряжённо вслушивается в ветренную тишину, пытаясь понять, что его насторожило. Обычно алхимики смотрят и слушают небо, опасаясь оказаться под авиаударом, но сегодня небо тихое, во всяком случае, пока. Однако напряжение не ослабевает.

«Что не так?»

Газ почти добрался до позиций землероек, не стихает весёлый «зирв», металлические трещотки… Нет воплей с той стороны.

«Чушь! Я никогда не слышу воплей!»

Да, вопли никогда не слышны, но Сантеро всегда их чувствовал. Кожей чуял, как там умирают, корчатся и вопят землеройки. Не слышал…

А сейчас – не чувствовал.

«Что происходит?»

Свои позиции почти пусты, во время алхимической атаки солдаты расползаются в стороны, опасаясь, что выстрел сорвётся, и газ ляжет в окопы – такое случалось. Солдаты расползаются, уступая дорогу беспощадному газу, оставляют пулемёты, орудия…

«Позиции пусты!»

А в следующий миг Адам слышит рёв двигателей.

Не с неба – с земли.

На пределе!

Как было запланировано, «Джабрасы» набрали максимальную скорость за половину лиги до передовой. И мчались теперь стадом бронированных стерчей, бешеных, неостановимых стерчей, способных смести всё на своём пути. Город? Не будет города. Бетонные капониры? Забудьте. Артиллерийская батарея? Ищите пушечные стволы на моих гусеницах.

Несущиеся бронетяги – это страшно, но в дополнение ко всему «Джабрасы» умели стрелять.

– Огонь!

Рявкнула командирская пушка, через несколько мгновений её примеру последовали остальные стволы эскадрона. Бронированные стерчи хрипло сморкались стомиллиметровыми снарядами, умело всаживая их в ушерские позиции.

– Огонь!!

Хильдер орал, позабыв о маске, орал и топал ногой, призывая команду посылать в противника всё новые и новые снаряды. Задыхался в противогазе, но продолжал орать и гнать эскадрон вперёд.

Замысел Селтиха удался: Двенадцатая бронебригада с наскока преодолела нейтральную полосу и гвоздем вонзилась в обезлюдевшие позиции ушерцев.

Невозможно передать чувства, охватывающие при стремительном приближении тяжёлых бронетягов. Не когда ты наблюдаешь несущиеся бронированные башни со стороны, а когда они прут прямо в лоб. В твоё лицо. На твоё тело. Когда ты видишь летящие громадины, действительно летящие, потому что мчат они, не замечая преград, и мозг отказывается понимать их скорость. Когда они ближе с каждой секундой. Когда кажется, что они не едут, а совершают гигантские прыжки. Каждую секунду – прыжок. На сто метров. А может – на двести. Когда смешиваются в дикую какофонию гусеничный лязг, рёв моторов, грохот пушечных залпов и твои мысли.

Когда паника.

Когда ты полагаешься на инстинкты.

А они, инстинкты, твердят, что ещё два-три удара сердца, и тебя втопчет в землю металлический монстр. Лязгающий. Плюющийся огнём. Беспощадный.

Разогнавшиеся бронетяги страшны не только силой, но и видом.

Останавливали же их по-разному: где-то рвами, где-то ежами, где-то артиллерией или минными полями, а в идеальном случае – комбинацией всех средств. Но это в идеале. А на участке Сантеро фронт держали несколько ежей, редкое минное поле и две врытые в землю батареи, прислуга которых отступила и не торопилась возвращаться, потому что…

Невозможно передать чувства, охватывающие при таком вот приближении тяжёлых бронетягов.

– Мы в дерьме! – орёт Сантеро в рацию.

– Что случилось?

– «Джабрасы»!

Грохот взрыва. Четвёртый номер получает в корму и начинает вертеться на месте, словно пытаясь собрать в кучу разнесённую ходовую. Обе зенитные «Клоро» торопливо разворачиваются. Взрыв. Затем ещё четыре. Чудом уцелевшая зенитка мчится в тыл.

– Где пушкари?

– Наверное, в Унигарте!

«Азунды» набирают скорость.

– Убирайтесь оттуда! – надрывается рация голосом командира дивизии. – Уходите!

– Почему?!

– Потому что…

Следующий снаряд влетает в «Азунду», Сантеро швыряет на бронированную стену, из кузеля орёт ошпаренный механик, брюхо бронетяга стремительно наполняется дымом, экипаж бросается к люкам. Кто-то тащит механика, кто-то кашляет, кто-то пытается оттолкнуть остальных, кто-то надеется… Они все надеются, потому что не слышат то, что прозвучало из рации прямо перед выстрелом:

– …будем бить по площади!

Неуклюжая, потому что подбитая, «Азунда» прямо по курсу.

Алхимик.

Зверь.

Один из тех, кто жжёт ребят огнём и шлёт на позиции ядовитые приветы. Военная мразь.

«Зверь! – У Яна ходят желваки. – Зверь!»

Сегодня Хильдер вдоволь попил крови. Сначала расстрелял замешкавшийся «Клоро» с зенитными пулемётами на загривке: с упоением всаживал в него снаряды до тех пор, пока не взорвался кузель, обварив экипаж паром и разорвав королевским уксусом. Затем добил ещё один «Клоро» и попутно раздавил храбрый миномётный расчёт, попытавшийся оказать сопротивление неистовым «Джабрасам». Хильдер попил крови, но не напился и с радостью направил бронетяг на «Азунду».

У которой покорежёна ходовая и дырка там, где располагается кузель. Которая отчаянно дымит и готовится умереть, что видно по бегущим крысам… Точнее, по экипажу, состоящему из безжалостных убийц.

– Военные мрази, – шепчет Ян.

А из башни вылезает хлипкий волосатик. Командир? Возможно. Комбинезоны похожи, знаки различия не видны, но все остальные воспользовались нижними люками, а этот, хлипкий, выбрался через башню, оттуда, где расположено место командира.

– Сволочь!

Ушерец, разумеется, не слышит. И он почему-то не торопится. Стягивает и отбрасывает в сторону противогаз, садится на броню и достаёт из кармана портсигар. Ему всё равно. Или он не понимает, что прямо на него мчится огромный «Джабрас», – такое бывает. Хлипкий сейчас умрёт и хочет покурить на прощание. Что может быть смешнее?

Хильдер смеётся. Ему нравится думать, что он лично убьёт хлипкого алхимика. Поникшего, сдавшегося алхимика.

Заряжающий прилаживает снаряд, наводчик орёт: «Есть!», смеющийся Ян командует:

– Огонь!

И всё вокруг взрывается огнём.

«Этна, я тебя люблю».

Из личной переписки фельдмайора Адама Сантеро

27-й отдельный отряд алхимической поддержки

Приота, полуостров Длинный Нос, середина ноября

У них не было другого выхода. Попросту не было. Пехота побежала, артиллеристы побежали, «Джабрасы» стояли в шаге от второй линии обороны и должны были ударить. Ударить на полном ходу. Разгорячённые, радостные, идущие на пределе… А за «Джабрасами», как доложили с разведывательного паровинга, шла бригада мобильных «Киттеров» и свежая пехотная дивизия. Ушерцы поняли, что Селтих запланировал неожиданный прорыв, и не стали проверять свою оборону на прочность.

«Азунды» Двадцать седьмого отряда ударили по площади. Не модифицированные, с газовыми цистернами, а стандартные, заряженные «Алдаром» «Азунды» по шесть выстрелов на каждую. Они долго стояли в резерве, не имели возможности отличиться, но навыков не растеряли. Их навели с паровинга, и они ударили, не разбирая, кто где. Им нужно было залить огнём прорывающиеся «Джабрасы», и они залили.

Они исполнили приказ, удержали оборону.

* * *

– Ты печален, – произнёс Помпилио, медленно проводя тряпочкой по идеально чистому стволу «Трёх сестёр Тау». Точнее – по трём, расположенным один под другим, стволам уникальной бамбады. – Что случилось?

– Отмахнуться не получится? – грустно улыбнулся Аксель.

– Отмахиваются от мух, – нравоучительно ответил дер Даген Тур. – У тебя же произошло что-то очень серьёзное, и я считаю, что нам следует об этом поговорить.

– Потому что нельзя копить в себе дурное?

– Потому что ты можешь говорить только со мной, – небрежно ответил адиген, не глядя на собеседника.

Крачина снова пригласили на обед, снова прислали «Колетту Витарди», однако на этот раз высокомерный камердинер – Теодор Валентин – скупо обронил, что «мессер распорядился накрыть позже», и проводил гостя в арсенал.

Где было полным-полно стволов, в том числе – заряженных: и в шкафах – некоторые дверцы распахнуты настежь, – и на столе, в зоне досягаемости. Сейчас, к примеру, внимательно слушая адигена, Крачин держал в поле зрения «Улыбчивого Ре» – единственный в Герметиконе короткоствол, выполненный Бартеломео дер Га. Достоинства этой бамбады они с Помпилио обсуждали десять минут назад, но после «Улыбчивый» не спрятался в шкатулку, а остался на виду, словно приглашая Крачина протянуть руку и…

– Ты одинок, Аксель, не отверженный, конечно, а просто одинокий – это твой выбор. Ты тяжело сходишься с людьми, но я, поверь, не самый плохой собеседник. Я вижу много, а понимаю ещё больше.

Тряпка скользит по гладким стволам «Трёх сестёр», взгляд опущен вниз, смотрит на оружие, но голос искренний. Голосу можно поверить, он честнее слов. Но можно ли поверить чванливому адигену из рода даров? Кто он больше: офицер, аристократ или бамбадао?

Колебался Аксель недолго, всего несколько секунд. Сначала так же, как любой бамбальеро, решил, что дер Даген Тур в первую очередь бамбадао, – это его успокоило. И лишь затем признался себе, что лысый адиген прав: ему нужно выговориться.

– Я узнал о гибели друга, аллакут, – негромко произнес Крачин, продолжая смотреть на «Улыбчивого Ре». – Вчера погиб мирный ушерец, ставший прекрасным офицером, и мне больно.

– Алхимик?

– Откуда вы знаете?

– Я знаю, что твой батальон был прикомандирован к Двадцать седьмому отряду.

«Они сговорились?»

Почему все местные шишки тратят своё драгоценное время на чтение личного дела заурядного обер-шармейстера? Сначала маршал, теперь дер Даген Тур. Глядишь, через день-другой пара даров забредёт на огонёк познакомиться…

– Да, аллакут, алхимик Адам Сантеро, – подтвердил Аксель.

– Сантеро… – повторил дер Даген Тур, словно пробуя слово на вкус. – Знакомая фамилия.

– Его жена, Этна Сантеро, погибла на площади Конфедерации. Вы наверняка читали список пострадавших, аллакут.

Крачин посмотрел на адигена и увидел, как взгляд Помпилио остановился. Как лицо его окаменело, а пальцы перестали ласкать бамбаду и напряглись, готовые в любую секунду использовать оружие по назначению. Боль, смешанная с яростью, – вот что увидел Крачин, взглянув на Помпилио, и понял, что своим замечанием непреднамеренно нанёс адигену тяжёлый удар.

– Удивительное совпадение, – глухо произнёс дер Даген Тур и грозно посмотрел на эрсийца.

Тот выдержал взгляд и спокойно продолжил:

– Этна и Адам оказались в толпе случайно: приехали на выставку, гуляли по городу, увидели подъезжающих каатианцев и решили поглазеть. – Пауза. – Этна сгорела заживо: в неё попал один из зажигательных снарядов Огнедела.

– И Адам пошёл на войну.

– Он хотел мстить.

Крачин вновь перевёл взгляд на «Улыбчивого». Шесть патронов ждут своего часа в каморах. Шесть выстрелов, но с такого расстояния достаточно и одного. Указательный палец едва заметно вздрогнул, словно ощутил холодный металл спускового крючка. А следом – левый глаз.

Аксель опустил голову и провёл рукой по бородке:

– В последнее время Адам вёл себя так, что мне самому порой хотелось его убить. Он зверел, шёл к смерти, а я ничем не мог помочь.

– В таких случаях есть два варианта: убить или не мешать, – заметил Помпилио, возвращаясь к бамбаде.

Но больше он «Трёх сестёр» не чистил, нежно поглаживал стволы и разглядывал так, словно увидел впервые.

– А что легче, аллакут? Что правильно?

– И то, и другое – невыносимо трудно, Аксель. Правильного пути нет.

– Но ведь вы тоже пошли на войну, аллакут. Это ваш выбор.

– На войну пошли мои враги, Аксель. – Помпилио успокоился и отвечал размеренным, очень ровным голосом. – Они ищут смерти, и я помогаю им достичь цели. – Крачин открыл рот, собираясь что-то сказать, но дер Даген Тур не позволил эрсийцу перебить себя. – Поговорим о тебе. Отставку приняли?

– Да, аллакут.

– Уже обратился к ушерским вербовщикам?

Наверное, можно было использовать иное выражение, не столь уничижительное, однако Помпилио не удержался.

– Завтра утром меня ждут в штабе, – прохладно ответил отставной обер-шармейстер.

– Не хочешь пойти ко мне на службу? – небрежно осведомился адиген.

– Что?!

Сказать, что Крачин удивился, значит не сказать ничего. Сделанное лёгким тоном предложение потрясло эрсийца до глубины души.

– На моём цеппеле открылась вакансия старшего помощника. Человек, который ходил со мной по Герметикону, пережил покушение и потерял вкус к путешествиям. Он хочет мира, покоя, и я не намерен его удерживать. – Помпилио вновь посмотрел на Акселя. – После испытательного срока ты получишь офицерский патент Астрологического флота, станешь капитан-лейтенантом.

– Я ничего не понимаю в цеппелях, – растерянно протянул Крачин.

– Поэтому я не предлагаю тебе должность шифбетрибсмейстера или капитана, – поморщился дер Даген Тур. – Ты умеешь обращаться с людьми, а всему остальному научишься на практике: мои офицеры превосходные преподаватели.

– Вы шутите, аллакут?

Помпилио понял, что придётся подробно объяснять свои резоны, недовольно посопел, но отложил бамбаду и произнес:

– Видишь ли, Аксель, в последнее время моя жизнь изменилась… очень резко изменилась. Всё началось на Заграте. Отправляясь на неё, я рассчитывал отдать старому другу старый долг, не более, и уж никак не мог предположить, что моя жизнь с тех пор пойдёт кувырком. – Адиген сжал кулак. – Два следующих года стали для меня настоящим испытанием, но здесь, на Кардонии, я получил немыслимый удар: у меня украли душу.

На площади Конфедерации. Перед тем, как выстрелить в толпу и попасть в Этну Сантеро, Огнедел сжёг Лилиан дер Саандер, женщину, рядом с которой Помпилио Чезаре Фаха дер Даген Тур чувствовал себя счастливым.

– С тех пор я наказываю тех, кто виновен в моём несчастье, – бесстрастно закончил адиген. – И поэтому мне нужен на борту человек твоей квалификации и твоего склада.

– Готовый убить кого угодно? – невесело уточнил эрсиец.

Если это была шутка, она оказалась неудачной.

– Я сам могу убить кого угодно. – Помпилио чуть повысил голос. – И делаю это гораздо лучше тебя.

– Извините, аллакут, – смутился Крачин. – Я не хотел…

– Но я не всесилен, – перебил эрсийца дер Даген Тур. – Я не могу быть в двух местах одновременно и нуждаюсь в надёжном компаньоне, который прикроет мне спину. Этому человеку я готов отдать вторую по значимости офицерскую должность на моём цеппеле, готов ввести его в свою команду и свою жизнь. Единственное, что я требую взамен: быть честным. Мои офицеры – превосходные люди, они разные, они странные, но они мне не лгут. – Пауза. И вопрос, негромкий, но очень хлёсткий: – Ты всё понял, Аксель?

И нет времени на раздумья.

Впрочем, требуется ли оно: раздумье? Неужели ещё не всё ясно? Неужели решение не принято? Неужели он не понимает, что Тиурмачину нельзя верить? Понимает. И понимал, когда отправлялся на обед к адигену. Аксель смотрел на бамбаду, терзался сомнениями, но в глубине души знал, что единственная его надежда – на дер Даген Тура.

Который требует быть честным.

– Мне приказали вас убить, – прошептал эрсиец.

– Знаю, – вздохнул Помпилио с таким видом, словно услышал нечто запредельно скучное.

– Что?! – Опять это дурацкое восклицание.

– Я адиген из рода даров, Аксель Крачин, меня хотят убить с тех пор, как я родился, – объяснил дер Даген Тур. – У моего отца было много врагов, у моего брата их ещё больше, я тоже не подарок. Так что я знаю, зачем ты пришёл.

– И впустили меня в арсенал? – изумился Крачин.

– Именно поэтому я впустил тебя в арсенал: хотел посмотреть, как ты себя поведёшь.

И улыбнулся едва заметно. Словно говоря: «А на что ты рассчитывал, Аксель Крачин? Ты всерьёз собрался соревноваться в скорости и меткости с бамбадао? Ты жив только потому, что не потянулся за лежащей под рукой бамбадой».

И «Улыбчивый Ре» подмигнул, подтверждая слова хозяина.

– Я – офицер, – тихо произнес Аксель. – Я убиваю только тогда, когда считаю это правильным. Я не наёмник и не убийца.

– А я не предлагаю дружбу кому попало, – твёрдо произнёс дер Даген Тур. – Я знаю, кто ты, Аксель Крачин, я знаю, каков ты, и мне нравится то, что я вижу. А потому я спрошу: чем старый пройдоха Гектор на тебя надавил?

– У моей сестры четверо детей, – ответил Крачин, глядя адигену в глаза. – Маршал пообещал их убить.

– Сурово, – оценил Помпилио. – Они живут на Эрси?

– Конечно…

– Перевезём. – Адиген усмехнулся и неожиданно подмигнул кирасиру: – Не волнуйся, Аксель Крачин, я организую твоим родным переезд на тихую, спокойную и богатую планету. К примеру, на Лингу. Что же касается Гектора… – Ноздри Помпилио раздулись. – Гектор подтверждает мои самые худшие подозрения.

Глава 4,

в которой Йорчик делает предложение, Селтих предвкушает, Кира подтверждает подозрения, а Орнелла и Помпилио не встречаются

Голоса.

Какофония голосов доносится из-за тонкой стены. Голоса разные: женская визгливая ругань и женский хриплый смех, шепчущий монолог жаждущего мужчины и весомое определение цены от мужчины уверенного, жалобные оправдания, снова смех, неумелое пение, предложение заткнуться… Голосов за тонкой перегородкой много, они разные, но все – чужие, равнодушные к страданиям несчастной, не способные или не желающие помочь. И всё, что остаётся – добавить к какофонии свой тихий, тонкий голос:

– Пожалуйста, не надо, я прошу…

Но поздно, поздно, поздно… Он уже внутри, в потаённом, запретном местечке, где ещё никто не бывал. Он хозяйничает так, словно имеет на то полное право… Впрочем, имеет: он ведь сильный и тем заплатил за сладость первого цветка, за наслаждение искренними слезами.

– Пожалуйста…

– Шесть лет прошло, а картина до сих пор у меня перед глазами, – угрюмо закончила Орнелла. – Я много дерьма видела, но тот случай меня зацепил. Показал, что такое настоящая мерзость.

– Убила гада? – деловым тоном осведомилась Колотушка.

– Нет, – скупо ответила Григ.

– Почему?

– Гадом был барон Дворчик, командир Перширского драгунского полка. Я тогда служила в его охране.

– «Баронская конница», – скривилась Эбби, с отвращением произнося сленговое обозначение элитных частей Компании. – Слякоть трусливая.

– Я знаю, – кивнула Орнелла и посмотрела на устроившихся на ко́злах детей: двенадцатилетнюю Кристу и восьмилетнего Мику. – Но эти малыши Дворчику не достанутся.

Уточнять, что в Унигарте детям угрожала совсем другая слякоть, Эбби не стала, поняла, что все подобные типчики были для капитана на одно лицо, и промолчала.

К тому же нельзя сказать, что рассказ Орнеллы удивил Колотушку: она давно, чуть не с первого дня знакомства, приметила, что капитан особенно относится к девочкам-подросткам, пару раз видела, как Григ уезжает куда-то с подобранными на улице детьми, догадывалась, что тут не обошлось без истории, и теперь узнала её. Поэтому Колотушка молча кивнула и с любопытством огляделась: коляска как раз выехала на площадь перед главным зданием унигартского сферопорта, которая давным-давно превратилась в лагерь беженцев, мечтающих попасть на цеппеле в спокойный мир. Счастливые обладатели заветных билетов прибывали в порт непосредственно перед отправлением, проходили или проезжали по охраняемому полицией коридору и слышали в свой адрес множество нелестных эпитетов, перемежаемых мольбами продать лишний билетик или взять с собой хотя бы багажом.

Шум, гам, дым костров, вонь немытых тел и нечистот – так приветствовал сферопорт пассажиров.

– Ушерцы сначала их гоняли, а потом плюнули, – сообщил возница. – Поняли, что бесполезно. Велели за ограждения не заходить, потому что пулемёты, и плюнули.

– Тут у них, наверное, весело, – протянула Колотушка, разглядывая толпу.

Враждебные лица, злобные взгляды, разговоры на повышенных тонах и очень часто – крики. Даже смех тут был дурным, злым, пробирающим до костей.

– Каждый день два-три трупа, – хмыкнул возница. – То еду делят, то деньги, то женщин.

Криста обернулась и испуганно посмотрела на капитана.

– Не волнуйся, – поспешила успокоить девочку Григ. – Нам не сюда.

Серый Штык выдал не только коляску, но и пропуск, и полицейские без досмотра пропустили их на территорию сферопорта. Серый мог бы устроить и билеты, но от этой услуги Орнелла отказалась, не хотела отпускать детей без надёжного сопровождения.

– Куда ты летишь?

– На Жухазу, – заученно ответила Криста. – В сферопорт Клингр.

– Куда тебя должны отвезти там?

– В пансион госпожи Альгер, вы дали мне рекомендательное письмо для неё.

Пансион принадлежал Департаменту секретных исследований, и через несколько лет его преподаватели слепят из Кристы вторую Орнеллу. Судьба, конечно, не самая завидная, но ничего другого Григ предложить не могла.

– Я приеду через месяц, проверю, как вы устроились.

– Спасибо…

Это слово Криста повторяла постоянно, а на Орнеллу смотрела с обожанием, как на святую. Собственно, сказочная перемена в жизни детей и в самом деле напоминала чудо: в щедрый, а главное, бескорыстный подарок невозможно было поверить, и все те девочки, которым Григ помогала раньше, смотрели на неё так же.

– Не выходите из коляски, я скоро вернусь.

Собираясь в сферопорт, Григ выбрала образ среднестатистической унигартской горожанки: тёплая шляпа дурацкого кроя, чёрное пальто, в котором стройная Орнелла выглядела расплывшейся клушей, и ботинки, наводящие на мысль об арестантских колодках; другими словами, ничего общего с изящной обитательницей «Поддай пару!», обожающей модные платья и дорогую косметику. Григ выглядела зауряднее заурядного, но капитан жухазского пассера, давным-давно завербованный агентами Компании, так же давно привык не обращать внимания на внешность.

– Мне доложили, вас послал мой дядя Ульрих.

– На самом деле меня отправила к вам тетушка Ванесса, – закончила пароль Орнелла и сразу взяла быка за рога: – Мне нужно, чтобы вы доставили на Жухазу двух детей, а после лично сопроводили их по адресу, который они укажут.

– Лично? – поднял брови цепарь.

– Я передаю детей под вашу опеку, – ровно произнесла Григ. – Вы ответите за каждый волос, который упадёт с их головы.

– Даже если мы не выйдем из Пустоты? – Жухазец криво улыбнулся.

– Я – делопроизводитель Департамента секретных исследований, – отчеканила не принявшая шутки Орнелла. – Вы знаете, чем занимаются делопроизводители?

Холодный взгляд и не менее холодный вопрос заставили жухазца вспотеть. Он понятия не имел, как правильно ответить страшной женщине, наряженной в тусклые шмотки рядовой домохозяйки, сбился и машинально сделал шаг назад.

– Знаете?

– Э-э… Догадываюсь, – выдавил из себя несчастный, искренне надеясь, что кошмарная клуша не достанет из кармана воронённый револьвер.

– Значит, вы понимаете, что в случае необходимости я отыщу вас даже в Пустоте. – Орнелла повернулась к двери. – Детей приведут через десять минут.

Она терпеть не могла прощаться, но знала, что Криста будет долго обнимать её за шею и жарко шептать на ухо слова благодарности.

* * *

– Руди Йорчик? – изумлённо переспросил Дагомаро. – Тот самый Йорчик?

– Тот самый! – Руди заглянул в дверь кабинета за мгновение до того, как помощник подтвердил консулу, что приглашения войти ожидает именно он: известнейший учёный, действительный член Галанитской Академии наук, владелец знаменитой компании «ЙГ Механика». – Добрый день, Винчер. Можно? – А в следующий миг уже оказался у стола. – Как настроение?

Консул кивнул помощнику: «иди, я разберусь», тяжело посмотрел на улыбающегося Руди и угрюмо произнёс:

– Ты отчаянно храбр, если заявился сюда, галанит.

И спокойным жестом погладил рыжую бороду. Неожиданный визит удивил Винчера, но не разозлил: какой смысл злиться, если ты дома, ты сильнее, и все козыри в твоих руках?

– Начинаем встречу с комплимента? Спасибо, тронут. – Йорчик опустился на стул. – Может, кофе?

Злости Дагомаро не испытывал, но счёл необходимым сразу обозначить свою позицию насчет Компании и Галаны:

– Компания продаёт твоё оружие моим врагам…

– Да, да, я слышал.

– …землеройкам!

– Просто бизнес.

– А теперь ты являешься ко мне! – прогрохотал консул. – И…

– Не волнуйся, Винчер, навязывать тебе свои товары не стану, – пообещал галанит. – Я знаю, что ушерская промышленность достаточно развита.

Подчёркнутое спокойствие Йорчика, его уверенность и абсолютное равнодушие к агрессивным нападкам наконец сделали своё дело: Дагомаро сменил тактику.

– Зачем явился?

– По своим делам.

– Почему ко мне?

– Потому что дела у нас общие.

– Я сразу понял, что ты нездоров, галанит. – Дагомаро позволил себе неприятную усмешку. – Психическое расстройство, я полагаю?

– Не более, чем у Гатова, – обронил Руди.

И вызвал новую, на этот раз – искреннюю, вспышку гнева.

– Что?! – Упоминание гениального учёного, дерзко похищенного прямо перед войной, заставило консула взвиться. – Не забывайся!

– Я Павла не трогал, – твердо перебил Винчера галанит. – Его похитил Арбедалочик.

– По твоему заказу.

– По своему собственному. – И Йорчик хлёстко врезал: – Абедалоф был на острове! – И улыбнулся, увидев, как вздрогнул Дагомаро. – Точнее, Абедалоф видел воронку, которая от острова осталась, и спрашивал меня, с помощью чего её можно сделать. А когда я не смог ответить, Абедалоф решил спросить у Гатова.

Поражённый Винчер не нашёлся с ответом.

Галанит поздравил себя с правильно выбранной тактикой, но тут же вновь сосредоточился, понимая, что разговор далеко не окончен.

– Абедалоф считал и считает до сих пор, что Гатов сделал для тебя супербомбу. Именно поэтому он похитил Павла, именно поэтому изо всех сил давит Ушер – он хочет, чтобы ты использовал своё удивительное оружие. – Йорчик улыбнулся. – Но ты молодец, держишься.

– О чём ты? – пробормотал всё ещё не пришедший в себя консул. – Какая супербомба?

Он понимал, что рано или поздно секрет будет раскрыт, готовился к худшему, когда похитили Гатова, но успокоился, узнав, что гений бесследно пропал. А потому слова галанита вызвали у консула шок.

– Ты поступаешь умно, Винчер: как только ты бросишь супербомбу на приотцев – тебе конец. Адигены и Компания накинутся на тебя, как голодные псы. Но они не виноваты: настолько мощное оружие не может принадлежать заштатной планете. Оно изменит Герметикон, и владеть им должны только самые крупные игроки.

К концу речи опомнившийся Дагомаро оставил в покое бороду, удобнее развалился в кресле и сумел произнести короткую фразу весёлым тоном:

– Можешь уходить.

Однако отступать Йорчик не собирался, не за тем приехал в погибающий Унигарт.

– Твоя главная проблема заключается в том, что адигены о супербомбе не знают, а Абедалоф не отстанет. Он дожмёт тебя, Винчер, обязательно дожмёт. Ты любишь Ушер, а потому уязвим. Как только архипелаг окажется в опасности, ты используешь бомбу, и тебя возьмут голыми руками.

– Ты рисковый парень, Руди, – хмыкнул Дагомаро. – На Кардонии вот уже несколько месяцев идёт война, в Унигарте полным-полно бандитов, дезертиров, приотских шпионов и прочего сброда. Не боишься пропасть? Сгинуть, так сказать, в безвестности.

Сила туманит разум, и порой даже очень умные люди не понимают, насколько жалко в некоторых обстоятельствах выглядят угрозы.

– Я знал о подозрениях Абедалофа, знал, что он собирается похитить Гатова, и специально отправился в Карлонар, чтобы встретиться с Павлом раньше Абедалофа.

– Хочешь, чтобы я тебе поверил?

– Это я организовал побег, – уверенно продолжил Йорчик. Замечание консула он оставил без внимания. – После захвата Карлонара твои люди проводили расследование, и ты знаешь, что Павел бежал на моём паровинге. Все сочли это случайностью, но мы с тобой знаем, что случайностей не бывает. Я помог, а взамен Гатов рассказал о вашем маленьком секрете. – Руди резко подался вперёд. – Я знаю, что у тебя есть супербомба!

Консул отшатнулся. В следующий миг резанул:

– А я знаю, что у меня её нет!

Но сначала всё-таки отшатнулся.

– Павел сделал супербомбу из астринга, мы обсуждали теорию.

Это была ложь – ничего они с Гатовым не обсуждали, а про астринг галанит догадался, пообщавшись с продавшимся инженером из окружения гения, – но фраза показала Дагомаро, что Йорчику известны кое-какие секретные детали.

– Павел заплатил за побег супербомбой? – Кулак сжал бороду, однако в голосе Винчера было больше недоумения, чем растерянности: консул не мог поверить, что Гатов способен на такую подлость. И через секунду нашёл подтверждение: – Если ты знаешь принцип, зачем пришёл ко мне? – Облёгченный смешок. – Павел ничего тебе не рассказал.

– Так же, как тебе, судя по всему, – врезал в ответ Йорчик. Врезал наугад, но попал в цель: Дагомаро поджал губы. И Руди жарко продолжил: – Сейчас я играю не за Компанию, а за себя. Я тщеславен и не стесняюсь этого. Я хочу главу в учебниках истории, во всех учебниках истории Герметикона. Я хочу, чтобы обо мне помнили вечно.

– Как скромно.

– Я создал огромную компанию, которая приносит миллионы. Моими изобретениями пользуются, они полезны, они нужны, но они не великие, понимаешь? Мои изобретения не способны вписать моё имя в книги. Зато создателя супербомбы не забудут, и я хочу им стать!

Дагомаро внимательно посмотрел в лихорадочно горящие глаза Йорчика, на его подрагивающие губы, затем – на пальцы; едва заметно вздохнул и, поддавшись секундной слабости, спросил:

– Что взамен?

В галанитской душе торжественно прозвучали фанфары. Руди ещё чуть-чуть подался вперед, теперь его лицо находилось в двадцати-тридцати сантиметрах от лица консула, и спешно продолжил:

– Ты должен был использовать супербомбу после поражения в Межозёрье. Твоя армия побежала, твоя дочь пропала, тебя наверняка охватила паника, и ты был должен… Нет! Ты был обязан использовать супербомбу, но не стал. – Короткая пауза. – Я думаю, ты не смог. У тебя есть супербомба, но ты не знаешь, как ею пользоваться. – Дагомаро отвёл взгляд. Йорчик улыбнулся. – Дай мне её! Гарантирую: я разберусь, как супербомба работает.

Консул издал тяжёлый вздох.

Он уже понял, что проиграл, признался в существовании страшного оружия и молчанием подтвердил догадку галанита насчёт своей неспособности его использовать. Йорчик угадал всё, оставалось решить: идти ли дальше? Допустить галанита к главной кардонийской тайне? Поможет ли это или, наоборот, приблизит конец?

Пауза затянулась, но Руди не мешал Винчеру размышлять, он понимал, что ушерцу предстоит принять трудное решение, которое…

– Мне больше нечего тебе сказать, – буркнул Дагомаро.

…которое не будет окончательным.

– Я подожду, – спокойно ответил Йорчик. – Рано или поздно ты ко мне придёшь.

В следующий миг они обернулись, среагировав на открывшуюся дверь, и уставились на вошедшего помощника.

– Что случилось? – недовольно осведомился Дагомаро.

И услышал неприятное:

– Плохие новости, синьор консул.

* * *

Эшелоны, эшелоны, эшелоны…

Сотни вагонов стучат колесами по рельсам, торопясь доставить на передовую пехоту и кавалерию, технику и боеприпасы – всё, что нужно для качественного истребления врага. Проклятого врага! Дороги забиты колоннами бронетягов, которым не хватило железнодорожных платформ, колоннами кавалеристов и бесконечной вереницей телег. В небе цеппели и аэропланы. И все они – все! – идут к Длинному Носу. Наплевав на ушерских разведчиков. Горделиво выставляя напоказ свою силу.

– Эшелоны разгружаются быстро, однако пропускная способность магистрали не позволяет…

– Седьмая бронебригада вышла к месту дислокации…

– Командир Северного воздушного отряда отмечает недостаток керосина…

Затерянный в степи разъезд Кастирнох не просто переполнился жизнью – сейчас он ею захлебывался. Маленькая точка, которую не на всякую карту ставили, неожиданно стала центром формирования грандиозного урагана, готовящегося шарахнуть по «Линии Даркадо» из всех своих бесчисленных стволов. Именно вокруг Кастирноха сжимался колоссальный кулак, нацеленный на Унигарт. Нацеленный на полное уничтожение проклятых оккупантов.

Каждое поле – аэродром. Или стоянка для бронетехники. Или покрыто рядами армейских палаток. Или уставлено ящиками с боеприпасами. Селтих выстраивал вокруг Кастирноха такую же группировку, как некогда ушерцы в Межозёрье. Только сейчас – и об этом Ере знал наверняка – у той стороны не было сил для превентивного удара, а потому волосатикам оставалось сидеть в обороне, трястись от страха и ждать, когда бронированное копьё прорвётся к сферопорту.

– Великолепно…

– Что именно, господин командующий?

– Ничего, – усмехнулся Селтих и, подойдя к окну, с удовольствием уставился на марширующих по дороге солдат.

Он собрал все резервы, прочесал каждый хутор, поставил под ружьё всех приотцев, которых можно было выдернуть из мирной жизни. И часть тех, кого нельзя. Он создал огромную армию и теперь не остановится.

– Великолепно…

* * *

– Отвратительно.

– Ты на удивление точно уловил суть происходящего, – пошутил адмирал Даркадо, грустно глядя на Дагомаро. – Разведка сообщает, что ударный кулак формируется стремительно. Селтих наплевал на секретность, но его можно понять: такую армию не спрячешь. – Старик помолчал. – Землеройки придумали новую тактику: разбрасывают с аэропланов листовки, в которых рассказывают о своей силе. Перечисляют соединения, которые будут участвовать в наступлении, с указанием количества техники. – Короткий вздох. – Выглядит впечатляюще.

Ушерская промышленность надрывалась, заводы и фабрики работали в три смены, но поражение в Межозёрье оказалось слишком болезненным. Островитянам до сих пор не удалось превзойти приотцев в технике, что делало их положение отчаянным.

– Как наши солдаты реагируют на листовки?

– Хуже, чем хотелось бы, – честно ответил Даркадо.

– Отвратительно.

– Ты повторяешься.

– Твой прогноз?

– Мы потеряем Унигарт до конца ноября.

Это не прогноз, это приговор. Потеря сферопорта и отступление на архипелаг означали поражение, смириться с которым консул не мог.

– Предположим, я тебя не услышал.

– В таком случае придётся повторить, – ухнул адмирал. – Мы потеряем Унигарт до конца ноября. Против новой армады оборона не устоит.

– Подготовь ещё одну линию!

– Из чего?!

Несколько мгновений мужчины смотрели друг на друга, затем консул сдался:

– Скажи в последний раз.

– Мы проиграли, Винчер. Нужно готовить эвакуацию.

Забивать суда людьми и техникой и уходить на архипелаг, отдавая землеройкам сферопорт, дорогу в Герметикон.

Нужно готовить эвакуацию.

Начальник Генерального штаба признал поражение, война окончена. Начальник Генерального штаба признал поражение, а миротворцев до сих пор нет. Адигены выжидают, Компания потирает руки, Гатов пропал, и супербомба, которую Дагомаро привык считать «оружием последней надежды», не взорвётся. Супербомба не остановит приотскую орду.

Нужно готовить эвакуацию.

Война окончена.

– Если придётся уходить, я взорву Сферу Шкуровича, – угрюмо произнёс консул, опускаясь в кресло. – Подготовь объект.

– Ты спятил? – растерялся Даркадо.

– Я не отдам землеройкам сферопорт! – проревел Дагомаро. – Если его не будет у нас, его не будет ни у кого.

– Астрологический флот восстановит Сферу.

– Мы потребуем, чтобы её установили на Ушере.

– Если мы её взорвём, мы ничего не сможем требовать.

– Тогда взорвём её повторно! И будем взрывать до тех пор, пока Сфера не останется у нас! – Консул врезал кулаком по столу. – Как ты не понимаешь: выход в Герметикон – наш единственный шанс на спасение! Если мы потеряем контроль над Сферой, землеройки уморят нас голодом!

– Мы не прокормим пятнадцать миллионов человек поставками с других планет, – сухо произнёс Даркадо.

– Прокормим!

– Винчер!

– Исполняй приказы!

Адмирал покачал головой.

Ему тоже хотелось разораться, выпустить пар, оскорбить гордого Дагомаро, уговорившего ушерских лидеров начать войну с Компанией, но старик сдерживался. Понимал, что в их разговоре достаточно одного крикуна.

– Винчер, в начале кампании ты вёл себя так, словно у тебя в рукаве сильный козырь… – Консул открыл рот, но адмирал поднял палец: – Не перебивай! – И продолжил: – Мы все знали, что не потянем затяжную войну. Мы все знали, что любая случайность способна перевернуть ситуацию с ног на голову. Мы все знали, что рискуем, но ты, единственный из нас, держался так, словно не сомневался в успехе.

Дагомаро скрестил на груди руки. Взгляд не отвёл, понимал, что нельзя, но и сидеть безучастно не мог. Он догадывался, что услышит дальше, и не ошибся.

– Винчер, – проникновенно произнёс Даркадо. – Если у тебя есть какой-то козырь, то сейчас самое время его выложить.

И что ответить? Всё, что угодно, кроме правды, потому что ставка оказалась бита. Потому что Павел Гатов погиб или исчез, одним словом: не появляется, а это всё равно что погиб, и козырь не сыграл. Как друзья и соратники отреагируют, если узнают, что он действительно полагался на супербомбу? И в безумной своей самоуверенности отправил Ушер на казнь?

– Винчер, – осторожно напомнил о себе Даркадо.

– Я верил в нашу армию, дружище, – вздохнул Дагомаро. – Я был уверен, что мы опрокинем землероек.

Больше он не мог ничего сказать, однако адмирала такой ответ не устроил. Он чувствовал, что Винчер недоговаривает, собрался надавить, но не успел. Дверь распахнулась, раздался возглас:

– Отец!

И в кабинет ворвалась Кира.

– Слышала, ты собрался отправить меня на Эрси? – Девушка перешла в наступление, едва дождавшись ухода адмирала. – Это правда?

– Ты не посылка, я не могу тебя «отправить», – огрызнулся Винчер.

– Хорошо, что ты это понимаешь.

– Но ты уедешь на Эрси, – холодно продолжил консул. – Только не сегодня с маршалом и Касмой, а завтра, на «Ушерском льве».

– Что? – растерялась девушка. Отец, случалось, говорил с ней строго, но настолько жёстко – никогда. И неожиданный мороз поразил Киру до глубины души.

– Я думал, у меня будет время уговорить тебя покинуть Кардонию, но всё изменилось. – Дагомаро кивнул на дверь, намекая, что ушедший адмирал оставил неприятные новости. – Завтра ты улетаешь.

– Нет.

– Не обсуждается.

Кира тоже кивнула на дверь, показывая, что поняла намек отца, и негромко спросила:

– На фронте всё плохо?

Отнекиваться не имело смысла. К чему играть в таинственность, если к вечеру о собираемой Селтихом армаде будет шептаться весь Унигарт?

– Даркадо уверен, что мы оставим сферопорт в течение одной-двух недель.

– Уйдём на архипелаг?

– Я уйду, – подчеркнул консул. – Ты – улетишь на Эрси.

И снова – жёсткий, холодный тон, но на этот раз Кира восприняла его спокойно. Она поняла причину: отец отчаянно за неё боится, и простила ему грубость.

– Дядя Гектор говорил, что на Эрси тоже неспокойно. Повстанцы получили от Компании существенную помощь.

– На Эрси ты не задержишься, – пообещал Дагомаро. – Касма провезёт тебя по нескольким планетам в целях ознакомления с нашими… гм… вложениями за пределами Кардонии.

Кира прекрасно понимала, что у отца есть кубышки за пределами планеты, наверняка в солидных банках Ожерелья, скорее всего – верзийских, догадывалась, что запасы большие, но никогда ими не интересовалась. И сделала из услышанного очевидный вывод:

– Всё-таки бегство?

– Ревизия, – уточнил Винчер. – Тебе пора принимать дела.

– А если я откажусь?

– Всё решено. – Консул показал, что деликатничать не собирается.

– Отец!

– Кира!

– Что «Кира»?

И они замерли, недовольно разглядывая друг друга через стол.

– Я увезу тебя с Кардонии, чего бы мне это ни стоило! – заявил Дагомаро, теребя бороду. – Невзирая ни на что.

– Вообще ни на что? – прищурилась девушка.

– Клянусь.

Она поняла, что отец закусил удила, и резко сдала назад:

– Хорошо.

– Хорошо? – Готовившийся к продолжению спора Винчер ошарашенно уставился на дочь. – Правда?

– Но сначала ты должен честно ответить на мой вопрос. – Кира выдержала паузу, убедилась, что отец не собирается её прерывать, и жёстко бросила: – Ты приказал убить Лилиан дер Саандер?

Подготовка была проведена отлично, любой другой человек вздрогнул бы, раскрылся, ответил без слов, но Дагомаро давно ждал этого вопроса, а потому сумел сохранить спокойствие. И следующую фразу произнёс с большим достоинством:

– Да.

И услышал всхлип.

Кира и верила, и не верила в виновность отца. Не хотела верить, так будет точнее, но понимала, что ушерский консул остался главным претендентом на роль злодея. Отказывалась верить, убеждая себя в том, что ещё не всё потеряно, что Арбедалочик мог солгать, ведь галаниты известные лжецы…

Винчеру достаточно было сказать «нет», чтобы дочь ему поверила.

Но он выбрал другой путь.

И услышал всхлип:

– На что ты рассчитывал?

– На победу.

– На какую победу? Что изменит победа? – Кира вцепилась в подлокотник. Крепко-крепко вцепилась, так, что побелели костяшки пальцев. Так, что задрожали руки. – Почему ты не убил Помпилио? Ты не понимал, что он будет искать убийцу до последнего вздоха?

– Я его недооценил, – скупо признал консул. – Он казался капризным, избалованным… К тому же – калека.

И этот человек – её умный отец? Куда подевалась его проницательность?

– Капризный? Избалованный? – Кира судорожно провела рукой по лбу. – Первого человека Помпилио убил в четырнадцать лет! Представляешь? В четырнадцать! Но я не уверена, что Помпилио был до конца откровенен, и не удивлюсь, если выяснится, что он начал сражаться ещё в люльке! Он был на Бреннане, папа! Он получил орден за штурм, и вовсе не потому, что его брат – дар! Он воевал! Он пришёл в переполненный мятежниками Заграшлосс и вышел оттуда живым! Он поклялся отомстить за Лилиан, и по его приказу уже убили тридцать человек на разных планетах! Тридцать, папа! Помпилио перебил всех, кто помогал Огнеделу, ты об этом знаешь?

– Знаю! Но не могу его достать! – рявкнул консул. Дернулся, но тут же взял себя в руки и продолжил спокойнее: – Его головорезы убили даже тех идиотов, которые продали Огнеделу фальшивые документы. Всех, кто причастен к смерти Лилиан, перебили, так что теперь я знаю с кем связался, но что это меняет?

Женщина, которая делала Помпилио дер Даген Тура счастливым, мертва и похоронена. А из виновных в её смерти живыми остались двое: консул Ушера и террорист Огнедел. Компания, прямо скажем, странная. Один прячется, второй трясётся от страха.

Страх – вот что увидела Кира в глазах отца. Гордый Винчер Дагомаро, лидер Ушера, лидер Кардонии, человек с самой вершины… Гордый Винчер Дагомаро страшился возмездия. Но боялся консул не за себя. Или же не только за себя.

– Теперь ты понимаешь, почему я прошу тебя уехать? – жалко спросил он, глядя в стол. – Пожалуйста, не рискуй.

– Помпилио меня не тронет, – убеждённо произнесла девушка.

– Он убивает всех, и я не могу рисковать: вдруг он решит, что ты знала? – Дагомаро покрутил головой. – Я не знаю, что делать. И не понимаю, почему Помпилио до сих пор ко мне не пришёл.

– Полагаю, потому что у него нет доказательств, – пожала плечами Кира. – Вас ведь осталось двое: ты и Огнедел. А значит, никаких доказательств, пока он не поймает террориста.

– Касма, – прошептал побледневший консул. – Касма!

* * *

Самый короткий путь из центра в сферопорт проходил по широкой улице Ашо Машеля, длинной стрелой рассекающей Унигарт на северную и южную половины. Начиналась Машеля у площади Конфедерации, в респектабельном центре, переполненном ресторанами, магазинами, офисами и настолько дорогими жилыми домами, что они, казалось, были сложены из чистого золота. Здесь, у истока, Машеля блистала витринами, подметёнными тротуарами и вымытыми мостовыми; перемигивалась с прохожими электрическими фонарями, чинно гудела двигателями авто, среди которых преобладали «Колетты Витарди», «Бебесы» и «Синг Силачик Ураганы», да важно поскрипывала рессорами лакированных колясок – многие богачи продолжали передвигаться на старых добрых лошадках. Но чем дальше от центра, тем больше менялась Машеля и на финише походила на саму себя исключительно шириной. Раздел проходил по линии парка Западных скал: до него улица ещё сохраняла признаки добропорядочности, а вот после, вклинившись в пригородный район пакгаузов и мастерских, теряла не только лоск, но и безопасность. Власти много раз пытались переименовать идущую от парка дорогу в какое-нибудь шоссе, но кардонийцы с удовольствием поминали Машеля – народного героя, отчаянного борца с пиратами Барьерной россыпи, привыкли, что она тянется до сферопорта, и называть улицу иначе отказывались.

В мирное время улица становилась небезопасной лишь после наступления темноты, когда вылезали из парка и промышленных проездов подозрительные личности, живо интересующиеся финансами припозднившихся прохожих. В самом начале войны стало совсем хорошо: ушерские десантники расстреляли нескольких грабителей, отбив у их коллег охоту заниматься НАСТОЛЬКО опасным промыслом, и по дороге стало безопасно передвигаться в любое время суток, однако неприятности последних недель подкосили боевой дух островитян, и бандиты вновь распоясались. Сейчас на улице шалили даже днём, а потому охрану следующего в сферопорт Касмы серьёзно усилили: помимо двух массивных «Бордов» «Колетту Витарди» сопровождал настоящий бронеавтомобиль, из башенки которого торчал хищный ствол «Шурхакена». Тяжелая колымага оказалась медлительной, и этот факт изрядно нервировал щуплого секретаря.

– На кой ляд мы его взяли?!

Сидящий рядом Адеро – начальник личной охраны Касмы – размеренно осведомился:

– Разве мы торопимся?

И снова отвернулся к окну: кортеж как раз въехал в опасный парк Западных скал.

– Цеппель маршала Тиурмачина скоро уходит, – объяснил Друзе.

– Тиурмачин ещё в штабе Эрсийского корпуса.

– Маршал должен был выехать через десять минут после нас. А его люди едут быстро.

– Но нас они ещё не обгоняли.

– Но… – Друзе хотел сказать что-нибудь едкое, но вместо этого неожиданно расплылся в дурацкой улыбке и ткнул пальцем в стекло: – Смотри, какая красавица.

– Ужасная.

– Зато эффективна против осколков, – не согласился Аксель.

– Сужает обзор.

– Я слышу эти слова от бамбадао?

– Поддел, – признал дер Даген Тур. – Поддел.

И цокнул языком, продолжая крутить в руке благлитовую маску кирасира.

Они сидели в широченной кабине строительного паротяга, гигантского монстра, на спине которого расположился подъемный кран. Машину добыл ушлый Бабарский, и он же гарантировал, что здесь, в промышленном районе Унигарта, никто не обратит внимания на паротяг.

«Сразу за парком начинаются пакгаузы, недалеко находится сферопорт, и вокруг полным-полно грузовых полустанков чугунки; тут постоянно либо что-то строится, либо что-то тяжёлое перевозится. Местные ко всему привыкли».

Даже к колоссальным устройствам с кузельными двигателями, которые не пускали в центры городов. Да и как пустишь, если диаметр одного только колеса их колесницы превышал два метра? А колес таких у крана было двенадцать…

План поимки Касмы составили, исходя из размеров паротяга, и особенными изысками он не отличался: Помпилио собирался преградить конвою дорогу и забросать ушерцев гранатами с алхимическим усыпляющим газом семейного рецепта. А потому помимо «Острой жимолости», восьмизарядной бамбады калибра одиннадцать с половиной миллиметров, дер Даген Тур прихватил ручной бомбомёт стандартной армейской конструкции, который лежал сейчас слева от его кресла. Бамбада, что естественно, покоилась на коленях.

Управлять же громадным паротягом выпало Акселю: во-первых, у Крачина был опыт, во-вторых, адиген отказался брать на опасную операцию кого-либо ещё, решив проверить возможности их зарождающейся команды в максимально жёстких условиях.

Несмотря на то что по плану Акселю запрещалось покидать кабину, эрсиец надел полный кирасирский комплект, включая маску, вызвавшую неподдельный интерес Помпилио. Классический палаш за спиной, карабин и любимая «Пятнашка» в кобуре. Кроме того, Крачин прихватил уникальный фоган «ГЗ»: дер Даген Тур хотел испытать в бою одно из последних изобретений Гатова.

Операция, таким образом, получалась наполовину учебно-испытательной, но бамбальеро понимали, что схватка предстоит жёсткая.

– Пожалуй, соглашусь, – протянул Помпилио, возвращая маску Крачину. – В обычном бою действует множество случайных факторов: взорвалась бомба, пуля раскрошила стену или дерево, полетели осколки… Предсказать их невозможно, лучше принять меры и защититься.

– Именно так, аллакут.

– Возможно, я закажу что-нибудь похожее для себя.

«С драгоценными камнями и золотой гравировкой», – едва не ляпнул эрсиец.

– Только надо будет её как-нибудь украсить, – закончил адиген.

А в следующий миг он выпрямился в кресле и резко повернул голову налево: из парка, с того участка дороги, что был скрыт от них деревьями и скалами, послышались звуки бодрой перестрелки.

– Ядрёная пришпа!

– Выстрелы? – удивился Аксель.

– Нас опередили! – взревел Помпилио.

– Привет, красавчики! – Орнелла ослепительно улыбнулась и помахала мужчинам рукой. – Как дела?

Борта у спортивного «Бебеса» низенькие, поэтому Григ, нарядившаяся в предельно откровенное платье, предстала перед ушерцами во всей красе. Тонкие бретельки едва заметны на загорелой коже, ткани минимум, и поражённым охранникам кажется, что управляющая дорогим авто красавица обнажена. Они начинают ёрзать, стараясь заглянуть за борт, увидеть ноги темноволосой прелестницы, убедиться, что эти прелести тоже доступны взору.

Разрабатывая план, капитан предположила, что воякам с провинциальной Кардонии вряд ли доводилось сталкиваться с профессиональными диверсантами и они поведутся на самую примитивную разводку. Так и получилось.

– Куда едете?

Орнелла вновь улыбнулась, с наслаждением ловя на себе жадные взгляды островитян, и повела плечами, сыграв возбуждающую игру едва прикрытыми полушариями груди. Теперь повернул голову даже водитель лимузина.

«Козлы!»

Правая рука девушки мягко сдавила рукоятку лежащего на соседнем сиденье пистолета, палец уверенно лёг на спусковой крючок.

Орнелла понимала, что главный телохранитель Касмы обязательно убьёт своего подопечного при невозможности спасти, и начать решила именно с него.

– Горячая девица, – оценил сидящий рядом с водителем охранник. – Такой холод на улице, а она полуголая.

– Небось наркоты перебрала, – заметил Адеро. – Обкурилась, лярва.

– Ну и пусть, – вставил шофёр. – Всё равно красивая.

– За дорогой следи, – прикрикнул на него Адеро.

– Мне эта сучка не нравится, – неожиданно заявил Касма.

– Почему? – удивился Адеро. – Обыкновенная девчонка…

А в следующий миг «обыкновенная девчонка» вскинула пистолет, и тяжёлая пуля влетела главному телохранителю в голову.

Бить Адеро следовало наверняка, и потому Орнелла взяла модифицированную галанитскую «Фаретту» со стволом из жезарского сплава, который позволял использовать усиленный боеприпас. В Химмельсгартне его называли «Тигриным когтем». Тяжёлая пуля насквозь прошила голову телохранителя и застряла в стойке. Адеро повалился на завизжавшего Касму. Ошеломлённый водитель резко вывернул руль и надавил на тормоз, пропуская «Бебес» вперёд, но Орнелла не собиралась стрелять повторно. Точнее, сразу не собиралась.

Следующий ход сделал Хайнц.

Основная группа оседлала грузовой паротяг, многотонную махину, в пристяжном кузове которой могла поместиться рота десантников. Паротяг ожидал в парке, среди скал, и Хайнц, продемонстрировав потрясающую выучку, врезался в кортеж не абы когда, а в нужный момент. В бортах кузова диверсанты заблаговременно проделали бойницы, и едва паротяг встал поперёк улицы, Копатель с Якорем открыли огонь из «Брандьеров», целясь в «Борды» и бронеавтомобиль. А Солёный врезал из «Шурхакена».

Дорогу прокладывал «Клоро», в десантном кузове которого сидел взвод кирасир в полной боевой выкладке, а два курсовых «Гаттаса» в двенадцать стволов предупреждали встречных, что следует прижаться к обочине и не делать резких движений. Встречные отвечали бронетягу полным взаимопониманием. Второй «Клоро» замыкал конвой, в составе которого к сферопорту мчались ещё три чёрных «Борда» с личными телохранителями Тиурмачина и два роскошных лимузина «Синг Силачик Ураган» с затемнёнными стёклами: никто не должен знать, в какой именно машине находится маршал.

А находился он в головном «Борде» и поэтому одним из первых увидел, что «Клоро» сбрасывает ход.

– Что происходит?

Сычин, начальник маршальской охраны, на ходу выпрыгнул из притормозившего «Борда», выслушал подбежавшего кирасира, кивнул и вернулся в салон.

– Впереди перестрелка.

Кто-то на кого-то напал, и командиру бронетяга понадобились дополнительные инструкции.

– Грабители шалят? – предположил Тиурмачин.

– Прямо перед нами в сферопорт направился Друзе Касма, – сообщил Сычин.

– Проклятье! – Старик откинулся на жёсткую диванную подушку.

«Борд» не отличался особенными удобствами, но ради безопасности можно пойти на жертвы, потрястись до порта в неудобном салоне. К этому Гектор был готов. А вот терять Касму он не хотел ни в коем случае.

– Сычин!

– Да, мой маршал?

– Нужно помочь.

– Да, мой маршал.

Телохранитель надавил на ручку дверцы, но остановился, дослушивая приказ:

– Если не получится спасти Касму – убей его.

– Я тебя не трону!

Здесь горит, там пылает, там кто-то вопит. Нападение было подготовлено профессионально, исполняли его люди умелые, а потому у охранников не оставалось шансов. Они, конечно же, не мальчики для битья, но противопоставить опытным диверсантам им было нечего.

Плотность огня в первые секунды атаки наёмники обеспечили ошеломляющую, бронеавтомобиль, получивший в борт два выстрела из «Брандьеров», огрызнулся длинной пулемётной очередью, попытался отъехать в сторону, но Якорь ухитрился всадить зажигательный снаряд в боковую щель и тем вывел машину из игры. Взрыва не последовало, только дым повалил, за ним – вопли, а после из обеих дверей посыпались обожжённые и перепуганные солдаты. Снимать их Солёный не стал, сосредоточил пулемётный огонь на «Борде» и выскочивших из него телохранителях. А Якорь и Копатель, сменив «Брандьеры» на обычные карабины, занялись второй машиной охраны.

– Скорее! – Колотушка сидела рядом с Хайнцем, она должна была встречать Орнеллу, но не удержалась, распахнула дверцу раньше положенного и, повиснув на лестнице, открыла огонь из «Фаретты». – Капитан!

«Бебес» замер рядом с «Колеттой», в последний момент преградив лимузину дорогу. Орнелла, ничуть не смущаясь визжащих вокруг пуль, выскочила из низенького автомобиля и через лобовое стекло пристрелила шофера; телохранитель с переднего сиденья получил своё от «Шурхакена».

– Я тебя не трону!

Касма лежит сзади, на полу, забрался под мёртвого охранника, выпачкался в его крови, но живой. Дышит, мелкий, дышит, трясётся и едва слышно подвывает.

– Ты нужен живым! – Орнелла выдёргивает Друзе из машины и тащит к паротягу.

– Это он! – Колотушка опускается ниже. Улыбается. Стреляет и улыбается.

А когда секретарь оказывается рядом, Эбби хватает Касму за шкирку и тащит в кабину. Григ оборачивается, собираясь прикрывать подругу, но ребята справляются сами: вокруг всё горит, пылает или убегает. Никакого сопротивления.

«Победа?»

– Поднимайся!

Ноги Касмы исчезают в кабине, Орнелла берётся за металлический поручень, но замирает, различив, что в симфонию боя вплелись новые звуки.

Профессиональные военные действуют совсем иначе, нежели полицейские или охранники, поскольку им нет нужды задумываться над следованием букве закона или о благополучии охраняемого объекта. Профессиональный военный ощущает себя на поле боя, по умолчанию делит присутствующих на своих и чужих, а получив приказ действовать, начинает активное истребление последних. С этой точки зрения они молодцы.

И ошибку посланные Тиурмачином кирасиры допустили одну-единственную: слишком рано начали стрелять. Однако эта ошибка их сгубила.

Если бы «Клоро», в кузове которого притаился готовый к десанту взвод, не запустил шестиствольные «Гаттасы», разгорячённые боем диверсанты заметили бы его слишком поздно. Но профессиональные военные действуют не так, как охотники; военных учат накрывать врага огнём, и они накрыли, громко сообщив о своём приближении.

– Ипатый муль!

– Вояки!

– Капитан!

Орнелла высовывается из кабины:

– Газу!

И диверсанты демонстрируют потрясающую выучку: Колотушка натягивает на ошалевшего Касму респиратор, Хайнц уже в маске, а парни в кузове вскрывают красный ящик. Григ предполагала, что их могут накрыть военные; всё-таки Унигарт стал крупной ушерской базой, и десантники на его улицах не редкость; предполагала и подготовилась. «Клоро» с кирасирами Орнелле, конечно, не представлялась даже в кошмарах, но её парни не растерялись.

– Готов! – рявкает Якорь, поднимая ручной бомбомёт.

– Без команды!

Первая алхимическая граната врезается приближающемуся «Клоро» в лоб. Тут же следуют ещё две, одна из которых залетает в кузов. Крики. Грузовик начинает набирать скорость, стремясь оторваться от эрсийского бронетяга. Рой пулемётных пуль врезается в металл, но кузов держит.

– Ещё!

На перезарядку уходит три секунды, и гремит второй залп. Теперь две гранаты залетают в кузов приблизившегося «Клоро», а третья разрывается у щели механика-водителя. Бронетяг замирает, словно ткнувшись в невидимую преграду. То ли водитель глотнул ненужного, то ли получил приказ спасать своих: из кузова торопливо выпрыгивают кашляющие кирасиры.

– Уходим!

Грузовик выворачивает к сферопорту, «Клоро» пока стоит, Хайнц поднимает вверх большой палец, Колотушка снимает маску и улыбается, а Орнелла… Орнелла смотрит вперёд и рычит:

– А это ещё кто?!

– Ваши друзья, аллакут? Кто-то захотел сделать вам подарок?

– У нас не принято мне мешать.

– Понимаю…

К месту побоища они прибыли поздно: грузовой паротяг уже набрал скорость. Помпилио крикнул: «Тарань!», Аксель послушно вывернул руль, но тяжёлая машина не поспела за желаниями адигена. Грузовик проскочил по самой обочине, чиркнув колёсами по знаменитым скалам, и Помпилио с Крачиным увидели окутанный газом «Клоро», горящий бронеавтомобиль, расстрелянные «Борды» и «Колетту Витарди».

«Тут было весело, – прокомментировал дер Даген Тур, пока Аксель разворачивал кран. – Мы не можем их упустить!»

«Не упустим», – пообещал Крачин.

И в целом слово сдержал. Срезав пару углов, Аксель сумел нагнать грузовик и сесть ему на хвост, но дальше дело не пошло: водитель беглецов был профессионалом и умело закрывал Крачину проезд.

– И не отставай.

– Да, аллакут.

Дверь со своей стороны кабины Помпилио снёс в самом начале погони: распахнул, затем отстрелил петли и сбросил полотно на дорогу. Аксель сразу догадался, что адиген собирается угостить беглецов из бамбады, но к делу Помпилио приступает только сейчас.

– Я постараюсь не трясти! – кричит эрсиец.

– Не имеет значения.

Дер Даген Тур прижимается спиной к косяку, берётся левой рукой за стойку, крепко упирается левой ногой в переднюю панель и выставляет «Жимолость», которую удерживает одной правой. Только сейчас Крачин понимает преимущества сложения Помпилио: руки у него хоть и короткие, толстые, но при этом необычайно крепкие, и адиген без труда удерживает тяжёлую бамбаду.

– Вы кого-нибудь видите?

Ответа нет. Бамбадао слился с оружием и терпеливо ждёт, когда появится цель. Пару секунд назад Помпилио заметил, что один из беглецов неосмотрительно высунулся из-за борта, и надеется, что тот повторит рисковое движение.

Повторяет.

Выстрел.

– Минус один, – хмыкает вернувшийся на сиденье дер Даген Тур. – Хоть что-то.

– Согласен, аллакут.

– Кстати, что это щелкает по нашей корме?

– Он сбил Солёного! – орёт в бойницу Якорь. – Солёный готов!!

Поплатился за попытку врезать по машине Помпилио из «Брандьера».

– Я ведь приказывала не высовываться!

Орнелла стискивает кулаки в бессильной злобе: ситуация, если вдуматься, дурацкая. Они разработали план похищения Касмы, чтобы передать секретаря Помпилио. Но лысый, как выяснилось, ждать милости не собирался, чуть-чуть опоздал и теперь мчится следом. Но нельзя же, в самом деле, остановить грузовик и предъявить проклятому адигену добычу: «Берите, мессер, мы старались для вас».

Ситуация настолько дурацкая, что Григ смеётся. А через мгновение по её предплечью чиркает пуля: бамбадао заприметил торчащую руку и выстрелил.

– Не высовывайтесь! – Григ возвращается в кабину, трёт поцарапанную руку и громко ругается.

– Мы набрали отличную скорость!

– Но что толку? – хрюкает Сычин. – Мы ещё ничего не добились.

Он лично возглавил преследование на втором «Клоро», курсовые «Гаттасы» которого азартно полируют кран с тыла. Но не более. Раздолбить колёса пока не удавалось, и паротяг продолжал мчаться за первой машиной, грузовиком, в котором, судя по сбивчивому рассказу кирасиров, находится Касма.

– Нам достаточно не отставать. Рано или поздно ушерцы опомнятся и наведут порядок: дорогу перекроют или что-нибудь в этом роде.

– А если не опомнятся? Если похитителям удастся уйти? У них наверняка есть план.

Сычин кривится и бурчит:

– Постарайтесь разогнать колымагу сильнее.

А Тиурмачин, взобравшийся на башню оставшегося у места перестрелки «Клоро», подносит к глазам бинокль и качает головой:

– Что же они творят!

Двенадцатиколёсные монстры, изрядно походящие на взбесившихся по весенней поре мамунгов, мчатся не разбирая дороги. Мусорные баки, фонарные столбы, телеги, грузовики – всё, что попадается на пути, стремительно улетает прочь повреждённым или переломанным: водители попросту не успевают реагировать на препятствия. Да и как среагируешь, когда сидящие рядом требуют только одного:

– Быстрее!

Потому что грузовик пытается оторваться от строителя, в котором засел ужасающе меткий бамбадао; а строитель, в свою очередь, не радуется присутствию на хвосте «Клоро», чьи курсовые пулемёты без остановки жарят по корме паротяга, угрожая в любой момент лишить его скорости.

– Быстрее!

– БЫСТРЕЕ!!

И на многострадальной груди Унигарта стремительно вычерчивается ломаный шрам разрушений. Разлетается какой-то сарай, грузовик кренится на левый борт, но возвращается, летит дальше, передавив могучими колёсами прятавшиеся в сарае мешки. Строитель отворачивает и сносит угол пакгауза, «Клоро» добавляет огня.

– Они уходят к сферопорту! – комментирует Аксель очередной вираж грузовика.

– Ну почему учёные до сих пор не придумали маленькие рации? – вздыхает Помпилио. – В порту стоит доминатор, а я не могу отправить его на перехват.

«Ах да, там доминатор! Мой нынешний работодатель может отдавать приказы капитанам тяжёлых крейсеров. Привыкайте к новым реалиям, обер-шармейстер Крачин…»

– Или вот боеприпасы, – продолжает разглагольствовать адиген. Отсутствие дверцы его совершенно не смущает: дер Даген Тур спокойно пристроился на самом краю сиденья, уперевшись ногой в переднюю панель, и болтает таким тоном, словно они ведут ничего не значащий разговор на борту роскошной флаг-яхты. – Почему нет пули, способной снести колесо паротяга? Постаравшись, я могу попасть в соединение, в эти огромные болты, но ни один из существующих боеприпасов ничего им не сделает, разве что поцарапает. Нужно разработать алхимический патрон повышенной мощности… Возможно, с нитроболом… Нет, нитробол разорвётся ещё в стволе.

– В нас продолжают стрелять, аллакут, – хладнокровно напоминает эрсиец. – Если они не успокоятся, то скоро собьют задние колеса, и мы остановимся.

– Ядрёная пришпа! Аксель, не отвлекай! Я думаю! Мне нужно подбить бронетяг, а я ещё не придумал как.

Помпилио недовольно поджимает губы, демонстрируя, что, помешав размышлениям, Крачин нарушил едва ли не все писаные и неписаные законы, но в следующий миг адигенский взгляд падает на фоган «ГЗ», и напряжение в нём сменяется весельем.

– Сосредоточьте огонь!

– Он виляет!

– Конечно, виляет! – рявкает в ответ Сычин. – Он же убегает!

И топает ногой, демонстрируя крайнюю степень раздражения.

Пулемётчики, как выяснилось, совершенно не умели атаковать уходящие цели, не учили этому кирасиров, поскольку в бою не требовалось. Пули крушили корму, звякали о сложенную стрелу крана, но никак не могли добраться до кузеля или колёс. Строитель не останавливался. Сычин злился. Однако раздражение не помешало ему увидеть то, что ускользнуло от внимания стрелков и увлечённого дорогой водителя.

– Это человек?! – Откуда-то, скорее всего из кабины, на стрелу вскарабкался лысый мужик в кожаной цепарской куртке и цепарских же штанах с накладными карманами. – Что он делает?

– Собрался отстреливаться, – хихикает один из пулемётчиков.

Лобовая броня «Клоро» не шла ни в какое сравнение с защитой «Доннера» или «Джабраса», но пробить её из пистолетика, который лысый держал в руке, не было никакой возможности.

– Сейчас я его сниму, – обещает второй пулемётчик.

А в следующий момент вцепившийся в кран безумец вскидывает своё оружие.

Книга алхимических боеприпасов Хоэкунса насчитывает четыреста пятьдесят шесть страниц оригинальных рецептов и постоянно пополняется. Помпилио знал её наизусть, к тому же был обладателем изрядного количества уникальных фамильных смесей и мог подобрать боеприпас для любого выстрела. Он знал с каким патроном выходить на стерча, какой будет хорош против засевшего вдалеке снайпера, а какой – в гуще боя. Он никогда не ошибался, искренне, как любой бамбальеро, считал, что лучше огнестрела ничего не придумано, однако сейчас положился на «ГЗ». Изобретённый Гатовым фоган выстреливал зарядами с фоговой смесью, бил недалеко, но расстояние между машинами, как прикинул дер Даген Тур, было подходящим. Оставалась сущая мелочь: попасть в щель водителя, а не под пулемёты, которые наверняка переключатся на новую цель.

– Ядрёная пришпа!

Паротяг в очередной раз тряхнуло; цель – чёрная полоска на носу здоровенного бронетяга – далеко; точность «ГЗ» оставляет желать, но выхода нет – нужно стрелять. Левой рукой Помпилио крепко держится за стрелу, правой поднимает фоган, целится…

И вдруг понимает, что его уносит вправо.

– Приготовились! – громко объявляет Орнелла, наблюдавшая за догорающим шнуром. – Три, два… Взрыв!

Заряды, спешно установленные на главном замке кузова, послушно грохочут, освобождая кузельный тягач от ноши, и тяжеленный прицеп медленно уходит назад, одновременно разворачиваясь и заваливаясь набок.

– Есть! – рявкают набившиеся в кабину диверсанты.

– Да!!

А водитель крана делает всё, чтобы разминуться с неожиданно появившейся преградой. Строитель выворачивает, входит левым бортом в некстати подвернувшийся ангар, прорывается, но всё-таки не избегает столкновения с продолжающим движение прицепом. Железо врезается в железо, гигантский паротяг встряхивает, кран срывает с крепежа, и длинная стрела плавно идёт вправо.

– Ядрёная пришпа!!

Помпилио понимает, что его несёт, и он ничего не контролирует. Везёт в одном: высоких строений поблизости не оказывается, и пятнадцатиметровая стрела, очертив стремительный круг, ни во что не врезается.

А когда она возвращается на прежнее место, дер Даген Тур видит перед собой «Клоро»: водитель бронетяга ударил по тормозам позднее Крачина, и машины изрядно сблизились. Пулемётный огонь стих: ошарашенные эрсийцы разглядывают заканчивающую круг стрелу, вцепившегося в неё человека и совершенно не мешают Помпилио достичь узкой, чернеющейся на броне цели.

Два выстрела сливаются в один. Фоговые заряды влетают внутрь, врезаются в стенку, и вспыхивает беспощадный «Алдар», заставляя взреветь обожжённого механика. «Клоро» встаёт, из щели бьёт огонь, внутри дым. Проклиная все на свете, Сычин выпрыгивает из башни, но замечает, что строитель, на корме которого по-прежнему крутится стрела, тоже останавливается.

– Аллакут! – встревоженный Крачин распахивает дверцу и высовывается из кабины. – Аллакут!

– Ядрёная пришпа! – Помпилио соскакивает с замедлившейся стрелы на платформу и крутит головой. – Не помешала бы рюмашка крепкого.

Освободившийся от кузова тягач уже в полутора кварталах, пришедшие в себя эрсийцы начинают проявлять интерес к замершему крану. Звучит первый выстрел.

– Надо уходить! – рявкает дер Даген Тур. Он спрыгивает на землю и начинает махать руками: – Сюда!

Крачин поднимает глаза к небу и выдаёт негромкое ругательство.

Аэроплан, судя по всему, давно летел над их головами, а теперь, увидев, что адиген потерял паротяг, пилот направляет машину на посадку. Самолёт опускается на широкую улицу и катится вперёд, медленно теряя скорость.

– Что рот раскрыл? – орёт снизу Помпилио. – Не забудь «Жимолость»!

И припускает к биплану.

Ошарашенный Аксель хватает бамбаду, покидает изувеченный паротяг, на корме которого продолжает раскачиваться стрела, бежит следом и вскакивает на крыло за секунду до того, как самолёт отрывается от земли, – ждать его никто не собирался. Затем выпрямляется, вцепившись в борт, и слышит от стоящего с другой стороны адигена:

– Стервецы пересаживаются в катер!

Беглецы устроили аварию совсем близко от берега, от небольшого причала, где их ожидал стоящий под парами катер. Брошенный тягач сиротливо замер в шаге от пирса, последний оставшийся на берегу беглец как раз запрыгивает на борт, и нет никаких сомнений в том, что катер выйдет в море до того, как над ним начнёт описывать круги биплан.

– Мы сможем заставить их вернуться! – перекрикивает ветер Аксель.

Не так сложно: убить пару беглецов, чтобы остальные сообразили, чего от них хотят, но адиген качает головой:

– Не получится! – И тычет пальцем в торчащий у берега паротяг. Точнее, в бегущего от него мужчину, руки которого связаны за спиной. – Или беглецы, или Касма!

– Хитрые, гады!

– Согласен!

Почему неизвестные бросили добычу сейчас, не важно. Значение имеет только то, что, если они продолжат погоню, Касма попадет к эрсийцам: часть кирасиров тушит дымящийся «Клоро», зато остальные рассыпались цепью и постепенно приближаются к берегу.

Крачину кажется, будто он слышит скрип адигенских зубов, но удивиться Аксель не успевает: Помпилио машет рукой, наклоняется к пилоту и кричит:

– Спускайся! Нужно забрать того парня!

– После чего они вновь подняли аэроплан в воздух и улетели, – закончил Сычин.

Маршал пошевелил пальцами, словно стряхивая с них пыль, поморщился и глухо заметил:

– Я очень разочарован.

Сычин понурился, продемонстрировав, что переживает за неудачу, и добивать начальника охраны Тиурмачин не стал. Тем более они как раз добрались до мачты, к которой пришвартовался доминатор, и должны были вот-вот покинуть салон «Синг Силачика».

А затем покинуть проклятую планету.

Навсегда.

Маршал тяжело вздохнул.

Потеря Касмы коренным образом изменила ситуацию: если до сих пор Помпилио мог только догадываться о роли Дагомаро в смерти Лилиан, то теперь он узнал все подробности. И узнал о предательстве своего старого друга Гектора Тиурмачина. И каков будет следующий ход адигена, предсказать несложно.

– Меня ждёт яд, – пробормотал Тиурмачин.

– Извините? – Сычин удивлённо посмотрел на старика. – Вы что-то сказали, мой маршал?

– Мы приехали! – Гектор зло дёрнул ручку двери, выбрался из автомобиля, не дожидаясь помощи, и яростно огляделся.

«Месяц? Да, одного месяца убийцам хватит, чтобы подобраться ко мне. Может, чуть меньше, зависит от того, как сильно зол Помпилио. И ведь ничего не поделаешь. Совсем-совсем ничего не поделаешь…»

Тиурмачину стало горько. Он смотрел на замерших вокруг телохранителей, на мощных кирасиров, облачённых в благлитовые доспехи, на «Клоро», на тяжёлый крейсер и понимал, что никто и ничто не спасёт его от мести адигена: ни герои, ни пушки. Приговор подписан. Один месяц.

Кольнуло с левой стороны груди, слюна стала горькой.

«Я боюсь? Да, получается, боюсь».

– Мой маршал? – вопросительно произнес Сычин, преданно глядя на задумавшегося старика.

– Пора. – Тиурмачин сделал шаг к мачте, но замер, услышав изумлённые восклицания, и задрал голову к небу.

Над Сферой Шкуровича вышли из Пустоты три лингийских доминатора.

Глава 5,

в которой принимаются непростые решения

Они не виделись с Линегарта. Точнее, с того момента, как расстались на патрулировавшем северный берег Приоты корвете, возле которого Помпилио распорядился приземлиться. Если совсем точно: приводниться. Там-то их пути и разошлись: адиген на угнанном паровинге продолжил путь в Унигарт, а Кира подождала отца и вернулась в сферопорт на его флаг-яхте. С тех пор они с Помпилио не встречались. Не обсуждали случившееся, не обменивались впечатлениями и потому сейчас испытывали некоторую… неловкость. Да, именно неловкость. У них было общее прошлое, недолгое, но понятное. У них было общее настоящее, с которым никто из них не знал, что делать. Они совершенно не представляли, каким окажется будущее, и потому в начале разговора с огромным трудом подбирали слова.

– Прекрасно… выглядишь.

– Вижу… ты окончательно оправился.

Они встретились случайно, точнее – «случайно», потому что неожиданной их встреча стала только для дер Даген Тура. Кира же готовилась, два часа провела в штабе Миротворческого корпуса, прокручивая в голове предстоящий разговор, подбирая подходящие фразы и даже целые монологи, дожидаясь появления адигена, однако чудовищно высокая ставка заставила её смутиться.

– Рада… что у тебя всё в порядке. С ногами… – Помпилио едва опирался на роскошную трость.

– Да… с ними неплохо.

Они стояли на лестничной площадке третьего этажа, у огромного окна с мраморным подоконником, смотрели друг на друга и не решались перейти к главному. Вокруг царила привычная суета военного муравейника: офицеры, унтер-офицеры, вестовые, все куда-то бегут, что-то говорят, кого-то зовут. Миротворцы едва прибыли, нужно решать множество вопросов, вот штаб и гудит. Не самое удачное место для разговора, но другого нет. Оба понимают, что, раз встретились, отступать нельзя, слова должны быть произнесены, и перестают обращать внимание на гул.

– Хотела сказать спасибо… Тогда не получилось.

– Я помню твой взгляд, Кира, ты всё сказала.

– Но не произнесла.

– Я услышал.

Они оба в тёмно-синем: Помпилио в повседневном мундире командора Астрологического флота, Кира в форме полковника ушерской армии. Цвет мундиров похож, так совпало. А ещё совпало, что они отличаются от окружающих: мимо мелькают лишь чёрные, серые и оливковые мундиры. Тёмно-синих нет, они одни, и именно это обстоятельство, наверное, позволяет им не видеть никого больше.

– Ты спас то, что от меня ещё осталось, – прошептала Кира.

– Я случайно оказался в нужное время в нужном месте.

– Случайно там оказалась я, ты же целенаправленно искал Арбедалочика.

А вот и слово, определяющее весь последующий разговор.

Услышав имя, адиген помрачнел, Кира же, напротив, успокоилась. Сожгла мосты и успокоилась, потому что теперь они точно скажут друг другу всё.

– Я знаю, что ты слышала наш разговор.

– А я знаю, что ты поверил Арбедалочику.

Девушка ожидала, что на это замечание Помпилио отреагирует эмоционально, покажет, что думает и что чувствует. Но адиген даже плечами не передёрнул, заметил равнодушно:

– Раз пришла, значит, тоже поверила. – И добавил: – Или проверила.

Последние слова Кира услышала так: «Перестаём притворяться!», и спокойно, в тон Помпилио, произнесла:

– Ты похитил Касму.

– Мне требовались доказательства.

– Мы не нашли тело.

– Прекращайте поиски.

И снова – равнодушие.

Кира едва не взвилась: «Мы ведь говорим о человеке!», а потом поняла, что человеком Друзе оставался только для неё. В тот момент, когда Касма сознался, а он, получается, сознался в сотрудничестве с террористом, дер Даген Тур отказал ему в праве на жалость и сочувствие.

– У Друзе остались жена и трое детей.

– По приказу твоего отца Касма вёл переговоры с Огнеделом, лично передавал деньги за кровь. В том числе – за кровь Лилиан.

– Не играй со мной, – тихо попросила Кира. – Не прикидывайся зверем.

– Ты достаточно обо мне знаешь, чтобы понять, когда я играю, а когда – нет.

– Звери ничего не чувствуют, Помпилио, – девушка слабо улыбнулась. – А ты до сих пор любишь Лилиан.

К этому удару он не подготовился.

Он был адигеном, поэтому не вздрогнул, не издал восклицания, но глаза… Глаза дер Даген Тур не «удержал», и Кира увидела в них боль. Но не ярость. Не злобу к ней, осмелившейся напомнить о потере, а только боль. К ней, дочери своего врага, адиген не испытывал ненависти.

– Да, мне очень-очень плохо, – негромко ответил Помпилио. – Ты это хотела узнать? Ты узнала. Да, я поступаю неправильно и не могу ничего изменить: сколько бы крови я ни пролил, Лилиан не вернуть. Да, я это понимаю, но не остановлюсь.

– Почему?

Он не удивился глупому вопросу. Он знал, что такое любовь, и прекрасно понимал, что дочь будет стоять за отца до последнего.

– Винчер Дагомаро приказал убить ни в чём не повинную женщину, – медленно ответил дер Даген Тур. – Огнедел убил её так, что у свидетелей расправы волосы встали дыбом. Мне неприятно думать, что эти двое никак не заплатят за свои решения и свои поступки. Поэтому они заплатят.

Нечто подобное девушка и ожидала услышать. Именно к этой фразе она вела разговор; услышала и немедленно бросила на стол свой главный козырь:

– Ты в затруднении.

И с некоторым удивлением выслушала честный ответ:

– Верно. Твой отец нужен и Кардонии, и адигенам. – Пауза. – Я шёл сказать брату, что покидаю планету.

И снова – равнодушие. Но не показная бесстрастность проигравшего, а спокойное равнодушие человека, уверенного в том, что он добьётся своего.

– Ты вернёшься, – не спросила девушка.

На этот раз – молчание. Помпилио наконец-то улыбнулся, грустно улыбнулся, потому что ему неприятно делать вещи, которые он считает неправильными, но всё-таки улыбнулся, словно говоря: «Да, Кира, ты абсолютно права: я вернусь».

И Винчер Дагомаро умрёт.

А вслух адиген произнёс другое:

– Что ты хочешь мне предложить?

Он был кем угодно, только не дураком.

– Я не собираюсь продолжать разговор в коридоре. – Кира взяла адигена под руку. – Куда ты меня поведёшь?

Офицер, берущий под руку офицера, выглядит нелепо, поэтому дер Даген Тур мягко отстранился, на несколько мгновений задержал её ладонь в своей руке, отпустил и светским тоном произнёс:

– Я знаю ресторан, где до сих пор подают приличную еду.

– Хорошо, – согласилась Кира. – Пойдём туда.

И улыбнулась.

Но внутри у неё стало холодно. Очень-очень холодно.

* * *

– Плохо.

– Согласен. – На мгновение на лице Арбедалочика появилось характерное выражение человека, готовящегося отпустить грязное ругательство, но галанит сдержался. Повторил: – Согласен. – И уточнил: – Очень плохо.

И тоненькое «Вям!» прозвучало от Эбни с необычайной печалью. Саптер угадал, что хозяин грустит, и жалобным тявканьем поддержал настроение.

Всё плохо.

– Они сделали нас, – вздохнул Абедалоф, почёсывая собачку за ухом.

– Нет! – почти выкрикнул Селтих. Тут же опомнился: вокруг офицеры, телохранители, терять лицо нельзя, и продолжил гораздо спокойнее: – Они нас не делали, господин директор, сражения не было.

– Хотел бы схлестнуться с Нестором? – удивился Арбедалочик.

– Мечтаю.

В ответе генерала не нашлось места юношеской дерзости или глупой похвальбе, он действительно хотел встретиться на поле брани с признанным гением военного дела, а главное, был достоин этой чести. Ере почувствовал вкус побед, осознал, на что способен, и мечтал о главном экзамене на звание великого.

– Пока не время, – очень серьёзно произнёс Абедалоф. – Терпи.

– Вям!

– Это всё, что вы можете сказать?

– Они нас сделали. – Сегодня у галанита был день повторов. – Смирись.

– Не хочу.

– Придётся.

Директор и командующий стояли на мостике «Заскармазама», огромного доминатора Компании, находящегося в личном распоряжении Арбедалочика, а потому считавшегося флагманом переданного приотцам флота. Большого флота. До сегодняшней ночи – самого большого на Кардонии. Могучие доминаторы и быстрые импакто, ланданги, берущие на платформы по пятьсот десантников, и тяжёлые бомбардировщики, но самое главное – авианосцы с бесчисленными аэропланами. До сегодняшней ночи кардонийское небо принадлежало Приоте.

Но наступило утро, и директор с командующим в бессильной злобе смотрели на десятки боевых цеппелей, пришедших к Длинному Носу из Пустоты. На десятки вымпелов с пяти адигенских миров Ожерелья, на быстрые импакто и мощные доминаторы. Смотрели и понимали, что связываться с прибывшей на Кардонию армадой не стоит.

– Господин командующий, новые данные. – Адъютант призраком возник за плечом Ере и фразу произнёс без привычной лихости, полушёпотом, ожидая резкого окрика или раздражённой ругани.

– Какие данные? – почти безразлично осведомился Селтих.

– Сто крейсеров, господин командующий. Каждый мир Ожерелья прислал по десять импакто и десять доминаторов.

– Потрясающе, – не сдержался Абедалоф. – Они меня удивили.

Сто крейсеров! Кардония переплюнула даже Бреннан, для штурма которого адигены сформировали самый большой флот в истории Герметикона… Ах да, до сегодняшнего утра. До проклятого сегодняшнего утра!

– Кроме того, в Унигарт прибыли грузовые и вспомогательные цеппели. В общей сложности группировка насчитывает…

– Не важно! – резанул Селтих. – Уйди!

Война окончена.

– Слушаюсь!

Адъютант бесшумно отошёл к группе офицеров, а Ере тяжело посмотрел на Абедалофа:

– Вы нас бросили.

Отрицать очевидное Арбедалочик не стал. Кивнул, недовольно глядя на «сигары» вражеских цеппелей, и негромко произнёс:

– Предполагалось, что в драку ввяжутся Линга и Каата, которых мы собирались крепко потрепать, что позволило бы нам преподать урок остальным, закрепиться в Кардонийском сплетении и снизить адигенскую активность в лингийском и каатианском секторах.

– Предполагалось?

Селтих понял, что галанит ждал адигенов, но обиды или разочарования не ощутил. Его считают пешкой на Большой Герметиконской доске? Пусть так! Но он – сражающаяся пешка! Пешка, выигрывающая битвы. Ере мечтал о грандиозных войнах и был в ярости от того, что приходилось отступать без драки.

– Адигены совершили маленький дипломатический подвиг: ухитрились получить мандат Сената Герметикона на миротворческую операцию.

– И всё? Они совершили подвиг и победили?

– Вы военный, Ере, вы должны понимать, что совершившие подвиг всегда побеждают, – задумчиво ответил галанит. – Даже если умирают.

– Они победили?

– Я не думал, что адигены сумеют объединиться, – признался Абедалоф.

Сто крейсеров!

– Вям!

– Да, Эбни, именно так. – Арбедалочик улыбнулся, передал саптера слуге и принялся раскуривать ароматную сигару. – Но вы, Ере, не волнуйтесь: Приоту ушерцы не захватят.

– Спасибо, – саркастически склонился Селтих.

– Пожалуйста, – жёстко и очень серьёзно ответил галанит. К потолку отправилось первое облако дыма. – Вы не проиграли, Ере, это уже достижение. А главное противостояние ещё впереди.

– Ваше противостояние с адигенами?

– Вы блестящий военачальник, Ере, так что и ваше тоже. Да и мне нужно кое-кому отомстить. – Абедалоф машинально потёр себя по груди. – И я это сделаю: сучка заплатит, слово скаута.

Откровенное обещание заставило Селтиха улыбнуться. Впервые за утро. За всё проклятое утро.

Командующий гордо вскинул подбородок и без зла, оценивающе, осмотрел бессчётные цеппели.

– Рано или поздно я заставлю их грызть землю!

* * *

– Ни за что!

– Отец!

– Кира!

– Я знаю, что делаю!

Но Дагомаро был слишком зол, чтобы поверить. Или же слишком расстроен, чтобы замолчать.

– Как ты могла?

– Я должна была это сделать!

– «Должна»? Ты говоришь о своей судьбе! О своём будущем! Ты…

– Отец!

– Кира!

Они яростно уставились друг на друга. Рассерженные, расстроенные, верящие и не верящие в свою правоту.

Кира понимала, что новость отца не обрадует, но не ожидала, что реакция окажется настолько эмоциональной: Винчер не просто разъярился, он стоял в шаге от полноценной истерики. Лицо пошло красными пятнами, губы дрожат, пальцы дрожат, голос то и дело срывается, в глазах – дикая боль. И немного безумия. Новость жахнула по Винчеру кувалдой, и на мгновение Киру стрелой пронзило чувство вины. Кольнуло в сердце, перехватило дыхание, но девушка сумела подавить сомнения в правильности сделанного выбора. Он не был спонтанным.

Он был единственным.

– Ты не должна выходить замуж за Помпилио.

– Всё решено. Я предложила, он согласился.

– Ты предложила, – горько вздохнул Дагомаро. – Ты предложила!

Однако это восклицание уже не имело былой силы. Ураган выдохся, Винчер понял, что непоправимое скоро случится, почти случилось, непоправимого не избежать, и кувалда превратилась в неподъёмный пресс, удержать который консул не мог.

Его раздавило.

Он вскинул руки, попытавшись в последний раз защититься от дурного известия, судорожно передохнул, отошёл от девушки и упал в кресло. Именно упал.

Человека, который сидел сейчас перед Кирой, не узнала бы родная мать.

– Только не говори, что тебе пришлось унижаться, – тихо попросил он.

– Помпилио отнёсся к происходящему с большим тактом, – ровно ответила девушка, присаживаясь на краешек стоящего рядом дивана.

– «С большим тактом»?! – Винчер криво усмехнулся. – Кажется, ты сама рассказывала, сколько на нём…

И осёкся.

– Крови? – подсказала Кира.

– Да, – хмуро согласился Дагомаро и отвернулся.

Она не предложила отцу взглянуть на собственные руки, это было бы слишком жестоко. Она лишь грустно улыбнулась и произнесла:

– Моему будущему мужу приходилось убивать, но это не имеет отношения к его манерам.

Так гордо могла ответить только адигена. У Винчера сжались кулаки. Он хотел перебить дочь, но она, как выяснилось, не закончила.

– Помпилио рассказал, что вас не двое, как я думала, а трое: ты, дядя Гектор и Огнедел. Жаль, что я не успела попрощаться с дядей: жить ему осталось три недели, а на Эрси я за это время не попаду. Придётся написать письмо.

Кира не иронизировала, она действительно сожалела о будущей… о неотвратимой смерти маршала и смирилась с ней. За старика некому было попросить, никто не мог предложить мстителю ничего достойного, а значит, старик умрёт.

Так она объяснила отцу, на что разменяла свою судьбу.

– Мерзавец, – простонал консул.

– Прояви уважение, – печально попросила девушка. – Ты говоришь о моём будущем муже.

– Кира!

– Помпилио не злой… Помнишь, как ты меня учил: придётся быть твёрдой, жёсткой, а иногда жестокой. Помпилио учили тому же. – Она едва держалась. – Ты разбудил в нём зверя, папа. Зверя, который не успокоится, пока не получит свою кровь.

– Ты не понимаешь законов большой политики, – вздохнул Винчер. – Я необходим адигенам, а потому Помпилио не посмеет меня тронуть.

– А ты не понимаешь, с кем связался, – в тон отцу ответила Кира. – Помпилио терпелив, он убил бы тебя сразу по окончании кризиса.

– Убил бы? – растерялся консул. Страшно слышать такие слова из уст собственной дочери.

– Теперь между вами нет крови, папа, так сказал мой будущий муж. – Кира замолчала. Она с огромным удовольствием закончила бы разговор, но нашла силы продолжить: – Ты хотел как лучше, папа, у тебя был план, но он не удался. Смирись. И не мешай мне всё исправить.

Она его спасает! Жертвует собой ради него. Дочь. Единственный человек, ради которого он живёт.

– Помпилио забирает у меня самое дорогое, – хрипло произнёс Дагомаро.

– Он милосерднее тебя, папа, – очень тихо ответила девушка. – Мы сможем видеться раз в год, но не на Кардонии и не на Линге. – Пауза. – А вот ты отнял у него самое дорогое.

– У меня был план.

– Я знаю. – Кира тяжело вздохнула и… И силы оставили её. – Папа! – Разрыдавшаяся девушка крепко прижалась к отцу. – Прости меня… Пожалуйста, прости… прости… прости…

* * *

– Теперь, получив данные разведки и посмотрев с цеппеля на расположение войск, я окончательно убедился в том, что мы едва успели сорвать крупное наступление. Задержись мы на пару дней, приотцы опрокинули бы ушерцев в море и взяли Унигарт.

Загратийский дар Нестор Гуда только что вернулся с передовой, был возбуждён, шумен и постоянно оглядывался на занимающую всю дальнюю стену карту Кардонии: ему не терпелось подтащить к ней «заглянувшего на огонек» дара Антонио и наглядно продемонстрировать лингийцу положение дел на фронте. Увлечённый войной Нестор напоминал мальчишку, и на его фоне спокойный, как сытый стерч, Антонио казался то ли сонным, то ли равнодушным.

– Не зря торопились.

– Совершенно верно. – Нестор с улыбкой посмотрел на коллегу и всё-таки подошёл к занимающей всю стену карте: – Давай я покажу.

– Ну, покажи, – не стал сопротивляться Антонио. И вяло добавил: – Мне интересно.

Заграта стала адигенской не так давно, считалась планетой среднего достатка и прислала на Кардонию один-единственный цеппель – «Длань справедливости». Но именно загратийца Нестора да́ры Ожерелья попросили возглавить операцию: его талант военачальника был признан всем Герметиконом.

– Как мы и договаривались, предупреждать приотцев о своём приближении мы не стали, – продолжил Гуда. – Однако особой выгоды не получили.

Крейсеры миротворцев выходили на позиции ночью, огни не гасили, но о своей принадлежности умалчивали, надеясь на атаку землероек. Надежды оправдались частично.

– Бои завязались только на северном участке фронта, – вздохнул Гуда. – Приотцы приняли нас за ушерцев, атаковали, и это дало нам право на ответные действия. Мы сбили авианосец, три доминатора, три импакто и подвергли бомбардировке пять лиг позиций. После этого приотцы вышли на связь, сказали, что ошиблись, и бой прекратился. К сожалению.

– Мы исполняем миротворческую миссию, Нестор, – напомнил Антонио. – Мы дали слово, что только разведём враждующие стороны.

– Галаниты, заполучи они миротворческий мандат, уже давно бомбили бы архипелаг.

– Именно поэтому нас называют адигенами, а не галанитами.

– Приотская армия сильна, а сейчас у нас есть прекрасная возможность разнести её вдребезги.

– Ты хочешь сразиться с Селтихом, – прищурился лингиец.

– Говорят, он хорош, – не стал отрицать Гуда.

– Если Селтих действительно хорош, Компания его не оставит, а если Компания его не оставит, ты обязательно с ним встретишься.

– Пожалуй.

В адигенских мирах не было единства, некоторые да́ры ещё надеялись, что набирающие силу галаниты согласятся терпеть существование древнего уклада, но Антонио и Нестор прекрасно понимали, что большая война неизбежна. Галаниты рвались к власти над Герметиконом, и на пути у них стояли только адигены.

– Что сейчас на фронте?

– Цеппели Компании ушли в тыл. Движение среди приотских частей отсутствует, на передовой не стреляют.

Поскольку Нестор заявил, что с удовольствием атакует любую сторону, нарушившую навязанное перемирие, а ночные события наглядно продемонстрировали, какой смысл он вкладывает в понятие «с удовольствием атакую». У Нестора было подавляющее превосходство в воздухе, а пользоваться преимуществом он умел лучше всех в Герметиконе.

– Приотцы хотя бы осведомились, чего мы хотим?

– Я рассказал о миротворческом мандате Сената Герметикона и получил ответ, что завтра утром в Унигарт прибудет консул Кучирг.

– Очень хорошо.

– На вечернем совещании расскажу больше.

– Мне прислал радиограмму директор Арбедалочик. – Антонио жёстко усмехнулся. – Галанит не стал отрицать, что твоё появление стало для него неприятным сюрпризом.

– Хорошо, когда тебя помнят, – усмехнулся Нестор.

Он был едва ли не единственным в Герметиконе человеком, которому удалось обвести вокруг пальца всемогущих директоров-наблюдателей и остаться в живых. Компания ненавидела загратийца, и лишь покровительство Ожерелья удерживало галанитов от нападения на Заграту.

Ну и блестящий талант Гуды, разумеется, куда же без него?

Нестор тем временем отошёл от карты, расположился в кресле – Антонио последовал его примеру – и продолжил:

– Кардонийская кампания окончательно доказала, что следующую войну выиграют учёные. – Ему не терпелось поделиться с умным слушателем плодом недавних раздумий. – Ушерская армия в три раза меньше приотской, но благодаря превосходству в оснащении островитяне наголову разбили землероек, захватили огромные территории и, если бы не тактические просчёты, обязательно победили бы.

– Тактические просчёты оказались сильнее великолепного оснащения?

– Такое случается, – кивнул Гуда. – И это нормально, потому что в противном случае война свелась бы к тупому противостоянию бронетягов и цеппелей.

– Но и без машин никуда…

– Печально говорить, но учёные Ожерелья обязаны озаботиться созданием новых машин, – вздохнул Нестор. – Иначе Компания задавит Ожерелье. Талант должен подкрепляться соответствующей материальной базой.

– У Дагомаро был план, – странным тоном произнёс дар Антонио.

Однако увлёкшийся Гуда его не услышал.

– Новые рода войск возникают буквально на глазах, меняется тактика, появляется масса интереснейших способов ведения боя и даже сражений. Учёные меняют облик войны, и жаль, очень жаль, что мы потеряли Гатова.

– Есть и другие умники, – протянул Антонио. Однако думал он о чём-то своём.

– Но почему они не работают на нас? – тут же осведомился Нестор. – Почему мы до сих пор не знаем, кто входит в Клуб Заводных Игрушек и существует ли он вообще? Почему мы плюём на тех, кого молва называет гениями? Усилия всех тайных и явных служб адигенских миров должны быть направлены на то, чтобы лучшие умы Герметикона придумывали новое оружие. Я не собираюсь отбиваться от галанитской техники палками и камнями.

– Говоришь так, словно тебя уже назначили командующим объединённой адигенской армией, – заметил дар Кахлес.

– Мы оба знаем, меня назначат командующим, – улыбнулся Гуда. – Следующая война станет моей.

– Если ты не разобьёшь голову в каком-нибудь дурацком поезде.

Широкая публика о приключениях знаменитого путешественника и знаменитого военачальника у Змеиного моста не ведала, а вот Антонио – ведал. И остался крайне недоволен бесшабашной выходкой брата и загратийца.

– Я помогал Помпилио, – пожал могучими плечами Гуда. – Дело чести.

– Ты – дар, – жёстко напомнил лингиец. – Ты несёшь ответственность за свою страну, так что хватит рассуждать о чести. Ты обязан быть прагматичным и вести дела к выгоде для государства. Такова твоя прямая обязанность.

– Помпилио говорил нечто подобное, – припомнил Нестор. Он признавал за Антонио право на неудовольствие, поэтому не стал огрызаться, а просто вернулся к интересующей его теме: – У тайной полиции есть представление, как следует искать членов Клуба?

– Не волнуйся, мы понимаем важность этих людей и делаем всё, чтобы с ними встретиться. Я рад, что операция на Кардонии развивается по плану. – Дар Антонио тоже умел прыгать с темы на тему. – А сейчас извини, мне нужно встретиться с Дагомаро.

– Передавай ему привет, – хмыкнул загратиец.

– Не думаю, что это будет уместно, – обронил Антонио.

Обронил тем же странным тоном, который уже прорывался у него при упоминании ушерского консула.

* * *

– Вы хотели меня видеть.

Йорчик вошел в кабинет Дагомаро с улыбочкой победителя. Не смог сдержаться, даже пытаться не стал, потому что в его понимании приглашение от консула означало одно: гордый Винчер сдался и готов поделиться тайной. О причинах неожиданной покладистости Руди не думал – какая разница? Но предположил, что адигены спасли Дагомаро от поражения не за красивые глаза, наверняка выставили счёт за услуги, вот Винчеру и потребовались козыри, чтобы не оказаться в роли марионетки. Или же консул решил отомстить адигенам за помощь: как любому галаниту, Йорчику было чуждо чувство благодарности. Или ещё что-нибудь, не важно. Главное же заключается в том, что Дагомаро наконец-то осознал: без помощи великого учёного ему не справиться. А из великих, после исчезновения Гатова, остался только он – Рудольф Йорчик.

Все эти приятственные мысли и заставили галанита не только гаденько улыбнуться, но и самодовольно произнести:

– Вы хотели меня видеть.

Руди не спрашивал, он утверждал, и резкий ответ Винчера стал для него ушатом холодной воды:

– Нет, не хотел.

– Нет?

«Секретарь ошибся? Дагомаро надо мной издевается? Ненавижу!»

Мысли замельтешили хороводом, отразились на лице и вызвали горький смех консула:

– Я не хочу иметь с тобой дел, галанит, но придётся. Остальные ещё хуже.

– Адигены выставили непомерный счёт? – осведомился приободрившийся Руди.

– Они очень жёсткие переговорщики, – после короткой паузы признал Дагомаро.

– И склонны к оригинальным подаркам, как я вижу. – Йорчик сделал шаг к столу. – Вы позволите?

– Да, – странным тоном ответил консул. – Прошу вас.

Бамбада лежала на чёрном бархате в раскрытой шкатулке полированного ореха и выглядела изысканной игрушкой: смертоносная сталь пряталась под роскошной узорчатой вязью, золотыми насечками и несколькими крупными бриллиантами.

– Красивая, дорогая, но бестолковая, как всё адигенское, – прокомментировал оружие Руди. – Всего один патрон, и чтобы выстрелить повторно, нужно потерять драгоценное время.

– Второй выстрел не понадобится.

– Что вы имеете в виду?

– Не важно. – Дагомаро захлопнул шкатулку и посмотрел Йорчику в глаза. – Вы правы, Руди, мне вывернули руки. Миротворцы сопроводили свою помощь несколькими весьма жёсткими условиями, которые вызвали… гм… мой гнев.

– Вас предупреждали, что адигены гораздо хуже Компании. Рано или поздно…

– Оставьте, – брезгливо отмахнулся консул. – Я не собираюсь выслушивать галанитские глупости, и вы, Руди, должны понять, что я говорю с вами не потому, что хоть сколько-нибудь симпатизирую Компании или Галане. Я хочу отомстить.

– Вы выбрали правильного собеседника.

О таком развитии событий Руди даже мечтать не мог. Тупые адигены ухитрились так разозлить Дагомаро, что он отдаёт их злейшим врагам супербомбу! Без условий! Или с условиями?

– Чего вы хотите взамен?

– Не бойтесь, Руди, ничего, – презрительно усмехнулся Винчер. – Дело в том, что я очень мало могу вам дать, и требовать за такую малость плату было бы верхом бесчестья… Впрочем, вы не поймёте.

Спорить Йорчик не стал. Он прекрасно знал, как относятся к галанитам в Герметиконе, и не собирался портить сделку, разыгрывая оскорблённую невинность. Гораздо сильнее его волновал другой вопрос:

– Мало – это что? Сколько?

– Практически ничего, – вздохнул Дагомаро. – Супербомба, о которой вы грезите, состоит из двух частей: собственно бомба и взрыватель к ней, хитроумное устройство, позволяющее высвободить гигантское количество энергии. Именно взрыватель является главным изобретением Гатова, и именно его у меня нет.

– Записи? – деловым тоном осведомился Йорчик.

– Очень мало. – Винчер кивнул на тонкую папку. Она лежала на краешке стола, и галанит жадно схватил её, вызвав лёгкую ухмылку ушерца. – Прочтёте потом.

– Разумеется. – У Руди задрожали руки. – А вы читали?

– Но ничего не понял, – честно признался Дагомаро. – И два моих лучших инженера тоже ничего не поняли. Записи разрозненны… Это всё, что Павел не успел уничтожить.

– Почему Гатов это сделал? – удивился Йорчик.

– Потому что испугался своего изобретения, – объяснил консул.

– А-а… – Руди погладил папку. – Остались какие-нибудь макеты, опытные образцы? Хоть что-нибудь, способное пролить свет?

– Несколько недель назад мы потерпели сокрушительное поражение в Межозёрье. Мы побежали и чудом закрепились на «линии Даркадо», неужели вы думаете, что я не искал макеты, опытные образцы и хоть что-нибудь, «способное пролить свет»? – презрительно спросил консул. – Неужели вы хоть на секунду усомнились в том, что я не использовал бы супербомбу против наступающих землероек? – Винчер тяжело вздохнул. – Я не использовал только потому, что не мог.

На несколько мгновений в кабинете установилась тишина. Галанит сопел, лихорадочно пытаясь сообразить, что ещё можно вытянуть из консула, Дагомаро же пристально смотрел на бамбаду.

– Вы сказали, что изобретение состоит из двух частей. – Руди кашлянул. – А рассказали только о первой.

– Вторая часть – обыкновенный астринг. Без всяких изменений или дополнений.

Уникальная машина, создающая для цеппелей переходы через Пустоту. Астринги умели строить только на Герметиконе, принцип их работы не могли разгадать лучшие учёные умы других планет, и то, что Гатов сумел использовать звёздную машину в иных целях, не просто говорило, а прямо-таки кричало о гениальности Павла.

– Гатов никогда не упоминал, как ему удалось переделать астринг в бомбу? – спросил Йорчик.

– Павел добавил взрыватель, – сухо проронил консул.

– Не смешно.

– В таком случае – поплачьте, – резанул Дагомаро. – Я рассказал всё, что знаю. К тому же у вас есть преимущество: адигены понятия не имеют о том, что бомба возможна. Так что дерзайте, Руди, попробуйте сравняться с Павлом.

– Я попробую.

– Всего хорошего.

Йорчик остановился в дверях. Он знал, что должен уйти молча, что нет смысла в следующей реплике, но не удержался:

– Мне вас не жалко, Винчер, ничуть не жалко.

– Не нужно театра, Руди, – равнодушно ответил Дагомаро, склоняясь над бумагами. – Я прекрасно знаю, что вы собой представляете, поэтому уходите, и поскорее. Нас не должны видеть вместе.

– Вместе? – удивился галанит, прижимая к груди папку.

– Я тоже уезжаю. Нужно поговорить с дочерью.

– Прощайте, консул.

Без ответа.

Винчер покинул кабинет через пятнадцать минут. Окружённый телохранителями, он быстро оказался в главном холле, вышел через заранее распахнутую дверь и принялся спускаться по широченной лестнице, ведущей к площади Конфедерации. Той самой лестнице, у основания которой несколько месяцев назад погибла Лилиан дер Саандер…

Начальник охраны часто говорил консулу, что такие выходы опасны, уговаривал садиться в лимузин во внутреннем дворе и покидать Дворец через задние ворота, но Дагомаро гордо отказывался. Отвечал, что во время войны его появление на публике поднимает дух людей и показывает, что Ушер силён и ничего не боится.

И действительно: чего бояться? Площадь запружена полицейскими, десантниками и агентами в штатском. Вокруг настолько высокие телохранители, что голова рослого Винчера едва виднеется из-за их широких плеч. Зевак мало, за каждым приглядывают двое, а то и трое охранников, но приглядывать не имеет смысла: к Дворцу приходят только свои.

– Адигены лучше Компании!

– Вы правильно поступили, консул!

– Ушер превыше всего!

Люди хлопают, на их лицах улыбки. Впервые за несколько месяцев на их лицах улыбки: они верят в счастливое окончание войны. Адигены гарантируют мир, Ушер остался в Унигарте, архипелаг остался свободным, Компания потерпела поражение. Люди довольны. Они всё ещё плохо едят, показывают документы на каждом углу и боятся призыва в армию, но они уже знают, что на передовой перестали стрелять.

И люди хлопают. Улыбаются и хлопают.

– Да здравствует консул Дагомаро!

Винчер улыбается в ответ, поднимает руку в приветственном жесте, и в этот миг на его груди, в том самом месте, где на чёрной ткани пиджака сверкает золотой консульский значок, появляется пятно. Звук выстрела никто не услышал, но он определённо был. Звук одного-единственного выстрела с дальней дистанции, звук очень сложного выстрела, который мог совершить либо бамбальеро, либо тот, с кем лучше не связываться.

Дагомаро медленно заваливается назад, его подхватывают телохранители.

Ещё один выстрел. На этот раз из короткоствола.

– Да здравствует Приота! – Это кричит юнец с дымящимся револьвером в руке. У него соломенные волосы и зелёные глаза, в которых пылает лютая ненависть.

– Смерть волосатикам!

Сделать что-либо ещё пареньку не позволяют: агенты в штатском прижимают его к земле и начинают избивать.

Женщина громко кричит.

– Консула убили!

– Приотские бандиты убили консула!

– Землеройки убили Дагомаро!!

Избитого паренька вяжут, его лицо окровавлено, но он смеётся, начальник охраны зовет врача, зеваки давят, стараясь разглядеть полулежащего на руках телохранителя консула. Зеваки хотят увидеть последние секунды жизни первого человека Кардонии. Зевакам интересно, они понимают, что попали в историю, и напирают.

А Винчер Дагомаро шепчет:

– Кира…

И закрывает глаза. Ему не больно. Ему горько.

Эпилог,

в котором дар Антонио предаётся воспоминаниям, а Помпилио и Кира держатся за руки

Небольшой городок Даген Тур был настолько провинциальным, насколько это вообще возможно на Линге. Казалось, что более замшелого захолустья не сыскать, но так казалось только тем, кто мало путешествовал по «золотой» планете Ожерелья, кто не понимал, как живут её обитатели. Даген Тур был обыкновенным: тихий, полусонный, ему следовало бы навеки затеряться среди остальных «медвежьих углов», названия которых ни о чём не говорят даже профессиональным историкам, однако тысячу лет назад городок настолько приглянулся Флавио Кахлесу, основателю знаменитой династии лингийских даров, что он объявил Даген Тур второй родиной, и с тех пор, пока старый Фабрицио не передал владение Помпилио, город управлялся непосредственно короной, что позволило провинциальным дагентурцам вдоволь наглядеться и на да́ров, и на архиепископов, и на высших военных чинов, а также инопланетных королей, богдыханов, президентов и прочих сильных мира сего и миров Герметикона. Но даже их, ко всему привычных лингийских провинциалов, поразил размах праздника, устроенного в честь бракосочетания Помпилио.

Начать с того, что город вырос вдвое: шатры, павильоны и палатки протянулись до самых гор. Близлежащие поля превратились в полигоны для цеппелей, а все дома старого города были арендованы бесчисленными друзьями Помпилио. Изысканная публика принялась заполнять узкие улочки Даген Тура за неделю до свадьбы, и с появлением первых гостей начались приёмы да балы, постепенно становящиеся всё более и более шумными. Праздновать предстояло долго: неделя до, десять дней после, но кульминацией, безусловно, была церемония в соборе Доброго Маркуса.

– Волнуешься? – негромко осведомился Антонио.

– Не особенно, – в тон брату ответил Помпилио.

– В такой день трудно оставаться спокойным.

– Почему?

– Потому что решение о женитьбе – последнее, которое ты принял самостоятельно, – рассмеялся Антонио.

– Хочешь сказать, что я вру?

– Именно, – спокойно отозвался дар, и по его губам змеёй скользнула лёгкая усмешка. – Не забывай, что я через это прошёл.

– Ты другой.

– В данных обстоятельствах это не имеет значения.

Помпилио свёл брови, демонстрируя неудовольствие замечанием брата, но уже через мгновение тоже улыбнулся:

– Не то чтобы волнуюсь, просто чувствую себя странно.

Они замерли у алтаря, два Кахлеса, два отчаянно похожих друг на друга адигена, облачённых в классические месвары: Помпилио в белый, Антонио в золотой. А рядом с Кахлесами дремал в специально принесённом кресле старый Гелле, архиепископ Линги. В последнее время он сильно сдал, но настоял на том, что лично проведёт церемонию «для этого мальчишки».

– Всё, как должно быть, – продолжил Помпилио. – Но…

– Не хватает главного, – подсказал Антонио.

– Именно.

– Какого-то чувства…

– Не думал, что ты в этом разбираешься. – Младший Кахлес вновь улыбнулся. – Ты не раз говорил, что чувства мешают.

– Чувства не всегда делают нас слабыми, брат, – произнёс Антонио. – Иногда они помогают жить.

– Не надо меня утешать, брат, я сознательно сделал выбор.

– Потому что пожалел?

– Нет, – коротко отозвался дер Даген Тур.

– Неужели полюбил?

– Тоже нет.

– Тогда почему?

На этот вопрос у Помпилио не нашлось ответа. Или же он не хотел его давать.

Дар Кахлес подождал, выдержал паузу, во время которой сдержанно кивнул усаживающемуся в первый ряд Нестору, и негромко произнёс:

– Как бы там ни было, брат, сейчас всё изменится. Сейчас ты увидишь самую прекрасную девушку Герметикона, и твоё сердце сожмётся.

– Самую прекрасную? – недоверчиво переспросил Помпилио.

Но дар больше не шутил.

– Да, – серьёзно подтвердил Антонио. – В этот день они самые прекрасные. В этот день им нет равных. А потому забудь о странных чувствах, брат, и сделай свою избранницу счастливой.

– Даже если я её не люблю?

– Даже в этом случае, – подтвердил дар. – Сегодня ты должен её любить. Искренне любить.

Помпилио хотел ответить, но прошелестело: «Невеста!», и взоры устремились к распахнувшимся вратам: на пороге собора остановилась Кира, которую поддерживал под руку верзийский дар Дерек. Верзиец, как и положено, в праздничном золотом месваре, а Кира – в кисле. В традиционном адигенском платье невесты. В архаичном, по современным меркам, весьма строгом, но изысканном в своём совершенстве платье.

– Она сама решила выйти в кисле, – едва слышно произнёс Антонио.

– Она умна и… – Помпилио вздохнул. – Она прекрасна… Ты не ошибся.

Старший Кахлес кивнул, потёр нос и улыбнулся так, словно припомнил нечто интересное.

* * *

– Хотел поговорить с вами наедине, Винчер, – произнёс Антонио, пожимая консулу руку.

– Обсудить, когда Ушер заплатит за помощь?

– Зачем вы так? – вздохнул дар с притворной печалью в голосе. – О деловых мелочах переговорим после, в присутствии всех заинтересованных сторон, а сейчас я хочу поздравить вас со счастливым окончанием военных действий и преподнести небольшой подарок. – Лингиец кивнул на полированную шкатулку, которую водрузил на стол его помощник. – Откройте, прошу.

Неожиданный визит, сопровождавшийся просьбой говорить наедине, насторожил Дагомаро. Он решил, что хитрый Кахлес собрался требовать для Линги особых преференций за помощь в создании Миротворческого корпуса, приготовился к жёсткому деловому разговору и потому не поверил небрежному: «после».

– То есть не о цене?

– Прошу вас, откройте шкатулку.

Консул протянул руку, но на мгновение замер. Остановился. Словно почувствовал, что открывать подарок не следует. Бросил быстрый взгляд на безмятежного Кахлеса – проклятый лингиец без спроса уселся в кресло – и всё-таки откинул крышку.

И не сдержался:

– Бамбада?

«Что за чушь?»

Впрочем, адигены с огромным уважением относились к Высокому искусству, даже те из них, которые не были бамбальеро, и с этой точки зрения подарок оказался вполне традиционным.

– Вы наверняка знаете, Винчер, что двух одинаковых бамбад не бывает, – произнёс Антонио, позволив консулу прийти в себя. – Каждая уникальна.

– Я слышал об этом.

– И каждая – совершенна.

– По мнению бамбальеро.

– Но эта бамбада, поверьте, особенна не только тем, что её создал великий мастер по моей личной просьбе. – Лингиец говорил медленно, тягуче, но не расслабленность слышал Дагомаро в голосе дара, а ленивое урчание льва. Лев ещё кажется плюшевым, но спрятанные когти уже готовы к удару. – У этой бамбады есть предназначение.

– Что вы говорите? – Винчер сумел улыбнуться.

– И ещё у бамбады есть забавное имя: «Не должен». – Дар Антонио протянул руку и провёл пальцем по богато украшенному стволу оружия. Взгляд лингийца стал задумчивым. – Больше десяти лет эта бамбада повсюду сопровождала меня. Она стояла на полке в моём кабинете, в моей каюте во время путешествий, всё время оставалась на виду. Я привык к ней, но рад, что мы расстаёмся. Я дарю её вам, Винчер, и этот подарок означает, что я больше не должен моему брату.

– Боюсь, я не совсем понимаю, – пробормотал сбитый с толку консул.

– Завтра утром состоится ваше выступление перед сенаторами, представителями общества и журналистами со всего Герметикона, – продолжил дар Кахлес. – Это будет ваш триумф, Винчер. Вы объявите об окончании войны, о том, что скоро начнутся переговоры, и о том, что Унигарт останется ушерским. Вы объявите о своей победе, Винчер. Поздравляю.

– Благодарю. – Дагомаро поклонился. С огромным достоинством, как победитель.

Он чувствовал угрозу, догадывался, что лингиец приготовил нечто неприятное, но при упоминании победы среагировал так, словно Кахлес весь разговор рассыпался в любезностях.

– Вы примете положенные почести, а потом вас убьют, – сухо закончил Антонио.

– Что?!

– Сначала я предполагал, что вы покончите с собой, однако пришёл к выводу, что самоубийство может быть неверно истолковано, оставит много вопросов и в конце концов породит у вашей дочери ненужные сомнения. А я хочу, чтобы она была счастлива.

«Меня убьют? Кира должна быть счастлива? Чего он хочет?»

Мысли путались. Бамбада на столе. Тягучий голос. Всё кажется сном, однако глаза проклятого лингийца не лгут. Или лгут? Что думать?

– Вы смеётесь? – тихо спросил Дагомаро, опускаясь в кресло.

На лбу выступил пот, и он стёр его ладонью. Резким, нервным жестом.

– Счастьем людей, за которых я отвечаю, не шутят, – серьёзно произнёс Антонио. И объяснил: – Помпилио собирается жениться на Кире и не изменит своего решения, я уточнял. Получается, ваша дочь уже Кахлес, и я, как глава рода, несу ответственность за её будущее. Однако положение накладывает на меня обязательство разобраться с прошлым… Вы следите за моей мыслью, Винчер?

– Стараюсь.

– Вы сделали моего брата несчастным, а значит, не можете остаться в живых, – по-прежнему тягуче продолжил Кахлес. – Поразмыслив, я пришёл к выводу, что вы должны погибнуть от руки приотского фанатика, одинокого мстителя, всей душой ненавидящего лично вас за смерть родных и близких. Кандидатура уже утверждена. Это юный приотец с волосами соломенного цвета и зелёными глазами. Мои люди позаботились о том, чтобы у него был револьвер. – Пауза. – Вы встретитесь завтра, сразу после выступления.

Антонио умолк, и Дагомаро окончательно понял, что лингиец не смеётся. Не шутит. Не угрожает. Лингиец говорит о будущем так, словно оно уже свершилось. И эта уверенность оказалась страшнее слов.

Что делать? Кричать? Угрожать? Застрелить проклятого дара из его же бамбады? Бессмысленно. Крики и угрозы приведут к потере лица. Справиться же с адигеном вряд ли получится: Антонио моложе и крепок на вид, а звать охрану глупо – в приёмной, как заметил Винчер, встречая дара у дверей кабинета, болталось не меньше десятка головорезов из свиты Антонио. Гектор Тиурмачин, который тоже скоро умрёт, говорил о них так: «Половина из них бамбальеро, а с остальными лучше не связываться».

«Он меня прижал!»

Не то чтобы Дагомаро боялся смерти, но он успел привыкнуть к мысли, что сумел избежать расплаты, растерялся, и потому его следующий вопрос прозвучал жалко:

– Получается, жертва Киры была напрасной? Вы её обманули.

– Кира и Помпилио не знают и никогда не узнают о нашем разговоре, Винчер, – пообещал Антонио. – Ваша дочь хотела спасти вас, мой брат стал заложником долга: он знает, что вы значите для Кардонии, и отказался от мести. Я восхищаюсь жертвой Киры и потрясён поведением брата, но я – не он, и я ему должен. Помпилио взял на себя мою кровь, я возьму его, так будет честно. – Дар чуть подался вперёд. – Завтра вас убьют, Винчер, я так решил.

– А как же Кардония?

– Мы справимся.

– А если нет?

– Задета честь моей семьи, консул, а потому плевать я хотел на Кардонию, Компанию, Герметикон, политику, мораль, великодушие и прочие резоны, которые вы придумаете в попытке спасти свою шкуру. Вы жесточайшим образом убили молодую женщину, которая хотела принести мир на вашу планету. Вы заставили моего брата страдать и тем не оставили мне выбора.

Больше никакой медлительности или тягучести, тон сухой, деловитый, слова вылетают быстро, ровно, однако горящий в глазах огонь не оставлял сомнений в том, что Антонио говорит от души. Он возмущён, оскорблён и свято верит в свою правоту. Перед Винчером сидел настоящий адиген.

– Мои внуки станут такими же?

Дар понял, что имеет в виду Дагомаро, и усмехнулся:

– Да, им повезло.

«А Кира станет Кахлес! Он уже видит её Кахлес и считает адигеной!»

И только теперь консул понял, для чего явился лингиец: рассказать, что отнял всё. И посмотреть на реакцию. Род Дагомаро пал, сгорел на ступенях Дворца Конфедерации, превратился в прах вместе с несчастной Лилиан, был поглощён жаждущими мести Кахлесами. Своим детям Кира наверняка расскажет о дедушке и кардонийских корнях, но её внуки будут помнить только то, что их лысые предки правят на Линге уже тысячу лет.

– Что же вы за звери? – простонал Винчер.

– Беспощадные, – не стал скрывать Антонио. – Но на наших клыках нет грязи, только кровь. – Поднялся на ноги, повторил: – Завтра.

Развернулся и направился к дверям.

Дагомаро проводил Антонио ненавидящим взглядом, а чуть позже, когда лингийцы покинули приёмную, хрипло приказал встревоженному секретарю:

– Найдите Руди Йорчика. Я хочу его видеть. – Пауза. – Немедленно!

* * *

Эти длинные, уходящие прочь от берега мостки построили только для них и только на один день. Никто не знал, зачем они нужны, и никто не осмелился спросить: раз Помпилио приказал, значит, есть необходимость. Не очень широкие, но длинные мостки сколотили за сутки, поставили несколько факелов, которые зажгли, когда на Даген Тур опустилась тьма, и перекрыли в ожидании Помпилио.

В тот день именно широкая главная набережная стала центром гуляний: за длинными столами веселились и дары, и фермеры; на временных подмостках давали представления акробаты, жонглеры и фокусники; повсюду звучала музыка – набережная Даген Тура была довольно протяжённой, и для ублажения гостей потребовалось шесть оркестров.

На полночь устроители назначили грандиозный фейерверк, и незадолго до него Помпилио поднялся из-за стола и повёл молодую жену по мосткам. Далеко в озеро, на черные воды которого падал прерывистый свет редких факелов. Повёл под звезды, которые, казалось, специально склонились над городом, чтобы во всех подробностях разглядеть невиданные торжества. Повёл, чтобы сказать то, что следовало сказать давно.

– Я рад, что ты решила остаться со мной.

И звёзды, невольные свидетели, улыбнулись признанию, дополненному тихим плеском воды и прерывистым светом факелов.

Короткая фраза заставила Киру вздрогнуть, но с ответом девушка нашлась быстро:

– Я дала слово.

– Учитывая обстоятельства, ты могла взять его обратно.

– Учитывая обстоятельства, ты мог мне его вернуть.

– Я не захотел, – тихо произнёс Помпилио, глядя девушке в глаза. – Отпустил бы, соберись ты уйти, но возвращать слово не захотел.

– Потому что пожалел меня? – криво улыбнулась Кира.

– Потому что ты пожалела меня, – мягко перебил её Помпилио. И обе ладони девушки оказались в его руках. – Кардония переломала нас, мы нуждаемся в тепле, и нам повезло, что тебе пришла в голову мысль о свадьбе. Нам повезло, что ты не отказалась от неё.

– Ты принял меня, но твои чувства…

– Нет, – мягко перебил жену дер Даген Тур, не позволив прозвучать неуместным словам. – Мы пришли сюда, потому что я хочу повторить то, что говорил в церкви, повторить только для тебя. – Пристальный взгляд, тепло рук, негромкий, но очень уверенный голос: – Я беру тебя в жены, Кира Дагомаро. Я обещаю заботиться о тебе, защищать тебя и всегда быть рядом. – На глазах девушки выступили слезы. – Я счастлив, что отныне мы пойдём одной дорогой.

Громыхнул первый залп, в чёрном небе вспыхнул гигантский огненный цветок, осветив город, замок и высокий собор, в котором их назвали мужем и женой. С берега донеслись веселые крики, не сумевшие заглушить тихий ответ Киры:

– Я тебя не люблю.

Как будто бросилась в чёрные воды озера Даген. В омут, из которого не выплыть. Сказала сквозь слёзы, но всё-таки сказала. Ждала взрыва, а услышала неожиданное:

– Я знаю, – в тон ответил Помпилио. И ласково улыбнулся: – Не думай об этом в свой день, Кира. Не думай сегодня, когда прекрасней и желаннее тебя нет во всём Герметиконе. Не думай.

Она не ответила. Лишь молча прижалась к широкой груди Помпилио, и следующий огненный цветок, распустившийся над чёрными водами озера Даген, осветил не две фигуры, а одну…

Словарь

alh. d. – сокращение от доктор алхимии. Аналогично: alh. b. – бакалавр алхимии, alh. m. – магистр алхимии.

as. d. – сокращение от доктор астрологии. Аналогично: as. b. – бакалавр астрологии, as. m. – магистр астрологии.

АДИР (адира) – почтительное обращение к адигенам.

АДИГЕНЫ (адиген, адигена) – высшая знать Герметикона. Считается, что родословные адигенов восходят к Первым Царям Ожерелья, и это делает их не просто знатного, а царского рода, и ставит выше любого другого человека. Во всех мирах Ожерелья (за исключением Галаны) адигены обладают верховной властью, являются крупнейшими землевладельцами, а также контролируют самые мощные промышленные и финансовые корпорации.

АЛХИМИЧЕСКИЙ УНИВЕРСУМ – полное собрание стандартных алхимических опытов и техник. В настоящее время состоит из двадцати томов (десять томов Живого Кодекса и десять томов Неживого Кодекса) и шести томов официальных дополнений.

АСТРЕЛИЙ – необычайно твердый и тяжёлый металл, обладающий рядом загадочных свойств. Использование астрелия лежит в основе межзвёздных переходов: из него изготавливаются астринги и Сферы Шкуровича, а раньше – Вечные Дыры. Обработка астрелия, а также способ его добычи являются одними из наиболее охраняемых тайн Герметикона. Согласно легенде, в Изначальный мир астрелий попал в огромном метеорите, который раскопали алхимики. Именно поэтому на девятой планете Ожерелья экспансия остановилась – астрелий закончился. Откуда его сейчас берёт Герметикон – неизвестно, однако недостатка в этом редчайшем металле Герметикон не испытывает.

АСТРИНГ – разработанная в Герметиконе машина межзвёздных переходов. Астринги выполняются из астрелия и предназначены для установки на цеппели. Принцип действия астринга является одной из наиболее охраняемых тайн Герметикона. Известно только, что проявлять свои необычайные свойства астрелий начинает под воздействием Философского Кристалла.

АТАНОР – алхимическая печь.

АЭ – класс специализированных цеппелей, которые используются исключительно в Астрологических экспедициях.

БАМБАДА – официальное название оружия бамбальеро. Бамбады отличаются высочайшим качеством изготовления, надежностью и точностью. Как правило – богато украшены. Бамбады изготавливаются только мастерами, получившими лицензию Химмельсгартна и в подавляющем большинстве случаев – по индивидуальному заказу.

БАМБАДАО – высшая степень посвящения в Хоэкунс. Воин, познавший все секреты Высокого искусства достижения цели.

БАМБАДИР – средняя степень посвящения в Хоэкунс.

БАМБАЛЬЕРО – обобщающее название посвященных в Хоэкунс.

БАМБИНИ – низшая степень посвящения в Хоэкунс.

БЕДОВКА (сленг) – крепкий алкогольный напиток.

БЕЛЫЙ МОР – не поддающаяся лечению болезнь, от которой в своё время погибла примерно половина населения Ожерелья. В организмах тех, кто переболел Белым Мором, но выжил, произошли необратимые изменения, таких людей называют спорки.

БИСЕР – обобщающее обозначение планет, колонизированных людьми после освоения Ожерелья. Различают Северный и Южный Бисер, деление на которые проходит по условной плоскости Ожерелья.

ВЕЧНЫЕ ДЫРЫ – первые межзвёздные переходы, разработанные, согласно легенде, под руководством Гермеса Трисмегиста. Вечные Дыры были стационарными устройствами, обеспечивающими создание переходов на неимоверно большие по нынешним меркам расстояния (в двадцать раз превосходили дальность действия астрингов), и позволяли держать переходы открытыми в течение больших промежутков времени. Все Вечные Дыры были разрушены во время восстания адигенов против Инезирской династии. В настоящее время секрет строительства Вечных Дыр считается утерянным.

ВИЖИЛАН – класс боевых цеппелей, сторожевой корабль. По сути – артиллерийская платформа, с орудиями 86, 100 или 120 мм. Обладают невысокой (до 40 лиг в час) скоростью и небольшим запасом хода.

ВИХЕЛЬ – многолетняя трава семейства аургундновых, обладающая слабым наркотическим действием. Запрещена на многих планетах Герметикона.

ГАТТАС – 12,7-мм шестиствольный пулемёт с электрическим приводом, разработанный магистром Павлом Гатовым. Прицельная дальность – 800 м, убойная дальность – 1500 м. Темп стрельбы – до 4000 выстрелов/мин.

ГЕРМЕНОМИКОН – Свод законов Гермеса. Легендарная книга алхимиков, авторство которой приписывают Гермесу Трисмегисту. Существует ли она в действительности – неизвестно, однако считается, что она хранится в Герметиконе.

ГЕРМЕТИКОН – некорректная, упрощённая, но получившая широкое распространение и официальный статус форма слова Герменомикон.

В настоящее время слово Герметикон используется в следующих значениях:

1. Самая известная алхимическая школа, обладающая рядом собственных университетов и научных центров.

2. Название планеты (и государства), на которой расположена алхимическая школа Герметикон.

3. Вся освоенная человечеством Вселенная.

ГОГЛЫ – круглые, плотно прилегающие к лицу очки со специализированными для различных работ (как правило – сменными) линзами. Гоглы активно используются представителями различных профессий, но в первую очередь астрологами и алхимиками.

ДАР – единственный и высший адигенский титул. Вождь, обладающий всей полнотой власти на территории дарства. Считается, что первые дары были выбраны Первыми Царями, а потому их власть священна. Право на власть передаётся по наследству, в случае отсутствия наследника проходят выборы среди адигенов дарства. Закон гласит, что каждый новый мир адигены обязаны делить на дарства, избирать даров и формировать из них Палату. Границы дарств, согласно закону, неизменны, также запрещено владеть двумя или большим количеством дарств одновременно.

ДОБРЫЕ ПРАВЕДНИКИ – согласно учению Олгеменической церкви – первые правители миров Ожерелья, божьи посланники, научившие людей жить в их новой Вселенной. После ста лет правления Добрые Праведники были призваны Богом, уступили власть Первым Царям и превратились в небесных покровителей своих миров.

ДОМИНАТОР – класс боевых цеппелей, тяжёлый крейсер. Главное вооружение – четыре 100– или 120-мм орудийные установки. Также доминаторы несут 36-мм автоматические пушки, крупнокалиберные пулемёты и запас бомб. Скорость – до 60 лиг в час. Запас хода – до 15 000 лиг.

ЖЕЗАРСКИЙ СПЛАВ – очень дорогой, но при этом особо прочный алхимический сплав, предназначенный для изготовления оружия. Использование жезарского сплава позволяет применять особо мощные алхимические боеприпасы.

ЖЛУН КАРДОНИЙСКИЙ – драконоид семейства вельфовых. Хищник. Ареал обитания – Банирский океан.

ЗНАКИ ПУСТОТЫ – наблюдаемые в Пустоте явления неизвестной природы. Различают Малые Знаки, оказывающие психологическое воздействие на людей («старый друг», «обещание рая» и др.) и Большие Знаки («сучий всполох», «рогатый клещ» и др.), которые атакуют непосредственно цеппель, действуя как природное явление (шторм, ураган, торнадо) или хищное животное колоссальных размеров. В настоящее время защиты от Знаков Пустоты не существует.

ИЛЬСКИЙ СПЛАВ («металл цеппелей») – прочный, но необычайно легкий алхимический сплав, активно применяющийся при строительстве цеппелей.

ИМПАКТО – класс боевых цеппелей, легкий крейсер. Главное вооружение – четыре 86-мм орудийные установки. Также импакто несут 36-мм автоматические пушки, крупнокалиберные пулемёты и запас бомб. Скорость – до 70 лиг в час. Запас хода – до 20 000 лиг.

ИР – класс цеппелей, исследовательский рейдер. Астрологические суда, строящиеся на базе импакто. Располагает отлично оснащёнными алхимической и астрологической лабораториями, а также оборудованием для исследования и картографирования поверхности планет и звёздного неба. Стандартное вооружение: две 36-мм автоматические пушки, пять 12,7-мм пулемётов. Скорость – до 90 лиг в час. Запас хода – до 30 000 лиг.

КАМИОН – класс цеппелей, грузовое судно. Грузоподъёмность (в зависимости от типа) до 400 тонн. Скорость – до 50 лиг в час. Запас хода – до 15 000 лиг.

КОНСЕРВЫ (сленг) – очки характерной формы, которые цепари и лётчики используют для защиты от ветра.

КОРОЛЕВСКИЙ УКСУС – мощный алхимический растворитель, смесь нескольких кислот, единственная субстанция, способная растворить Философский Кристалл. Необычайно опасен, хранение и перевозка осуществляются в сосудах из особого стекла.

КУЗЕЛЬ (кузельный двигатель, кузель) – паротурбинный двигатель, основа транспортной системы Герметикона. Необходимое для работы тепло кузель получает растворением Философского Кристалла в королевском уксусе, в дальнейшем энергия пара преобразуется либо в механическую, либо в электрическую.

КУЗЕЛЬ Рене – изобретатель получившего его имя паротурбинного двигателя.

ЛАНДАНГ – класс боевых цеппелей, десантный корабль. Строится на базе камиона, однако вместо грузовой платформы используется специально разработанная гондола для размещения десанта. Стандартное вооружение: пять 12,7-мм пулемётов. Скорость – до 50 лиг в час. Запас хода – до 15 000 лиг.

ЛИГА – мера расстояния – 2000 метров. Первоначально человечество использовало меньшую меру – километр (1000 метров), а понятие лига использовалось исключительно в воздухоплавании. Однако постепенно, по мере распространения цеппелей, лига стала официальной мерой во всех мирах Герметикона.

ЛИНГИЙСКИЙ СОЮЗ – политико-экономическое объединение семи миров во главе с Лингой. Одна из наиболее мощных коалиций Герметикона, оказывающая огромное влияние на жизнь всего человечества.

МАМУНГ – элефант семейства чиглоевых. Травоядное. Грузоподъемное. Ареал обитания: тропические и субтропические широты Дунбеги.

МАРТУ – 36-мм автоматическая пушка, штатное вооружение боевых цеппелей и цеппелей класса ИР. Дальность выстрела – 3500 м, питание – обоймы по 8 снарядов, расчёт – 2 человека.

МЕСВАР – традиционное адигенское одеяние, он же – парадная форма некоторых армий. Месвар представляет собой длинный камзол характерной формы, детали кроя которого определяются его предназначением (повседневный, парадный, боевой).

МЕССЕР – почтительное обращение к дару, его сыновьям и родным братьям.

МЫР ЭРХАНСКИЙ – люпениум семейства генрд. Один из самых опасных хищников Герметикона. Ареал обитания: вся Эрхана. Обладает гипнотическими способностями, появившимися, согласно некоторым теориям, под действием Белого Мора.

НЕРД (нерды) – последователи учения Иеробота, ставшего основой религиозного анархизма.

ОЖЕРЕЛЬЕ – обобщающее название девяти первых колонизированных людьми миров: Тинигерия, Каата, Линга, Андана, Галана, Верзи, Старлип, Гермина и Бадория. Связь с тремя из них (Старлип, Гермина и Бадория) утеряна во время Эпохи Белого Мора, и что на них происходит сейчас – неизвестно. Миры Ожерелья являются наиболее густонаселёнными и наиболее развитыми планетами Герметикона и проводят активную внешнюю политику. Каждый мир Ожерелья является центром собственной коалиции миров, самой известной и мощной из которых является Лингийский союз.

ОЛГЕМЕНИЗМ (Олгеменическая Церковь) – самая древняя и самая массовая религия Герметикона, зародившаяся еще в Изначальную Эпоху. Главная книга Олгеменизма – Три Правды, включает в себя следующие части: Первое Царство, Деяния Добрых Праведников и Пришествие Доброй Дочери. Олгеменизм является официальной религией Ожерелья (кроме Галаны), всех миров, где правят адигены, и большинства планет Бисера.

ОЛГЕМЕН (олгемена, олгемены) – последователь Олгеменизма.

ОМУТ (сленг) – общее обозначение криминального мира Герметикона.

ПАРОВИНГ – самолет (в большинстве случаев – гидросамолёт), основной силовой установкой которого является кузель, вследствие чего паровинги обладают внушительными размерами.

ПАССЕР – класс цеппелей, пассажирское судно. Вместимость (в зависимости от модели) – до 500 пассажиров. Скорость – до 60 лиг в час. Запас хода – до 15 000 лиг.

ПЕРВЫЕ ЦАРИ – легендарные правители миров Ожерелья, пришедшие на смену Добрым Праведникам. Согласно учению Олгеменической церкви, Первые Цари правили людьми сто лет после Праведников, после чего передали власть адигенам.

ПРИШПА ХАМОКСКАЯ – брынский ящер семейства флу. Хищник. Ареал обитания: вся Хамока, за исключением полярных широт. Очень опасен.

ПУСТОТА – официальное название пространства между мирами. О том, что Пустота существует, обладает какими-то свойствами и наполнена Знаками, люди узнали лишь в Эту Эпоху, когда на смену Вечным Дырам пришли астринги. Исследования Пустоты практически не ведутся.

РУНДЕР – тип цеппелей, имеющих форму тора.

СВУЯ – растение семейства пиктовых. Из его высушенных и подвергнутых особой переработке листьев изготавливают нюхательный порошок, обладающий слабым наркотическим действием.

СПОРКИ – люди, организмы которых изменились под действием Белого Мора, выжившие потомки заражённых, изгнанных из Ожерелья в резервационные миры. Свойства, приобрётенные спорки в результате мутаций, настолько разнообразны, что некоторые даже приписывают им сверхъестественные способности. Это утверждение далеко от истины, однако среди спорки встречаются сильные гипноты.

СТЕРЧ ИГУАСКИЙ – самый известный хвин семейства камитовых. Ареал обитания: юго-запад Игуасы.

СФЕРА ШКУРОВИЧА – межзвёздный маяк, на который наводят цеппели корабельные астрологи. Представляет собой тридцатиметровую сферу из астрелия, вокруг которой расположены три спиральных кольца. О внутреннем содержимом Сферы известно только то, что там установлен Философский Кристалл соответствующих размеров. Секрет производства Сфер Шкуровича является одной из тайн Герметикона, известно лишь, что их работа (так же, как и работа астринга) основана на прямом взаимодействии астрелия и Философского Кристалла. Астрологический флот бесплатно устанавливает Сферы на все вновь открываемые миры, обслуживания она не требует, однако перезарядку Философского Кристалла (приблизительно через сто лет эксплуатации) оплачивает правительство мира.

ТАЛЬНЕК (тальнека, тальнеки) – воины спорки, прошедшие обучение гипнотическому воздействию на противника.

ТОЧКА ПЕРЕХОДА – рассчитанное астрологами место (и время) совершения межзвёздного перехода.

УНИВЕРСАЛ – единый язык Герметикона. Очень сложный, с множеством правил, исключений и непростой структурой. Был выбран в качестве всеобщего именно из-за сложности.

ФИЛОСОФСКИЙ КРИСТАЛЛ – искусственный минерал, секрет выращивания которого является одной из наиболее охраняемых тайн Герметикона. Философский Кристалл – краеугольный камень энергетики Герметикона. При растворении в королевском уксусе он выделяет огромное количество тепла, что используется в работе кузеля. При взаимодействии с астрелием заставляет металл проявлять свои уникальные свойства и создавать межзвёздные переходы.

ХИММЕЛЬСГАРТН – планета, на которую, по договорённости с Эдуардом I, ушли бамбальеро. В настоящее время Химмельсгартн является центром Хоэкунса, именно на нём расположены все школы Высокого искусства достижения цели.

ХОЭКУНС (Высокое искусство достижения цели) – разработанное адигенами боевое искусство владения огнестрельным оружием.

ЦАПА (сленг) – утеплённая кожаная куртка, входящая в штатное обмундирование цепарей боевого и гражданского флотов.

ЦЕПАРЬ (сленг) – профессиональный воздухоплаватель.

ЦЕПОВОД (сленг) – капитан цеппеля.

ЦЕППЕЛЬ – дирижабль, на котором установлен астринг. То есть дирижабль, предназначенный для путешествий между мирами. Делятся на боевые, гражданские и астрологические. По сравнению с обычными дирижаблями отличаются лучшей герметизацией гондолы и большим запасом прочности.

ЦЕХИН (Герметиконский цехин) – официальная денежная единица Герметикона и Лингийского союза. При общем весе в 12 грамм содержит 10 грамм чистого золота. Считается самой надёжной валютой Герметикона, принимается во всех мирах.

ЧИРИТИЗМ (Чиритская Церковь, Галанитская Церковь) – отколовшееся от Олгеменизма в Эпоху Белого Мора (по мнению олгеменов – еретическое) религиозное течение. Чиритизм отрицает некоторые основополагающие догмы Олгеменизма, но главное его отличие заключается в введении понятия кары господней, отсутствующего в ортодоксальном Олгеменизме. Кроме того, чириты отрицают факт пришествия Доброй Дочери и, соответственно, не признают третью книгу Олгеменизма. Третья книга Чиритизма называется «Правда Божественного Света».

ЧИРИТ (чирита) – последователь Чиритизма, второй по массовости церкви Герметикона.

ШУРХАКЕН – 12,7-мм пулемёт, штатное вооружение цеппелей. Прицельная дальность – 1800 м. Темп стрельбы – до 600 выстрелов/мин.

ЭФФЕТА – 86-мм, 100-мм и 120-мм пушка, штатное вооружение боевых цеппелей класса вижилан, импакто и доминатор. Дальность выстрела – до 5000 м.

ЯМАУДА – люди, обладающие врождённым иммунитетом к воздействию Пустоты и Знаков Пустоты. Из ямауда выходят отличные цепари, однако они не способны смотреть сквозь Пустоту, то есть не могут быть астрологами.

Content

Вадим Панов
Кардонийская петля

Пролог, в котором Помпилио и Сантеро не знакомятся

Часть I Змеиный мост

Глава 1, в которой Нестор выслушивает Помпилио, Сантеро выходит к реке, Арбедалочик принимает решение, а Орнелла начинает день с приключений

Глава 2, в которой Помпилио и Нестор собираются в путешествие, а Змеиный мост вызывает пристальный интерес у множества людей

Глава 3, в которой Помпилио приходится трястись и стрелять, Нестор слушает мудрое, Орнелла удивляется, и все торопятся навстречу друг другу

Глава 4, в которой Сантеро смотрит со стороны, Нестор отправляется на крышу, Орнелла застревает у окна, а Помпилио выслушивает первого подозреваемого

Глава 5, в которой Крачин и Сантеро принимают важное решение, Хильдера ослепляет ненависть, Нестор пожинает плоды предусмотрительности, Орнеллу подбрасывает, Помпилио никого не убивает, а Арбедалочик продумывает новый план

Часть II Линегартский гарпун

Глава 1, в которой Помпилио ведет светскую беседу, Сантеро уносит ноги, Селтих уверен в успехе, а Хильдер готовится

Глава 2, в которой Помпилио недоволен, Сантеро мучается, Хильдер счастлив, а Селтих готовится

Глава 3, в которой гарпун бьёт жлуна

Глава 4, в которой Помпилио берёт в руки трубку, Сантеро – лопату, Крачин устраивает заварушку, Селтих пропитывается ненавистью, Дагомаро в истерике, а Арбедалочик обдумывает происходящее

Глава 5, в которой Помпилио задаёт вопросы, а Кира узнаёт ответы

Часть III Унигартские тайны

Глава 1, в которой Помпилио предаётся воспоминаниям, Селтих делится планами, Орнелла скучает, Сантеро курит, а Кира ничего не хочет

Глава 2, в которой Помпилио впервые слышит в свой адрес обращение «аллакут», Бабарский заглядывает в Запределье, Орнелла приходит в бешенство, Селтих познаёт человеколюбие, Сантеро ничего не чувствует, а Тиурмачин даёт Дагомаро совет

Глава 3, в которой на сцене появляется Йорчик, Тиурмачин делает ставку, Сантеро и Хильдер остаются вместе, а Помпилио передаёт послание и долго беседует с Крачиным

Глава 4, в которой Йорчик делает предложение, Селтих предвкушает, Кира подтверждает подозрения, а Орнелла и Помпилио не встречаются

Глава 5, в которой принимаются непростые решения

Эпилог, в котором дар Антонио предаётся воспоминаниям, а Помпилио и Кира держатся за руки

Словарь