Марек Краевский

Призраки Бреслау

Правда подобна приговору.

Чем я заслужил ее?

Стивен Сейлор

Бреслау,[1] среда, 2 октября 1919 года, без четверти девять утра

Генрих Мюльхаус, комиссар по уголовным делам, медленно взбирался на третий этаж полицайпрезидиума, улица Шубрюкке, 49. Поставив ногу на ступеньку, он опирался на нее всей тяжестью, как бы проверяя, не растрескается ли песчаник восемнадцатого века под каблуком его блестящего ботинка. Рассыпься старый камень, Мюльхаус растер бы кусочки в прах, спустился вниз, обратил внимание привратника на беспорядок — и выиграл бы несколько лишних минут. И тогда не так скоро появился бы он в своем кабинете, не так сразу узрел кислую физиономию секретаря фон Галласена, исписанный важными пометками календарь с фотографией недавно построенного здания Высшего технического училища, снимок в рамке сына Якуба на первом причастии. А самое главное, Мюльхаус оттянул бы встречу с неприятным и даже тягостным для него человеком — патологоанатомом доктором Зигфридом Лазариусом, о появлении которого ему только что сообщил дежурный. Именно это известие испортило комиссару настроение. Он недолюбливал Лазариуса, предпочитавшего компанию покойников всем прочим. Мертвецам Лазариус, судя по всему, тоже был симпатичен, хотя они и не смеялись его шуткам, смирно полеживая в бетонных ваннах Института судебной медицины или купаясь под струей ледяной воды из пульсирующего резинового шланга. Любое посещение Лазариуса в лучшем случае становилось предвестником трудных вопросов, в худшем — серьезных неприятностей. Ничто не могло заставить Харона покинуть свои владения — только какой-нибудь особо занятный труп или реальная опасность. Комиссару хотелось верить в первое.

Мюльхаус огляделся — ни одного предлога для откладывания встречи с угрюмым медиком найти не удавалось. Комиссар поставил ногу на следующую ступеньку. Лакированная кожа ботинка, слегка скрипнув, отразила металлические листья, гирляндой вившиеся по основанию перил. Со двора доносились стук и громкие ругательства. И тут на глаза Мюльхаусу попался горшок с цветком. Растение пребывало в плачевном состоянии — что немедленно подмечала любая женщина, вступившая в мужской мир полицайпрезидиума. Даже комиссар, не будучи дамой, подивился чахлости побегов, изнывающих от жажды. Повернувшись, Мюльхаус с рассерженным видом направился вниз, в сторону дежурки. Однако дойти до нее не успел. — Герр комиссар! — раздался сверху зычный голос Лазариуса. Доктор с обнаженной головой величественно спускался по лестнице, обмахиваясь шляпой и сверкая редкими влажными прядями волос. — Жду вас не дождусь.

Мюльхаус достал серебряную луковицу из жилетного кармана.

— Всего лишь без пяти девять. Вы что, доктор, несколько секунд подождать не можете? У вас такое срочное дело, что мы будем обсуждать его прямо на лестнице?

— Обсуждать мы ничего не будем.

Лазариус расстегнул кожаную папку и протянул Мюльхаусу два листка бумаги с заголовками «Протокол вскрытия трупа». Во дворе привратник и ломовик с грохотом разгружали канистры с керосином. Одежда на усатом извозчике, который передавал канистры привратнику, была до того в обтяжку, что, казалось, пуговицы жилетки вот-вот с треском разлетятся по двору, словно пули.

— И говорить вообще не будем. Ни слова. Никому.

— Особенно Моку, — добавил Мюльхаус, бегло прочитав протоколы. — Господин Лазариус, у ваших холодных пациентов фамилий, что ли, нет? Почему эти двое безымянные? Как я понимаю, фамилии вам неизвестны. В таком случае их необходимо придумать. Даже у скотины, пребывающей среди людей, есть клички.

— Для меня, герр комиссар, — пробурчал медик, — не существует разницы между скотом и людьми, разве что в размерах сердца или печени. А в вашей профессии иначе?

— Назовем их… — Полицейский обошел вопрос молчанием и еще раз взглянул на крытую повозку с керосином. На повозке виднелась надпись: «Осветительные товары Саломона Бэйера». — Назовем их Альфред Саломон и Катарина Бэйер.

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа нарекаю тебя… — изрек Лазариус, положил папку на перила, вписал фамилии в соответствующие рубрики и перекрестил листки.

— Никому… особенно Моку, — в задумчивости повторил Мюльхаус, пожимая медику руку. — В моей профессии также не существует различия между людьми и животными. Только без фамилий трудно вести учет.

Бреслау, среда, 2 октября 1919 года, девять утра

Ассистент уголовной полиции Эберхард Мок нетвердой походкой вышел из табачной лавки Афферта, расположенной в темной подворотне на северной стороне площади Нового рынка. Неяркое октябрьское солнце ослепило его. Мутные глаза под опухшими веками отозвались невыносимой резью. Покачнувшись, Мок оперся о ручку входной двери Ринг-театра и нацепил на нос очки с ярко-желтыми стеклами. Все вокруг заполнилось светлым мерцанием — спасибо цейсовской оптике. Только промежуток между стеклами очков и белками глаз, покрытых красными прожилками, немедленно заволокло дымом от сигареты. У Мока даже дыхание перехватило. Он невольно прикрыл глаза пальцами и зашипел от боли — веки превратились в клубки нервных окончаний, под влажной кожей перекатывались твердые комочки. Придерживаясь за стену, он почти вслепую зашагал дальше и свернул на Шмедебрюкке. Рука Мока скользила по застекленным витринам магазина мужской одежды Проскауэра, блеск золотых часов в окне лавки Кюнеля иголками колол ему глаза, всем телом прочувствовал он неровности стен здания, занимаемого «Немецким акционерным обществом по торговле морской рыбой». Наконец, перейдя через Надлерштрассе, Мок ткнулся в застекленные двери кафе Хайманна и ввалился в помещение, в это время дня еще пустое и тихое.

В большом зале крутился паренек в белом накрахмаленном фартуке. Выстраивая пирамиды из столов и стульев, он ловко орудовал влажной тряпкой, собирая пыль и табачный пепел со столов и скатертей. Споткнувшись, Мок полетел прямо на шаткую мебельную башню. Уборщик в испуге взмахнул тряпкой и проехал ею по лицу раннего гостя. Очки с ярко-желтыми стеклами закачались на цепочке, Мок окончательно потерял равновесие, а столы и стулья — точки опоры. Уборщик с ужасом глядел, как хорошо сложенный брюнет валится на торчащие ножки и изогнутые спинки стульев, как они ломаются с жалобным треском и как накрахмаленные салфетки съезжают со столов на упавшего. Пыль заплясала в лучах утреннего октябрьского солнца. Прямо на голову Моку опрокинулась солонка, и соль с легким шелестом заскользила по его щекам. Эберхард инстинктивно закрыл глаза и почувствовал нарастающее жжение. Боль не позволит уснуть, обрадовался Мок, боль подействует лучше, чем шесть чашек крепчайшего кофе, которые он уже успел выпить с шести утра.

В крови у него — вопреки догадке уборщика — не было и капли алкоголя.

Мок не спал четверо суток.

Мок делал все, только бы не заснуть.

Бреслау, среда, 2 октября 1919 года, четверть десятого утра

Хотя кафе Хайманна еще не открылось, в нем уже сидели двое мужчин и пили черный кофе. Один из них курил сигарету за сигаретой, второй сжимал в зубах костяную трубку, выпуская струйки дыма откуда-то из глубин своей бороды. Уборщик делал все, чтобы брюнет (как оказалось, полицейский) забыл о недавнем происшествии: убрал с глаз долой поломанные стулья, подал кофе, сахар, за счет заведения принес из близлежащей кондитерской «С. Бруньес» знаменитые сухарики Фридриха, вставлял темноволосому сигареты в мундштук, ловил каждое слово, дабы на лету угадать желания человека, с которым недостойно обошелся. А полицейский вынул из внутреннего кармана пиджака сложенные листки бумаги и протянул бородачу. Тот углубился в чтение, из трубки грибочками вился дым. Брюнет сунул себе под нос крошечную ампулу. Над столом разнесся резкий запах мочи. Уборщик, сморщившись, метнулся за стойку бара.

Бородатый внимательно читал, всем своим видом выражая недоумение.

— Мок, зачем вы сочинили это нелепое заявление для прессы? И чего ради решили мне его показать?

— Герр комиссар, я… — Мок надолго задумался, подыскивая нужное слово, будто говорил на языке, который плохо знал. — Я — лояльный подчиненный. Если какая-нибудь газета это опубликует, на мне можно будет ставить крест. Это точно. Из полиции меня попрут. И я останусь без работы. Поэтому я ставлю вас в известность.

— И что? — Солнечный луч прорезал клубы табачного дыма и высветил капельки слюны на бороде Мюльхауса. — Хотите, чтобы я вас спас от увольнения?

— Сам не знаю, чего хочу, — шепнул Мок. Вот сейчас глаза у него закроются и он перенесется в страну детства, на разогретые осенним солнцем, покрытые сухими листьями склоны Тафельберга, куда Эберхард ездил на экскурсии со своим отцом. — Я как солдат. Докладываю командиру, что намерен подать в отставку.

— Вы один из тех, — Мюльхаус, причмокивая, посасывал трубку, — с кем я собирался организовать новую комиссию по расследованию убийств. Без идиотов, что затаптывают следы на месте преступления и чье единственное достоинство — образцовый послужной список. Без бывших филеров, любителей поработать на два фронта. Мне было бы неприятно вас потерять из-за вашего дурацкого заявления, которое выставит на посмешище весь полицайпрезидиум. Уже несколько суток вы стараетесь воздерживаться от сна. Если вы сошли с ума (что подтверждает и ваше заявление, и ваше поведение), толку мне от вас не будет никакого. Лучше уж расскажите мне все. Если промолчите, я решу, что вы сумасшедший, и уйду, а если вы будете нести всякую чушь — тоже уйду.

— Герр комиссар, когда я буду засыпать, суньте мне вот это, — Мок положил на стол ампулу с нашатырем, — под нос. Хорошо, что вы спокойно переносите запах аммиака. Эй, ты, — обратился Мок к уборщику, — во сколько открывается ваша рыгаловка? Ага. Значит, времени нам хватит, герр комиссар. И чтобы духу твоего здесь не было! — рявкнул Мок на паренька. — Придешь перед самым открытием.

Уборщик был рад-радешенек убраться подальше от дурных запахов.

Мок облокотился о стол, надел желтые очки и подставил лицо под лучи солнца, от которых не спасали кружевные занавески, но тут же, застонав от боли, смахнул очки и хлопнул себя ладонью по глазам. Под веками вспыхнул фейерверк. Сигарета догорала в пепельнице.

— Так-то лучше. — Мок помолчал, отдуваясь. — Теперь уж я не засну. Сейчас я вам все расскажу. Как вы догадываетесь, это связано с нашим делом, с «делом четырех матросов»…

Бреслау, понедельник, 1 сентября 1919 года, половина восьмого утра

Мок открыл тяжелую двустворчатую дверь и очутился в почти совсем темной прихожей, выложенной каменными плитками. Позвякивая шпорами, он медленно двинулся дальше. Неожиданно путь ему преградила бархатная портьера. Мок отдернул ее и вошел в приемную. Отсюда в глубину квартиры вело сразу несколько дверей. Одна из них была открыта, но проем занавешивала другая портьера, вроде той, на которую Мок только что наткнулся. В приемной имелись не только двери, но и окно. Выходило оно, как догадался Мок, во двор-колодец. За окном на парапете горела керосиновая лампа, свет ее чуть пробивался сквозь грязное, покрытое пылью стекло. В тусклых сумерках взору Мока предстало несколько человек, сидящих в приемной. Он не успел их разглядеть, его отвлекла внезапно заколыхавшаяся портьера. Из-за нее послышался вздох и потянуло ледяным сквозняком. Мок направился к занавешенной двери, но дорогу ему заступил высокий мужчина в цилиндре. Когда Мок попробовал отодвинуть его в сторону, мужчина снял головной убор. Вся голова у него оказалась исполосована светящимися шрамами — они разбегались и переплетались, а вместо глаз у мужчины были рубцы.

Мок уперся взглядом в трещины и темные потеки на стене над кроватью, протер глаза и повернулся на другой бок. За задернутым пологом пылало солнце.

Было слышно, как хлопочет отец, накрывая к завтраку. Звякали кружки, дребезжала конфорка, нож с хрустом разрезал хлеб. Мок сел и потянулся к жестяному кувшину с водой, который стоял на полу у кровати. Во рту пересохло, шершавый язык распух. Эберхард щедро вливал в себя воду, даже ночная сорочка, схваченная у шеи накрахмаленными завязками, намокла.

Ржавые кольца со скрипом поехали по металлической штанге, полог раздвинулся. В логово Мока ворвался свет.

— Ну и вид у тебя, прямо семь казней египетских. — Невысокий коренастый человек держал в узловатых пальцах мятую кружку.

Пары клея для обуви, который столько лет варил Виллибальд Мок, так прочно въелись ему в темную кожу лица, коричневые печеночные пятна проступали на щеках настолько явственно, а глаза до того выцвели, что сапожник был настоящим пугалом для всех соседских детей. Сам Эберхард Мок не боялся своего отца, он уже давно вышел из нежного возраста. Лет ему было тридцать шесть, в бедре у него застрял осколок, его одолевал ревматизм, дурные воспоминания, слабость к алкоголю и рыжеволосым женщинам. Сейчас Мок мучился с похмелья.

Поставив обратно под кровать кувшин с остатками воды, Эберхард прошел в комнату, которая была одновременно кухней и спальней Виллибальда. Когда-то дядя Эдуард, умерший несколько месяцев назад, разделывал здесь воловьи туши, отбивал сочные куски вырезки, месил как тесто печенку, липнущую к пальцам. Именно здесь набивал он фаршем кишки, пахнущие дымом походных костров, а потом вешал кольца колбас над плитой. Той самой, у которой только что стоял его брат Виллибальд, подогревая молоко для сына.

— Не пей ты столько. — Отец вышел из ниши, где стояла кровать Эберхарда. Усы у старика топорщились над узкими губами. — Для меня работа всегда была на первом месте. Каждый день в назначенное время я уже стучал молотком в мастерской. Хоть часы проверяй.

— Куда уж мне до вас, отец, — громко ответил Мок, побрызгал себе в лицо водой из таза, распахнул окно и повесил на гвоздик ремень для заточки бритвы. — Кроме того, мне сегодня на службу не так рано.

— Тоже мне служба. — Виллибальд копался в пузырьках с лекарствами. — Шлюх регистрировать и сутенеров. Нет чтобы ходить по району и помогать людям.

— Отстань, старикашка, — проворчал Мок себе под нос. Наточив бритву, он намыливал помазок. — Ты зато ковырялся в вонючих чужих бахилах.

— Ты что-то сказал? — Отец выпускал яйца на чугунную сковороду. — Что ты сказал? Ты специально так тихо говоришь. Знаешь, что я глухой.

— Это я так, про себя. — Мок соскребал бритвой мыльную пену со щек.

Тяжело дыша, отец присел к столу. Сковороду с яичницей он поставил на доску для резки, с которой тщательно собрал все крошки. Намазанные растопленным салом куски хлеба Виллибальд сложил стопкой и подровнял, чтобы ни один кусочек не торчал.

Вытерев с лица пену, Эберхард провел палочкой квасцов по щекам и подбородку, надел нижнюю рубашку и сел за стол.

— Разве можно столько пить? — Отец состриг ножницами перья зеленого лука с росшей в горшке луковицы и посыпал яичницу. Пару перышек он положил на хлеб и завернул его в пергамент. — Я ни разу в жизни так не напивался. А ты чуть ли не каждый день. Не забудь принести бумагу обратно. Я в нее завтра опять заверну еду.

Эберхард Мок с аппетитом съел жидковатую яичную массу с луком, сунул сковородку в лохань с водой, стоящую рядом с тазом, надел рубаху, прицепил к ней квадратный воротничок и завязал галстук. Потом, нахлобучив на голову котелок, прошел в угол комнаты, открыл люк в полу и спустился по лестнице в бывшую мясную лавку. Здесь на крюках когда-то висели свиные полутуши. Надраенный прилавок, сверкающая чистотой витрина, каменные плиты на полу с уклоном в направлении стока, отверстие слива прикрыто металлической решеткой… Сюда дядя Эдуард выливал теплую кровь животных.

Сверху послышалось натужное сипение отца и судорожный кашель. До Мока-младшего донесся запах кофе, переливаемого в термос. Наверное, у отца дыхание перехватило, стоило ему вдохнуть пар, подумал Эберхард. Да и чем ему дышать, столько лет провел в испарениях костного клея!

С этими мыслями Мок вышел во двор. Бронзовый колокольчик на дверях звякнул.

Виллибальд Мок смотрел на сына в окно. Выйдя через черный ход, Эберхард поклонился консьержке, фрау Бауэрт, улыбнулся в ответ служанке пастора Гердса, набиравшей воду из насоса (пастор занимал квартиру из четырех комнат вдоль фасада), цыкнул «Брысь!» на бездомного кота, ускорил шаг, перепрыгнул через лужу, на ходу расстегивая брюки (и на что столько пуговиц?), отодвинул ржавый засов и скрылся внутри небольшой будки.

Отец закрыл окно и занялся привычными делами: помыл сковороду, тарелку и кастрюльку, где кипятилось молоко, вытер клеенку, кнопками пришпиленную к столу, принял лекарство, посидел минутку в старом кресле-качалке, после чего направился в нишу Эберхарда. Конечно, вся постель комом. Наклонившись, чтобы заправить простыни, Мок-старший зацепил ногой кувшин, и вода вылилась старику прямо в кожаный тапок.

— Разрази тебя гром! — завопил Виллибальд и дрыгнул ногой.

Тапок полетел прямо в лицо Эберхарду, который как раз закрывал люк в полу. Отец рухнул на кровать сына и принялся сдирать с ноги носок, который никак не хотел отстегиваться. Расправившись с подвязками, Виллибальд снял носок и понюхал.

— Не убивайтесь вы так, — усмехнулся Эберхард. — Я давно уже не пользуюсь ночным горшком и не прячу его под кроватью. Это всего-навсего вода.

— Ладно, ладно, — пробурчал отец, сидя на кровати сына и с трудом натягивая влажный носок обратно. — На что тебе вода под кроватью? Я-то знаю. Как напьешься, так тебя похмелье мучает. Все пьешь и пьешь… Женился бы лучше, сразу бы перестал…

— А известно ли вам… — Сын подал отцу тапок, сел к столу и высыпал на клеенку несколько щепоток светлого табака. — Известно ли вам, что водка мне помогает?

— В чем? — изумился Виллибальд. Его поразил дружелюбный тон Эберхарда. Обычно в ответ на упреки насчет пьянки и нежелания жениться сын только злился.

— Я хотя бы ночью сплю спокойно. — Закурив, Эберхард осматривал стол, словно пересчитывая предметы, которые собирался уложить в портфель: термос, бутерброды с салом, кисет с табаком и клеенчатую папку с рапортами. — Я же вам тысячу раз говорил: если я ложусь трезвый, мне снятся кошмары, я просыпаюсь и больше не могу заснуть. Уж лучше похмелье, чем кошмары!

— Знаешь, какое самое лучшее снотворное? Ромашка с теплым молоком. — Отец принялся машинально застилать постель сына, разгладил одеяло и вдруг оторвался от своего занятия. — Тебе на трезвую голову всегда снятся кошмары?

— Не всегда, — ухмыльнулся Эберхард, закрывая портфель на стальные застежки. — Иногда мне снится сестра милосердия из Кенигсберга. Рыжая и очень хорошенькая.

— Разве ты бывал в Кенигсберге? Ты мне никогда не рассказывал. — Отец подал сыну пиджак, и тот сунул в рукава свои мускулистые руки.

— Во время войны. — Эберхард положил в карман часы и принялся обмахиваться шляпой. — Тут и рассказывать не о чем. До свидания, отец. — И Мок-младший двинулся в сторону люка.

За спиной раздавалось ворчание старика:

— Не пил бы ты столько. Только ромашку с теплым молоком. Ромашку с теплым молоком…

Ромашку перед сном Моку уже давали — в Кенигсбергском госпитале Милосердия Господня, куда он попал с переломанными костями и пробитыми легкими. Его начищенные до блеска сапоги со шпорами вызвали у рыжей сестры милосердия неподдельное восхищение. Красавица поила его ромашкой с ложечки и обращалась к нему «герр офицер», не подозревая, что шпоры имелись у каждого разведчика из артиллерийского полка. Дважды раненному ефрейтору Моку было стыдно признаться, что он не прослушал курса и не сдал экзамен на офицера, а на войну попал по мобилизации. Он даже боялся спросить сестру, как ее зовут, — ведь из-за слабости Эберхард головы не мог повернуть, чтобы проводить рыжеволосую взглядом, лишь глазами ворочал. И что он видел? Только неоготические своды госпиталя. Ни соседи по палате, ни санитар Корнелиус Рютгард, которому Мок был обязан жизнью, не попадали в поле зрения. Да и рыжеволосую ефрейтор больше не встречал. Значительно позже, когда сломанные кости срослись и Эберхард мог передвигаться на костылях, он попробовал разыскать сестру. Мок уже знал, что, судя по характеру повреждений, он наверняка свалился с большой высоты, а санитар Рютгард, который некогда был врачом в Камеруне, по пути на работу обнаружил его лежащим без сознания на Литовском Валу, немедленно перенес в госпиталь и лично перебинтовал переломанные ребра. Ковыляя на своих костылях по каменным плитам госпиталя, Мок приставал к персоналу с расспросами. Сестры прямо-таки из себя выходили, когда выздоравливающий в сотый раз останавливал их и, стараясь поглубже вдохнуть запах их тел, принимался описывать внешность рыжей красавицы. Санитары и солдаты из обслуживающего персонала только пальцем по лбу стучали, стоило Моку заговорить про отвар ромашки. Наконец доктор Рютгард, разжалованный в санитары, втолковал пациенту, что сестра милосердия, скорее всего, не более чем плод его воображения. Ефрейтор Мок попал в госпиталь в таком состоянии, что галлюцинациям удивляться не приходилось. И дело тут было не в падении с большой высоты. Дело было в количестве выпитого.

«Ромашка с теплым молоком. А то пьет и мучается потом. И поделом», — доносился сверху голос отца, пока Эберхард Мок спускался по лестнице в бывшую мясную лавку дяди Эдуарда. Кому, как не Виллибальду, знать, чем лечить сыновние недуги!

Кто-то громко постучал в окно. Снова этот болван Доше со своей поганой собакой, подумал Мок. И опять барбос нагадит на чистую лестницу, а Доше и отец будут день-деньской резаться в шахматы.

Яичница с луком комом стояла у Мока в горле. «Ромашка с теплым молоком. А он все пьет и пьет». Эберхард развернулся и сделал несколько шагов вверх по лестнице. Его голова показалась из люка. Окно опять задребезжало. Отец прыгал на одной ноге, с другой свисал заштопанный носок.

— Отец, как вы не поймете, — рявкнул Мок-младший, — что ромашка с молоком ни хрена мне не помогут?! Засыпаю-то я легко. Только потом снится всякая дрянь!

Виллибальд недоумевающе глядел на сына, который поднялся еще на несколько ступенек. Сжатые кулаки. Похмелье волнами приливает к голове. Ромашка, черт, с молоком… Отец побледнел и счел за благо промолчать.

— А вашему засратому шахматисту передайте, чтобы не приходил с собакой и не колотил так в окно. Иначе пожалеет.

Не глядя на отца, Мок-младший пересек комнату, встал у таза на колени и вылил на голову несколько черпаков воды. Сквозь шум в ушах он услышал голос Виллибальда:

— Это не Доше стучит палкой в окно, это кто-то за тобой.

Эберхард развернулся к старику и быстрым движением натянул ему носок на ногу.

Бреслау, понедельник, 1 сентября 1919 года, восемь утра

В отдел III-б (комиссия нравов) Курта Смолора перевели недавно. Непосредственным начальником Смолора стал Мок. До этого Курт патрулировал улицы Кляйнбурга — занятие на первый взгляд довольно-таки бессмысленное. У этого застроенного виллами живописного района с преступностью было столько же общего, сколько у участкового Смолора с поэзией. Тем не менее осенью 1918 года именно там Курт наткнулся на двух опаснейших преступников, которых разыскивала полиция всей Европы. В этот счастливый для него день ассистент уголовной полиции Эберхард Мок нагрянул с плановой проверкой в шикарный публичный дом на Акациеналлее. У Мока давно уже вошло в обычай совмещать приятное с полезным. Проверив приходные гроссбухи и медицинские книжки и расспросив «мадам» насчет клиентов поэксцентричнее, Эберхард не прочь был пообщаться со своей любимой дамой. Однако оказалось, что дама (и две другие труженицы) заняты с двумя — тут бандерша вздохнула — очень богатыми джентльменами.

Сочетание двое-на-трое заинтересовало Мока, и он заглянул через потайное окошко в «розовую» комнату. Увиденное повергло его в крайнее возбуждение. Мок кинулся на улицу за помощью и сразу же наткнулся на рыжего унтер-вахмистра, который держал за воротник какого-то юного хулигана, стрелявшего из рогатки по проезжающим экипажам. Сабля рыжего грозно позвякивала. Хулиган отделался подзатыльником, благо нашлись дела поважнее. Унтер-вахмистр Смолор с ассистентом Моком ворвались в «розовую» комнату заведения мадам Бляшке и, хлопая глазами при виде небывалого хитросплетения тел, задержали двух типов, с которых и начались в Европе вымогательства и рэкет. Звали их Курт Вирт и Ганс Цупица.

В тот день в жизни главных героев этих ярких событий многое изменилось. Теперь они были накрепко связаны друг с другом. Вирт стал секретным агентом Мока, а полицейский, со своей стороны, обязался смотреть сквозь пальцы на дань, которой Вирт обкладывал контрабандистов, сплавляющих вниз по Одеру австрийское оружие, турецкий кофе и табак. Мок сделался богатым и влиятельным в преступном мире человеком, а Смолор из участковых перешел на работу в полицайпрезидиум и заимел, как и прочие действующие лица, солидный долларовый счет. А как же. Свобода дорого стоит, вот и пришлось преступничкам раскошелиться. Мок быстро оценил достоинства Смолора как сотрудника. Не последним из них было умение держать язык за зубами.

Даже сейчас, в моторной лодке речной полиции, Смолор помалкивал. Правил лодкой боцман в мундире своего ведомства. Река Оле разлилась, путь их пролегал меж редких деревьев и полузатопленных полей. Наконец моторка уткнулась во временную пристань близ мощеной дороги.

— Нойхаус! — крикнул боцман, помогая Смолору и Моку выбраться на берег.

На дороге их уже ждал экипаж. Мок узнал извозчика — его услугами часто пользовалась полиция. Пожав извозчику руку, Эберхард с размаху бросился на сиденье — колымага заколыхалась. Смолор расположился на козлах. Экипаж тронулся в путь. Мок, стараясь забыть о терзавшей его жажде, внимательно глядел на хозяйственные постройки Нойхауса. С фольварка Швентниг, расположенного в двух километрах, доносилось мычание скотины. В наполненном солнечным светом воздухе чувствовалась сырость — Одер был рядом. Вскоре они очутились возле Настоятельского шлюза. По плотине шлюза полицейские перешли на Настоятельский остров и наконец оказались у цели их утренней прогулки по Одеру и его притоку Оле. Колючий терновник. Поверх бьющего из-под плотины потока воды толпа зевак из Бишофсвальде старается разглядеть, что это там такое полиция обнаружила на острове, на котором еще вчера местное население устраивало пивные пикники. Три жандарма с саблями, в киверах с голубой звездой преграждают толпе путь. На груди у них сверкают бляхи с надписью «Участок жандармерии Своиц».

Мок с ностальгией окинул взглядом устремленное ввысь псевдоготическое здание в районе пристани Вильгельмины. Ему вспомнились ночные удовольствия, которым он там недавно предавался. Теперь он здесь, на отдаленной окраине Бреслау, по долгу службы.

На берегу, поросшем колючим кустарником, под серыми покрывалами (собственность Института судебной медицины, часть обязательной экипировки полицейских экипажей и первых автомобилей, поступивших в распоряжение полицайпрезидиума) лежали четыре человеческих тела. Вокруг них суетилось семеро должностных лиц. Пятеро полицейских, присев на корточки, сантиметр за сантиметром обшаривали мокрую траву и жирную землю, липнувшую к каблукам. Покончив с очередным квадратом, они, не выпрямляя колен, перемещались на шаг в сторону и продолжали свою кропотливую работу. Несмотря на утренний холод, все были без пиджаков, на усы из-под шляп стекали струйки пота. Один из экспертов, не доверяя точности фотографии, срисовывал отпечаток ботинка, оставшийся на сырой земле. Еще двое полицейских (в пиджаках, в отличие от экспертов) стояли в лодке, привязанной к берегу, и снимали показания с двух подростков в форме народного училища. Подростки дрожали от холода и страха. Один из ведущих допрос махнул рукой Смолору и Моку и указал на окруженный флажками участок, где лежали прикрытые тканью тела. Этот кусок земли уже обыскали.

Человек, отдавший немой приказ, был их шеф, начальник отдела III-б (комиссии нравов), советник уголовной полиции Йозеф Ильсхаймер. Мок и Смолор прошли на указанное место и приподняли шляпы в знак приветствия. Ильсхаймер быстро двинулся в их направлении пружинистым шагом, высоко поднимая ноги. Моку даже показалось, что сейчас шеф подпрыгнет и приземлится прямо на покрывала. Его опасения не оправдались. У самых тел Ильсхаймер остановился, наклонился и приподнял ткань.

Глазам Мока предстало сплетение синих конечностей, застывших в трупном окоченении. Мертвецы были уложены как дрова в гигантском костре. Только вместо сухих стволов четыре туловища, из которых под разными углами торчали головы, ноги и руки. Части тела пребывали в невиданных сочетаниях. Тут из-под мышки выглядывала стопа, там над ключицей вырастало колено, а между ляжками виднелась рука. Кожу умерших во многих местах протыкали зазубренные обломки костей, на месте закрытых переломов синели опухоли.

Чтобы найти среди вывернутых конечностей оси «сверху вниз» и «справа налево», Мок стал шарить глазами по телам в поисках голов. Одна голова обнаружилась быстро. Ее подбородок покрывала густая борода. Мужчина, значит. Под носом у мертвеца вились усы. Из-под матросской фуражки на лицо падали две напомаженные пряди. Борода и волосы были вымазаны красно-коричневой массой с примесью чего-то водянистого. Наверное, натекло из пустых глазниц — двух мертвых озер, заполненных кровью и ошметками вырванных глаз.

С похмелья Мок вдруг делался страшно брезглив. Стоило ему с утра унюхать жареный лук, как его потом весь день преследовал запах паленого. От запаха конского пота или — еще хуже — пота человеческого начинало буквально выворачивать, а если на глаза попадалась харкотина, висящая на решетке какого-нибудь окна, то желудок и вовсе выходил из повиновения. Похмельного Мока следовало оставлять в собственной кровати одного, без внешних раздражителей — тогда он еще мог кое-как существовать. Но сегодня жизнь его не щадила. Слипшиеся пряди, выбивающиеся из-под фуражки, перемазанная кровью борода, редкие волосы на груди и завитки в паху, торчащие из-под кожаного мешочка, надетого на гениталии, — все эти волоски Мок ощущал в собственной глотке. Глубокий вдох — выдох. Вдох — выдох. Ясное сентябрьское небо, кислый запах перегара изо рта, луковая вонь, смрад яичницы… Мок закинул голову и задышал чаще, предчувствуя, что вот-вот рухнет навзничь. Голова кружилась. Пошатнувшись, Эберхард чуть не свалил с ног Смолора, который стоял на одной ноге и вытирал носовым платком перемазанный грязью ботинок. Смолор отскочил в сторону, и Мок с размаху сел на траву. Дался же Смолору его грязный ботинок, хоть бы встать помог. Нет, судьба сегодня была к Моку не благосклонна.

Ильсхаймер кивнул и устремил свой взгляд на пристань Вильгельмины, откуда как раз отчаливал маленький пароходик. Следственные эксперты уже собрали улики, раскатали рукава рубашек, надели пиджаки и закурили. На противоположном берегу остановился большой фургон, из него вышли восемь санитаров в кожаных фартуках, достали носилки. Следом из фургона бодро выпрыгнул мужчина сорока с небольшим лет в завязанном у шеи халате и в цилиндре, который ему был явно мал, прокуренным голосом он начал отдавать распоряжения. Санитары с помощью носилок раздвигали толпу, прокладывая дорогу своему шефу. Потом служащие Института судебной медицины перешли реку по плотине шлюза. Шли они очень осторожно, держась руками за трос. С другой стороны плотины, где никакого ограждения не было, ревела вода, исходя густой пеной. Полицейский, который вместе с Ильсхаймером допрашивал учеников народного училища, захлопнул блокнот, окинул присутствующих властным взглядом, махнул подросткам левой рукой, отсылая их на пришвартованную неподалеку барку, а правую руку подал сходящему с плотины мужчине в цилиндре.

— Добрый день, доктор Лазариус! — Затем полицейский поднял обе руки вверх и громко крикнул низшим чинам: — Господа, попрошу тишины!

Эксперты затоптали окурки, школьников и след простыл. Доктор Лазариус снял цилиндр и начал осмотр тел, смело перемещая туда-сюда сломанные конечности; его люди оперлись на сложенные носилки как на копья. Смолор отряхивал от налипшей грязи брюки.

Мок наклонился к уху Ильсхаймера:

— Герр советник, кто это?

— Я — комиссар уголовной полиции Генрих Мюльхаус, — произнес отдающий распоряжения полицейский чин, будто услышав вопрос Мока. — Назначен новым главой комиссии убийств. Прибыл из Гамбурга, где мои служебные обязанности были примерно такими же. Теперь к делу. Два ученика народного училища из Грюнайхе пришли сегодня к плотине в половине восьмого утра покурить и обнаружили тела четырех мужчин. Два тела лежали на земле, на них еще два. — Полицейский чин приблизился к мертвецам и воспользовался своей тростью как указкой. — Сами видите, господа, тела лежат как бы в беспорядке. Где у одного голова, у другого ноги. Все почти голые. — Трость Мюльхауса выделывала в воздухе пируэты. — Матросские фуражки на головах и кожаные мешочки на половых органах — вот и вся их одежда. Из-за этих странных одеяний я был вынужден привлечь к сотрудничеству отдел III-б полицайпрезидиума. С нами здесь начальник отдела, советник Ильсхаймер, — Мюльхаус с уважением посмотрел на товарища по работе, — со своими лучшими людьми, криминальассистентом Эберхардом Моком и вахмистром Куртом Смолором. — На слове «лучшими» в голосе Мюльхауса прозвучало сомнение, если не что похуже. — Ровно в полдень совещание у меня в кабинете. После того как будет произведено вскрытие. Пока все. Вам слово, герр доктор.

Закончив предварительный осмотр, доктор Лазариус снял цилиндр, провел рукой, которой касался трупов, по лбу, нашарил у себя под халатом окурок сигары и вставил в рот. Один из санитаров поднес ему огня, доктор прикурил, и все, наконец, услышали его иронический голос:

— Приношу свою благодарность комиссару Мюльхаусу за то, что он так точно определил время окончания вскрытия. До сегодняшнего дня я не числил себя среди его подчиненных. — Затем голос доктора обрел серьезность. — На основании беглого осмотра мне удалось определить, что эти четверо мертвы примерно восемь часов. У них выколоты глаза и переломаны руки и ноги. Судя по кровоподтекам на конечностях, их били ногами. Это все, что я могу сказать на данный момент. — Лазариус повернулся к своим людям: — Забирайте.

Доктор молча смотрел, как санитары берут мертвецов за руки и ноги и, раскачав в воздухе, с размаху роняют на носилки. Кожаные мешочки между ног так и бросались в глаза. Вскоре послышался стук носилок о палубу полицейской барки. По команде Лазариуса стоящие на палубе отвернулись от страшного зрелища.

Доктор двинулся было к экипажу, но на полпути остановился.

— Это все, что я могу сказать, господа, — хрипло произнес он. — Но я могу еще кое-что показать.

Оглядевшись, Лазариус вытащил из кустов толстую суковатую корягу, одним концом опер ее о большой камень и прыгнул на нее сверху обеими ногами. Раздался сухой треск.

— Все указывает на то, что убийца именно так ломал им конечности.

Лазариус швырнул окурок в направлении прибрежных кустов. Обслюнявленная сигара, побывавшая в руках, только что ощупывавших трупы, повисла на ветке.

Мок опять ощутил волосы в глотке и быстро опустился на четвереньки. Видя, как его корчит, полицейские с отвращением отошли в сторону. Никто не держал его за покрытые потом виски, никто не нажал на желудок, чтобы вызвать рвоту. Несчастливый выдался сегодня у Мока день.

Бреслау, понедельник, 1 сентября 1919 года, девять утра

В большом глиссере, которому в войну так и не довелось понюхать пороху (а теперь бреславльская речная полиция была и подавно демобилизована), сидело шестеро полицейских в гражданском. Стоящий у штурвала матрос Мартин Гарбе украдкой разглядывал их из-под козырька своей фуражки, а когда отрывистая беседа пассажиров становилась совсем скучной, водил взглядом по незнакомым берегам, обсаженным деревьями и украшенным огромными зданиями. Хотя Гарбе уже несколько лет жил в Бреслау, в речной полиции он служил всего пару недель, и вид города со стороны Одера не переставал его восхищать. Мартин то и дело наклонялся к сидящему ближе всех полицейскому семитской наружности и расспрашивал о местах, мимо которых они проплывали.

— Это зоопарк? — любопытствовал Гарбе, указывая на высокую стену, из-за которой доносилось рычание хищников, поглощавших ежедневную порцию баранины.

Судно неторопливо двигалось вдоль поросших кустарником берегов Одера. Немногочисленные рыбаки, по большей части пенсионеры, возвращались домой с сетками, полными окуней. Деревья еще не расстались с зеленой кроной. Природа как бы не замечала наступающей осени.

— Это водонапорная башня, да? — шепотом спросил Гарбе, показывая на квадратное кирпичное здание слева по борту.

Полицейский кивнул в ответ и повернулся к сидящему напротив сослуживцу, в руках у которого был закрытый на замок саквояж с надписью «Вещественные доказательства».

— Смотри-ка, Райнерт, как мы быстро доплыли. Я же говорил — по Одеру получится быстрее.

— Ты со своим талмудическим умом никогда не ошибаешься, Кляйнфельд, — ворчливо отозвался его собеседник.

Матрос Гарбе посмотрел на стальную паутину Королевского моста (заклепки особенно его заинтересовали) и прибавил газу. Было жарко и сонно. Полицейские смолкли. Когда мост остался позади, Гарбе повнимательнее вгляделся в лица своих пассажиров. У четырех из них были усы, у одного — борода, еще один был гладко выбрит. Бородач попыхивал трубочкой и шепотом переговаривался с сидящим рядом с ним усатым блондином. Оба каждым своим словом и жестом давали понять, что командуют здесь они. Лица Кляйнфельда и Райнерта также украшали небольшие усики. Рыжие усищи щетинились и под носом у коренастого молчаливого полицейского, сидящего бок о бок с бритым плотным брюнетом с усталым взглядом. Брюнет то и дело наклонялся поближе к воде и вдыхал сырой воздух, после чего его разбирал кашель — упорный и сухой, словно что-то поцарапало ему глотку. Заходясь от кашля, брюнет опирался на пулемет, которым был вооружен глиссер, и не отрывал глаз от воды.

Матрос Гарбе заскучал и посмотрел вверх на конструкции Лессингова моста, под которым они проплывали. Сверху что-то капало — вода или лошадиная моча. Гарбе постарался так сманеврировать суденышком, чтобы на него не попало ни капли. Когда они прошли под мостом, Гарбе догадался, что пропустил очень важный фрагмент разговора.

— Ваше превосходительство, я так и не понял, — в голосе брюнета слышалось едва сдерживаемое бешенство, — зачем меня и моего человека вызвали на это преступление? Не могли бы вы, как мой непосредственный начальник, разъяснить, что происходит? Круг моих обязанностей увеличился?

— Я дам вам необходимые разъяснения, Мок. — Блондин с усиками говорил дискантом. — Но сначала напомню: я не обязан разъяснять вам что бы то ни было. Слыхали о такой штуке, как приказ? Если служишь в полиции, надо выполнять приказы. Крепкий желудок тоже не помешает. Впрочем, подчиненные могут блевать хоть по сто раз на дню. Главное, чтобы приказ был выполнен. Вы меня поняли? И не величайте меня «вашим превосходительством», тоже мне шутник выискался.

— Так точно, герр советник! — гаркнул Мок.

— Чудно. — От улыбки светлые усики задрались кверху. — А теперь подумайте сами, зачем тут понадобились и я, и вы? Почему криминалькомиссар Мюльхаус попросил нас помочь?

— Голые трупы и мешочки на яйцах, — пробурчал рыжий усач. — Может, они педики. А эта публика известна нам в III-б.

— Отлично, Смолор. Я вас, правда, не спрашивал, но вы все изложили верно. Четверо убитых педерастов. Юрисдикция комиссара Мюльхауса и нашего отдела III-б. С сегодняшнего дня вы и Мок командируетесь в комиссию убийств в распоряжение комиссара Мюльхауса.

— Но ведь из наших людей Лембке и Мараун лучше знают среду гомосексуалистов. — Брюнет вскочил так резко, что глиссер покачнулся. — Мы со Смолором только переписываем девчонок и время от времени трясем подпольные клубы. Тогда почему…

— Во-первых, Мок, — подал голос бородач с трубкой, — герр советник Ильсхаймер уже объяснил вам, какое значение в работе полиции имеет приказ. Во-вторых, мы не знаем, были ли эти четверо моряков гомосексуалистами. Выясните, кто еще мог носить кожаные мешочки. И наконец, в-третьих, герр советник Ильсхаймер много мне о вас рассказывал. Я знаю, что не удержал бы вас от проведения своего, частного расследования. А на что вам частное расследование, если можно заниматься этим делом официально под моим руководством?

— Не понимаю. — Брюнет говорил медленно и хрипло. — Какое еще частное расследование? Зачем мне заниматься убийством каких-то педерастов?

— Затем. — Бородач окутался ароматным дымом трубочного табака «Бадиа». — Прочтите-ка вот это. Данный кусочек картона был заткнут за ремешок кожаного чехла одного из убитых. Вслух, пожалуйста.

Матрос Гарбе уже не замечал ни старинного здания силезской регенции,[2] которое как раз показалось слева, ни госпиталя Святого Иосифа по правому борту. Все его внимание было поглощено таинственным посланием, которое оставил убийца.

— «Блаженны невидевшие и уверовавшие.[3] Мок, сознайся, что совершил ошибку, признайся, что уверовал. Если не хочешь больше вырванных глаз, сознайся в ошибке».

— Что? — крикнул рыжеусый. — Я ничего не понял!

— Послушай, Смолор, напряги свою тупую башку и слух. — Брюнет говорил тихо и медленно. — Хотя тебе это будет не по силам. На, прочти сам. Давай же!

— «Блаженны невидевшие и уверовавшие, — запинаясь, читал рыжеусый. — Мок, сознайся, что совершил ошибку, признайся, что уверовал. Если не хочешь…»

— Герр комиссар, советник Ильсхаймер прав… Я бы организовал частное расследование. — Тут брюнет раскашлялся так, словно в глотке у него были не волосы, а занозы.

Бреслау, понедельник, 1 сентября 1919 года, полдень

Погода испортилась, плотные тучи закрыли солнце. На третьем этаже здания полицайпрезидиума в комнате для совещаний собралось десять человек. Доктор Лазариус держал в руках коричневую папку, странички которой были исписаны каллиграфическим почерком. Рядом с ним сидели трое полицейских с короткими фамилиями: Хольст, Прагст и Рос. Это они обследовали место преступления, а потом протоколировали ход вскрытия. Смолор и Мок сидели рядом с шефом, справа и слева от Мюльхауса устроились его люди, которым он всецело доверял, — Кляйнфельд и Райнерт. Перед каждым из присутствующих стояла чашка моабитского фарфора, наполненная чаем.

— Значит, так, господа мои. — Лазариус вытащил сигару из жестянки, украшенной рекламой табачной лавки Дучмана. — Незадолго до убийства, около полуночи, в телах этих четырех матросов в возрасте приблизительно от двадцати до двадцати пяти лет оказалась лошадиная доза наркотика. Об этом свидетельствуют остатки опиума на пальцах рук. Такого количества хватило бы, чтобы усыпить их на много часов. Кроме того, опиум сыграл роль наркоза, когда им ломали конечности. К этому добавим, что все эти люди наверняка были наркоманами, о чем свидетельствует общее истощение и многочисленные следы от уколов. Один впрыскивал себе морфий даже в пенис… Так что их не надо было уговаривать разок-другой затянуться трубкой с опиумом.

— Они были гомосексуалистами? — задал вопрос Кляйнфельд.

— Исследование прямой кишки этого не подтверждает. — Лазариус терпеть не мог, чтобы его прерывали. — Можно с уверенностью сказать, что на протяжении последних дней ни один из них не вступал в гомосексуальное сношение. Однако вернемся к главному. Около полуночи, когда они находились под воздействием наркотиков, им выкололи глаза и переломали руки и ноги. Неизвестный сломал в общей сложности шестнадцать конечностей, все примерно в одном и том же месте, в локтевом и коленном суставе. — Для наглядности Лазариус раскрыл перед полицейскими анатомический атлас. — Как я уже говорил, кровоподтеки и ссадины оставлены тяжелой обувью…

— Этот отпечаток ботинка подойдет? — На сей раз доктора перебил Райнерт. — Я срисовал его на месте преступления.

— Очень может быть, — миролюбиво ответил Лазариус. — Синяки возникли вследствие сильных ударов. Господа мои, — доктор затянулся сигарой в последний раз и затушил окурок о пепельницу, только искры полетели, — сдается, убийца, положив конечности на камень, лавку или что-то в этом роде, прыгал на них сверху.

— Но ведь причина их смерти совсем иная? — спросил Мок.

— Иная, — подтвердил Лазариус, сердито засопев. — Вот что говорится в моем заключении: «Причиной смерти явились колотые раны обоих легких и кровотечение в плевральную полость». — Лазариус взглянул на Мока и прохрипел: — Убийца вонзил им длинный и острый предмет между ребрами, проткнув легкие почти насквозь. Они агонизировали несколько часов. А вот теперь попрошу задавать мне вопросы.

— Каким могло быть орудие преступления, доктор? — осведомился Мок.

— Длинный, острый и прямой колющий предмет, — ответил патологоанатом. — Скорее всего… — Доктор погладил свою плешь. На ладони его виднелись пятна от реактивов. — Нет, это чепуха…

— Говорите же, доктор! — почти одновременно воскликнули Мок и Мюльхаус.

— Думаю, этим людям кто-то воткнул в легкие спицы.

— Какие спицы? — вскочил со своего места Кляйнфельд. — Которыми носки вяжут?

— Они самые, — немного помедлив, ответил Лазариус и следом выдал изящный сослагательный оборот: — Если бы я вскрывал эти тела на предмет обнаружения врачебной ошибки, то пришел бы к заключению, что какой-то коновал неправильно сделал им пункцию легких. — Лазариус спрятал потушенный окурок в жилетный карман. — Именно так я бы и выразился.

Наступила тишина. Из соседней комнаты доносился ровный глубокий голос: «Ты и твои люди слишком обленились. За что мы вам деньги платим, мерзавцы? Мы должны знать обо всем, что происходит в квартале, ясно?» По стеклам забарабанил дождь. Полицейские молчали, лихорадочно придумывая вопросы поумнее. Мок положил ладони на стол и уставился на суставы пальцев, покрытые сморщенной кожей.

— Еще один вопрос. — Мок хлопнул ладонями по столу. — Доктор, вы тщательно осмотрели место, где были обнаружены тела. Их убили там же?

— Вокруг голов жертв я не нашел следов крови из глазниц ни на земле, ни на траве. Следовательно, глаза им выкололи в другом месте. Все остальные кровотечения внутренние, на этом основании никаких выводов относительно места преступления сделать невозможно. Для порядка я еще произведу анализ крови по методу Уленхута.[4] Я могу идти? — Лазариус поднялся с места и, не дожидаясь ответа, направился к двери. — Кое у кого еще масса работы.

— Герр комиссар, — Мок опять шлепнул ладонями по столу, — убийца написал записку, в которой обращается ко мне. Я должен признаться в какой-то ошибке, поверить во что-то под угрозой дальнейших убийств. Давайте прочитаем это послание еще раз. «Блаженны невидевшие и уверовавшие. Мок, сознайся, что совершил ошибку, признайся, что уверовал. Если не хочешь больше вырванных глаз, сознайся в ошибке». — Мок закурил и немедленно пожалел об этом. Все увидели, как у него трясутся руки. — Еще раз хочу вас заверить, что понятия не имею, о какой ошибке речь и в чем мне следует признаться. Особо вызывающе лично для меня звучит цитата из Библии. Давайте пойдем по этому следу! Если мне не изменяет память, имеется в виду Фома Неверующий, который уверовал, только когда собственными глазами увидел воскресшего Христа.

Мок подошел к поворотной школьной доске, стоящей в углу комнаты для совещаний, и написал на ней ровным четким почерком: «Фома Неверный = Мок; Христос = убийца; убитые матросы = знак для Мока».

— С двумя первыми уравнениями все ясно. — Мок резким движением стряхнул мел с рукава. — Убийца — религиозный маньяк, дающий знак неверному, то есть мне. Поняв, за какую «ошибку» наказан, я тем самым раскрою убийцу, а моя «ошибка» станет для всех ясной. Ведь каждый спросит: чего ради этот зверь убил четверку парней? А он хотел наказать Мока. «А что этот Мок такого сделал?» Тут прозвучит ответ, который мне в данный момент неведом, и все узнают, в чем провинился Мок. Вот что нужно убийце. Если бы эта свинья убила какую-нибудь бабушку, не было бы резонанса. На прошлой неделе в Моргенау двое солдат, освободившихся из русского плена, порешили двух старушек и украли у них двенадцать марок. Только представьте себе — столько стоят два билета в театр! Всколыхнуло это общественное мнение? Да ничуть! Кому какое дело до двух убитых старушонок?

— Я понимаю, о чем вы, — перебил его Мюльхаус. — Преступление должно бить на эффект. Таким образом убийца старается привлечь внимание людей к какой-то вашей вине. Выколоть глаза четырем молодым мужчинам в кожаном исподнем — что может быть эффектнее!

— Знаете что, — произнес Мок очень медленно, — у меня страшное предчувствие… Я ведь сам не знаю, в чем мне признаваться… Значит, я буду молчать, никто от меня ничего не узнает… А он…

— А в нем будет нарастать раздражение, — подхватил Лазариус. Доктор стоял в дверях и внимательно прислушивался к словам Мока. — Он будет ждать и ждать, когда же вы наконец признаетесь. Пока… пока… — Лазариус никак не мог найти подходящего слова.

— Пока совсем не охренеет, — поспешил ему на помощь Смолор.

Бреслау, понедельник, 1 сентября 1919 года, два часа дня

Над воротами речного порта «Цезарь Вольхайм, речное пароходство и верфь в Козеле» висели большие транспаранты «Забастовка. Присоединяемся к нашим товарищам из Берлина!» и «Да здравствует революция в Стране Советов и Германии!». У входа топтались рабочие с повязками на рукавах. Некоторые сжимали в мозолистых руках винтовки «маузер». По другую сторону улицы, перед Западным парком, в боевом построении стояли солдаты Добровольческого корпуса[5] и мрачно глядели на украшенные красными звездами знамена противника.

Экипаж, на котором приехали Мок и Смолор, остановился на некотором расстоянии от ворот порта. Пассажиры вышли, а нанятый полицайпрезидиумом извозчик отъехал в сторону, распряг лошадку и задал ей овса. Глянув на участников идеологического конфликта, Мок вынужден был признать, что ему, как государственному служащему, ближе позиция противников пролетарской революции. Слушать свист пуль Моку со Смолором вовсе не улыбалось, и они постарались побыстрее ретироваться с площади, которая в любой момент могла превратиться в поле битвы. Подойдя к командиру отряда добровольцев, Мок показал удостоверение и — проклиная в душе свое похмельное косноязычие — задал несколько вопросов. Общая обстановка в пароходстве его не интересовала, ему только надо было разыскать директора порта. Командир отряда, гауптман Хорст Энгель, немедленно подозвал пожилого матроса и представил его Моку как своего информатора. Звали матроса Олленборг. Мок поблагодарил и, пригибаясь под воображаемыми пулями, вместе с информатором направился к экипажу. Олленборг тут же поделился с Моком важными сведениями: на верфи как раз торжество — спуск на воду маленького пассажирского судна, которое будет плавать по маршруту Оппельн — Штеттин.[6] Там-то и должен находиться директор речного порта Юлиус Вошедт. Ко всему прочему Олленборг показал Моку, где расположен боковой въезд, который революционеры не догадались заблокировать.

— О, наш старик, директор порта, — хитрая бестия, — ответил Олленборг на вопрос Мока, не помешает ли забастовка спуску судна на воду. — Для него главное — продать корабль, а забастовка ему не так уж и страшна. Разве вы, герр полицмейстер, не слышали о страховании на случай забастовок?

Мок с удивлением глядел на увитые плющом и увенчанные нереволюционным плакатом «Добро пожаловать» ворота бокового въезда, который охраняло несколько солдат Добровольческого корпуса.

— А скажи-ка, мил человек, кто же будет спускать судно на воду, если все бастуют?

— Какое там все, — беззубо усмехнулся старый матрос. — У старика директора большие связи. И среди забастовщиков, и среди штрейкбрехеров. У него есть верное средство убеждения…

Они въехали на площадку, на которой подковой стояли столы, уставленные бутылками и заваленные грудами жареной птицы и кольцами колбас. За одним из столов восседал священник с кропильницей, рядом с ним скромно жались служащие порта. Здесь же непринужденно расположились деловые люди в черных костюмах и цилиндрах — их переполняла гордость. А вот сопровождавшим их дамам явно не терпелось отдать наконец должное яствам и напиткам. Пока все чего-то ждали. Только продавец мороженого и лимонада был при деле. К его импровизированному прилавку под зонтиком уже выстроилась длинная очередь скучающих гостей. Смолор, Мок и Олленборг вылезли из пролетки и смешались с толпой на набережной. Людей набралось изрядно, и все глазели на пришвартованный к берегу маленький пассажирский корабль, над которым развевался данцигский флаг с двумя крестами и короной. Олленборг сразу же затеял разговор с каким-то своим давним знакомцем, называя его Клаус. Мок и Смолор навострили уши. Очень скоро выяснилось, что директора порта Вошедта и его супруги, которая должна стать крестной матерью судна, еще нет, их-то все и ждут.

— Наверное, перед спуском судна старик спускает еще кое-что. В супругу, — потешался Клаус, открывая гниловатыми зубами бутылку пива. На этикетке виднелась печать местной харчевни Ничке. При виде пенистого напитка Моку захотелось пить и писать одновременно. — Или в какую-нибудь девушку. Это старинный обычай. Покупатель даже может потребовать его обязательного выполнения. Похожий обычай есть при продаже экипажа. Перед сделкой продавец обязан загрузить его тем, что будет возить покупатель. На счастье…

— Ты прав. — У Олленборга зубов и вовсе не было. — Спустить надо обязательно. Это как бордель благословить. Судно-то как раз и будет плавучим борделем…

— Ты что порешь, старик? — с сильным австрийским акцентом спросил у Олленборга какой-то матрос. — На судне будет публичный дом? И я, Хорст Шерелик, моряк с прославленного корабля «Бреслау», буду служить в борделе? А ну-ка повтори.

— Что ты, что ты, он просто оговорился. Вместо «брандер»[7] сказал «бордель». Он хотел сказать, что судно будет счастливо плавать, а не лежать на дне, как брандер, — успокаивал Клаус моряка. — А ты, Олленборг, — эти слова Клаус прошептал приятелю на ухо, — лучше помалкивай. А то как раз получишь перо под ребро.

Мок перевел взгляд на громадную бутылку шампанского в руках у маленького мальчика в матросском костюмчике. Интересно, а шампанское теплое? У Мока засосало под ложечкой и запершило в горле. Повернувшись, он поманил пальцем Смолора и Олленборга.

— У меня к вам просьба, Смолор, — зашептал Мок. — Найдите директора порта и отведите к нашему экипажу. Незаметно. Там я его допрошу. А с вами, Олленборг, я прямо здесь поговорю.

Смолор, продираясь сквозь толпу, отправился на поиски. Мок отошел в сторону, присел на старый ящик из-под лимонов, достал из кармана портсигар и предложил сигарету Олленборгу. Тот поблагодарил и примостился рядом на корточках. Над набережной поплыли звуки марша «На всех парусах». Вскоре показался и сам оркестр. При виде музыкантов матросы закричали «Ура!» и стали бросать в воздух фуражки. Священник поднялся с места, деловые люди завертелись в поисках распорядителя, а глаза у дам так и забегали: кто первый осмелится приняться за трапезу без приглашения?

— Послушайте-ка, матрос, — сказал Мок. — Как только появится директор Вошедт, покажите его мне.

— Слушаюсь, герр полицмейстер, — ответил Олленборг.

— Еще вот что. — Мок знал, что вопрос следует сформулировать умело. Но думать не хотелось. Только пить. — Может, вы слышали что-нибудь о четырех молодых мужчинах двадцати — двадцати пяти лет? Красивые бородатые матросы. Может, они пытались здесь наняться на работу? Может, вертелись в порту? На них было кожаное исподнее. Вот их посмертные фотографии.

— Я никому в штаны не заглядываю, герр полицмейстер, — обиженно произнес Олленборг, внимательно изучая снимки. — Ведать не ведаю, какие на ком кальсоны. Так, вы думаете, это были матросы?

— Кто здесь задает вопросы? — Мок повысил голос, чем вызвал интерес у проходящей мимо блондинки в голубом платье.

— Не видел, не слышал, — улыбнулся Олленборг. — Если позволите, герр полицмейстер, я дам вам совет. Barba non facit philosophum.[8] Что вы на меня так смотрите? Удивляетесь, что я знаю латынь? Когда-то я плавал в Африку и во время рейсов зачитывался «Крылатыми выражениями» Бахмана. Почти всю книжку наизусть выучил.

Говорить Моку не хотелось. Сегодня он с трудом подбирал слова. В молчании Мок смотрел вслед блондинке в длинном голубом платье и вуали. Она двинулась было в сторону стола, но вдруг повернулась, подошла к продавцу мороженого и лимонада и улыбнулась ему. Ее длинная точеная шея, спрятанная под высоким кружевным воротничком, на мгновение приоткрылась. На шее явственно проступали темные наросты, напоминающие чешую. Продавец налил блондинке лимонада без очереди. «Где я видел эту девушку с покрытой коростой шеей? — спросил себя Мок и тут же ответил: — Верно, в каком-нибудь борделе». Не в первый уже раз в своей скучной жизни, которая, казалось, вся состояла из регистрации проституток, пьянок и отчаянных попыток сохранить уважение к отцу, Мок осознал, что в каждой женщине видит шлюху. Но не это его испугало. Для Эберхарда Мока давно стали привычкой невеселые мысли и показной цинизм, он хорошо знал своих демонов. Но допустим, он женится и однажды его преданная доселе жена вернется домой поздно. В дыхании ее запах алкоголя, в глазах фальшь, тело сыто и довольно, на груди следы страстных укусов. Что тогда будет с ним? Что учинит гроза равнодушных проституток и венеричных альфонсов? Насколько было бы лучше, если бы весь женский род состоял из явных шлюх! Все было бы ясно, никаких неприятных сюрпризов.

Мрачные мысли Эберхарда прервал вахмистр Смолор.

— Директор порта был у себя в конторе. — Смолор старался перекричать оркестр, который теперь играл марш времен колонизации Восточной Африки.

— И что, он вместе с женой занимался спуском? — Олленборг выплюнул окурок.

— Наверное, — буркнул Смолор и пальцем указал на блондинку, пьющую лимонад из стакана с толстыми стенками. Экзема ее не так уж и бросалась в глаза. — Довольная какая, а?

— Это и есть жена директора речного порта? — спросил Мок.

— Я разыскал его кабинет. Вошел. Там был он и вот эта самая, которая сейчас пьет. Я представился. Директор огорченно сказал ей: «Пока, женушка. Я сейчас приду».

— Веди меня в контору. — Мок поднялся на ноги. Язык у него вроде развязался. — После спуска в жену и перед спуском на воду директор ответит нам на несколько вопросов.

— Я уже спросил. — Смолор вынул блокнот. — И показал ему снимки. Убитые ему незнакомы. Вот список бреславльских посредников, вербующих матросов на суда речного пароходства.

— Откуда вы знали, о чем я его собираюсь спросить? — Мок по достоинству оценил краткость и деловитость своего сотрудника, хоть и не подал виду.

— Догадался. Работаем-то вместе. — Смолор достал из кармана бутылку портера. — Насчет пива я тоже догадался.

— Вы незаменимы. — Мок благодарно пожал Смолору руку.

Оркестр заиграл «Поднятие германского флага». Из-за угла здания показался краснолицый господин лет пятидесяти в цилиндре. Налитые кровью щеки, казалось, сейчас лопнут, а пуговицы на распираемом жирным телом жилете отлетят. Толстяк подошел к столу, взял бокал с шампанским и провозгласил тост.

— Это Вошедт, директор верфи Вольхайма, — сообщил Моку Олленборг.

После пива в голове у Мока так зашумело, что он почти не слышал речи Вошедта. До ушей долетели только слова «крестная мать» и «моя супруга». Невысокая полная дама, сидевшая рядом со священником, поднялась и направилась к судну с бутылкой шампанского в руках. Бутылка, как и полагается, была разбита о борт, а корабль наречен германским мифологическим именем «Водан».[9] Блондинка в голубом платье отставила стакан в сторону и во все глаза глядела на церемонию. Мок попивал пиво прямо из бутылки.

В отличие от Смолора, который уже запутался, где жена, а где любовница, Моку все было ясно. Мир для него возвращался в привычную колею.

Бреслау, понедельник, 1 сентября 1919 года, четыре часа дня

Извозчик Хельмут Варшков, которого вот уже несколько лет постоянно нанимал полицайпрезидиум, сидел на козлах в весьма неудобном положении. Дело в том, что рядом с ним примостился криминальвахмистр Курт Смолор, неразговорчивость коего была обратно пропорциональна размерам тела. Варшков был вне себя от возмущения и то и дело подхлестывал лошадь. Это же надо, сотрудник полиции нравов Эберхард Мок, находясь при исполнении, использует его экипаж для своих гнусных целей. Крышу поднял, спрятался от любопытных и соблазняет невинную девушку в голубом платье. Нашел где бабу снять, на церемонии спуска судна на воду. Только ритуал осквернил.

Подозрения Варшкова были необоснованны. Да, экипаж потряхивало, только Эберхард Мок со всеми своими страстями был тут ни при чем. Просто аллею Западного парка, по которой они сейчас катили, густо покрывали ухабы. Охотник до женщин Мок, глядя на покрытую чешуйками шею девушки, думал о чем угодно, только не о любовных ласках, да и девушка была вовсе не невинная, а, напротив, склонная исполнить кое-какие мужские желания и капризы, которые у настоящей девицы вызвали бы только отвращение. Вот и сейчас она была покорна Моку и, бия себя в грудь (высокую и красивую), клялась «герру полицейскому», что по первому требованию даст официальные показания. Да, она уже несколько месяцев на содержании у Вошедта, и это он заразил ее «этой гадостью».

— Умоляю, не арестовывайте меня… Мне надо работать… У меня маленький ребенок… И ни один врач не даст мне теперь справку…

— Я могу выбирать, что делать. — Моку была отвратительна больная девушка, да и сам себе он был противен за то, что запугивает ее. — Могу посадить тебя за просроченную медицинскую книжку, могу отпустить. У тебя же выбор только один — сотрудничать со мной. Я прав?

— Да, милостивый государь.

— Вот сейчас ты верно меня титулуешь.

— Да, милостивый государь. Теперь я вас буду называть только так, милостивый государь.

— Значит, ты на содержании у Вошедта. А другие клиенты у тебя есть?

— Иногда, милостивый государь. Вошедт очень скуп, его денег мне не хватает.

— Уверена, что это он тебя заразил?

— Да, милостивый государь. Когда я пошла с ним в первый раз, у него уже была эта болячка. Он любит кусать за шею. Заразил меня, как бешеный пес.

Мок внимательно посмотрел на девушку. Она вся дрожала. В васильковых глазах сверкали слезы. Мок дотронулся до ее холодной и мокрой ладони. На шее у девушки шелушилась кожа. Моку сделалось плохо. Если бы он был врачом-дерматологом, то с похмелья не смог бы работать.

— Как тебя зовут? — сглотнув, спросил Мок.

— Иоханна, а мою трехлетнюю дочурку зовут Шарлотта. — Девушка улыбнулась и надвинула на шею высокое жабо. — Мой муж погиб на войне. У нас еще есть собачка-боксер. Мы ее любим. Она такая ласковая…

В детстве, когда их семья жила в Вальденбурге,[10] у Эберхарда Мока был боксер. Пес ложился на бочок, и Эби прижимался к нему лицом. Зимой собака любила лежать у печки. А еще в Вальденбурге жил живодер Фемерше. Больше всего он ненавидел немецких овчарок и боксеров.

— Плевать я хотел на твою шавку! — рявкнул Мок и достал кошелек. — Плевать я хотел на твоего ребенка! — Мок вытащил пук банкнот и швырнул девушке на колени. — Меня одно интересует: чтобы ты вылечила эту мерзость. Этих денег тебе хватит на месяц. Врач будет лечить тебя даром. Доктор Корнелиус Рютгард, Ландсбергштрассе, восемь. Он мой друг. Чтобы через месяц была у меня уже без грибка. Если не вылечишься, найду и в порошок сотру. Не веришь? Спроси своих подружек. Знаешь, кто я такой?

— Знаю, милостивый государь. Вы были у меня, когда я работала в кабаре «Князь Блюхер» на Ройшерштрассе, одиннадцать-двенадцать.

— Забавно… — Мок порылся в памяти. — Я был твоим клиентом? И что? Как я вел себя? Что говорил?

— Вы были… — Иоханна немного помолчала, — выпивши.

— Что я говорил?

Мок чувствовал, как в нем нарастает напряжение. Сколько раз он прятал голову в песок после ночных попоек! Собутыльникам он приказывал: «Не напоминайте мне о вчерашнем. Ни словечком. Забудьте». А теперь Мок хотел все знать, какой бы жестокой ни оказалась действительность.

— Вы говорили, что я похожа на вашу любимую… Она была сестрой милосердия… Только она была рыжая…

— Не «рыжая», а рыжеволосая…

— И еще вы говорили, что из всех собак вам больше всего нравятся боксеры…

Бреслау, понедельник, 1 сентября 1919 года, пять вечера

Извозчик Варшков вновь остановился на территории верфи Вольхайма у спущенного сегодня на воду «Водана». Гости переместились с берега на борт судна — так было задумано принимающей стороной. На скатертях остались пятна — кровавые (от вина) и желтые (от пива). Слуги пересыпали в тазы обгрызенные утиные и гусиные кости, будто собирались устроить погребальный костер домашней птицы, сгребали ложками несъеденный гарнир. Картофельное пюре рядом с тертой свеклой напоминало плевки чахоточного. Сентябрьское солнце свысока взирало на кулинарное побоище. Его лучи ничего не высвечивали, зато придавали зрелищу дополнительный шик. Припозднившиеся участники пира, дожевывая на ходу, торопливо поднимались по трапу — корабль вот-вот должен был двинуться вверх по течению Одера. Последним пассажиром оказался Эберхард Мок. Никто не спросил у него приглашения, никого не удивила его неуверенная походка.

Верхняя палуба была занята танцующими парами. Оркестр играл очень модный в последнее время фокстрот. Женщины в декольтированных платьях двигались довольно быстро, старательно исполняя все до единого па наскоро разученной новинки. Пожилые дамы смотрели на танцующих в лорнет, немолодые господа курили, либо играли в скат, либо отдавали должное табаку и картам одновременно. Молодые мужчины толпились у сверкающего бара — содержимое рюмок (усеченных призм сомнительной красоты или грубоватых конусов) быстренько перекочевывало в их бездонные глотки. Заказав коньяк, Мок засмотрелся на стальные арки Позенского моста. На их фоне промелькнула фигура человека, ради встречи с которым он сюда заявился, — директора порта Юлиуса Вошедта. Под руку (покрытую грибком, Мок не сомневался в этом) директора держала супруга Элеонора Вошедт — невысокая и очень полная дама. Супруг был красен лицом, преисполнен гордости и высокомерия, хоть и без цилиндра на голове. При виде его редких напомаженных волос Мок фыркнул, вспомнил о рюмке с коньяком, мысленно произнес тост за счастливые семьи и выпил.

Директор речного порта почувствовал, как кто-то дышит ему перегаром в затылок, и, полагая, что это один из его гостей, обернулся с широкой радушной улыбкой. Глазам его предстал незнакомец — чуть полноватый брюнет среднего роста с густыми волнистыми волосами. Выражение лица у брюнета было суровое, в узловатых пальцах он держал визитку. «Ассистент уголовной полиции Эберхард Мок, полицайпрезидиум, отдел III-б, комиссия нравов». Вошедт взглянул на жену. Элеонора с вежливой улыбкой отошла в сторону. Надпись «комиссия нравов» она, однако, заметить успела.

— От вас уже был один… — заговорил Вошедт, изучая визитку. — Вы тоже насчет убитых матросов?

— Да, я веду следствие по этому делу. Мне необходимо установить имена жертв. — Мок ухватился за отполированные поручни, потом достал из кармана пиджака большой конверт и протянул Вошедту: — Взгляните на них еще раз.

Вошедт бегло просмотрел фотографии и уже собирался уложить их обратно в конверт, как вдруг что-то привлекло его внимание. Теперь директор порта долго вертел в руках каждый снимок, изучающе рассматривая даже обратную сторону. Наконец он вздохнул и протянул фотографии Моку, одновременно вытирая платком вспотевшую лысину.

— Впервые их вижу. Эти люди мне незнакомы.

— Они незнакомы вам, герр директор, — Мок говорил тихо и четко, — но, может быть, ваши подчиненные, мастера, начальники отделов, сторожа их знают? Может быть, эти люди известны посредникам, набирающим команды на суда?

— И мне их всех исповедовать? — Вошедт улыбнулся какой-то почтенной даме. — Вы предлагаете мне прервать переговоры с забастовщиками, перестать ремонтировать суда и посвятить все свое время расспросам? «Ах, не знаете ли вы чего-нибудь новенького о четырех убитых матросах?» Этого вы от меня хотите?

— Да, — произнес Мок еще тише.

— Ладно. — Вошедт в очередной раз блеснул своими искусственными зубами. — Так я и сделаю. Когда подать отчет?

— Не позже чем через неделю, герр директор. — Мок спрятал снимки в конверт, на котором было четко выведено: «Туберкулез кожи после укуса бациллоносителем».

Бреслау, понедельник, 1 сентября 1919 года, семь вечера

Пассажирское судно «Водан», без происшествий пройдя шлюзы «Штадтер» и «Санден», пришвартовалось к маленькой пристани напротив Песочного острова у подножия холма Холтея. Здесь на берег сошло несколько пассажиров, среди них — Эберхард Мок. Перед ними был крутой берег Одера, за спиной — веселье, танцы и стук каблуков по палубе. Мока одолевала жажда. Мучения усугублялись полнейшим кавардаком в голове. Горло настойчиво требовало кристально чистых напитков, разум — порыва свежего ветра, который развеял бы плотный туман, окутавший причинно-следственные связи. И напитки, и ветерок поджидали Мока в ресторане «На пароходной пристани» у Песочного моста. Прекрасный вид на новый универсальный магазин, стопка ледяной водки, облагораживающей вкус сельди «Бисмарк» с черными полосками на серебристой кожице. Мок вилкой разделил горячую картофелину на половинки и погрузил дымящийся кусок в сметану, которой была полита сельдь. Затем вилка поддела кусочек лука и вонзилась в четвертинку яблока. Всю эту вкуснотищу Мок отправил в рот и махнул еще одну стопку водки, дабы поспособствовать пищеварению. Запив все густым кульмбахером,[11] Мок уселся поудобнее, широко расставив ноги. К щекам и шее прилипли нити бабьего лета. Потянуло в сон, чему Эберхард был только рад.

К его столику подошел высокий красивый мужчина, не спросив позволения, сел, закрыл себе уши растопыренными пальцами. Между пальцев стала просачиваться желто-красная жижа, с ушей закапала кровь, глаза вытекли на матросский воротник…

Мок вскочил и толкнул кельнера, поспешавшего с шарлоткой и высокими ликерными рюмками к двум элегантным дамам. Кельнер ловко перебросил поднос из руки в руку, но несколько капель ликера все же пролилось и скатилось вниз по тонкой ножке рюмки.

Мок, извинившись перед кельнером и дамами, повернулся к столу, желая посчитаться с кошмарным гостем, нарушившим его сон. Но стул был пуст, только воробей прыгал по тарелке, лакомясь остатками картошки. Мок не стал его прогонять, скрутил сигарету из светлого табака «Джорджия» и закурил. С колокольни гимназической церкви послышался звон курантов. Вскоре сердце у Эберхарда перестало колотиться, мысли прояснились, цепочки силлогизмов стали куда четче.

— Преступник специально привлекает к убийству внимание, чтобы принудить меня признать какую-то ошибку из прошлого. Тут надо подумать над двумя аспектами, — объяснил Мок воробью, покончившему с картошкой и прыгавшему теперь по скатерти. — Первое: необычность преступления; второе: сама моя ошибка. Необычность преступления могла остаться незамеченной, если бы тела нашли разложившимися, например, через несколько месяцев. Его странность была бы ясна только доктору Лазариусу и его людям, которые в гнилом мясе докопались бы до выколотых глаз и переломанных костей. Почему убийца отдался на волю случая? Впрочем, о случае тут говорить не приходится. Через плотину на Настоятельский остров проходит масса людей. Рано или поздно тела наверняка бы обнаружили, и весть моментально разлетелась бы по городу. Второй аспект — моя ошибка. Если предположить, что убийство самой своей абсурдностью должно подчеркнуть ее необъятные размеры и как-то на нее намекать, никакого знака я тут не вижу. Это какая-то чудовищная форма безо всякого содержания.

Воробей упорхнул, а Мок с удовлетворением констатировал, что его мысли из клубка ассоциаций и бессвязных образов превратились в четко выстроенные фразы, будто взятые из некоего трактата. Чем сильнее Мок напивался, тем трезвее мыслил. Совершенно выкинув из головы чудище с вытекающей из ушей лимфой, Эберхард достал блокнот и начал лихорадочно писать: «У убитых два общих признака, которые явно хотел подчеркнуть убийца, к тому же только по этим признакам жертвы можно опознать. Все они — матросы, и у всех на гениталиях кожаные мешочки. Первым признаком займется Вошедт, вторым — я. Вошедт займется матросами, я — развратниками. Для кого столь замысловато приукрашивают половые органы?»

На минуту Мок оторвался от блокнота, вспомнив нелегальный публичный дом посередке Рыночной площади, на который они со Смолором наткнулись благодаря информатору. Стукач хотел избавиться от конкурентов и отвлечь полицейских от своего собственного заведения, замаскированного под фотоателье. Мок со Смолором стерли с лица земли оба предприятия. И в первом, и во втором имелись разнообразные наряды и пояса. Были и кожаные трусы — ремешок и суспензорий.

«Впрочем, это неважно, — писал далее Мок. — Важно, где это используют. Ответ прост: в борделях. Следующий вопрос: что у жертв было общего с борделями? Ответ возможен двоякий: либо они там трудились, либо наслаждались жизнью. Увы, utrum possibile est.[12] Если они были клиентами борделя и надевали эту дрянь, чтобы посильнее возбудиться, то придется допросить чуть ли не всех бреславльских гетер».

Удивительно, как бумага и карандаш смягчают нравы, подумал Мок. Излагай я ход моей мысли устно, сказал бы «бреславльских шлюх».

«Если же они сами работали в каком-нибудь борделе и своим нарядом должны были эпатировать женскую клиентуру (говорил ведь Лазариус, что они не гомосексуалисты), тогда не надо никого допрашивать, только потрясти хорошенько какого-нибудь знатока, пусть припомнит, где команда из четырех юношей могла развлекать дамочек».

Тут лучший знаток бреславльских лупанариев приуныл. Не помогла даже сигарета. «Ну разве что нелегальный публичный дом типа клуба, куда имеют доступ только свои». Мок внезапно осознал, что за пятнадцать лет работы в полиции нравов, обходя святилища богини Иштар,[13] он ни по службе, ни частным образом ни разу не столкнулся с заведением, где женщины выступали бы в роли клиентов, а мужчины — основного обслуживающего персонала. Охранниками или швейцарами — еще куда ни шло.

— Да вдобавок эти матросские фуражки! — пробурчал Мок, вторгаясь в область, которую сам же предназначил Вошедту. — Наверное, какой-нибудь изысканный бордель для великосветских дам! В первой комнате китаец, в другой — матрос, еще в одной — солдат!

Кельнер, подавая клиенту третью стопку водки, с удивлением прислушивался к его монологу. Интерес к словам Эберхарда проявляли и две немолодые дамы, пившие за соседним столиком какао-ликер. Мок внимательно посмотрел на них и дал волю воображению. «Любезный господин, мне нужен матрос… где бы мне его найти?» Еще раз взглянув на своих соседок, Эберхард осознал всю фальшь придуманной им сцены. Даже горечь во рту появилась.

Горечь надлежало немедленно смыть рябиновкой.

Бреслау, понедельник, 1 сентября 1919 года, без четверти двенадцать ночи

Мок сидел за столиком в танцевальном зале гостиницы «Венгерский король», сжимая в руках квадратную бутылку джина и глядя через нее на три кружащиеся пары. Паркет подсвечивали разноцветные лампы. У самого барьера, отделяющего танцпол от зала, стояли столики, за которыми, развалясь или подперевшись локтями, сидели одинокие мужчины. Они курили, выпивали и глаз не спускали с танцующих. Немного повыше находились ложи-кабинеты, вишневые портьеры у некоторых были задернуты, оттуда доносился высокий женский смех. Когда обер-кельнер вежливо стучал молоточком по железной штанге-карнизу, Мок напрягал слух и зрение. Кельнер раздвигал вишневые портьеры, дамы поправляли прически, незаметным движением проводили пальцами по бархатным ноздрям. Мужчин в кабинетах было немного. До Мока долетал аромат духов, запах пота и пудры. Дамы принадлежали к высшему свету, это было заметно по тому, с каким высокомерием они обращались к кельнерам. А вот смех у них был вполне плебейский и возбуждал плебея Мока.

Оркестр играл шимми в темпе похоронного марша, и видно было, что музыканты с куда большим удовольствием окунули бы усы в пиво. Фордансерки[14] тоже выказывали рвение, вполне достойное понедельника. Профессионалки, они как всегда ловко и изящно двигались в руках разгоряченных партнеров, но в глазах у наемных танцовщиц — Мок воспользовался бутылкой в качестве лупы и хорошо все разглядел — застыло отвращение и равнодушие.

Этим они напомнили Моку публичных женщин. В глазах у проституток — точно так же, как у фордансерок, которых воскресный день выматывал до предела, — таилась вежливая апатия. За один сеанс оживление трижды мелькало у них в глазах — когда девушка подходила к клиенту, когда изображала экстаз и когда принимала плату за услуги. Актриса из такой девушки обычно никудышная, а вот пересчитывание денег вызывало неподдельные эмоции.

Эти мысли лишний раз напомнили Моку, зачем он здесь. По его убеждению, убитые были клиентами борделя, а не мужчинами для услуг. Мок пришел к такому выводу, когда попробовал себе представить, как немолодая дама, сидевшая за соседним столиком в ресторане Михеля, заказывает себе матроса-жеребца. Ситуация показалась настолько неправдоподобной, что Мок решил пойти по долгому и многотрудному пути — допросить всех городских проституток. На завтрашнем совещании у Мюльхауса следовало доложить о принятом решении.

А начать надлежало прямо сейчас.

Мок налил себе первую рюмку джина и поклялся, что она же будет и последняя, — не хотелось, чтобы навалилась сонливость. Будь его воля, он бы вообще не спал. Сны не были его союзниками ни в жизни, ни в следствии.

Значит, с этого заведения и начнем. Возьмем за жабры проституток, а ну-ка, что вам известно о клиентах, имеющих слабость к кожаному исподнему? Правда, педантичный Мок и сам не знал, почему выбрал «Венгерского короля» на Бишофштрассе в качестве отправного пункта. Если бы ассистент уголовной полиции был совершенно трезв, то ответил бы на этот вопрос, наверное, так: «Здесь уютное электрическое освещение, помещение состоит из трех ярусов — танцпола, столиков и кабинетов, обзор превосходный. Начинать надо с чего получше. А потом можно будет наведаться в темные трущобы на Блюхерплац». Если бы Мок был пьян, то ответ был бы такой: «Тут самые красивые шлюхи, и я хочу иметь их всех сразу». Но рационалист Мок и мысли не допускал, что им движут иррациональные желания. Его мелкобуржуазная совесть отвергала жестокого и капризного демона, спрятавшегося в штанах. А демон не дремал.

Мок прижал к пылающей щеке холодную бутылку и в который раз отметил, что красота работающих здесь девушек — факт непреложный. Поставив бутылку на стол, Мок направился к ступенькам, ведущим на танцпол. Проходя мимо какого-то кабинета, он услышал, как некая дама заплетающимся языком властно говорит кельнеру: «Позови извозчика!» Кабинет уже остался позади, но все еще слышалось: «Хочу кучера! Немедля! Подать его сюда!» — и ответ кельнера: «Сию минуточку, милостивая государыня».

На паркете Мок сразу же почувствовал на себе взгляды мужчин, сидевших за столиками. В полумраке сверкали стекла лорнетов и биноклей из лож. Глаза фордансерок манили. Мок пригласил на танец одну из них — маленькую, стройную рыжеволосую еврейку — и крепко прижал ее к себе, чувствуя под тонкой тканью платья кружева бюстгальтера. Несколько неверных шагов — и девушка повела его за собой, помогая найти правильный ритм. Да только с переменным успехом. Танцор из Мока все равно был аховый. Вскоре он понял, что и его партнерша не отличается особым талантом по этой части. К счастью, оркестр объявил перерыв, и музыканты мигом вцепились в огромные кружки с пивом. Девушка беспомощно остановилась посреди зала, словно не зная, что делать. Мок поцеловал ей руку и повлек за собой. Одинокие пьяницы иронически усмехнулись, а дамы из кабинетов зашушукались. «Он поцеловал девке руку», — мерещился Моку их шепот.

Девушка мягко взяла Мока за локоть, и они пошли к его столику. Она с удовольствием ела и пила, соглашаясь со всем, что говорил Мок. Впрочем, говорил он немного, а ее мнения и вовсе не спрашивал. Девушка машинально кивала в ответ на все, но вот пойти с Моком в гостиницу отказалась. Зато она пригласила его в свою комнатку, которую снимала неподалеку.

1. IX.1919

Обычный рабочий день. Меня разбудили крики детей, спешащих в школу. Попробовал заснуть и не смог, несмотря на страшную усталость. Со мной так порой бывает. Чем больше устал, тем труднее заснуть. Может быть, мой даймонион[15] не позволяет.

Полдень. Отправляюсь в городскую библиотеку.

Вечер. Сегодня я перевел десять с лишним страниц из Аугштайнера. Его латынь далека от простоты. Словно устами автора говорил какой-то дух. Фразы отрывистые и трудны для понимания. Сказуемые нередко опущены. Но на эту проблему можно взглянуть иначе. Мы имеем дело с записками ученого, которым порой не хватает грамматического блеска, но блеск правды затмевает все. Аугштайнер все более восхищает меня. По его мнению, платоновские идеи — не что иное, как души. Но это вовсе не примитивная анимизация[16] действительности. Аугштайнер четко классифицирует души. Он делит их, с одной стороны, на активные и пассивные, с другой — на потенциальные и актуальные. У вещей души пассивные — то есть обычные идеальные отражения, у людей — души активные, то есть независимые идеальные отражения. «Независимые» означает наделенные способностью абстрагирования, каковое подразделяется на актуальное и потенциальное. Автор ставит вопрос: как субъект, то есть человек, может абстрагировать активную душу? — но, к сожалению, не отвечает на него. Его витиеватой эпистемологической[17] системе, проникнутой идеями Христиана Розенкрейца[18] (ничего удивительного, они ведь были современниками!), не хватает хотя бы легкого уклона в сторону спиритуализма. Нет никаких оперативных указаний, что предпринять, как абстрагировать из человека душу. Сегодня ночью я следовал указаниям Грегориуса Блокхуса и силился перципировать души, исходящие из тел этих четверых в момент смерти. В полном соответствии с тем, что писал Грегориус Блокхус, я открыл в этих телах энергетические каналы, снял суставную блокаду и уложил конечности в рекомендованное положение. Точными уколами я забрал дыхание. По Блокхусу, при такой концентрации духовной энергии ее невозможно не ощутить. Я же этой энергии не почувствовал. И значит, потерпел поражение. Не знаю, верно ли я понял трудную латынь Аугштайнера и указания Блокхуса, от которых отдает каким-то суеверием. Завтра снова сажусь за труд Аугштайнера. Может быть, в следующих пассажах отыщутся оперативные указания. Может быть, Аугштайнер сбросит наконец надменную маску философа и перейдет на позиции классического спирита?

Бреслау, вторник, 2 сентября 1919 года, семь утра

На юго-востоке Бреслау, в предместье Олевизен, зажатом между речкой Оле и Олаусским шоссе, в маленьком дворике дома на Плессерштрассе, 24, царила обычная утренняя суета. Служанка пастора Гердса развешивала на галерее подушки и одеяла, консьержка фрау Бауэрт надраивала деревянные ступеньки, ведущие в слесарную мастерскую, помещавшуюся во флигеле. Из сортира вышел отставной почтальон Конрад Доше. К его ногам в страшной радости немедленно бросилась рыжая собачонка. Двор заливали солнечные лучи, скрипел насос, от выбиваемой перины летел пух…

Во двор вышел пожилой человек. Его лицо и руки покрывали глубокие морщины, глаза были налиты кровью. Задыхаясь, старик тяжко опустился на лавку и свистнул рыжей собаке. Та подбежала и начала ласкаться, косясь одним глазом на хозяина.

К старику подошел Доше и подал руку.

— Сердечно приветствую вас, герр Мок. — Физиономия Доше сияла. — Как спалось?

— Плохо, — коротко ответил Виллибальд. — Что-то не давало мне заснуть…

— Наверное, нечистая совесть, — засмеялся Доше. — То-то она вас грызет после вчерашней партии в шахматы…

— И что мне сделать, — Виллибальд протер глаза, стряхнул гной с ресниц, — чтобы вы мне поверили? Не трогал я этого слона, пока вы ходили в уборную!

— Ладно, ладно, — успокаивал друга Доше, не переставая улыбаться. — Как там ваш сын? Выспался? Встал уже?

— Вон он идет. — Лицо старика разгладилось.

По двору бодро шагал Эберхард Мок. Подойдя к отцу, Эберхард поцеловал его в щеку. Всегдашнего сильного перегара старик не учуял. Мок-младший подал руку Доше. Последовало неловкое молчание.

— А я в аптеку собрался, — заговорил Доше. — У собаки понос. Просто ужас. Вам ничего купить не надо?

— Вы так добры, герр Доше, — ответил Виллибальд. — Купите нам по пути буханку хлеба от Мальгута. Непременно от Мальгута.

— Знаю, знаю, герр Мок, — закивал Доше и сказал своей собаке: — Рот, ты остаешься здесь. Слушайся герра Мока. Можешь гадить во дворе, но только не под лавкой.

И Доше заковылял по направлению к Рибникерштрассе. Мок-старший принялся играть с Ротом, взял собачку за шкирку и стал легонько таскать туда-сюда. Пес рычал и извивался всем телом, легонько прихватывая зубами ладонь старика.

Эберхард сел рядом с отцом и закурил первую сигарету. Воспоминания о прошлой ночи заставили его усмехнуться. Мок так и не спросил девушку насчет клиентов в кожаных доспехах. Ничего страшного, ведь когда они встретились, его рабочий день уже закончился. А вот сегодня Мок возьмется за следствие по-настоящему. И спросит.

— Еще так рано, а вы, отец, уже на ногах. — Мок выдохнул дым прямо в небо.

— Старики встают с петухами. И не таскаются по ночам черт-те где, но спят в собственных постелях.

— Вчера я мало пил. В ближайшие несколько недель я буду заниматься очень трудным делом. Меня прикомандировали к комиссии убийств. Это вам не регистрация шлюх. Вы должны быть довольны.

— Пьянствуешь и по девкам шляешься. — Несвежее утреннее дыхание старика тучей окутало Мока. — Женился бы. У мужчины должен быть сын, который подаст ему кружку пива после работы.

Мок положил ладонь на жесткую руку отца и уперся головой в стену. Ему представилась идиллическая сцена: его будущий сын, Герберт Мок, подает ему кружку пива и с улыбкой поворачивается к стоящей у плиты матери. Та одобрительно кивает и, помешивая варево в кастрюле на конфорке, хвалит Герберта: «Хороший сын, подал пива папочке». Жена у Мока высокая и статная, ее большие груди выпячиваются под чистым передником, юбка касается светлых, чисто вымытых досок пола. Мок гладит по голове маленького Герберта, подходит к жене и обнимает ее. Рыжие волосы окаймляют нежное лицо, фартук превращается в халат сестры милосердия, из посудины для кипячения шприцов доносится вкусный запах. Мок приподнимает крышку и видит разваренные кости в густой жиже. «Лучший клей для обуви», — раздается голос отца. На поверхность всплывают два шарика. Это человеческие глаза.

Дотлевшая до конца сигарета обожгла Моку-младшему губу. Он выплюнул окурок и открыл глаза. Все та же стена, все тот же двор, фигура удаляющегося Виллибальда в арке. Мок встал, поднял — к удовольствию консьержки — окурок с земли и двинулся вслед за отцом. А тот так и не добрел до дома — задохнулся, устал и сел на скамью у бывшей мясной лавки своего брата Эдуарда. Рядом с ним примостился Рот, высунув розовый язык.

Мок быстрым шагом подошел к отцу, тронул за плечо и сказал:

— Давайте уедем отсюда. Здесь меня мучают кошмары. Как только мы получили эту квартиру в наследство от дяди Эдуарда, мне стало сниться бог знает что, с самой первой ночи в этой поганой мясной лавке… Потому-то я и пью, понимаете? Когда я пьян в стельку, мне ничего не снится…

— У каждого пьяницы свое оправдание…

— Я и не пытаюсь оправдываться. Сегодня я спал не дома, и у меня не было плохих снов. Вообще ничего не снилось. А когда сюда пришел, стоило вздремнуть на минутку — и кошмар тут как тут.

— Ромашка с теплым молоком. Помогает, — пробурчал в ответ отец.

Дыхание у Виллибальда выровнялось, и он вернулся к любимому занятию (ну, шахматы еще) — принялся, играя, поддразнивать Рота.

— Я куплю собаку, — тихо сказал Мок. — Мы переедем в центр, и вы сможете гулять с собакой по парку.

— Еще чего! — Старик схватил пса за передние лапы и с наслаждением слушал, как тот урчит. — А вдруг у нее понос начнется, как у Рота? Она весь пол в доме перепачкает… И вообще, хватит нести чушь. Отправляйся на работу. Будь пунктуален. А то за тобой вечно кто-то приходит, напоминает, что пора на службу… Смотри-ка, опять прикатили.

Мок обернулся и увидел Смолора, выходящего из пролетки. Никаких добрых вестей от Смолора Мок не ждал.

Интуиция его не обманула.

Бреслау, вторник, 2 сентября 1919 года, восемь утра

В прозекторской на Ауэнштрассе было очень тихо, сюда не проникали яркие солнечные лучи, не тянуло дымком от костров, горевших на берегах Одера возле Пропускного моста. В царстве доктора Лазариуса тишина прерывалась только скрипом каталок, перевозивших тела. Пахло чем-то вроде переваренной моркови, хотя ничего съестного тут не готовили. Правда, ножи точили регулярно — больше ничего общего с кухней не было.

Вот и сейчас ассистент доктора Лазариуса наточил скальпель, подошел к каменному столу, на котором лежал покойник, и одним движением произвел разрез — от ключицы до паха. Кожа разошлась по обе стороны, обнажая слой оранжевого жира. Мюльхаус шмыгнул носом. Смолор быстренько выскочил из прозекторской на улицу и замер с широко открытым ртом, стараясь вдохнуть побольше воздуха. Мок стоял на возвышении, на котором обычно толпились студенты-медики, внимательно смотрел на разверстое тело и слушал, что говорит патологоанатом своему ассистенту.

— Мужчина, возраст около шестидесяти пяти лет. (Ассистент вписал данные в формуляр, в графе «Имя» стояло «Герман Олленборг».) Рост — сто шестьдесят сантиметров, вес — семьдесят килограммов. В легких вода. — Лазариус с тихим свистом отсек раздутые и твердые шматы легких и орудовал теперь маленькими ножницами. — Вот видите, — патологоанатом продемонстрировал Моку сухую мякоть и воду, вытекающую из бронха, — признаки, типичные для смерти в результате утопления.

Ассистент Лазариуса слегка приподнял голову анатомируемого, вонзил скальпель за ухом покойного, сделал очередной длинный разрез, затем вцепился в натянутую кожу на затылке и вместе со слизистой оболочкой сдвинул ее на глаза. Вернее, на то место, где были глаза. Когда их еще не выкололи.

— Пишите, — обратился к нему Лазариус. — Внутреннее кровотечение в правой плевральной полости. На легких проколы, нанесенные острым орудием…

Ноги и руки трупа стали подергиваться. Это ассистент Лазариуса пилил череп. Мок проглотил слюну и вышел на улицу. Мюльхаус и Смолор неподвижно стояли с непокрытыми головами, уставившись на кирпичную кладку медицинского факультета университета и на старый платан с густой желтеющей листвой. Мок снял котелок, ослабил приставной воротничок и подошел к ним.

— Тело нашел рыбак у шлюза в Шайтнигене. — Мюльхаус вытащил трубку из кармана сюртука, подчеркнутая старомодность которого была предметом насмешек всего полицайпрезидиума.

— На нем обнаружили записку, имеющую отношение ко мне? — спросил Мок.

— «Блаженны невидевшие и уверовавшие». — Мюльхаус нацепил очки и, пинцетом держа перед собой обычную страницу из школьной тетради в клетку, продолжил: — «Мок, сознайся, что совершил ошибку, признайся, что уверовал. Если не хочешь больше вырванных глаз, сознайся в ошибке». — Комиссар передал страничку Моку. — Этот человек был вам знаком?

— Да. Это полицейский информатор, некий Олленборг. — Мок натянул перчатку и внимательно рассмотрел буквы, такие кривые и неровные, словно их срисовал откуда-то человек, не умеющий писать. — Он много чего знал о тех, кто работает в порту, и вообще о том, что там творится. Вчера я допрашивал его по «делу четырех матросов».

— Почерк другой, — заметил Смолор. — Не такой, как вчера.

— Ваша правда, — Мок с уважением глянул на Смолора, — вчерашнюю записку написал человек, который ходил в школу. Почерк ровный, каллиграфический. А эту будто курица лапой нацарапала, и…

— Это может означать, что писали их сами жертвы. Кто-то из «матросов» в свое время посещал гимназию… Объясните мне вот что, Мок, — Мюльхаус дымил как паровоз, стараясь отбить запах прозекторской, — откуда вы здесь взялись? Мне о трупе сообщил Прагст. Он как раз дежурил. Я приказал ему никому ничего не говорить. Про убийство знали только рыбак, Прагст и я. Все это очень странно. — Комиссар на несколько секунд задумался. — Вчера тела обнаружили через несколько часов после убийства. Сегодня тоже. Может быть, убийца специально навел вчерашних мальчишек и сегодняшнего рыбака… Надо бы их допросить как следует…

— Смолор, покажите-ка герру комиссару, — Мок отодвинулся, чтобы пропустить великана-санитара, толкающего скрипучую каталку с телом, — что я сегодня получил…

— Письмо обнаружено в почтовом ящике полицайпрезидиума, — отчеканил Смолор. — В конверте. Кто-то подбросил ночью. Адресовано криминальассистенту Моку. — Смолор подал Мюльхаусу листок, вырванный из тетради в клетку.

— Можете не читать. — Мюльхаус яростно затянулся. — Я и так знаю, что там.

— То же, что и в бумажке на трупе Олленборга, — буркнул Мок. — Но с припиской: «Тело у шлюза в Шайтнигене». Он нам сам сообщает, где оставляет трупы.

Бреслау, вторник, 2 сентября 1919 года, без десяти девять утра

Не по-сентябрьски жаркие солнечные лучи освещали комнату для совещаний в комиссии убийств полицайпрезидиума. Цокот копыт, скрежет трамваев и фырканье автомобилей возносились с оживленной улицы Шубрюкке прямо в чистое небо. По узким тротуарам шли на занятия гимназисты. У некоторых под мышками были папки, у других тетради просто обвязаны ремешком. Несколько мальчишек, забыв про гимназию, стояли у памятника святому Яну Непомуцкому[19] и сбивали камнями каштаны. Какой-то извозчик покрикивал на просителей Верховного суда, гурьбой высыпавших на мостовую. К мальчишкам у памятника подошел пожилой человек в котелке и сурово их отчитал. Наверное, ректор, подумал Мюльхаус и с сожалением закрыл окно, возвращаясь из мира школьных воспоминаний к суровой реальности.

Стоило Мюльхаусу взглянуть на мрачные, усталые, злые физиономии своих подчиненных, как его охватила тоска. Этих похмельных тупиц ведь еще инструктировать надо. А тут не знаешь, с чего начать.

— Герр комиссар, — пришел ему на помощь Мок, — может быть, снять всех этих людей с «дела четырех матросов»? Надобности в них все равно никакой…

— Это уж мне решать, Мок, кто будет со мной работать по этому делу, — чеканя слова, произнес Мюльхаус.

— Виноват, герр комиссар.

— Кстати, просто из любопытства… — Комиссар опять подошел к окну, но на этот раз не стал его открывать. — Откуда вы взяли, что «надобности в них нет»? «В них» — это в ком? Во всех, кроме вас одного? Вы это имели в виду?

— Так точно.

— Объяснитесь!

— Убийца, как мы уже установили, хочет, чтобы я признался в какой-то ошибке. С этой целью он зверски расправляется с четырьмя молодыми парнями с мешочками на яйцах. Его цель: взбудоражить публику — раз, лишить меня спокойного сна — два. Теперь образ четырех юношей с выколотыми глазами будет меня преследовать.

— Мок, мы это уже слыхали, — отмахнулся Райнерт.

— Заткнись, приятель. Не твое ведь имя упоминает этот мерзавец в своих записочках.

— Не мешайте криминальассистенту Моку, Райнерт, — прикрикнул Мюльхаус. — Пусть говорит дальше.

— Смолор верно подметил, — Мок глядел прямо в лицо взбешенному Райнерту, — что преступник будет и дальше убивать, если я не признаюсь в своей ошибке. Из него вышел бы хороший предсказатель. Господа, между его жертвами нет ничего общего…

— Есть, — впервые подал голос Кляйнфельд. — Все они как-то связаны с водой. Первые четверо — матросы или мнимые матросы. Скорее всего, как предполагает Мок, завсегдатаи публичных домов. По какой-то причине они предаются разврату в матросских фуражках и в кожаных трусах. Следующая жертва — старый матрос, секретный агент полиции. Одни матросы, как ни погляди.

— Уж не знаю, Мок, — Мюльхаус словно не слышал слов Кляйнфельда, — как вы собирались обосновать свое странное предложение, чтобы все, кроме вас лично, покинули следственную бригаду. Впрочем, ваше обоснование меня не интересует. Я никого не собираюсь снимать с дела. Итак, господа, нас восемь человек. — Мюльхаус посмотрел на своих людей. — Хольст, Прагст, Рос, Райнерт, Кляйнфельд, Смолор и Мок. Столько нас будет и впредь. А теперь к делу… — Комиссар подошел к доске и под словами, начертанными вчера Моком: «Фома Неверный = Мок, Христос = убийца, убитые матросы = знак для Мока», написал: «В каком борделе убийце попались четыре матроса?» — Этим займется Смолор. Как человек из комиссии нравов, он знает все публичные дома в городе. Помогать ему будут мои проверенные люди, Хольст, Прагст и Рос. — Ниже комиссар написал: «Последние минуты Олленборга». — А этим займутся Кляйнфельд и Райнерт. Сбор в этой комнате в пятницу в девять утра. На сегодня все.

— А я? — спросил Мок. — Мне-то чем заниматься?

— Идемте со мной, Мок. Я вас кое с кем познакомлю.

Бреслау, вторник, 2 сентября 1919 года, девять вечера

Доктор Казнич служил ассистентом у профессора Хенигсвальда, специализировался на экспериментальной психологии и гордо именовал себя учеником Фрейда и Верницкого. В Бреславльском университете Казнич читал лекции и вел практические занятия по психоанализу, больше смахивавшие на эксперименты на студентах. Человеческий материал, участвующий в занятиях-опытах, на основании которых доктор делал свои всеобъемлющие выводы, был настолько однороден, что злые языки из мира ученых успели наречь психологию Казнича «наукой о студентах».

Въедливые вопросы доктора, нередко касающиеся различных сторон интимной жизни, поначалу привели Мока в бешенство, но вскоре Эберхард перестал сопротивляться (черт с ним, главное — не допустить дальнейших жертв) и выложил все, что знал о людях, у которых могли быть причины за что-то ему мстить. При этом Мок ни словом не упомянул о Вирте, Цупице и сестричке из Кенигсбергского госпиталя Милосердия Господня. Помощник Казнича старательно записывал все в толстую тетрадь, преданно глядя на мэтра в надежде поймать хоть один одобрительный кивок. Но мэтр был скуп на жесты и головой кивал, только если Мок, рассказывая о своих детских и юношеских годах, выдавал какое-нибудь признание пооткровеннее. Тогда доктор поощрительно улыбался и произносил одно и то же слово: «Понятно».

Это слово звенело в ушах Мока, даже когда он уже лежал в своей кровати в обнимку с бутылкой коньяка. Ни одна женщина не получала от него столько нежности и ласки (за исключением красавиц, порожденных фантазией, и сестрички из Кенигсберга, неизвестно, существовавшей ли на самом деле). За пологом отходил ко сну отец, а сын на своей кровати в нише нежился с подружкой-бутылочкой. «Понятно», — слышалось Моку, и он живо припоминал кое-какие подробности восьмичасовой беседы с Казничем. Какие умные были у доктора глаза и какая тонкая улыбка таилась под черной бородой, когда Мок рассказывал, как мучил во дворе вальденбургской начальной школы жирного Эриха Хюмана! Мок (тогда двенадцатилетний мальчишка) вместе с другими детьми щиплет Хюмана за живот и грудь, тот корчится, извивается, вырывается, щеки у него бордовые, из носа течет кровь, на воротничке, старательно выглаженном матушкой, бурые пятна… От учителей их скрывают кусты, окаймляющие двор. Эрих Хюман падает на колени, Эрих Хюман молит о пощаде, Эрих Хюман взывает к небесам о мести, Эрих Хюман вонзает спицы в тела убитых матросов.

Мысль, что жирняга Хюман мог посчитаться с ним за давнишние унижения, таская туда-сюда тела убитых и ломая им кости, Мок счел нелепой. Впрочем, люди меняются, матереют, обретают силу, разжигают в себе тлеющую ненависть. Не обращая внимания на бурчание отца, которому не давал заснуть скрип сыновней кровати, Мок дотянулся до висящего на стуле пиджака, вынул из кармана блокнот, сделал добрый глоток из бутылки и записал: «Хюман».

«Понятно», — вновь раздался голос Казнича, и Мок припомнил еще одно свое признание. Гимназист Мок моет колбу и пробирку, а потом садится за лабораторный стол в химическом кабинете. Ему поставили высший балл за доказательство того, что соли некоторых тяжелых металлов не растворяются в воде. Завистливые взгляды. Тело не находит опоры, руки беспомощно колотят воздух, ноги скользят по полу, ладонь хватается за подставку, на которой стоят пробирки, стекло разбивается, вонючая жижа растекается, голова обо что-то ударяется. Это ребро стула, а отодвинул стул Карл Генке. Милая шутка. Потом Мок видит себя, размахивающего подставкой для пробирок направо-налево, ее острый угол глубоко вонзается в голову Генке, струей льется кровь. Генке теряет сознание, Генке в больнице, Генке в инвалидной коляске, Генке уже ходит, «какая у него теперь смешная походка!».

«Она у него и до этого была забавная, — подумал Мок, всовывая ноги в кожаные шлепанцы, — такой и осталась». Набросив на плечи стеганый халат, Мок с бутылкой коньяка в руке поднял крышку люка, спустился в бывшую мясную лавку и присел на корточки у медной решетки слива, прислушиваясь, не пищат ли крысы. Все, однако, было тихо. Усевшись на прилавок, Мок сделал еще пару глотков, обвязал бутылку веревкой и спрятал в сливную трубу. Теперь отец не найдет и не выльет. Поднявшись по ступеням наверх и закрыв крышку люка, Мок подумал о крысах, попадавшихся ему иногда на первом этаже. Тяжко опустившись на кровать, Эберхард потушил свечу в надежде, что сейчас к нему явится пьяный сон, крепкий, густой и свободный от кошмаров. «Хорошо, что я ничего ему не рассказал о моих снах», — подумал Мок с неприязнью, вспомнив умные глаза доктора Казнича, и заснул.

Надежды Эберхарда сбылись — ему ничего не приснилось!

2. IX.1919

Эврика! Кажется, мне удалось найти оперативное указание, которое я так настойчиво искал. Сегодня я обнаружил у Аугштайнера необычайно интересный пассаж. Это цитата из письма Плиния Младшего.[20] В гимназии мы читали одно письмо Плиния Младшего — очаровательные пустяки, на которых отдыхала душа. Был уже конец года, и нам смертельно надоел невероятно сложный и нудный Ливий.[21] Оказалось, латинский текст — не всегда только изощренная гимнастика для ума. Это был очень красивый рассказ о мальчике, плавающем на дельфине, но я и не знал, что Плиний писал также о духах. Привожу самые важные фрагменты этого письма в моем топорном переводе.

«Был в Афинах дом, изрядный и обширный, но пагубный для населяющих его и потому покрытый дурной славой. В ночной тишине слышался — поначалу издалека, потом все ближе — скрежет железа, а если вслушаться повнимательнее — звон оков. Вскоре являлся и сам призрак, изнуренный старик с всклокоченной бородой и щетинистыми волосами. На руках у него были цепи, на ногах — оковы. Он шел и потрясал ими.

Жильцы дома проводили без сна страшные и мрачные ночи. За бессонницей следовала болезнь, за нарастающей тревогой — смерть. Днем дух не являлся, но память о нем угнетала жильцов. Им сдавалось, что призрак так и маячит у них перед глазами, страх мучил их дольше, нежели его причина. Дом был заброшен и предан запустению, и, казалось, сей фантом всецело им завладел.

Здание было выставлено на торги — если среди людей, которым неведомы были связанные с ним великие несчастья, найдется охотник его купить или снять.

Весть об этом дошла до прибывшего в то время в Афины философа Афинодора. Привлеченный подозрительно низкой ценой, он навел самые тщательные справки, узнал всю правду — но тем не менее снял таинственный дом.

Когда стали спускаться сумерки, философ расположился в передней части дома и приказал принести принадлежности для письма и светильник. Домочадцев он разместил во внутренних помещениях. Свои мысли, глаза и руки он постарался занять письмом, чтобы праздный разум не смог породить фантастических образов и тщетных страхов.

Поначалу всюду было тихо, но потом послышался звон цепей и бряцание оков. Философ не поднял глаз от таблички, не отложил стило в сторону и остался глух к шумам. Звуки, однако, усиливались и приближались; теперь они раздавались уже у самой двери, а вскоре и в той комнате, где он сидел.

Философ огляделся и увидал призрак, с виду тот самый, какой ему описывали. Фантом остановился поодаль и поманил Афинодора пальцем, как бы приглашая идти за собою. Тот, впрочем, опять взялся за стило и восковые таблички. Дух гремел цепями уже над головой философа, а он все писал. Когда Афинодор вновь посмотрел на фигуру, она делала ему те же знаки, что и раньше. Философ, не медля более, встал, взял светильник и отправился за привидением. Оно шло медленным шагом, точно изнемогая под тяжестью цепей. Свернув во двор дома, призрак внезапно растаял в воздухе. Оставшись один, Афинодор нарвал немного листьев и травы и обозначил место, где исчезла фигура.

На следующее утро Афинодор обратился к городским властям и потребовал, чтобы указанное им место было раскопано. Желание его было исполнено, и там обнаружились нагие человеческие кости, опутанные приросшими к ним цепями, тело же с течением времени сгнило в земле. Останки были тщательно собраны и официально погребены. С того дня явления духа в этом доме прекратились».

Какой вывод следует из Плиниева текста? Духовный элемент в человеке можно абстрагировать и затем перципировать через запрет возвращения, который надлежит соответствующим образом обусловить. Может быть, это и есть метод для активации пучков духовной энергии? Посмотрим. Эксперимент произведен, его результаты проверит время. Как я это сделал? Я изолировал этого человека и принудил написать признание в прелюбодеянии — страшный для него шаг, ведь он весь пропитан буржуазной моралью. Поздней ночью я доставил этого человека в известное место, связанного, с кляпом во рту. Я освободил ему правую руку и велел опровергнуть ранее сделанное заявление, обещая при этом, что если он меня послушается, то второе письмо я передам его жене. Он что-то лихорадочно нацарапал. Опровержение я у него тут же забрал и спрятал под решетку, прикрывающую слив. Я видел его ярость и боль. «Я еще вернусь сюда», — говорили его глаза. Оставалось только вынести его, погрузить в пролетку, и мы уехали. Потом я его убил и оставил в таком месте, где его скоро найдут. Его дух вернется и привлечет внимание жильцов к решетке слива.

Бреслау, среда, 3 сентября 1919 года, два часа дня

Врач-венеролог Корнелиус Рютгард по средам принимал пациентов в своей пятикомнатной квартире на Ландсбергштрассе, 8, у Южного парка. Квартира эта занимала весь второй этаж отдельно стоящего здания, так что окна выходили на все четыре стороны света. Из одной ванной комнаты (всего их было две) открывался вид на парк. Этим-то видом и любовалась молодая женщина, после обследования натягивая на себя очень длинные панталоны. Тем временем доктор Рютгард, сидя в кабинете, выписывал ей рецепт на сальварсан и с улыбкой вспоминал горячие заверения, что с тех пор, как муж погиб на войне (то есть за последний год), у нее не было ни с кем половых сношений. Только вот состояние ее здоровья указывало на обратное, а дату, когда она «предавалась блуду» в последний раз, доктор мог бы установить с точностью до нескольких дней. Делая вид, что не сомневается в словах пациентки, доктор проводил ее до двери, вернулся в кабинет и выглянул на улицу. Женщина подошла к сверкающему «даймлеру», поджидавшему ее под фонарем, но садиться в машину не стала, только распахнула дверь и с расстроенным видом долго объясняла что-то человеку в автомобиле. Рютгард знал, что будет дальше, ему уже чудились взбешенное рычание зараженного кавалера и рев срывающейся с места машины.

Все эти звуки он, несомненно, и услышал бы, если бы не громкие голоса и бренчание фортепиано в гостиной, расположенной по соседству с кабинетом.

Рютгард резким движением распахнул дверь.

Странная картина предстала его взору. У рояля сидели два юных незнакомца и в четыре руки барабанили по клавишам. Именно здесь под пальцами его умершей несколько лет назад жены рождались прозрачные пейзажи «Вариаций Гольдберга» и выверенные фрагменты «Хорошо темперированного клавира». Вокруг рояля в паре с каким-то верзилой прыгала в диком танце девятнадцатилетняя дочь доктора, Кристель. И она, и ее партнер глупо ухмылялись и гримасничали, из чего следовало, что варварские аккорды доставляют им невыразимое наслаждение.

Рютгард потянул носом и ощутил запах пота, который ненавидел наравне со вшами (еще год назад на Восточном фронте просто изводившими его) и бледными спирохетами (разрушавшими тела его пациентов). Источник запаха, притом сильного, доктор обнаружил быстро: темные пятна под мышками у одного из пианистов. Заметив доктора, музыканты сразу встали и вежливо поклонились, танцор прекратил выделывать свои коленца, наклонил голову и щелкнул каблуками. По лицу Кристель, раскрасневшемуся от танца (хотя только слепец мог бы назвать этот набор телодвижений танцем), блуждала улыбка. Рютгард не был слеп, обоняния не потерял и отреагировал резко.

— Что за готтентотские пляски? — закричал он. — Что за рычание диких зверей? Прощайте, господа! Шевелитесь!

— Папа, извини, — испуганно залепетала Кристель. — Мы просто немного подурачились…

— Прошу тебя, помолчи, — задыхался доктор. — Отправляйся в свою комнату! А с вами я уже попрощался! Мне что, два раза повторять?

Мгновение — и молодые люди улетучились, чего никак нельзя было сказать о запахе. Рютгард распахнул окно, с облегчением вдохнул свежий воздух, наполненный ароматами позднего лета, уселся в кресло и посмотрел на Кристель. Дочь ничем не напоминала его жену, в ней не чувствовалось того тепла, мягкости и хрупкости, которые доктор так любил. Кристель выросла девушкой своенравной, спортивной, угловатой, сильной и независимой. «И уже, скорее всего, потеряла невинность», — с болью подумал отец, представляя себе дочку под каким-нибудь вонючим самцом.

— Кристель, — начал Рютгард самым кротким тоном, на какой только был способен, — наша гостиная — не цирковая арена. Как ты могла позволить этим вандалам надругаться над роялем, на котором играла твоя мать?

— А что бы ты, папа, сказал, — фыркнула Кристель, — если бы один из этих дикарей стал твоим зятем?

И, не дожидаясь ответа, удалилась в свою комнату.

Рютгард мрачно закурил сигару и попытался успокоиться, переводя взгляд с одного роскошного предмета обстановки на другой. Эту квартиру со всей мебелью он снимал уже год за тысячу марок в месяц — сумма немалая. Пять комнат и две ванные. Столетние книги. Картины восемнадцатого века. Турецкие и арабские ковры. И среди всего этого великолепия его половозрелая молочно-белая дочка с тупым быком, у которого способностей хватает только на то, чтобы влезть Кристель между ног…

Рютгард принялся расхаживать по квартире, не выпуская сигару изо рта. Надо было с кем-то поговорить, и доктор вспомнил, что кроме него самого, дочки и служанки в квартире находится еще кое-кто. Доктор постучал в дверь второй ванной и, услыхав громкое «Войдите!», воспользовался приглашением. В ванне на подстеленном большом полотенце лежал хорошо сложенный брюнет с сигаретой в зубах.

Это был ассистент уголовной полиции Эберхард Мок собственной персоной.

Бреслау, среда, 3 сентября 1919 года, три часа дня

Мок и Рютгард сидели за шахматной доской, лелея коварные дебютные планы. Мок взял пешку с «е4» и переставил на «еб».

— Тебе-то хорошо, Эби, — пробурчал Рютгард, двигая свою пешку с «b7» на «b5». — Взял и не пошел на работу после вчерашней пьянки… И ничего тебе за это не будет…

— На работе я был. Правда, рабочий день получился короче, чем обычно. Пять часов ни хрена не делал, только с психологом общался. — Мок помрачнел. — Лучше об этом не говорить. Это связано с делом, которое я сейчас веду. Скажи-ка мне, — оживился он вдруг, — осмотр выявил что-то серьезное? Я ничего не подцепил от этой девчонки?

— Сам по себе зуд при отсутствии иных симптомов ничего не означает, — улыбнулся доктор. — Скорее всего, тело просто жаждет чистоты.

— Если бы ты жил там, где живу я, — Мок сделал ход конем, — у тебя бы тоже не было возможности ежедневно приносить дары богине Гигиене.[22]

— Хорошо сказано. — Рютгард наморщил лоб. — А как там у тебя с жертвоприношениями Гипносу?[23]

— Сплю плохо. — У Мока пропало желание жонглировать мифологическими именами. — Кошмары снятся. Отсюда пьянка и разврат. Когда я пьян, мне ничего не снится. А когда я со шлюхой, то не ночую дома. Дрянь мне снится только дома. А отец не хочет переезжать. Ведь тут живут два его лучших друга — отставной почтальон и его собака.

— Извини, что вмешиваюсь не в свои дела, но почему бы тебе не попросить Франца, чтобы он хотя бы на время взял отца к себе?

— У отца тяжелый характер, а у Ирмгард, жены Франца, еще хуже… Ты ведь с ней знаком. Она тихо-благородно пьет кровь из моего брата. Франц прикладывается к бутылке, а мой десятилетний племянник Эрвин без конца болеет. Вот и все объяснение.

— Вот и объяснение… — Рютгард напал на коня пешкой. — Знаешь что, Эби? В связи с твоими кошмарами мне пришло в голову простое решение. Не ешь ничего на ужин и на какое-то время забудь про женщин. Я придерживаюсь вегетарианской диеты, вообще ничего не ем по вечерам и воздержан в сношениях с женщинами. Удивляешься? При моей профессии — дело несложное. Насмотрелся на вагины, съеденные сифилисом. А потом, еще посмотрим, каков ты будешь жеребец, когда тебе стукнет сорок три… Если меня что и тревожит по ночам, так только смутные эротические образы. Да, вот еще что. У тебя пропадет зуд, и ты не будешь мокнуть в моей ванне. Знаешь, сколько я плачу дворнику, чтобы воду подогрел? — Рютгард улыбнулся. — А теперь скажи правду: сколько ты съел вчера вечером?

— Много. — Мок пошел пешкой, угрожая слону противника. — На самом деле много. Но на голодный желудок мне не заснуть.

— И не спи. Кошмары не будут сниться. — Медик глубоко задумался, глядя на доску. — Так или иначе, изменишь образ жизни — избавишься от кошмаров.

— Не верю я в это. Не может быть, чтобы кошмары у меня были от обжорства.

— Верить или не верить — дело твое. — Очередной ход Рютгард обдумывал долго. — Я тебе докажу, как полезна правильная диета. Хотя сперва ты должен сам убедиться, что причина твоих кошмаров — в перегруженном кишечнике. Слушайся меня, я плохого не посоветую. — Рютгард нанес решающий удар. — Сдаешься или продолжаешь сопротивление?

— Что ты имеешь в виду — шахматы или свою голодную терапию?

— И то и другое.

Играть Моку расхотелось, и в знак капитуляции он опрокинул короля.

Бреслау, среда, 3 сентября 1919 года, десять вечера

В танцевальном зале гостиницы «Венгерский король», в одном из особенно укромных кабинетов, обер-кельнер принимал у элегантного седовласого господина огромный заказ. Судя по худой фигуре, набор кулинарных изысков, зафиксированный обер-кельнером, был далек от обычного меню этого клиента. Второй мужчина — на несколько лет моложе первого — только головой кивал в знак согласия.

— Как я тебе и говорил, Эберхард, — тощий господин мановением руки отпустил кельнера, — начинать следует с наиболее мучительной части терапии. Знаешь, как юных курильщиков отучают от вредной привычки? Дают сигарету и велят затянуться и покашлять. Попробуй-ка…

Эберхард затянулся и несколько раз кашлянул. В легких сразу же возникла боль, рот заполнился горькой слюной. Сигарета полетела в пепельницу, дыхание сперло. Мок попытался вздохнуть. Оркестр играл фокстрот, две стройные фордансерки танцевали друг с другом, мигали лампочки вокруг танцпола, сидящие за столиками одинокие и немолодые мужчины пили рюмку за рюмкой, взбадривая себя. Из-за задернутых портьер доносилось хихиканье и сопение — «дамы белый порошок нюхают», как сказал один кельнер другому. «А это у какого-то астматика приступ удушья», — ответил второй кельнер, услышав хрип из кабинета Эберхарда.

— Ну, Корнелиус, — простонал Мок, — ну, удружил ты мне…

— Вот ты и ощутил в полной мере отвратительный вкус табака, — произнес Рютгард, наблюдая за фордансерками. — Но нам следует победить другую вредную привычку — пристрастие к плотному ужину, к поглощению горы мяса. Сегодня ты на собственной шкуре (точнее, печени) ощутишь страшные последствия обжорства. Твой мозг получит сигналы от кишечника и покарает тебя очередным кошмаром… Ты голоден?

— Ужасно. — Мок раздавил в пепельнице дымящуюся сигарету. — Я все сделал, как ты велел. После кофе с пирожными, который мы пили у тебя в середине дня, я ничего не ел.

— Ну так ешь в свое удовольствие, упитайся всласть. — Корнелиус наблюдал, как кельнер расставляет по столу закуски. Много закусок. — Помнишь, о чем мы говорили в окопах под Дюнабургом?[24] Мы тогда лишь о еде и вели разговоры. О женщинах было как-то неловко. В то время мы еще не были так близко знакомы. — Корнелиус взял литровый графин за тонкое горлышко и наполнил рюмки. — Ты мог часами описывать силезские рулеты, а я в ответ — камбалу по рецепту крестоносцев. Одно из любимых блюд средневековых рыцарей…

Мок влил в себя обжигающую струю водки, погрузил нож в толстый шмат масла, украшенный листьями петрушки, намазал маслом ломоть пшеничного хлеба и вонзил вилку в нежную мякоть студня. Куски его, таившие в себе осьмушки крутых яиц, зубчики чеснока и разваренные волокна свинины, так и таяли во рту. Проглотив студень, Эберхард постучал вилкой о рюмки, свою и Корнелиуса. Раздался мелодичный звон.

— Цак-цак, — сказал Мок и налил, не отрывая глаз от водки, замороженной до тягучести глицерина. — Твое здоровье, Рютгард. Здоровье угощающего.

Взяв рюмку за хрупкую ножку, Мок осушил ее и принялся за жареную сельдь, возлежащую на овальном блюде в луже маринада. Кости у рыбы были мягкие и легко перемалывались зубами.

— Так и было, — выпитые двести граммов явно ударили Рютгарду в голову, — женщин мы начали обсуждать значительно позже. Когда перестали стесняться собственных чувств. Когда…

— Когда узнали, что такое дружба. — Мок скрипнул вилкой по пустому блюду и поудобнее расположился на диване. — Когда поняли, что в мире шрапнели, обломков и вшей только в дружбе смысл. Не в понятии родины, не в отвоевывании у варваров плацдармов, а в товариществе…

— Поменьше патетики, дружище. — При виде двух кельнеров, расставлявших на столе серебряные блюда, прикрытые крышками с австрийским двуглавым орлом, Рютгард усмехнулся. — Смотри, — венеролог снял крышку, явно собираясь надеть ее себе на голову, — вот такие мы носили шлемы…

Горячая капля жира упала из-под крышки прямо на шею Рютгарду. Мок громко расхохотался. Врач хлопнул себя по обожженному месту, словно его комар укусил, а Мок наполнил пустые рюмки, постепенно поднимая графин все выше. Последние капли шлепались с высоты не менее десяти сантиметров.

— Пафос — это самое дурное из того, что мы пережили за эти два года. — Рютгард встал и плотно задернул портьеру их кабинета. — Он основан на фальши. Чувство дружбы и товарищества не может появиться перед лицом смерти. В таких обстоятельствах друзей нет. Перед смертью каждый одинок. Только страх и вонь. Наше товарищество крепло в ежедневном унижении, в поминутном презрении, которое нам довелось познать. Знаешь, когда я это понял?

— Когда? — спросил Мок, снимая крышки с блюд.

— Когда нам приходилось срать по приказу. — Рютгард чокнулся с Моком и с трудом проглотил жгучую жидкость. — Появлялся капитан Манцельман и приказывал оправляться всему взводу. Даже мне, санитару. Это он решал, когда всем испражняться. Мы сидели в окопах на корточках, и ледяной ветер хлестал нас по заднице. Время оправки определял Манцельман. Жалко, он не определил для нас время смерти. Мок, черт тебя возьми! На всем белом свете нас только двое! Ты и я! — Тише ты. Больше не пей. — Мок повязал себе накрахмаленную салфетку. — Если ты отказался от ужина, много не выпьешь. Три по сто — и достаточно.

Тарелку Мока украсили четыре подрумяненные гусиные шейки. Эберхард порезал деликатес на кусочки и с любовью уложил на хрустящие ломтики картошки. Под жареной кожей таился фарш из лука, гусиной печенки и жира. Мок возложил на получившиеся пирамиды мягкие кольца тушеного лука и приступил к трапезе. Неторопливо, методично он извлекал из густой подливы, щедро заправленной сливками и мукой, толстые куски свиного жаркого, присовокуплял к свинине куски фаршированного гуся с картошкой и отправлял в рот. Капусту, жаренную со шкварками, Мок сгребал вилкой, точно лопатой.

Тарелки постепенно пустели.

— Женщин мы стали обсуждать позже. — Рютгард закурил. — Когда русские затягивали свои песни. Тогда мы смотрели на звездное небо и каждый думал о теплых женских телах, о мягких грудях, о гладких ляжках…

— Корнелиус, перестань фантазировать. — Мок тоже закурил, отодвинул пустые тарелки и налил еще по одной. — Мы рассказывали друг другу не о женщинах, а о женщине. Каждый о своей, единственной. Я толковал тебе о своем романтическом идеале — таинственной рыжеволосой незнакомке, Лорелее из кенигсбергского госпиталя, а ты говорил исключительно о…

— Моей дочери, Кристель. — Рютгард выпил, не дожидаясь Мока. — О моей маленькой принцессе, которая теперь кокетничает с мужчинами и рассевает вокруг запах течки…

— Перестань. — Моку ужасно захотелось пить, и он отодвинул портьеру — позвать кельнера с пенистой кружкой. — Твоя маленькая принцесса уже взрослая девушка, и ей пора замуж.

Рютгард сбросил пиджак и стал расстегивать жилет.

— Мок, брат мой! — закричал он. — Наша дружба словно дружба Патрокла и Ахилла! Поменяемся же жилетками, как герои Гомера — доспехами!

Скинув жилет, Рютгард тяжко опустился на диван. Черный сон, брат смерти, навалился на него.

Мок вышел из кабинета и поискал глазами кельнера. Его поразила пьяная улыбка красавицы-еврейки, танцующей в одиночестве с сумочкой на шее. Мок увидел еще много чего: разлитую водку, испачканные скатерти, белую пыль кокаина, какого-то солдата, прячущего под шинелью листовки. Потом он щелкнул пальцами, и появился молодой кельнер.

— Будь добр… — Язык у Мока ворочался с трудом, а банкноты так и норовили высыпаться из бумажника. — Будь добр, позови извозчика для меня и моего друга… — Мок оглянулся на доктора Рютгарда, когда-то спасшего ему жизнь в городе на реке Преголе. — И помоги мне его отнести…

— Я не могу этого сделать, милостивый государь, — произнес юноша, пряча в карман десять марок. — Наш директор, герр Билковский, запрещает нанимать извозчиков. Лошади пачкают тротуар перед гостиницей. Для важных гостей — таких, как вы (а я вас уже второй раз вижу, вчера и сегодня) и ваш друг, — мы подаем автомобиль… Он только что подъехал и пока свободен, кажется…

И молодой кельнер исчез.

Мок вернулся в кабинет, заплатил обер-кельнеру за ужин и долго завязывал шнурки на ботинках — мешал живот, битком набитый тяжелой пищей. Потом, сопя и задыхаясь, Мок дотащил доктора Рютгарда до роскошного «опеля», на крыше которого трепетал флажок с австрийским орлом и названием гостиницы «Венгерский король». Автомобиль тронулся с места.

Ночь была теплая. Жители Бреслау готовились отойти ко сну. Лишь один из них готовился к встрече с чудовищами.

Бреслау, четверг, 4 сентября 1919 года, два часа ночи

Окно было открыто. Ветер надувал занавеску. Мок сидел за столом и слушал, как похрапывает отец. Газовый фонарь освещал двор. У насоса в столбе света стояла служанка пастора Гердса и лениво потягивалась, с улыбкой всматриваясь в окно Моков. Нежно погладив рукоять насоса, девушка всем телом навалилась на нее. Среди ночи насос запел ржавым голосом. В ведро хлынула вода. Служанка пастора не сводила глаз с окна Моков и улыбалась. Ведро наполнилось, рукоять опустилась, и девушка уселась на нее. Ее ночная рубашка натянулась на заду, металлический стержень торчал между ягодицами. Бросив последний взгляд в сторону Эберхарда, служанка взяла ведро и прошла под аркой. Мок навострил уши. Ведро брякнуло о стеклянную витрину бывшей мясной лавки. Тихонько тренькнул колокольчик. На ступенях раздались легкие шаги. Эберхард поднялся с места, поглядел на спящего отца, потом прокрался в свою нишу, лег на кровать, задрал ночную сорочку до груди и застыл в напряжении. Скрипнули петли. Мок ждал. Внезапный порыв ветра с шумом захлопнул окно. Стукнула крышка люка. Отец пробормотал что-то во сне. Мок встал, чтобы закрыть окно на задвижку. И тут жестяное ведро с жутким лязгом покатилось вниз по ступеням, грохнулось о каменный пол и нашло успокоение в луже.

— Тебя совсем уже ноги не держат? — Отец открыл на мгновение глаза, повернулся на другой бок и опять захрапел.

Мок вздрогнул, резким движением одернул ночную сорочку, на цыпочках приблизился к люку. Уж он-то знал, как добиться, чтобы петли не скрипели, — только бы не разбудить отца и не выслушивать его вечное «все пьешь и пьешь». Приподняв крышку, Эберхард заглянул в черный зев мясной лавки. Легкие шаги. Из мрака показалась голова и шея. Редкие напомаженные волосы тщательно уложены. На шее чешуйки экземы. Лицо задрано вверх и перемазано красной жижей, вытекшей из пустых глазниц. Кровавый пузырь надулся на губах и беззвучно лопнул. За первым пузырем последовали другие. На крестинах судна «Водан» у директора Юлиуса Вошедта был куда более презентабельный вид.

Мок отпрянул от дыры, споткнулся о корзину с дровами, замахал руками, сбросил с полки бутылку керосина…

— Эби, проснись, черт тебя побери! — Отец тряс его за плечо. — Смотри, что ты наделал!

Эберхард разлепил веки. Он сидел в луже керосина, расцвеченной нитями крови. Вокруг валялись осколки разбитой бутылки. Царапины на ногах и ягодицах саднили. Крышка люка была закрыта.

— Наверное, я лунатик, отец, — прохрипел Эберхард, дыша перегаром. Четыре раза по сто как-никак.

— Пьет и пьет. — Старик махнул рукой и заковылял к кровати. — Прибери здесь. Вонища такая, что спать невозможно. Проветрить бы надо. — Виллибальд открыл окно и посмотрел на небо. — Ты пропойца, а не лунатик. Сегодня ведь новолуние. — Зевая, Мок-старший вернулся под теплое одеяло.

Мок-младший встал с пола и снял с гвоздя аптечку, собственноручно изготовленную когда-то отцом. «Чтобы ни один инспектор не придрался, — объяснял отец. — В каждой мастерской должна быть аптечка. Так записано в Законе о труде». Сколачивая гладко оструганные дощечки, Виллибальд и слышать не хотел, что квартира — не мастерская, а сам он — давно уже не сапожник.

Эберхард собрал осколки бутылки, стащил с себя ночную сорочку и вытер ею пол. Ему вдруг стало ужасно холодно. «Ничего удивительного, я ведь голый». Набросив на плечи старый плащ, служивший зимой для походов в уборную, Эберхард взял железный подсвечник со свечой и поднял крышку. По спине у него побежали мурашки. Тусклый уличный фонарь высветил ступеньки. Пустота и мрак. Проклиная в душе свою трусость, Мок двинулся вперед, держа перед собой свечку. Внизу — ни ведра, ни лужи. Мок присел на корточки, уставился на решетку слива и прислушался, не пищат ли крысы. Тишина. По стене скользнула тень. Мок облился потом. Вдоль Плессерштрассе прогуливался почтальон Доше со своей собакой, страдающей поносом. Потянуло ледяным сквозняком. Моку вдруг вспомнилась бабушка Хильдегарда. Для нее пуховая перина была панацеей. В сверкающей чистотой кухне в их доме в Вальденбурге бабушка заворачивала в перину маленького Франца и маленького Эберхарда, приговаривая: «Спрячьте головки под перину. В доме холодно. А где холодно, там и злые духи. Это они стужу нагоняют». Мок уселся на прилавке, открыл аптечку, смочил ватку перекисью водорода, при тусклом свете свечи протер три ранки на ляжке и ягодице, встал и направился к сливу. Поддев ногтем одну из каменных плиток, сдвинул ее в сторону, открывая квадратную дыру. Здесь он прятал свое лекарство от злых духов и холода. Ощутив в ладони знакомую приятную тяжесть, Мок достал плоскую бутылку, даже не посветив во тьму свечой — пусть себе догорает на прилавке. Движения его и так были точны и безошибочны. В дыре раздался шелест. «Крыса, что ли?» — подумал Мок и потянулся за подсвечником. В глубине отверстия в щель была воткнута бумажка. Страничка из школьной тетради в клетку. Мок поднес ее к пламени свечи. Есть на свете такое, от чего никакие лекарства не помогут.

Бреслау, четверг, 4 сентября 1919 года, четыре часа утра

Мок ехал в двуколке с поднятым верхом — экипаж был изготовлен по заказу полиции на фабрике Германа Левина много лет тому назад — и возносил хвалу добросовестности дорожных рабочих, укладывавших мостовую на Кайзер-Вильгельмштрассе. Проезжая часть была такая ровная, что можно уже было не хвататься за живот при каждом толчке, проклиная собственное обжорство, — уже час с лишком Мок только этим и занимался, с той самой минуты, когда он, обнаружив письмо Эдуарда Вошедта под решеткой слива, полуодетый выбежал на улицу и подозвал извозчика. Горы жирной пищи вроде бы нейтрализовали четыреста граммов водки, тем более что Мок был закаленный выпивоха. И тем не менее алкоголь дал о себе знать, когда извозчик во весь дух несся по ухабистым дорогам Олевизена, то нахлестывая лошадь, то придерживая ее на поворотах. Закончилась поездка грустно: старая кляча поскользнулась на мокром булыжнике и, падая, сломала дышло. Согнувшись пополам и смачно ругаясь про себя, Мок доплелся наконец до полицейского участка № 15 на Офенерштрассе, 30, и позвонил оттуда адвокату Максу Грочлю. Герр Грочль, проклиная на чем свет стоит ночные звонки, спустился на несколько этажей и передал сообщение своему соседу Курту Смолору. В участке Мок взял служебный велосипед-бицикл и повез свое налитое свинцом брюхо на Шубрюкке, 49.

Возница по имени Курт Смолор поджидал его на козлах легкой и быстрой двуколки у здания полицайпрезидиума.

За эти два ночных часа Мок, вынужденный держаться то за живот, то за руль велосипеда, так и не успел перечитать найденное в собственном доме письмо. Такая возможность представилась только сейчас, в покойном экипаже, управляемом опытной рукой Смолора, когда под колеса ложится омытая дождем ровная мостовая.

«Элеоноре Вошедт, Шенкендорфштрассе, 3. У этой свиньи на голове капюшон палача». Мок поднес листок поближе к глазам, он с трудом разбирал торопливые каракули. В придачу мешало капризное освещение — то полоса света от уличного фонаря, то мрак. «Я бы не смог его опознать. Пытками он принудил меня сделать заявление, что я — прелюбодей. Моя дорогая женушка, моя Элеонора, это неправда. Письмо, которое ты от него получишь, написано мною под давлением. Любовницы у меня нет и никогда не было. Люблю только тебя. Юлиус Вошедт».

Они приближались к Кирасирштрассе, настоящему бульвару с неизбежной аллеей посередине. По замыслу немецких архитекторов-милитаристов, офицеры на лошадях меж кленов и платанов прекрасно дополнили бы картину. Вот и сейчас какой-то гигант-всадник в мундире кирасира ехал по улице имени себя, с явным недовольством он посторонился, пропуская двуколку с полицейскими, и бросил на Мока неприязненный взгляд. Но Мок даже не заметил его. Все его внимание поглотила пьяная компания, вывалившаяся на улицу из распивочной, укрывшейся во дворе за красильней Келлинга. Несколько мужчин окружили двух дерущихся женщин, которые остервенело лупили друг друга сумочками. Мок велел Смолору остановиться. Дамы прервали потасовку и уставились на полицейских. Взгляд у красоток был ироничный и вызывающий. Из-под слоя пудры на лице одной из них пробивалась утренняя щетина.

Мок махнул рукой и распорядился ехать дальше.

Свернув направо на Шенкендорфштрассе, экипаж остановился. Смолор привязал вожжи к фонарю и позвонил в дверь. Мог бы и не звонить. В большом, освещенном электричеством доме и так никто не спал. А уж тем более не спала фрау Элеонора Вошедт. Накинув на плечи клетчатый плед, она в сопровождении двух слуг, готовых дать отпор кому угодно, встречала наверху поднимавшихся по лестнице полицейских.

Выражение глаз челяди сделало бы честь кобре. Фрау Вошедт трясло. В шерстяном пледе и без вставной челюсти она смахивала на уличную торговку, которая того и гляди начнет притопывать ногами, чтобы согреться. Кристально чистое сентябрьское утро выдалось холодным.

— Уголовная полиция. — Мок сунул свое удостоверение под нос госпоже Вошедт; лица у слуг смягчились. — Ассистент Мок и вахмистр Смолор.

— Я предчувствовала ваш приход, господа. Стою тут уже два дня и жду его. — Фрау Вошедт заплакала. Тихо и обильно. Ее полное мягкое тело заколыхалось в такт рыданиям. Всхлипывая, Элеонора собирала ладонями слезы со щек и втирала в виски.

Моку вдруг пришла мысль настолько дурацкая и мерзкая, что он сам себе сделался противен. Просто навязчивая идея какая-то!

— Почему вы не заявили об исчезновении мужа, если он пропал позавчера? Куда он мог пойти? — Мерзкая мысль не давала Моку покоя.

— Он и раньше порой не возвращался. Выходил вечером на прогулку с нашей собачкой и ехал с ней на верфь. Там он всю ночь работал в конторе и приходил домой на следующий день к обеду. Позавчера он вышел погулять с собакой, — низкий голос упал до шепота, — около шести часов вечера. И к обеду не вернулся.

— Собака какой породы? — спросил Смолор.

— Боксер. Сучка. — Фрау Вошедт утерла последнюю слезу.

Мок представил себе сцену: маленькая девочка играет с двумя собаками-боксерами, а за перегородкой на железной койке двое покрытых экземой людей устраивают свои игрища — жирный загривок Вошедта о трех складках закрывает ложбинку между грудями Иоханны.

— Это почерк вашего мужа? — Мок показал Элеоноре записку, найденную в сливе. Теперь она была помещена между двумя листами плотной прозрачной кальки. — Прочтите, пожалуйста. Только прикасайтесь к документу через кальку.

Фрау Вошедт надела очки и принялась за чтение, медленно шевеля губами. Лицо ее прояснилось.

— Да, это его почерк, — тихо сказала она и вдруг радостно крикнула: — Я верила ему! Я верила ему и не обманулась! Значит, все, что он написал в том письме, — неправда…

— В каком письме? — насторожился Мок.

— Я сегодня получила. — Фрау Вошедт закружилась на месте. — Неправда, неправда…

— Успокойтесь, пожалуйста. — Мок схватил ее за руки и взглядом остановил камердинеров, уже готовых прийти хозяйке на помощь.

— Оно здесь, здесь. — Фрау Вошедт выхватила откуда-то из-под пледа письмо и, вырвавшись из объятий Мока, опять закружилась. Шея ее приоткрылась. Показалась чешуйчатая экзема.

— Вы в перчатках, Смолор. — Мок закурил первую за сегодняшний день сигарету. — Возьмите у госпожи Вошедт письмо и прочтите вслух.

— «Моя дорогая жена, — прочитал Смолор. — Я содержу любовницу. Она живет на Ройшерштрассе…»

— «Письмо, которое ты от него получишь, написано мною под давлением, — распевала фрау Вошедт. — Любовницы у меня нет и никогда не было. Люблю только тебя. Юлиус Вошедт».

— «Это легко проверить, — читал далее Смолор. — У нее такая же экзема, как у меня. Юлиус Вошедт».

— Когда вы получили это письмо? — спросил Мок.

— Около восьми. — Губы госпожи Вошедт искривились подковкой. (Наверное, про пытки читает.) — Я ждала Юлиуса на террасе и беспокоилась, что его так долго нет.

— Пришел почтальон и вручил вам письмо?

— Нет, к ограде подъехал на велосипеде какой-то оборванец, бросил письмо на дорожку и моментально скрылся.

— Герр Мок, — вмешался Смолор, не дав задать вопрос про «оборванца». — Тут есть еще кое-что…

Мок посмотрел на листок бумаги в клетку, провел языком по шершавому небу и ощутил сильную жажду. Организм перерабатывал остатки алкоголя, похмелье дурило голову.

— Вы говорить разучились, Смолор? — зашипел Мок. — За каким чертом вы мне опять суете письмо? Вы ведь его только что прочли!

— Не все. — Светлое веснушчатое лицо Смолора порозовело. — На обороте еще…

— Ну так читайте, чтоб вас!

— «Блаженны невидевшие и уверовавшие. Мок, сознайся, что совершил ошибку, признайся, что уверовал. Если не хочешь больше вырванных глаз, сознайся в ошибке». — Лицо Смолора приобрело пунцовый оттенок. — И приписка: «Южный парк».

— А что я говорила, что я говорила! — заголосила фрау Вошедт. — Я ведь вам сказала: он пошел с собакой в Южный парк.

— Долгая прогулочка, — буркнул Смолор, а Моку опять пришла в голову гадкая мысль.

Когда двуколка тронулась в сторону Кайзер-Вильгельмштрассе, Смолор наклонился к Моку:

— Я, наверное, глупость скажу, герр Мок, только я не удивлен, что директор завел другую женщину.

Мок молчал. Даже себе самому он не хотел признаться, что Смолор сейчас высказал вслух его мерзкую мысль.

Эта мысль не отпускала его с того момента, как он увидел госпожу Вошедт.

Бреслау, четверг, 4 сентября 1919 года, пять утра

В такую рань в Южном парке было совершенно пусто. В узкой аллее, ведущей со стороны Кайзер-Вильгельмштрассе, показалась женщина в длинном платье. На поводке она вела собаку. Первые бледно-розовые холодные солнечные лучи придали очертаниям резкость: макушку молодой дамы прикрывал чепец, а тело — вовсе не платье, но длинный плащ, из-под которого виднелась ночная сорочка. Женщина шла быстрым шагом, не позволяя собаке остановиться и произвести действия, ради которых ее и вывели на утреннюю прогулку. Мостик через пруд дама пробежала вприпрыжку и бросилась в объятия мужчины в картузе, стоявшего под деревом. Шнауцер, предоставленный самому себе, только приветствовал поступок своей хозяйки. Мужчина подкрутил усы, зашел сзади и задрал молодой даме ночную рубашку. Согнувшись, женщина оперлась руками о дерево и с облегчением отметила, что ни в одном окне огромного здания гостиницы и ресторана «Южный парк» нет огня.

Внезапно пес тявкнул. Человек в картузе, не успев расстегнуть ширинку, опасливо огляделся.

Метров в пятидесяти от парочки сквозь кусты продирались двое мужчин в котелках и с сигаретами в зубах. Тот, который был пониже, то и дело хватался за живот и громко стонал. Направлялись они в сторону пруда, на котором появились жирные лебеди.

— Тихо, Берт, — шепнула женщина и погладила пса.

Берт рычал и не сводил глаз с чужаков, стряхивавших росу с одежды. Вдруг невысокий остановился как вкопанный и громко произнес какое-то слово. «Черт!» — послышалось женщине. «Блядь!» — почудилось ее кавалеру. Рослый принял у своего товарища пальто и шляпу. Весь скрючившись и сжавшись, невысокий доковылял до ближайших кустов и присел на корточки.

Несостоявшемуся любовнику захотелось продолжения. Партнерша воспротивилась, привязала собаку и спряталась за деревом. Трусливо высунув голову из укрытия, она с беспокойством наблюдала за присевшим мужчиной. Тот провел пальцем по щеке, внимательно посмотрел на парочку, поднял взгляд, и из уст его снова вырвалось то самое слово… Только теперь в нем сквозил ужас.

Среди ветвей старого платана колыхалось подвешенное за ноги человеческое тело. Пес заскулил, женщина закричала, прямо перед носом у ее кавалера возникла поросшая рыжими волосками рука с пистолетом… Утреннее свидание закончилось полнейшим фиаско.

Бреслау, четверг, 4 сентября 1919 года, половина шестого утра

Правое крыло здания, где помещался ресторан «Южный парк», занимала хорошо знакомая Моку гостиница. Два ее номера предназначались исключительно для свиданий. Когда меньше года тому назад их с Корнелиусом Рютгардом отправили на поезде в Варшаву, где поляки их и разоружили (чему фронтовые друзья были только рады), Мок и Рютгард подались через Лодзь и Позен[25] в столицу Силезии. Как уверял Эберхард, Бреслау в сравнении с Кенигсбергом — все равно что жирный карп против сухой трески. Добравшись до Бреслау, оба они поселились у Франца, брата Мока, и в тот же день все вместе отправились в ресторан «Южный парк». Компания сидела на каменных ступенях, спускающихся к пруду, и грелась на солнышке, необычайно теплом для осенних дней. Разговор, ежеминутно прерываемый восьмилетним племянником Мока Эрвином, не клеился. Эрвину скоро надоели и фронтовые байки дяди, и кормление сонных лебедей. Все изображали горе по поводу проигранной войны, но на самом деле каждый думал о своем: Франц — о равнодушной жене, Ирмгард — о склонности маленького Эрвина к слезам и меланхолии, Эрвин — о пистолете, спрятанном, по его мнению, в нераспакованном вещмешке дяди, Рютгард — о своей дочери Кристель, которая в этом году, сдав выпускные экзамены в гамбургском пансионе для благородных девиц, собиралась переехать в Бреслау, а Эберхард Мок — о своей матери, умирающей в Вальденбурге на руках старика-отца. Семейство Франца скоро откланялось и направилось к трамвайному кольцу. Мок и Рютгард сидели в молчании. Легкомысленная радость, не покидавшая их в элегантных ресторанах Варшавы, пахнущих луком притонах Лодзи и душных заведениях Позена, улетучилась. Когда они приканчивали по второй кружке пива, к ним подошел усатый обер-портье, причмокнул, подмигнул. Мок знал, что это значит. Недолго думая, друзья поднялись на второй этаж и в обществе двух юных дам отпраздновали окончание войны.

За стойкой портье сидел тот же самый обер. Только он не чмокал и не моргал. Сон смежил ему уста и веки. Мок даже не потрудился показать ему удостоверение. За год обер Белик успел хорошо познакомиться с криминальассистентом Моком из отдела нравов полицайпрезидиума, и сейчас ему было не до смеха.

— Сколько в гостинице людей из обслуги и сколько гостей? — спросил Мок без церемоний.

— Из обслуги только я. В шесть придут швейцар, кухарки и горничная, — ответил Белик.

— А гостей сколько?

— Двое.

— Они вместе?

— Нет. Один в четвертом номере с Китти, а другой в шестом с Августом.

— Давно они здесь?

— Тот, что с Китти, — с двенадцати ночи, а второй въехал вчера днем. Бедняжка Август, — захихикал Белик, — сидеть не сможет…

— И зачем врать, что ты тут из обслуги один? — Тон у Мока был ласковый, но голос дрожал. — Если есть еще Китти и Август? — Мок закурил и вспомнил, что есть еще и перепой. — Что-то, Белик, давненько я к вам не заглядывал. У вас тут бордель для педиков, а я и не в курсе.

— Об этом я докладывал герру советнику Ильсхаймеру лично, — слегка смутился Белик. — Он не возражал…

— Пойду-ка навещу Китти и Августа. Давай сюда ключи!

Позвякивая ключами, Мок неторопливо направился вверх по устланной темно-красным ковром лестнице, не заметив, что Белик сразу же схватился за телефон. На площадке бельэтажа Мок выглянул в окно. Ветви платана зашумели. Полицейского, который перерезал веревку, видно не было. Зато на виду был Смолор, допрашивающий горе-любовников. В поле зрения попал и Мюльхаус, которому Смолор указывал рукой на гостиницу. Тело обрушилось вниз — жирное, с красной набухшей шеей. С такого расстояния экзема была незаметна.

Добравшись до первого этажа, Мок отомкнул дверь четвертого номера. Комнату оформили под богатый будуар восемнадцатого столетия: всюду зеркала в золоченых рамах, резиновые груши с пудрой, посередине — огромное ложе под балдахином, под потолком — гигантская люстра-паук. Люстра все еще горела. Рядом с ложем стояло платье: его основу составлял жесткий каркас из китового уса. В кровати лежали двое: невысокий худой мужчина прижимался к пухлой женской груди, втиснутой в корсет, обладательница груди мирно похрапывала, широко распахнув рот. Над верхней губой темнела намалеванная углем родинка, на голову дама напялила обильно напудренный двухъярусный парик. Времена Людовика XV, да и только.

Мок потушил свет, подошел к стулу, на котором висела одежда мужчины, вытащил из кармана брюк бумажник, спихнул локтем женское белье с мраморного кофейного столика и переписал личные данные мужчины: «Хорст Салена, экспедитор, Марташтрассе, 23, двое детей». Потом сдернул с лежащих одеяло и осмотрел подозреваемого. Мужчина лежал на спине, ребра у него торчали, живот провалился… Куда ему, такому хилому и слабосильному, тягать по деревьям стокилограммовые тела?

Вот он, момент пробуждения. С добрым утром. Женщина выругалась себе под нос и до подбородка натянула одеяло. Лицо у экспедитора перекосилось от ужаса.

— Убирайся отсюда, Салена! И поживее! — лениво выговорил Мок.

Салена бесшумно оделся и, стараясь даже не дышать, покинул помещение.

Заперев Китти в номере, Мок вышел в коридор и приблизился к двери, на которой красовалась цифра «шесть». Ключ не подошел. Обзывая про себя портье Белика последними словами, Мок опять спустился по лестнице вниз. Вид у него был такой, что Белик, не говоря ни слова, сразу подал ему нужный ключ. Мок помчался наверх. В конце коридора стукнула рама. Послышался глухой шум падающего тела. Мок выхватил маузер и кинулся к окну. По газону, припадая на одну ногу, бежал советник Йозеф Ильсхаймер, без шляпы и в небрежно наброшенном на плечи плаще. Мок изумленно протер глаза.

Вот она, дверь в шестой номер. Легко открылась на сей раз.

На пороге Мока поджидал молодой человек в халате. Ни тени испуга не было на его лице, освещенном улыбкой. На вешалке покачивался котелок. Мок снял шляпу с крючка. На ленте были вышиты инициалы «И. И.». Йозеф Ильсхаймер. Надо же, из окна выпрыгнул. Так вот почему портье Белик не сообщил Моку, что спектр оказываемых его заведением услуг расширился! Мок сглотнул. Терпкая слюна, казалось, поцарапала ему глотку. Эберхард швырнул шляпу на пол, несколько раз с наслаждением вонзил в нее каблук, затем пинком отправил в угол комнаты. Сегодня — после того как он нашел в отверстии слива письмо Вошедта и обнаружил самого директора порта, повешенного на дереве в Южном парке, — любая гадость казалась возможной. Даже сам советник Ильсхаймер, отец четверых детей, в объятиях Августа.

Удивительно только, с чего это Август все улыбается? Мок размахнулся. На щеке у Августа остался саднящий красный след.

— Над чем это ты, сука, смеешься? — зло спросил Мок и, не дожидаясь ответа, вышел.

В номере-салоне у Китти было уже прибрано, а сама дама — полностью одета, только двухъярусный парик по-прежнему украшал ее голову. Скромно потупившись, Китти сидела за столиком. Мок уселся напротив и забарабанил пальцами по мраморной столешнице. «Неплохая подделка, — мелькнуло у него в голове, — тут все как в восемнадцатом веке».

— С которого часа ты с ним?

— С кем, герр криминальассистент?

— С тем, кого я выгнал.

— Часов с шести. Он примерно в это время пришел. Раскошелился вперед за всю ночь. Купил графин вишневки, заплатил за ужин. Хороший клиент. Он здесь недалеко живет…

«Хороший клиент». Так говорили и о Моке, когда он в день выплаты пропивал жалованье в «Венгерском короле». Так говорили о Моке, когда он, вдрызг пьяный, приводил двух девок в номер и — не в силах пошевелить ни рукой ни ногой, вот ведь восторг-то! — щедро им платил. Моку кланялись, когда он входил в какой-нибудь еврейский кабак на Антониенштрассе (он любил там бывать) и часами торчал у стойки бара — молчаливый, мрачный, полный ярости. Кланялась Эберхарду и одна шлюха, когда он по воскресеньям гулял с отцом по Южному парку.

А потом начались сны. Впал в апатию отец, только игры с собакой почтальона Доше еще развлекали его. Хороший клиент распивочных и борделей. Хороший клиент, ни у кого не вызывающий сочувствия — ни у трактирщика, ни у шлюхи. Да и чего ему сочувствовать? Они ведь не знают, что какой-то зверь в образе человеческом убивает людей и шлет Моку записочки. Да хоть бы и знали — им своих забот хватает.

Мок постарался отогнать невеселые мысли и машинально переспросил:

— Недалеко живет, говоришь?

— Да. Однажды он пришел ко мне с собакой…

— Как — с собакой?

— Пошел выгуливать пса и зарулил ко мне. Пес лежал у койки, а мы — в койке…

— Уж надеюсь, собака лежала отдельно от вас… А к тебе не ходил толстяк по имени Юлиус? На шее у него противная экзема.

— Мои клиенты не представляются… А толстяка с экземой я не помню… Нет… Не было такого. Я бы его не приняла.

— Требовательная из тебя дама, Китти. — Мок поднялся с места и подошел к окну. — А меня бы приняла?

За окном любовников-неудачников допрашивал уже сам Мюльхаус. Над трупом склонился Лазариус. Мюльхаус спросил о чем-то Смолора, и тот опять указал на гостиницу.

Словно разглядев за занавеской Мока, комиссар быстро двинулся к правому крылу здания.

— Только прикажите, герр Мок. — Китти кокетливо улыбнулась. Мок с болью подумал, что когда-то эта красивая женщина в покосившемся парике была маленькой девочкой, которую кто-то ласкал и целовал. — Как предпочитаете, голышом или в костюме каком? У меня еще есть древнеримский наряд. И белье всякое. Тоже для клиентов…

Мок молчал. В голове у него так и грохотало: «В костюме, в костюме…»

— Послушай, Кэте, — Мок назвал девушку ее настоящим именем, — давненько я у вас не бывал. Сюда, оказывается, и гомосеки забредают. И про костюмы я ничего не знал… Кто их выдумал? Ваш новый шеф?

— Да, герр Нагель.

— А Август тоже устраивает для клиентов маскарад?

— Редко. — Кэте зло усмехнулась. — Но некоторые настаивают.

— А кого Август изображает?

Девушка задумалась.

— Гладиатора, фабричного рабочего. Да мало ли кого… Чаще всего гладиатора… Как-то один пьяный вопил на всю округу… — И Кэте заорала нетрезвым голосом: — Хочу гладиатора!

Мок верил в подсказки интуиции, в автоматизм мышления, столь модный последнее время в искусстве авангарда, придавал большое значение цепочкам ассоциаций, даже самых странных, был убежден, что последовательность представлений может нести в себе нечто пророческое. Манифесты Дюшана[26] не казались ему извращенными фантазиями дегенерата. Мок никогда не отмахивался от полицейских суеверий и предчувствий. Вот и теперь вопрос, кого изображает Август, ему подсказала интуиция. Закрыв глаза, Мок принялся копаться в памяти. Пусто. Жажда. Похмелье. Усталость. Бессонная ночь. Кэте, изображая пьяного, кричит: «Хочу гладиатора!» Дама в кабинете тоже бубнила заплетающимся языком: «Хочу кучера! Немедля! Подать его сюда!» Звуки фокстрота. Все это было несколько дней тому назад, когда он пил джин и обнимал фордансерку за тоненькую талию. «Венгерский король». Это там молодой кельнер, помогая нести Рютгарда к машине, объяснял Моку: «Наш директор, герр Билковский, запрещает нанимать извозчиков. Лошади пачкают тротуар перед гостиницей». А дама кричала: «Хочу кучера!» «Сию минуточку, милостивая государыня», — отвечал кельнер…

— Скажи-ка, Кэте, — Мок почуял след, — а кучером Август не переодевается? Или матросом?

Девица отрицательно покачала головой и с изумлением увидела, как Мок — несмотря на то что она не подтвердила его слов — радостно улыбается и пулей вылетает из номера, чуть не разбив высокое зеркало, припорошенное пудрой.

Бреслау, четверг, 4 сентября 1919 года, шесть утра

В дверях гостиницы Мок столкнулся с Мюльхаусом. Новый шеф комиссии убийств крепко взял Мока под руку и потихоньку повлек к месту обнаружения тела. Второй рукой Мюльхаус теребил бороду.

Веселое щебетание птиц предвещало жаркий день. Над платанами поднялось желтое колесо солнца.

— Пройдемся, Мок. Любите утренние прогулки по парку?

— Только если на деревьях не развешаны трупы.

— Настроение у вас, вижу, хорошее. Этакий юмор висельника. — Мюльхаус вынул изо рта трубку и сплюнул в кусты коричневой слюной. — Скажите, мы имеем дело с серийным убийцей?

— Я не знаток теории криминалистики, если она вообще существует. И уж подавно мне неведомо, как наука определяет серийное убийство…

— А если обойтись без науки?

— Полагаю, да.

— У жертв серийных убийств всегда есть что-то общее. Во-первых, убийца всегда оставляет трупы в таких местах, где их наверняка обнаружат. Тела матросов у плотины, труп, висящий на дереве в излюбленном месте прогулок… А во-вторых, что общего у убитых «врагом Мока», как все уже называют преступника?

— Кто это «все»?

— Пока только сотрудники полицайпрезидиума. А скоро его так будут именовать газеты. Сначала в Бреслау, потом по всей Германии. Хотя мы действуем втайне, утечек информации в прессу избежать не удастся. Всех ведь не запугаешь, как эту служаночку и ее возлюбленного. Вы прославитесь…

— Какой вы мне задали вопрос?

Моку хотелось залепить Мюльхаусу пощечину, как давеча Августу, и со всех ног броситься туда, где сутенеры предлагают услуги мужских проституток, переодетых матросами. А тут изволь топтаться на одном месте, вдыхая запах подкопченного табака «Бадиа». У Мока даже зуд пошел по пальцам и по спине. Чешись не чешись — не поможет. Такая почесуха навещала Мока довольно часто, и он никак не мог подобрать для нее подходящее определение. И вот сегодня нужное слово нашлось. Моку вдруг вспомнился фрагмент из Тита Ливия, где было прилагательное impotens, означавшее «бессильное бешенство».

— Я спросил вас, что общего у убитых «врагом Мока»?

— Само прозвище преступника уже дает ответ на ваш вопрос. Зачем вы спрашиваете о том, что нам давно известно?

— Я бы мог ответить вам сакраментальным «здесь задаю вопросы я», но не буду. Лучше поиграю в Сократа, а вы уж сами дойдите до правды…

— Извините, у меня нет времени, — отмахнулся Мок и быстрым решительным шагом направился прочь от Мюльхауса.

— Стоять! — крикнул Мюльхаус. — Это приказ!

Мок подчинился, но не сразу. Свернув к пруду, он опустился на колени и зачерпнул пригоршню воды.

— Времени у вас нет? С этой секунды времени у вас масса. В комиссии нравов работы поменьше. У меня вы больше не работаете. Возвращайтесь к Ильсхаймеру.

— Почему?

По лицу Мока стекали струйки воды. Фигура Мюльхауса двоилась и троилась у него перед глазами. Эберхард попробовал представить себе свою будущую карьеру в комиссии нравов. Да бисексуал Ильсхаймер просто попрет своего разоблачителя в три шеи со службы за пьянство, разгильдяйство и халатность!

— Вы работали у меня по двум причинам. Во-первых, убийца чего-то от вас хочет. Я полагал, вы знаете, чего он хочет, и броситесь за ним по следу как бешеный пес, чтобы отомстить за смерть невинных людей…

— Бешеный пес мести. — Мок вытер щеки. — Образ из новейшей поэзии.

— А вы, оказывается, понятия не имеете, чего добивается преступник. Психологический сеанс с доктором Казничем ничего следствию не дал…

— И потому вы меня увольняете? — Мок смотрел на вспышки магния и сопровождающие их клубы дыма. Тело фотографировали.

От дерева отделился Смолор и, держа в руках протокол допроса служанки и ее кавалера, направился к Моку и Мюльхаусу. — Толку от бешеного пса мести никакого, да?

— Не потому, Мок. — Мюльхаус взял Эберхарда под руку. — Тут другая причина. Вы не ответили на мой вопрос. Я уже не буду Сократом, а вы — моим Алкивиадом…[27]

— Тем более что этот последний плохо кончил…

— Во-вторых, что общего между жертвами? Ненависть убийцы к Моку. Это объединяет все шесть жертв. Что общего между двумя последними трупами? — Мюльхаус повысил голос и посмотрел на приближающегося Смолора. — Говорите же, черт вас возьми. Какая связь между старым матросом Олленборгом и директором речного порта Вошедтом?

— Обоих допрашивал герр криминальассистент Мок, — сказал Смолор.

— Совершенно справедливо, вахмистр. — В голосе Мюльхауса прозвучало уважение. — Эта сволочь хочет нам сказать: «Я убью каждого, кого ты допросишь, Мок. Не допрашивай никого, Мок. Прекрати следствие, Мок». Теперь понятно, почему я вас отстраняю? Кого вы еще допрашивали? Кому еще подписали приговор? Кто следующий погибнет в этом городе?

Бреслау, четверг, 4 сентября 1919 года, без четверти семь утра

К дверям «Южного парка» подъехал арестантский фургон. Из него вышли двое полицейских в мундирах и бодрым шагом, позвякивая саблями, направились в гостиницу. Через некоторое время они вышли, ведя под руки Китти. Девушка брыкалась, вырывалась и пыталась кусаться. У одного из полицейских съехал набок кивер.

Мюльхаус, Мок и Смолор внимательно наблюдали за этой сценой.

Китти с ненавистью уставилась на Мока. Тот подошел к ней и шепнул:

— Пойми, Кэте, это для твоего же блага. Посидишь пару деньков в хорошо отапливаемой одиночке и выйдешь. — Мок наклонился поближе к Китти и прошептал совсем тихо: — Я возмещу тебе убытки.

В знак благодарности проститутка плюнула в Мока. Слюна повисла на рукаве его пиджака. Прочие полицейские усмехнулись в усы, ожидая ответных действий со стороны сослуживца. Тщетно. Он лишь сдернул с головы у девушки парик и пригладил ее сальные волосы.

— Я навещу тебя в камере, Кэте. Все будет хорошо.

Девушка послушно села в фургон. Один из полицейских последовал за ней, второй уселся на козлы и хлестнул кнутом коня.

— Гepp комиссар, — Мок большим кленовым листом стирал слюну с рукава, — убийцу можно заманить в ловушку. Он ведь все время за мной следит. Иначе откуда бы он знал, кого убивать? Я могу допросить кого-нибудь, а потом мы возьмем этого человека под колпак. Например, Китти. Глаз с нее не спускать, когда выйдет. И этот скот выдаст себя, никуда не денется. А кроме того… я хочу работать у вас. Пусть даже по какому-нибудь другому делу.

— Я не ярмарочный проповедник и дважды не повторяю. — Мюльхаус сложил вчетверо протокол Смолора. — Да и никакого другого дела у нас сейчас нет. Вся полиция в городе занимается исключительно «четырьмя матросами». Точнее, шестью, если считать Олленборга и Вошедта. Директор порта в придачу был почетным контр-адмиралом. Прощайте, господа.

Мюльхаус сел в поджидавший у гостиницы «опель». За ним последовал фотограф Элерс со своим штативом. Люди доктора Лазариуса погрузили носилки с телом в свой экипаж.

Окутавшись дымом, «опель» с рычанием тронулся с места. Рядом с Моком и Смолором автомобиль притормозил. Из окошка показалась борода Мюльхауса.

— Вы мне вот что объясните. Почему на теле Вошедта нет никаких следов истязаний, а он в своей записке заявляет что-то вроде «человек в капюшоне палача пытками принудил меня сделать заявление, что я — прелюбодей».

— Наверное, он имел в виду психологические пытки. — Безжалостное утреннее солнце высветило морщины у Мока на лице. — Сломать Вошедта несложно.

— Вы так полагаете?

— Уверен. Достаточно было одного-единственного медицинского термина, чтобы он согласился на сотрудничество. Наверное, чуть не обмочился со страху.

— И что это был за термин?

— «Туберкулез кожи после укуса бациллоносителем», — отчеканил Мок и побледнел.

Смолор знал почему. Ведь по «делу четырех матросов» Мок допрашивал еще одного человека.

А значит, обрек его на смерть.

Бреслау, четверг, 4 сентября 1919 года, половина восьмого утра

В одном из домов на Ройшерштрассе, в последнем из многочисленных внутренних дворов, помещалась фабрика сигар «Тимман и K°». Работала она на всех парах до поздней ночи, воняла, грохотала станками, не давала уснуть жителям флигелей, следствием чего были нескончаемые жалобы, протесты и даже демонстрации, сопровождавшиеся попытками блокады предприятия. Хозяева доходных домов сумели уломать дирекцию фабрики, чтобы работа начиналась на час позже, а заканчивалась на час раньше. Хильдегарда Вильк, с ее двадцатилетним стажем работы (поступила на фабрику еще при старике Тиммане), никак не могла привыкнуть к новому расписанию, и стук ее сабо эхом отдавался в проходных дворах за несколько минут до семи. Вот и сегодня — как и каждый будний день — пятидесятилетняя фрейлейн Вильк стояла у закрытых дверей прачечной, беседуя с консьержкой, фрау Анной-Марией Цеше. Над их бесконечными разговорами посмеивался, впрочем беззлобно, столяр Зигфрид Францковяк, проживавший на втором этаже. «И как только бабы могут часами рта не закрывать?» — частенько недоумевал столяр. Сегодня с утра Францковяку было не до шуток. Он полночи не спал. Уснешь тут, когда живущая над ним маленькая Шарлотта Фойгтен все время плакала. Плачу ребенка вторил вой собаки. Францковяк несколько раз за ночь поднимался вверх по лестнице и стучал в дверь квартиры. Иоханны, мамы Шарлотты, которая поселилась здесь с дочкой два месяца назад, очевидно, не было дома. Известное дело, по ночам работает. Только всегда находились добрые люди, чтобы заняться ребенком, — нередко жена самого Францковяка. Чужие люди легко успокаивали доверчивую девочку. Часов около четырех утра ребенок, слава богу, уснул. Стало тихо, и Францковяк наконец смежил веки. Но не прошло и нескольких часов, как под окном затарахтели две дамочки и разбудили столяра…

— Нет, вы подумайте, фрау Цеше, в какие времена мы живем. Ребенок спит за ширмой, а мать — с чужим мужиком…

— Жить-то на что-то надо, дорогая фрейлейн Вильк. Вы вон стираете, а она на мужиках зарабатывает.

— Ох уж эти мужики, прямо зверюги, фрау Цеше, им бы только блудить…

— А вам бы все тары-бары! — заорал столяр Францковяк, высунувшись из окна. — Поспать, пустомели, человеку не дадут!

— И этот такой же! — У Хильдегарды Вильк мнение о мужчинах сложилось раз и навсегда. — Видела я, как он к ней ходит! Зверюга просто! Все они такие!

В окне показалась фрау Францковяк:

— А ты не суй нос в чужие дела! За своей задницей следи! Мы оба помогаем бедняжке! Человеком надо быть, не скотиной!

Видимо, крики во дворе разбудили маленькую Шарлотту. Послышался плач, окно распахнулось, и показалась головка девочки. Сквозь рыдания Шарлотта пыталась что-то сказать, но все заглушал вой собаки. Во дворе стали собираться люди. Шарлотта пододвинула к окну стул и встала на сиденье. Личико у нее все было в полосах грязи, ночная рубашка — желтая от мочи.

Со стороны улицы послышался шум автомобиля. Во двор въехал большой «хорьх». Водитель, коренастый брюнет, стиснул грушу клаксона и выскочил из машины. Пронзительный звук снова наполнил двор-колодец — на этот раз сигналил пассажир, рыжеволосый усач. Стихла девочка, стихли люди, стихла даже собака. Был слышен только отчетливый голос фрейлейн Вильк:

— Что я говорила, фрау Цеше? Вот и еще кавалер объявился. Морда-то какая, видать, пьет без просыху…

Раздался треск высаживаемых дверей, посыпалась штукатурка, испуганно заскулила собака. В окне появился коренастый брюнет и подхватил ребенка на руки. Шарлотта смотрела на него с ужасом и отпихивалась непослушными ручками. Но в ее плаче Зигфрид Францковяк, у которого был хороший слух, почувствовал облегчение.

Тут же последовал комментарий фрау Цеше:

— Вот ведь как, дорогая фрейлейн Вильк, ребенок-то сразу и утих. Это — отец малышки, точно. Видите, как они похожи? И слезы у него по харе текут.

— У нее отец на войне погиб, дура баба! — рявкнул столяр Францковяк.

Бреслау, четверг, 4 сентября 1919 года, четыре часа дня

Мок проснулся в камере предварительного заключения номер три, помещавшейся непосредственно в здании полицайпрезидиума на Шубрюкке, 49. Голова была тяжелая, по всему телу разлилась усталость. Эберхард прикрыл глаза. Ему вспомнился сон — смутный, нереальный и печальный. Луг, лес, зеленая трава, журчащие ручьи. Еще там была женщина — красивая, рыжеволосая, с нежным взглядом и сухими мягкими ладонями. Тюремный стражник Ахим Бюрак по просьбе Мока заварил ему в кружке мяты. Эберхард отпил глоток и с радостью убедился, что может обойтись и без декокта. Похмелье бесследно улетучилось вместе с утренними треволнениями. Мок ощутил прилив крови к голове, вспомнил, как ему на щеку с головы повешенного Вошедта упала капля крови, в ушах зазвучали слова комиссара Мюльхауса: «Теперь понятно, почему я вас отстраняю? Кого вы еще допрашивали? Кому еще подписали приговор? Кто следующий погибнет в этом городе?» Маленькая девочка сначала пытается Мока отпихнуть, а потом доверчиво прижимается к нему… Дворы-колодцы на Ройшерштрассе, опрос жителей… «Никто ничего не знает, она часто выходила по ночам, но всегда возвращалась, вчера в четыре утра была дома…» Смолор вырывает у него из рук перепуганную девочку со словами: «Мы его поймаем, с Мюльхаусом или без него, обязательно поймаем. Еще очень рано, у нас весь день впереди…» Дальше перед глазами все расплывается — Смолор заталкивает его в автомобиль: «Вы всю ночь не спали, отдохните, малышкой займется столяр». Кружка мятного отвара и камера номер три…

Мок поднялся с нар, сделал несколько приседаний, подошел к двери и постучал. Старый тюремный стражник Ахим Бюрак отомкнул дверь и произнес с характерным силезским выговором:

— Первый раз вижу полицейского, который спит в камере номер три, хоть и не пьян.

— Некоторым просто негде больше выспаться. — Мок провел рукой по жесткой щетине. — У меня к вам еще просьба, Бюрак… Бритвы не найдется?

Бреслау, четверг, 4 сентября 1919 года, шесть вечера

Гостей в «Венгерском короле» было пока что немного. Портьеры были задернуты всего лишь в одном кабинете, и недавно занявшие его дамы — слышались их высокие голоса — все никак не могли поудобнее разместиться. Занавеси колыхались под аккомпанемент странного звона, будто по перилам кабинета кто-то колотил металлическим прутом.

— Зонтики пристраивают, — шепнул Моку Адольф Манцке, молодой кельнер, что помогал вчера перенести в авто бесчувственное тело Рютгарда. Сегодня Мок не заказывал спиртного — что не вызвало у Манцке восторга, — но банкнота в двадцать марок, которой постоянный клиент расплатился за шницель по-венски, не спросив сдачи, поправила кельнеру настроение.

— Как вас зовут, молодой человек? — осведомился Мок и, услышав ответ, продолжил: — Объясните-ка мне вот что. Вчера я попросил вас позвать извозчика, а вы пригнали автомобиль, который обычно развозит тех, кто подшофе. Так?

— Так, — подтвердил Манцке и нагнулся пониже, увидев, как Мок складывает вчетверо еще одну двадцатку.

— Извозчичьи лошади загрязняют тротуар у входа в заведение. Вы ведь так сказали?

— В точности так. — У кельнера уже затекла шея. — Герр… герр… Не знаю вашего имени и титула…

— Называйте меня Периплектоменос. — Моку вспомнился сибарит из комедии Плавта[28] «Хвастливый воин». — Как тогда вы объясните поведение одного кельнера из вашего заведения, которому некая дама велела привести кучера? Он сказал, что немедленно выполнит поручение. А, Манцке?

— Может, он за щедрое вознаграждение вызвался найти извозчика на какой-нибудь дальней улице? — Кельнер глаз не сводил с двадцатки, которую Мок вертел между пальцами. — Да вы лучше сами его спросите…

— Вы правы, Манцке. — Мок сунул деньги кельнеру в жилетный карман. — Но я не помню этого кельнера в лицо… Поможете мне его найти?

Манцке кивнул и исчез в глубине ресторана. Музыканты поклонились публике. Грянули трубы. Фордансерки (одна из них, черноволосая, улыбнулась Моку), не вставая с мест, закачались в такт музыке. Трое немолодых мужчин за столиками у танцпола курили и поедали глазами девушек. Один, расхрабрившись, подошел к черноволосой. Та как бы нехотя поднялась с места, одарив Мока разочарованной гримаской.

Полицейский принялся было за гусиный паштет, но ему помешал Манцке: возник из тьмы, положил на столик салфетку, и только его и видели. Под салфеткой лежал клочок бумаги, на котором было четко и разборчиво написано: «Поцелуйте меня в жопу».

Мок протер глаза, закурил, еще раз перечитал. В ушах у него зазвенело.

Погасив сигарету, полицейский направился вдоль столиков к бару. Манцке был тут — принимал у бармена высокие кружки с пивом. При виде Мока молодой кельнер кинулся на кухню. Мок был быстрее. О створки двери Манцке приложился всем телом — хорошо еще, что ресторанные двери при малейшем толчке распахиваются как бы сами по себе, — ввалился в проход, ведущий в кухню, но дальше не побежал, остановился у столика, за которым сидел лысый кельнер и считал свои чаевые. Бросив выразительный взгляд на лысого, Манцке приосанился и извинился перед клиентом за задержку — бутылка джина будет доставлена сию секундочку.

Мок, не говоря ни слова, вернулся в зал ресторана и отправился в туалет. В кабинке он оторвал кусок туалетной бумаги и написал: «Лысый толстый кельнер». Расплачиваясь по счету, Мок сунул Манцке солидные чаевые и записку, показав глазами на Смолора, сидевшего у стойки бара. Юный кельнер двинулся к бару, Мок — к выходу.

«Надо бы пригласить парня на работу в полицию, — подумал криминальассистент, — отличный получится секретный агент. Как он ловко показал мне посредника между кучерами и дамами…»

Бреслау, четверг, 4 сентября 1919 года, восемь вечера

Кельнер Хельмут Колиш закончил работу в восемь вечера, как всегда усталый и злой. Пройдя через кухню, Колиш поднялся наверх по внутренней лестнице, ведущей в кладовые. Пятно от пива на сорочке настроения не улучшало. Сейчас он отправится домой в свою заплесневелую однокомнатную квартирку на Фляйшерштрассе, по соседству с лавкой колониальных товаров и типографией. Домочадцы ждут его — чахоточная жена Луиза, дочь Лизбет (на сносях в восемнадцать лет), ее безработный муж Йозеф, коммунистический агитатор, известный каждому полицейскому. Жена разольет по тарелкам суп — питательное блюдо, если варить его не на воде, заправляя исключительно картошкой и капустой. Все будут хлебать баланду, косясь на его карман — сколько сегодня дали на чай?

Колиш прошел в служебное помещение, разделся до исподнего, тщательно сложил фрак и брюки, повесил на вешалку, скомкал и запихал в портфель испачканную сорочку, распахнул дверцу шкафа — и остолбенел. Взору его предстал один из сегодняшних клиентов.

Первый удар пришелся в челюсть. Колиш отлетел к пустым ящикам. Напрягать мышцы спины и смягчать удар оказалось ни к чему — кто-то подхватил кельнера сзади под мышки и сжал двойным нельсоном, да так, что головы не поднять. Из шкафа выбрался рыжеволосый клиент, вытирая носовым платком раскрасневшееся веснушчатое лицо.

Колиш задергался всем телом, пытаясь вырваться. Не тут-то было. Невидимый противник только усилил зажим, и некоторое время Колиш созерцал собственные заштопанные носки. Тогда кельнер вспомнил, что из двойного нельсона можно выскользнуть, если резко упасть на колени, одновременно поднимая руки вверх. Получилось. Но тут сзади ему нанесли второй удар, ящиком по голове. По лысине потекла кровь. Пришла боль. Все вокруг потемнело. Верхняя часть туловища вдруг оказалась плотно втиснутой в ящик без дна — рукой не пошевелить.

Стоя на коленях перед рыжеволосым, Колиш попробовал упасть на бок и отползти в сторону. Но тот, кто был сзади, схватил кельнера за уши.

— Спокойно, Колиш, — услышал он голос за спиной, — мы тебе ничего не сделаем, только ответь на вопросы.

Тут Колиш закричал и сразу же об этом пожалел. Носок ботинка рыжеволосого угодил прямо в зубы и раздробил нижний резец. Кровь со слюной закапала на пол. Кельнер покачнулся. В ушах шумело. Кто-то обвязал ему голову его же сорочкой, от которой сильно пахло пивом.

— Ты мне тут покричи еще…

— Больше не буду, — прохрипел Колиш.

— Обещаешь?

— Да.

— Скажи «обещаю».

— Обещаю.

— Откуда ты доставляешь мужских шлюх богатым дамам?

— Каких шлюх?

— Мужиков. Ряженых. Один за кучера, второй за матроса, третий за рабочего…

— Не понимаю, о чем вы…

Следующий удар оказался очень болезненным. Какой-то предмет чуть ли не со скрежетом проехался кельнеру по скуле. Затем ему наступили на живот. Красная жижа закапала изо рта и носа кельнера, испачкала сорочку, обмотанную вокруг головы.

— Это был кастет. Еще врезать или ты заговоришь?

— Баронесса заказывает мужиков…

Лицо Колишу тщательно вытерли сорочкой. Опухоль на скуле заслонила все поле зрения слева. Зато правым глазом кельнер увидел, как рыжеволосый с отвращением отбрасывает перемазанную сорочку в сторону.

Чирканье спички и запах табачного дыма.

— Фамилия баронессы?

— Не знаю. — Колиш посмотрел на рыжеволосого и завизжал: — Не бей меня, гад! Я скажу о ней все, что знаю!

Рыжеволосый надвинул кастет на пальцы и бросил вопросительный взгляд поверх трясущегося тела Колиша в ту сторону, откуда пахло сигаретным дымом. Ответ он, видимо, получил, кастет с руки снял. Колиш облегченно вздохнул.

— Ну так что там насчет баронессы? — раздался голос стоящего за спиной.

— К ней все так обращаются, называют баронессой…

— Кто все?

— Подружки.

— Как зовут баронессу?

— Я уже говорил… Не знаю… Ей-богу, не знаю… Пойми же ты, — зарыдал Колиш, когда рыжеволосый опять надел кастет, — когда этой сучке нужен мужик, она мне не представляется…

— Убедил. — Допрашивающий сплюнул на пол. Зашипела сигарета. — Тогда скажи мне, как ее опознать.

— Герб, — простонал Колиш, — у нее на карете герб… Топор, звезда и стрела…

— Чудно. Найдите этот герб в «Гербовнике силезского дворянства». У нас в архиве есть. — Колиш догадался, что приказ был отдан рыжеволосому. — А теперь вот что, Колиш. Что ты имеешь в виду, когда говоришь «баронесса заказывает мужиков»?

— Она приезжает и отсюда кому-то звонит. — Колиш говорил почти шепотом. — К гостинице подъезжает пролетка с ряжеными. Баронесса или какая-нибудь ее подружка желают, для примера, кучера… Я иду к экипажу и привожу кучера… Вроде как игра такая…

Колиш смолк. Вопросов больше не было. В служебном помещении хлопнула дверь.

Кельнер поднатужился и поднялся с пола. Вокруг в беспорядке валялись ящики. Рядом с ним стояли двое мужчин. Колиш видел их впервые в жизни. Один из них, невысокий, с узким лисьим лицом, сделал знак другому — гиганту с кустистыми бровями. «Займись им!» — вот что означал этот знак.

Великан издал какое-то мычание, подошел к Колишу, снял с него ящик и вдруг зажал кельнеру рот платком, от которого несло чем-то тошнотворно сладким и вместе с тем острым. Больницей, одним словом.

«Это для твоего же блага, пару деньков проведешь у нас» — таковы были последние слова, которые Колишу довелось сегодня услышать.

Бреслау, четверг, 4 сентября 1919 года, девять вечера

Вилла барона фон Бокенхайм-унд-Билау находилась в самом конце Вагнерштрассе. Из сада за домом доносились крики детей и звуки рояля. К массивным металлическим воротам, украшенным гербом (плющ обвивает щит, на щите топор и звезда, пронзенная оперенной стрелой), подъехали два автомобиля. Из первого автомобиля вылез рыжеволосый мужчина, прислушался, помедлил и нажал на кнопку звонка. Появился величественный камердинер во фраке. Обрамленное бакенбардами лицо излучало достоинство, длинные страусиные ноги, обтянутые полосатыми брюками, балетным шагом несли их обладателя к воротам. Рыжеволосого камердинер принял за коммивояжера и окинул презрительным взглядом, но тем не менее позволил тому просунуть сквозь решетку руку и положить на серебряный поднос визитную карточку, надпись на которой гласила: «Йозеф Билковский, гостиница „Венгерский король“, Бишофштрассе, 13». С подносом в руках камердинер неторопливо направился к дому и исчез за громадными дверями.

Рыжеволосый сел в машину и укатил. Вскоре из парадного подъезда показалась безукоризненно одетая пара: женщина лет тридцати в черном платье, шляпе с белой хризантемой и палантине на плечах; мужчина, несколько старше годами, во фраке и белом жилете. Пара подошла к ограде и огляделась. Мужчина даже приоткрыл ворота и вышел на тротуар. Вагнерштрассе была пуста, если не считать автомобиля, стоящего невдалеке. В глазах женщины появилась усмешка. Взгляд ее спутника трудно было назвать любезным. Оба они заметили, что в автомобиле четверо мужчин. За рулем сидел коротышка в надвинутой на нос шляпе. Рядом с ним развалился на сиденье мускулистый брюнет. В салоне машины клубился табачный дым, заставляющий двоих, сидящих сзади, щурить глаза. У одного лицо было замотано, словно от зубной боли, другой едва помещался на сиденье. Брюнет обернулся, ухватил болящего за шею, указал пальцем на элегантную женщину и о чем-то спросил. Человек с перевязанным лицом утвердительно кивнул. Брюнет коснулся плеча водителя, автомобиль сорвался с места и пропал из виду. Женщина в черном платье и мужчина во фраке направились к вилле. Камердинер удивленно посмотрел на них. Вид у мужчины был раздраженный, у женщины — абсолютно невозмутимый.

Бреслау, четверг, 4 сентября 1919 года, четверть десятого вечера

Киндер-бал по случаю восьмого дня рождения единственной дочери Рюдигера II, барона фон Бокенхайм-унд-Билау, подходил к концу. Родители приглашенных детей с бокалами шампанского «Филиппи» в руках восседали под балдахинами с гербом барона. Дамы обсуждали успех новой венской постановки «Ткачей» Гауптмана,[29] господа — Клемансо[30] с его угрозами и попытками навязать Германии изменения в конституции. Слуги с подносами (пустые бокалы у одного, полные — у другого) перемещались неторопливо и с достоинством, словно часть новодворянской гордости хозяев передалась и им. Дети в матросских костюмчиках либо в нарядах из твида и картузах а-ля лорд Норфолк играли в саду под пристальным наблюдением бонн. Несколько девочек у рояля пели под аккомпанемент длинноволосого музыканта «Оду к радости» Бетховена. Иллюминация потускнела, беседы увядали. Мужчины уже закурили по последней на сегодня сигаре, женщины сделали по последнему на сегодня глотку шампанского. Сей напиток — как метко подметила одна из дам — «своими пузырьками придает занятный горьковатый оттенок сладким венским штруделям».

Хозяйка дома, баронесса Матильда фон Бокенхайм-унд-Билау, поставила бокал на поднос, поданный камердинером Фридрихом. Ее дочь Луиза радостно бегала по саду за воздушным змеем, мелькавшим среди огней. Баронесса с любовью посмотрела на дочь, незаметно перевела взгляд на камердинера, тот продолжал стоять столбом. «Неужели старик не видит, что надо подойти к гостям? — с неудовольствием подумала баронесса. — Может, ему нехорошо? Он ведь такой старый…» Хозяйка пристально взглянула на Фридриха. «Жизнь отдам за госпожу», — всем своим видом показывал старый слуга.

— Ты чего-то хотел от меня, Фредерик? — очень мягко спросила баронесса.

— Да, госпожа. — Фридрих глянул на маленькую Луизу фон Бокенхайм-унд-Билау, за которой, раскинув руки, гналась гувернантка, крича с сильным английским акцентом: «Не бегай так быстро, маленькая баронесса, а то вспотеешь!» — Я не хотел вам мешать, госпожа, когда вы любовались малышкой. Ну чисто живое серебро…

— Ты не слышал моего вопроса, Фредерик? — осведомилась баронесса еще мягче.

— Вас зовут к телефону, — сообщил Фридрих. — Тот самый человек, который несколько минут назад велел передать вам эту странную визитную карточку.

— Никогда не употребляй слов вроде «странная», — зашипела баронесса. — Комментарии в твои обязанности не входят.

— Слушаюсь, госпожа. — Фридрих поклонился. Уже как-то меньше верилось в его готовность жертвовать жизнью за хозяйку. — Что мне сказать тому господину?

— Я сама поговорю с ним. — Матильда извинилась перед собеседницами и поплыла по саду, щедро раздавая улыбки. Самая сердечная досталась мужу, барону Рюдигеру II фон Бокенхайм-унд-Билау.

Поднимаясь по лестнице, баронесса еще раз посмотрела на визитку с надписью «Verte!».[31] На обороте было нацарапано: «Насчет извозчиков и кучеров». Улыбка исчезла с лица Матильды.

Баронесса прошла в свой будуар и взяла трубку.

— Не представляюсь, — прохрипел мужской голос. — Я буду задавать вам вопросы, а вы отвечать как на духу. Иначе господину барону станет известна тайная жизнь супруги… Что молчите?

— Ты мне еще не задал ни одного вопроса. — Баронесса взяла из хрустальной папиросницы сигарету и закурила.

— Сообщите адреса мужчин, которые сопровождают вас после вечеров в гостинице «Венгерский король». Этих ряженых — один кучером, другой извозчиком. Меня интересуют только те, кто одет матросом…

— Любитель матросиков, да? — засверкал переливами негромкий смех баронессы. — Хочешь, чтобы тебя поимели, а? — Матильду возбуждала вульгарность. Ей хотелось, чтобы хриплый голос начал произносить неприличные слова. Мат, мат и запах дешевого табака…

— Ну-ка, ну-ка, старая шлюха, выкладывай, что тебе известно? Или мне поговорить с господином бароном? — В голосе мужчины зазвучала новая нота.

— Ты с ним уже говоришь, — ответила баронесса. — Милый, скажи несколько слов грязному шантажисту!

— Говорит барон Рюдигер Второй фон Бокенхайм-унд-Билау, — произнес в трубке низкий голос. — Не смейте шантажировать мою жену, подлец. Вы за это поплатитесь. — После чего барон положил трубку, покинул свой кабинет и направился в сад. У выхода из дома он наткнулся на жену, поцеловал ее в лоб. — Пора прощаться с гостями, мое солнышко, — произнес Рюдигер II.

Бреслау, четверг, 4 сентября 1919 года, одиннадцать вечера

Баронесса Матильда фон Бокенхайм-унд-Билау сидела в будуаре за небольшим бюро и писала предупреждение приятельнице, Лауре фон Шайтлер, с которой они часто бывали в «Венгерском короле». Дворянский герб Лауры, как и Матильды, был самой первой свежести. Написав несколько фраз, баронесса надушила письмо, вложила в конверт, дернула за звонок и в ожидании камердинера уселась перед зеркалом, втирая в алебастровую кожу крем, купленный вчера у Хоппе в «Доме красоты» за астрономическую сумму в триста марок. Раздался стук в дверь.

— Антрэ! — громко сказала баронесса, втирая крем в пышную грудь.

В зеркале появились две руки. Одна — шершавая и мозолистая — зажала ей рот, другая рванула за волосы. Голову пронзила невыносимая боль. Еще рывок — и Матильда оказалась на спине на софе, а рыжеволосый мужчина — на ней, упираясь коленями в плечи. Не отрывая ладони ото рта дамы, рыжеволосый с размаху влепил баронессе пощечину.

— Тихо! А то еще получишь!

Баронесса фон Бокенхайм-унд-Билау попыталась кивнуть. Рыжеволосый понял ее правильно.

— Адрес матросов, — услышала Матильда. По телефону с ней говорил явно другой человек. — Мужских шлюх, переодетых матросами. Ну!

— Альфред Зорг, — прошептала Матильда. — Так зовут моего матроса, я тебе дам его номер телефона. Он приводит и других мужчин.

Рыжеволосый издал короткое сопение и с явным сожалением слез с баронессы. Встав с софы, та написала номер телефона и побрызгала листок бумаги духами. Громила вырвал листок у нее из рук, открыл окно, спрыгнул на газон и перескочил через забор. Раздался шум отъезжающего автомобиля. Баронесса еще раз дернула за пунцовый шнурок звонка, села перед зеркалом и покрыла ладони толстым слоем крема.

— Это ведь ты его впустил, Фредерик, — мягко сказала она, когда камердинер явился. — С завтрашнего дня не хочу тебя видеть в моем доме.

— Не понимаю, о чем вы изволите говорить, госпожа. — В звучном голосе Фридриха слышалась тревога.

Повернувшись к слуге, баронесса глубоко заглянула ему в глаза.

— Ты можешь сохранить место, Фредерик. Даю тебе последний шанс.

Матильда принялась расчесывать волосы. Фридрих стоял рядом в напряженной позе.

— Я весь внимание, госпожа. — Тревоги в голосе камердинера прибавилось.

— Ты потеряешь место… — госпожа, улыбнувшись своему отражению в зеркале, порвала на кусочки письмо к баронессе фон Шайтлер, — если до утра не приведешь ко мне этого рыжего монстра.

Бреслау, четверг, 4 сентября 1919 года, полночь

В пивной «Под тремя коронами» на Купфершмидештрассе, 5/6, стоял тяжелый дух — смесь табачного дыма, шкварок, горелого лука и пота. Столбы дыма подпирали сводчатый потолок, псевдороманские окна, выходящие в глухой двор, помутнели от дождя. Дверь то и дело хлопала, но свежее от этого не становилось. Новые клиенты валили валом, а вот уходить никто не торопился. Попробуй уйди — сразу сочтут предателем. В пивной «Под тремя коронами» проходило собрание бреславльского подразделения Добровольческого корпуса.

У входа в зал, в удушливых потемках, стояли Мок и Смолор. Публика за массивными столами наливалась пивом, стучала кружками, щелкала пальцами, подзывая официанта, и, как ни странно, старалась поменьше шуметь. Головные уборы у мужчин были разные — и опытный полицейский взгляд сразу мог определить общественное положение или воинские заслуги. В полотняных фуражках с лакированным козырьком или в клеенчатых жокейках сидели рабочие. Нередко на них были еще и рубахи без воротничков с закатанными рукавами. Мелкие купцы, рестораторы и чиновники держались несколько особняком. Их отличительным знаком были котелки и жесткие воротнички, часто не первой свежести. Эти пили меньше, зато дымили как паровозы. Третью, самую многочисленную группу составляли молодые люди в касках и круглых полевых бескозырках (очень хорошо знакомых Моку). Такие бескозырки называли еще Einheits feldmützen.[32]

Бескозырочникам полицейский уделял особое внимание. Сквозь дымовую завесу его зоркие глаза умудрялись хорошенько рассмотреть серые мундиры с пришпиленными медалями. Именно такой мундир красовался на привлекательном молодом человеке, стоявшем на помосте. Не будь здесь членов Добровольческого корпуса, на помосте обретались бы музыканты, которые скрашивали клиентам банальное поедание рубленых котлет (специализация заведения). На груди у молодого человека блестела медаль, очень похожая на так называемый Балтийский крест. Мок тоже получил такой. За бои в Курляндии.

— Товарищи! Братья по оружию! — вопил кавалер Балтийского креста. — Не допустим, чтобы коммунисты отравляли сознание нашего народа! Не допустим, чтобы наш гордый германский род оскверняли большевистские азиаты и их прислужники!

Мок мысленно заткнул уши. Иначе он бы не выдержал, поднялся на помост и от души врезал по морде молодому человеку, чья страсть к борьбе была той же пробы, что и выставленный напоказ Балтийский крест. Оратор был хорошо Моку известен со времен войны как деятельный осведомитель политической полиции, истреблявшей в зародыше пораженческие настроения среди населения. Пока Мок бил вшей в окопах, пока он и Корнелиус Рютгард по приказу капитана Манцельмана выставляли на мороз голые задницы, пока они метко стреляли в головы калмыкам, пока смотрели в печальные глаза умирающих русских пленных, пока извлекали из инфицированных ран жирных червей, этот самый оратор по имени Альфред Зорг шлялся по кабакам и мужественно подслушивал, о чем говорят озлобленные люди, за резкое слово в адрес его величества отважно хватал за воротник и по собственной инициативе тащил в участок безусых мальчишек, героически шантажировал молоденьких солдатских жен, ругающих порядки в рейхе, предлагая им выбор: либо тюрьма, либо про все забудем… в том числе и про верность мужу-фронтовику.

Кто-то тронул Мока за локоть, со словами «передай дальше» ему вручили пачку листовок, призывающих вступать в Garde-Kavallerie-Schützen-Division.[33] На одной из листовок член Добровольческого корпуса указывал пальцем на очаровательный городок, над которым простер крылья полинялый польский орел с гадкими когтями и хищно разинутым клювом. Другой доброволец замахивался на белого орла штыком. Под рисунком была цитата из Эрнста фон Саломона:[34] «В единстве сила Германии. Немцы всегда сражались, когда на германскую собственность нападали с оружием в руках, нашу Родину всегда осеняла слава там, где за нее проливали кровь до последней капли».

«Интересно, наведывалась ли германская Родина в окопы под Дюнабургом, — подумал Мок. — Этому фон Саломону посмотреть бы на моих товарищей, умирающих от дифтерита в кровавом поносе». На другой листовке был изображен американский президент, выдувающий мыльные пузыри. На одном из пузырей была надпись: «Фантазии президента Вильсона».

— Поступай, как велит тебе долг! — гремел с помоста полицейский агент Альфред Зорг. — Победа или смерть! Да поможет тебе Бог!

Изо всех сил стараясь не слушать, Мок сконцентрировал внимание на нескольких пятизарядных карабинах «маузер-К98», которые кто-то демонстративно поставил у стола. Ему вспомнилось, как разведка донесла командиру полка фон Тиде, что в одной еврейской корчме происходит сходка русских шпионов. Солдаты взвода разведки, среди которых был и Мок, высадили дверь в корчму. Поднялся страшный шум. Командир взвода фельдфебель Хайнце приказал стрелять. Мок открыл беглый огонь из своего «маузера-98». Когда стало тихо и дым рассеялся, оказалось, что шпионы были женского пола. Некоторым не исполнилось и десяти лет. Фельдфебель Хайнце прямо зашелся от смеха. Смеялся он и позже, уже со вспоротым штыком животом. Кто-то из участников карательной операции потерял всякое доверие к своему командиру. Когда в расположении части обнаружили труп Хайнце, командование поручило Моку, как бывшему полицейскому, провести расследование. Эберхард отнесся к поручению спустя рукава, виновного не нашли. Через месяц полковник фон Тиде разжаловал Мока за проваленное следствие и отправил в Кенигсберг как легко раненного — в надежде, что в свой полк саботажник уже не вернется. В Кенигсберге Мок выпал из окна и, вылечившись, действительно попал вместе с Корнелиусом Рютгардом в другую часть — к фанатику гигиены капитану Манцельману.

Мок сел за первый попавшийся стол рядом с молодой девушкой. При взгляде на красавицу полицейского бросило в дрожь. Это о ней только и рассказывал на войне его друг Корнелиус Рютгард. Мок закусил губу и с усилием взял себя в руки — иначе физиономия Альфреда Зорга сегодня точно бы пострадала. Девушка, не отрывая глаз от оратора, восторженно аплодировала, как, впрочем, и все собравшиеся в пивной «Под тремя коронами» (за исключением двух полицейских из отдела III-б, которых привели сюда дела розыскные). Моком владели невеселые мысли, какой уж тут душевный подъем. Смолор тоже не аплодировал, но у него были свои причины. В руку ему клещом вцепился и лихорадочно шептал что-то на ухо немолодой человек с камердинерскими бакенбардами.

Смолор внимательно слушал.

Бреслау, пятница, 5 сентября 1919 года, час ночи

Собрание Добровольческого корпуса закончилось. Из пивной выкатывались гости, в равной степени отягощенные патриотизмом и пивом. Один из них пил немного: на эту ночь у него были свои планы, и выпивка могла только помешать.

Альфред Зорг обнимал за тонкую талию девушку. Демон у него в штанах капризничал и требовал жертвы. Однако в карманах у Зорга было пусто, оплатить гостиницу было нечем, а в свою собственную трущобную комнатушку он пустил на ночь двоих из так называемой бригады Эрхардта,[35] затаившейся в Баварии.

Зорг огляделся и приметил узкую темную щель между домами. Черная влажная дыра вызвала у Зорга ряд ассоциаций, он опять возбудился. Остановившись, Зорг крепко обнял девушку за плечи и запечатлел у нее на устах пивной поцелуй. Девушка распахнула рот, расставила ноги. Тела их уже почти сливались. Зорг подхватил девушку на руки, направляясь прямиком в узкий проход. Сырой сквозняк его не удивил, но вот откуда взялся резкий запах чеснока?

Секундой позже гамма его ощущений пополнилась. К обонянию присоединились осязание и слух. В голове загудели колокола, ушная раковина вспухла от сильного удара. Из узкой щели Зорг вылетел на самую середину двора. Здесь, на задах табачной лавки Франца Крцивани, его поджидали какие-то люди, вроде бы даже знакомые.

Их было трое. Коренастый, хорошо сложенный брюнет. Маленький человечек с лисьим лицом. Рыжеусый верзила, обмахивающийся шляпой. Из прохода показался четвертый, совсем уже великан. В объятиях его билась девушка.

— Поосторожней с ней, Цупица, — сказал коренастый. — Отведи в машину и не дыши в ее сторону.

— Ты, сволочь, морда жидовская! Что ты с ней хочешь сделать? — Зорг решил всем показать, кто здесь настоящий мужчина, и бросился на Цупицу. — А ну оставь ее в покое, а то сейчас как…

Цупица даже не шелохнулся. Подножку Зорг получил от человечка с лисьим лицом. Пытаясь подняться с земли, Альфред схлопотал удар в другое ухо. Цупица пропал вместе с девушкой. Ударили Зорга ногой — сильно и больно. Коренастый мужчина вытирал носок своего сверкающего ботинка носовым платком. Зорг знал его в лицо, но никак не мог вспомнить, кто это.

— Послушай меня, герой войны. — Хриплый голос был тоже знаком Зоргу. — Сейчас ты мне кое-что скажешь. Поделишься информацией. Я тебе заплачу.

— Хорошо, — немедля ответил Зорг и вспомнил, при каких обстоятельствах встречался с этим человеком.

1914 год. Самое начало войны. Зорг шантажировал одну замужнюю женщину, слишком тупую, чтобы осознать величие исторических событий. Муж покинет ее и уйдет на войну — больше она понимать ничего не хотела. Зорг обещал, что о ее антигосударственных настроениях никто не узнает, если она уделит ему некоторую часть того, чем так щедро одарила ее природа. Дамочка согласилась и в тот же день пожаловалась в комиссию нравов бреславльской полиции. Там она нашла отзывчивых людей. На следующее утро в назначенное время в дверь Зорга постучали, он помчался открывать. Его демон изнывал от нетерпения. На пороге стояли четверо мужчин в черном. Один из них, этот вот коренастый брюнет, набросился на него с такой яростью, что Зорг уже не чаял остаться в живых. Ботинки у брюнета и тогда безукоризненно блестели.

— Спрашивайте.

— Ты наряжаешься матросом и обслуживаешь светских львиц?

— Да.

— Ты поставляешь дамам всяких ряженых? Извозчиков, кучеров, гладиаторов?

— Нет, этим занимается другой человек.

— Одна дама сообщила, что звонит тебе и ты предоставляешь ей всех, кого она закажет.

— Да. Но я звоню тому человеку, а он уже непосредственно все организует…

— Тебе за это платят?

— Да, я получаю свой процент.

Допрашивающий подошел к сидящему на земле Зоргу, наклонился и схватил за волосы.

— Кому ты звонишь, чтобы прислал пацанов?

— Норберту Риссе. — От запаха перегара Зорга замутило, и он постарался говорить быстрее: — Он педераст. Контора у него на судне «Вёльсунг».[36] Это плавучий бордель.

— Держи, — допрашивающий швырнул ему несколько банкнот. — Сними комнатку в ночлежке на Кляйнгрошенштрассе и возьми себе девчонку подешевле. Для фрейлейн, с которой ты сегодня был, у тебя кишка тонка.

Мужчины собрались уходить. Зорг не поднимался с земли.

— Отправляйтесь на судно, Смолор, — услышал Зорг. — Разузнайте там все о четырех матросах. Вот вам их фотографии. — Краем глаза Зорг увидел, как его мучитель вручает Смолору конверт и удаляется.

— Герр Мок! — закричал вслед Смолор и указал на Зорга: — А с этим что? Ведь вы его сами допрашивали… Этот скот его еще грохнет…

— Ничего с ним не сделается… Где убийца-то? Вы кого-нибудь видите? — Мок вернулся, присел на корточки, сорвал Балтийский крест с мундира Зорга и подошел к решетке водостока. Послышалось бульканье.

— Купишь себе на толкучке новый, — резюмировал Смолор.

— Поезжайте, Смолор, к этому Риссе, а я заберу девушку, — произнес Мок, оставив замечание подчиненного без комментариев.

Вскоре на задах табачной лавки Крцивани остались только Зорг и Смолор.

— Никакой справедливости, — произнес вслух Смолор, сжимая в руке визитную карточку, полученную в пивной от человека с манерами камердинера. — Он с девушкой, а меня — к педерасту.

Зорг молчал, ощупывая дыру в мундире на месте Балтийского креста.

Бреслау, пятница, 5 сентября 1919 года, половина второго ночи

Вирт запустил мотор. Мок тяжело опустился на заднее сиденье автомобиля рядом с Кристель. Сквозь вонь табачного дыма, которой пропитался его костюм, чуть пробивался запах дорогого одеколона и спиртного. Девушку интриговал человек, с которым она еще ни разу не разговаривала, хотя он был частым гостем в их доме. Обстоятельства их сегодняшней встречи только подхлестывали интерес: темная ночь, поцелуи в подворотне, появление людей с внешностью убийц. Внезапно ей сделалось противно. Вот он, мучитель Альфреда, которого бросили — униженного и избитого — в одной из самых мерзких трущоб города. Девушка с отвращением отвернулась от Мока.

— Я ничего не скажу твоему отцу, Кристель. — Мок хотел было положить руку дочке Рютгарда на плечо, но вовремя опомнился.

— Можете говорить ему все что угодно, — отрезала Кристель и уставилась на ворота военного кладбища на углу Киршаллее и Лоэштрассе. — Мне плевать, что думаете обо мне вы и отец.

— Я сказал это, — тихонько произнес Мок, — вовсе не затем, чтобы завоевать твою симпатию. И не затем, чтобы успокоить тебя после любовной сцены в вонючем закоулке.

— Тогда зачем? — Глаза у Кристель так и горели.

— Просто не знал, как начать разговор. — Мок покосился на высокую грудь девушки и испуганно отодвинулся.

— Могли бы вообще не начинать. Мне не о чем с вами говорить.

На этом беседа прервалась. Охотнее всего Мок взял бы да отшлепал капризную девчонку. Однако мысль, которая пришла Моку в голову, стоило ему взглянуть на грудь Кристель, была сама невинность по сравнению с тем, что он представил себе в качестве последствий телесного наказания. Оставалось лишь прижаться к стеклу пылающей щекой и глазеть на Южный парк, к которому они как раз подъезжали. Мимо проплыли огни пивной «Под тремя коронами», потом какие-то тихие кладбища. Где-то вдали шумели деревья, шаркал по дереву рубанок, плакала маленькая девочка на руках у усталого мужчины. Девочка обнимала мужчину за шею, пыталась что-то сказать, била его кулачком по плечу, зло кривила ротик и громко кричала:

— Герр Мок, проснитесь! Водитель спрашивает, куда ехать!

Мок протер глаза, вынул часы из кармана, глянул на сердитое лицо Кристель Рютгард и буркнул:

— Я хотел отвезти тебя домой. А то пьяницы тебе проходу не дадут.

— Такие, как вы?

Мок выбрался из «хорьха» и осмотрелся. Они стояли в самом конце Гогенцоллернштрассе. Справа ветер трепал кроны деревьев Южного парка, слева тянулись солидные виллы и небольшие дома на одну семью. Их обитатели уже спали сном праведников. Никто из них не получал от безумных убийц кошмарных посылок, никого не обнимала за шею маленькая брошенная (а может быть, уже осиротевшая?) девочка, ни на кого не была наложена чудовищная епитимья за неведомые грехи. Мок обошел вокруг автомобиля, открыл дверцу и подал девушке руку. Кристель не воспользовалась его любезностью и сама ловко выскочила на тротуар.

— Такой, как я, — ответил наконец Мок. — Такие особенно опасны.

— Не стройте из себя демона, — фыркнула фрейлейн Рютгард и двинулась в направлении парка. — Мне совсем недалеко. Не хочу, чтобы вы меня провожали.

— В двух шагах отсюда, — крикнул ей вслед Мок, — мои люди сегодня нашли человека, повешенного на дереве за ноги.

Кристель Рютгард застыла на месте и посмотрела на Мока с таким отвращением, будто это лично он украшал деревья покойниками. Некоторое время оба молчали.

— В парке небезопасно, — сказал Мок, — это тебе не вдоль крепости гулять в воскресное утро, лопая мороженое после церковной службы. Здесь по ночам шляются привидения и трупы висят на деревьях или всплывают в пруду.

— Вы правда ничего не скажете отцу про меня и Альфреда Зорга? — негромко спросила Кристель.

— При условии, что провожу тебя домой.

Бреслау, пятница, 5 сентября 1919 года, два часа ночи

Они в молчании шли по темному парку. Пятна света от немногочисленных фонарей были видны издалека. Мок закурил.

— Опять не знаете, с чего начать разговор, — тихонько засмеялась фрейлейн Рютгард. Шагала она горделиво, держалась прямо. Раздражение сменилось веселостью.

— Я знаю, с чего начать, только не уверен, захочешь ли ты говорить на интересующую меня тему.

— Об Альфреде Зорге я не скажу ни слова. Еще какая-нибудь тема вас интересует?

— У тебя светлая голова, с тобой можно говорить обо всем. — Мок понял, что сказал комплимент, и смутился, словно гимназист. — Но мы недостаточно близко знакомы, чтобы касаться некоторых предметов.

— Хотите познакомиться со мной поближе? Вам мало того, что рассказывает обо мне отец?

— Я помню, что говорил твой отец в окопах под Дюнабургом. Он пережил все это только ради тебя. Ты спасла его, дорогая Кристель. — Мок остановился, повозил подошвой по песку аллеи, понял, что вляпался в памятный знак, оставленный Бертом или кем-то из его собратьев, и с трудом сдержался, чтобы не выругаться. Вытерев ботинок о траву, он вернулся к прерванному разговору: — И не только его. Ты спасла также немало русских солдат. Если бы не ты, твой отец просто кинулся бы на русские окопы с карабином в руках и убил бы многих. Прежде чем погибнуть самому.

— Вы полагаете, он подумывал о самоубийстве?

В тусклом свете фонаря Кристель смотрела, как Мок достает клетчатый носовой платок и смахивает пыль с ботинок.

— У многих из нас были мысли о самоубийстве, — буркнул Эберхард. — Многие не видели войне конца-краю, как ни напрягались. А твой отец видел. Концом войны для него была ты.

— Он рассказывал обо мне?

— Постоянно.

— А вы его внимательно слушали, да? Сочувствовали? Ведь своих детей у вас нет, верно? И не надоело кормиться россказнями о чужих детях, о мальчишках, которым некуда девать энергию, о плаксах-девчонках?

— Вот уж плаксой ты для него никогда не была. — Мок достал второй носовой платок, белый и накрахмаленный, снял шляпу и вытер лоб. Сентябрьская ночь выдалась душной. — Ты была для него олицетворением любимого дитя. Идеей, образом, архетипом… Я ему даже завидовал. Наслушаешься — и самому захочется завести ребенка…

— А как же сегодняшний вечер? — с вызовом спросила Кристель. — Такая дочурка вас бы устроила?

— Один вечер не может перечеркнуть всей жизни, — скороговоркой произнес Мок, но был уверен, что девушка хорошо расслышала это самое «не». — Уж не знаю, как у вас складываются отношения…

Немного помедлив, Кристель все же взяла Мока под руку.

— Вы избили моего друга, — тихо сказала она, — и я должна вас ненавидеть. Но все-таки я вам расскажу, какие у нас отношения с отцом… Он любит власть. В каждом парне, с которым я дружу, он видит соперника. Однажды он сказал, что, когда умерла моя мама, я прыгала от радости… Ведь умерла моя соперница… Заметьте, у него на столе всегда лежат книги Фрейда. В одной из них он жирной чертой отметил выводы создателя психоанализа о комплексе Электры. Целые страницы перепачканы…

— Попробуй понять своего отца. — Моку становилось все больше не по себе от близости Кристель. — По его мнению, молодые дамы должны встречаться с юношами в сопровождении дуэньи. Никаких собраний, где полно пьяных, возбужденных плебеев.

Кристель отпустила руку Мока и рассеянно огляделась.

— Не угостите меня сигаретой? (Мок подал ей портсигар и зажег спичку.) Мужчины всегда чиркают спичкой о коробок по направлению к себе, знаете об этом? И вы тоже так сделали. Вы — стопроцентный мужчина.

— Каждый почувствует себя стопроцентным мужчиной в теплую ночь в обществе молодой и красивой дамы. — Мок опять осознал, что говорит любезности дочери своего лучшего друга. — Извините, фрейлейн Рютгард, я не то хотел сказать. Ведь по отношению к вам у меня роль скорее Цербера, а не Ромео.

— Но роль Ромео любую женщину устроит куда больше, — засмеялась фрейлейн Рютгард.

— Да неужто? — только и смог выдавить Мок, заливаясь краской. Слава богу, в парке темно и девушка ничего не заметит. Как назло, ничего забавного на ум не шло. Ну хоть бы каламбурчик какой.

Так пролетело несколько минут. Кристель неумело затягивалась и с улыбкой поглядывала на Эберхарда. А у того словно язык отнялся. Надо же, девчонка вертит им как хочет. Больше всего Мока бесило, что такая роль была по душе ему самому.

— Перестань, голубушка, — слегка повысил голос Эберхард, окончательно отвергнув официальное «фрейлейн Рютгард». — Ты не женщина. Ты еще ребенок.

— Да что вы? — лукаво осведомилась Кристель. — Детство для меня закончилось еще в Гамбурге. Хотите знать, при каких обстоятельствах?

— Я не прочь узнать другое. — Мок держал себя в руках. — Тебе знакомы приятели Альфреда Зорга, которые рядятся в маскарадные костюмы и поступают в распоряжение богатеньких дам?

— Что значит «в распоряжение»? — спросила фрейлейн Рютгард. — О чем это вы? Я ведь еще ребенок.

Мок вытер пот со лба. Что-то слишком уж он прижимается к своей спутнице. А табачищем от него, наверное, так и разит. Но тут Кристель, к его ужасу, просто прильнула к нему. Глаза у нее сделались большие и наивные.

— Что значит «в распоряжение»? — повторила она.

Мок старался держать дистанцию, но уже плохо владел собой.

— Тебе знакома четверка молодых людей, которые переодеваются матросами и ублажают богатых дам? Это дружки твоего Альфреда Зорга. Может, и сам Альфред наряжается кем-нибудь и имеет с ними сношения? А для тебя он переодевается? — Тут Мок прикусил язык. Только слишком поздно.

Кристель молчала. От пруда тянуло холодом. В ресторане «Южный парк» гасли огни. Служанка с нетерпением ждала первых лучей розовоперстой Эос, чтобы выйти с Бертом на прогулку. Трупы висели на деревьях и поднимались из воды. На душе у Мока было погано. На дочку Корнелиуса он старался не смотреть.

— Вы такой же, как мой отец. Он все допытывается, кто меня сегодня оприходовал. — Лицо Кристель застыло от гнева. — Непременно сообщу ему, что вас это тоже интересует. Изложу нашу беседу. Может, тогда он поймет, что люди остаются мужчинами и женщинами, хоть бы даже на груди у них была табличка «отец» или «дочь». Даже вы, всегда такой сдержанный, дали себе волю и с таким смаком произнесли это «ублажать». А я-то думала, вы совсем другой…

— Приношу свои извинения. — Мок закурил последнюю сигарету. — Я допустил в вашем присутствии неучтивость. Простите меня, фрейлейн Рютгард. Не говорите о нашем разговоре отцу. Это может нанести удар по нашей дружбе.

— Дайте объявление в «Шлезише цайтунг», — не слушая его, продолжала Кристель. — Содержание примерно такое: лишаю людей иллюзий; Эберхард Мок.

Мок присел на скамейку и, чтобы прийти в себя, начал вспоминать первые стихи поэмы Лукреция[37] «О природе вещей», о которой он когда-то писал работу для просеминария. Когда Эберхард дошел до сцены любовных утех Марса и Венеры, его охватило бешенство — вспомнилось вдруг, что ему никогда особенно не нравились Лукрециевы гекзаметры, зато очень интересовало, как любовники, опутанные сетью Вулкана, могли вступить в половое сношение.

— Выходит, я виноват в том, что раскрыл тебе истинное обличье Зорга? — скрипучим от злости голосом спросил Мок. — Что спас тебя от необходимости наведываться к врачу-венерологу? У тебя не будет сифилиса, ах какая жалость! Ты ведь живешь бок о бок с одним из лучших специалистов по «холостяцким болезням»! Твой рыцарь на белом коне — всего лишь альковная кукла-марионетка! Так кого должна мучить совесть?

— Как типично! — выкрикнула фрейлейн Рютгард. — Рыцарь на белом коне! Банальные стереотипы! Вы не понимаете, что не все женщины ждут принца из сказки! Кое-кому нужен просто…

— …человек, который их максимально удовлетворит, — язвительно подхватил Мок.

— Я не это имела в виду. — На сей раз фрейлейн Рютгард говорила очень тихо. — Я хотела сказать «человек, который их полюбит». — Кристель затушила о дерево сигарету. — Фред очень милый мальчик, но я и без вас знала, что он — мерзавец. Вы лишили меня иллюзий в отношении вас самого. Я открыла вам сердце, но вы не пожелали меня выслушать. Зато угостили замечательной историей про дуэнью. Вы не захотели… вам бы только напоминать и предостерегать. Настоящий служитель закона, ничего не скажешь. Что вас исправит? Только могила? Прощайте, герр полицейский. Не провожайте меня дальше. Пусть этим займутся повешенные и утопленники. У них лучше получится…

Бреслау, пятница, 5 сентября 1919 года, без четверти девять утра

Мок проснулся в камере предварительного заключения номер три. Сквозь зарешеченное окошко просачивался свет. На дворе полицайпрезидиума заржала лошадь, что-то стеклянное разбилось о булыжник мостовой, кто-то кого-то поносил на все корки — отголоски обычной утренней суеты. Мок спустил ноги на пол, тряхнул головой. Хотелось пить. К его радости, на тумбочке рядом с нарами стоял кувшин, из которого сильно пахло мятой.

Дверь открылась, явив тюремного стражника Ахима Бюрака. В руках он держал полотенце и бритву.

— Цены вам нет, Бюрак, — сказал Мок. — Обо всем-то вы помните. И о бритве, и о том, чтобы разбудить меня вовремя, и даже о мяте.

— Как раз сегодня она вам не так уж и нужна. — Бюрак с изумлением разглядывал гостя. — Сегодня вы не…

— Она мне больше не понадобится. — Мок отпил глоток и протянул Бюраку кувшин. — Ни сегодня, ни завтра, никогда. Долой пьянство! Долой похмелье! — Из другого кувшина Мок налил в таз воды и взял у стражника полотенце и бритву. — Что, Бюрак, не верите? Часто доводилось выслушивать такие заявления?

— Да уж, случалось… — пробурчал стражник и вышел, прежде чем Мок успел его поблагодарить.

Эберхард снял рубаху, сполоснулся, сел на нары, достал из кармана пакетик с тальком, втер тальк под мышки и засыпал в ботинки. Следующие десять минут Мок тупой бритвой соскребал со щек щетину. Обычное мыло не очень-то годилось для бритья, моментально высыхало и только стягивало кожу на лице. Несвежую сорочку Мок натянул с отвращением. Отец, наверное, волнуется. Как он прыгал по комнате со свисающим со ступни носком! «Пьет и пьет», — услыхал Эберхард старческий голос. Моку вдруг ужасно захотелось напиться, чтобы хотя бы следующую ночь — глухую и пустую — проспать мертвым сном.

Надев ботинки, Мок вышел из камеры, пожал Бюраку руку и двинулся по мрачному коридору. За запертыми дверями сопели, зевали, пускали ветры, стучали кружками по столу заключенные. С облегчением покинув темницу, Мок направился вверх по лестнице. Как отреагирует на первую сегодня сигарету организм — вот что занимало его мысли. Ведь сажа скопилась не только в легких. В голове ее тоже было предостаточно.

Бреслау, пятница, 5 сентября 1919 года, девять утра

В кабинет Мюльхауса все явились вовремя. Секретарь Мюльхауса, фон Галласен, поставил на стол чайник и девять стаканов в металлических подстаканниках. Солнышко грело загривки детективов, сидевших спиной к окну, яркие лучи пронизывали столбы табачного дыма. Мок остановился на пороге с незажженной сигаретой в зубах и окинул взглядом присутствующих. Сердце его замерло. Смолора в кабинете не было.

— Что вы тут делаете, Мок? — запыхтел трубкой Мюльхаус. — Ваше место в комиссии нравов. Вчера утром в Южном парке я отослал вас обратно на постоянное место работы. Забыли? Вы были с докладом у своего шефа, советника Ильсхаймера?

— Герр комиссар, — Мок без приглашения уселся между Райнертом и Кляйнфельдом, — в этом мире убивали во имя Господа и во имя кесаря. Людей уничтожают с именем вождя и повелителя на устах. В течение последних трех дней в городе убивали людей во имя Эберхарда Мока. Я превратился в фирменный знак для этого мерзавца, погубившего шесть человек и, может быть, оставившего сиротой маленькую девочку. Она плакала вчера у меня на руках. Извините, но у меня сегодня нет никакого желания регистрировать альфонсов и проверять у шлюх медицинские книжки. Я лучше посижу тут с вами и подумаю, как изничтожить этого подонка, убийцу во имя Мока.

Стало тихо. Мок и Мюльхаус мерили друг друга взглядами. Остальные делали вид, что пьют чай.

Наконец Мюльхаус вынул изо рта трубку, просыпав на деловые бумаги светлый табак «Вирджиния».

— Кто будет сидеть тут с нами, — тихо сказал комиссар, — решаю только я. Не скрою, в моих глазах вы — прекрасный полицейский, и я не прочь, чтобы вы работали в моей комиссии. Но только по завершении «дела четырех матросов». И не раньше. — Вынув тампер,[38] Мюльхаус прочистил мундштук трубки. — Отдохните. Уезжайте из города. — Тон у Мюльхауса был чрезвычайно мягкий, в отличие от выражения глаз. — На некоторое время. Пока не закончится следствие. Мне ни к чему лишние трупы. Поэтому вы не вправе никого допрашивать. Мало ли что еще взбредет в голову этой скотине. Возьмет и начнет убивать каждого, с кем вы заговорите… Потом, когда мы посадим ублюдка, я буду рад видеть вас среди моих людей. Я уже говорил об этом с советником Ильсхаймером. Он выразил согласие на ваш перевод. Но сейчас вы должны уехать. Только не думайте, что вы не сможете помогать следствию. Вашим спутником будет доктор Казнич. Он побеседует с вами и, возможно, отыщет след убийцы в ваших воспоминаниях.

Мок оглядел полицейских за столом. Все как один уткнулись в стаканы с чаем. Что такое субординация, они знали не понаслышке, никогда не возражали начальству, их не мучило чувство вины, в их накрахмаленные воротнички не плакали маленькие дети. «Только не жалей себя, Мок. Ты недостоин даже капельки жалости».

— Мы все знаем, — произнес Мок, не поднимаясь с места, — что убийца начал с преступления напоказ, а потом умертвил еще двоих. Их допрашивал я. Выслушайте меня, господа! Я вот что предлагаю…

— Ваши предложения нас не интересуют, Мок, — прервал его Мюльхаус. — Дайте нам работать. Приказать вас вывести? Назначить дисциплинарное взыскание?

Мок встал и приблизился к Мюльхаусу.

— Лучше подумайте о взыскании вашему секретарю фон Галласену. Он тоже совершил промах, принес два лишних стакана. Ведь вас семеро. Смолора еще нет, меня уже нет. — Подойдя к столу, Мок сбросил два пустых стакана, которые со звоном разбились о каменный пол, поклонился и вышел из кабинета шефа комиссии убийств.

Бреслау, пятница, 5 сентября 1919 года, половина десятого утра

Окна обширного кабинета советника Йозефа Ильсхаймера выходили на Уршулинштрассе, а точнее говоря, на двускатную крышу гостиницы «Штадт Лейпциг». Ильсхаймеру нравилось наблюдать за одним клерком, который развлекался тем, что в одинаковом порядке складывал в ящик цветные карандаши, закрывал глаза, наобум вытаскивал один карандаш и проводил линию на листке бумаги. Надо было угадать цвет.

Вот и сейчас Ильсхаймер подсматривал, как клерк подвергает испытанию свою зрительную память. Однако сегодня это занятие надоело шефу отдела нравов быстрее, чем обычно, и он вспомнил, что перед ним за круглым столом уже несколько минут сидит Эберхард Мок в ожидании указаний и распоряжений.

Ильсхаймер обвел взглядом свой кабинет, до потолка заваленный папками с делами, которые под его руководством вел отдел нравов бреславльского полицайпрезидиума на протяжении двадцати лет. Все содержалось в полнейшем порядке, чем Ильсхаймер очень гордился. Нет, не зря он не позволял — вопреки пожеланиям сменяющих друг друга полицайпрезидентов — перенести материалы в главный архив, расположенный на первом этаже.

— Мне очень неприятно, Мок, — начал Ильсхаймер, — что вы больше не занимаетесь «делом четырех матросов». Думаю, вы также не испытываете радости по этому поводу.

— Благодарю за слова утешения.

— Тем не менее вас не отстраняют от следствия полностью. — Ильсхаймера неприятно поразило, что Мок не употребил слов «герр советник». — Вы должны будете побеседовать с доктором Казничем. Он выудит из вас информацию, которая поможет Мюльхаусу поймать убийцу.

— Я уже прошел один сеанс психоанализа с доктором Казничем, это ничего не дало.

— Наберитесь терпения, Мок.

Ильсхаймер наклонился к собеседнику поближе, но его ждало разочарование. Запаха перегара не чувствовалось. Заложив руки за спину, Ильсхаймер принялся расхаживать по кабинету.

— А теперь внимательно выслушайте меня. Я даю вам служебное поручение. Завтра вы отправляетесь в Кудова-Бан[39] вместе с доктором Казничем. Там вы пробудете сколько будет нужно…

— Я не хочу иметь ничего общего с доктором Казничем. — Мок заранее предчувствовал, что разговор предстоит тяжелый. — Герр советник, ну что из меня может вытянуть человек, которому я не доверяю и который мне не нравится?

— Прекрасно вас понимаю, Мок. — Ильсхаймер даже порозовел, услышав наконец, что к нему обращаются как положено. — Доктор сам знает, что вы к нему не питаете симпатии. Поэтому он решил сменить метод…

— Любопытно, — хмыкнул Мок. — Неужели он не будет меня расспрашивать, как я в детстве воровал с лотков яблоки и что испытывал в возрасте шести лет, когда обливал из сифона прохожих?

— Не будет. — Слова Мока явно позабавили советника. — Доктор Казнич подвергнет вас гипнозу. В этой области он прекрасный специалист.

— Не сомневаюсь. Только пусть он пробует свои методы на ком-нибудь другом. Я — полицейский и хочу вести нормальное расследование. — С каждым словом Мок все более одушевлялся. — Гибнут люди, которых я допрашивал по ходу «дела четырех матросов». Мне нельзя ни с кем разговаривать лично, нельзя никого допрашивать… Хорошо. Этим может заняться кто-то другой. Я же могу вести допрос по телефону… У меня есть прекрасная идея, очень простая…

— Мок, как вы не понимаете, что с вами никто не собирается обсуждать этот вопрос? Повторяю: я дал вам служебное поручение и меня совершенно не интересует, что при виде Казнича вы плачете и топаете ногами со злости.

Наступила пауза. Ильсхаймер глянул в окно на клерка, тренирующего память, и решил дожать подчиненного. Подперев кулаком подбородок, он впился глазами в Мока. Бывало, под взглядом Ильсхаймера трепетали закоренелые преступники.

— Вы очень много пьете. Полицейские нередко злоупотребляют спиртным, а их начальники смотрят на это сквозь пальцы. Но только не я! — гаркнул вдруг Ильсхаймер. — Я не выношу алкоголиков, Мок! Из-за пьянства вы потеряете работу! Понимаете, черти бы вас разодрали?

Черные глаза советника горели дьявольским огнем. Когда-то этот огонь пробуждал страх у отъявленных бандитов. Но ироническое выражение на лице Мока говорило Ильсхаймеру, что эти времена давно миновали.

Мок встал. Его медленно охватывал гнев, и он вовсе не собирался скрывать свои эмоции. Впервые за многие годы он почувствовал свое преимущество перед Ильсхаймером. Ведь достаточно одного его слова — и шеф городской полиции нравов погиб. Мок подошел к окну. «Не выйдет, ничего-то у меня не получится», — как мальчишка повторял он про себя, боясь спугнуть удачу. От окна Мок направился к вешалке, взял в руки котелок шефа. Шляпа была новехонькая, производства фабрики Хитце, о чем информировала ленточка с внутренней стороны.

— Новый котелок купили? — Мок сознательно опустил «герр советник». — А старый где?

— А вам-то что, Мок? С ума сошли? Мы здесь о деле говорим! — Ни один мускул не дрогнул на лице Ильсхаймера.

— Ваша старая шляпа у меня. — Мок торжествовал. — Я обнаружил ее в комнате Августа в гостинице «Южный парк».

— Не понимаю вас. — Глаза Ильсхаймера подернулись дымкой. — Как шеф комиссии нравов я допрашивал Августа Штреля, который занимается проституцией, это правда… Наверное, оставил у него свой котелок…

— Не только котелок. Вы, герр советник, оставили неизгладимые воспоминания в его сердце. До того неизгладимые, — блефовал Мок, повторяя про себя «не получится, не получится», — что Август их записал. Любопытные, доложу я вам, мемуары. — Мок оперся руками о письменный стол Ильсхаймера и задумчиво произнес: — Не кажется ли вам, герр советник, что у доктора Казнича и без меня забот хватает? К тому же известно ли вам, что я не слишком податлив на гипноз?

Ильсхаймер смотрел в окно на клерка. На этот раз болван вытащил не тот карандаш и со злости швырнул скоросшивателем в стену.

— А ведь правда, — кивнул Ильсхаймер, нимало не меняя выражения лица, — у доктора Казнича действительно накопилось много дел…

Бреслау, пятница, 5 сентября 1919 года, полдень

«Хорьх» Вирта и Цупицы остановился возле кондитерской неподалеку от университета. Дружки рэкетиры вышли из машины и направились к старинному зданию полицайпрезидиума. По дороге Цупица завернул в пивную, где купил сигареты «Силано».

Вход на лестницу в полицейском управлении перегораживал массивный барьер. Стрелка на нем самым недвусмысленным образом направляла всех посетителей в дежурку. Дежурили двое, сегодня это были Хандке и Бендер. Один сообщал о появлении незнакомых ему людей по телефону, другой сверлил посетителей подозрительным взглядом, словно рентгеновскими лучами просвечивал.

Вирта и Цупицу никто не останавливал и не просвечивал. Об их появлении Бендер и Хандке были предупреждены начальством и теперь, глядя на невысокого щеголя и мрачного верзилу, лишь убедились, что советник Ильсхаймер час назад сообщил их приметы совершенно верно.

— Откуда мне знакомы эти морды? — пробурчал Хандке, провожая взглядом парочку, исчезающую за стеклянной дверью главного вестибюля.

— Как попадется поганая харя, так уже и кажется, что кто-то знакомый, — обронил Бендер. — Работа такая…

Вирт и Цупица пересекли внутренний двор и вошли под арку. В ворота с Уршулинштрассе как раз въезжал арестантский фургон. Охранник с прищуром оглядел приятелей. По винтовой лестнице Вирт и Цупица поднялись на третий этаж и остановились перед солидной дверью. Табличка на двери разъясняла: «Отдел III-б. Начальник: советник уголовной полиции доктор Йозеф Ильсхаймер. Полицейские: ассистент уголовной полиции Эберхард Мок, секретари уголовной полиции Герберт Домагалла и Ганс Мараун, вахмистры уголовной полиции Франц Лембке и Курт Смолор».

Цупица громко постучал. Появился плешивый человек средних лет и, ни о чем не спрашивая, провел их по узкому коридорчику в большой кабинет, где стояли три письменных стола. За одним развалился заспанный Эберхард Мок, другой стоял пустой, за третий — расположенный ближе всего к двери с надписью «Доктор Йозеф Ильсхаймер» — сел встретивший их полицейский и продолжил разговор по телефону. Мок указал прибывшим на два массивных стула. Вирт и Цупица молча сели.

— Жарко, а? — исторг из себя Мок и обратился к плешивому: — У меня к вам просьба, Домагалла. Не могли бы вы принести моим гостям содовой воды?

Ничуть не удивившись, Домагалла кивнул, повесил трубку и вышел из комнаты.

— Слушать меня внимательно. — Мок, нахмурившись, потер плохо выбритую щеку. — Вы и я образуем следственную группу. Кроме нас в нее еще входит Смолор. Штабом станет ваша контора, где вы держите Китти и кельнера из «Венгерского короля». Каждое утро в девять у нас там совещание. — Мок вдруг уставился на Цупицу: — Ты чего смеешься? Думаешь, полицейским заделался? Объясни-ка ему, Вирт!

Вирт произвел рукой несколько жестов, и к Цупице вернулась серьезность.

— Прямо сейчас, — продолжал Мок, — мы отправляемся на поиски Смолора. Когда найдем его, разделимся. Смолор займется поручением, которое я ему дам. Потом я пойду прогуляться, а вы отправитесь следом и будете внимательно смотреть, нет ли за мной хвоста. Увидите кого подозрительного, сразу хватаете за жопу. Все поняли?

Вирт кивнул. Мок заговорил отрывисто:

— Я наведаюсь в плавучий бордель Норберта Риссе. Знаете это судно? Там я допрошу шефа. Глаз с него потом не спускайте, вы и ваши люди. И охраняйте. Чтобы волос с его головы не упал. Мы его используем в качестве приманки. Кое-кто захочет его убить. Убийцу изловить — и к вам под замок. А потом я на него посмотрю. Все ясно?

В комнату вошел Домагалла с сифоном и стаканами, поставил все на пустой стол и развернул «Бреслауэр цайтунг». С первой страницы газеты вопил заголовок: «Драка и дебош на бреславльском рынке». Пить никому не хотелось.

— Что именно ты сказал дружку жестами? — внезапно поинтересовался Мок.

— Чтобы не скалился попусту, — ответил Вирт.

— И все?

— Нет, еще кое-что… — Вирт замялся.

— Ну говори же! — подбодрил его Мок.

— Я сказал, что полицейский и бандит иногда одно и то же.

— Святая истинная правда, — подтвердил Домагалла, не отрываясь от газеты.

Бреслау, пятница, 5 сентября 1919 года, половина первого дня

Дежурные Бендер и Хандке долго думали, впускать ли вновь прибывшего. Личность сомнений не вызывала — этот человек был хорошо им знаком, — но вот его состояние… Вахмистр уголовной полиции Курт Смолор вроде не дышал перегаром, только как-то глупо улыбался и на ногах держался нетвердо. Дежурные усадили Смолора за стол, поставили перед ним кружку горячего чая, отошли в сторонку и стали тихонько переговариваться между собой.

— Пивка с похмелья дернул, — прошептал Хандке. — Но почему тогда от него спиртным не пахнет?

— Пес его знает, — отвечал Бендер. — Может, нажрался чего-нибудь. Говорят, петрушка отбивает любой запах.

— Ага, — с облегчением произнес Хандке. — Петрушки, значит, накушался. Так что приказа задерживать всех полицейских в пьяном виде мы не нарушаем. Он ведь не пьяный, просто какой-то…

— Точно, — лицо у Бендера прояснилось, — откуда мы знаем, пьян полицейский или у него всего лишь хорошее настроение? Вот когда дыхнет… А от этого сивухой не пахнет.

— Позвоним-ка лучше Моку, — предложил Хандке. — Только не Ильсхаймеру. Этот зануда не выносит пьяниц. А Мок — свой парень. Пусть он решает, как быть с подчиненным.

Сказано — сделано. И вот Мок уже отрывает вахмистра от кружки с чаем и, нежно придерживая за локоток, ведет по коридору направо. Одна из кабинок туалета оказалась занята — что подтверждала надпись на поворотной задвижке, — в другую вошли Мок со Смолором, заперлись и стали в молчании ждать, когда освободится соседний отсек. Наконец мазнула по стене цепочка, зажурчала вода, стукнула дверь туалета…

— Где ты был, сволочь?! — в бешенстве прорычал Мок. — Где умудрился так нажраться?

Смолор уселся на унитаз и вперил взор в коричневую перегородку. Мок схватил его за лацканы пиджака, приподнял и прижал к стене. Прямо перед его лицом очутились налитые кровью глаза, влажные ноздри и кривые зубы. Впервые Мок обратил внимание, до чего же Смолор некрасив. Просто ужас.

— Где ты был, падла?!

Смолор осклабился. Улыбка натягивала розовую кожу, веснушки куда-то пропали, в усах белели крупицы какого-то порошка, шея выделяла аромат дорогих дамских духов. Вид у Смолора был совершенно отвратительный. Мок уже замахнулся. Но не ударил.

Выходя из кабинки, он с такой силой хлопнул дверью, что задвижка крутанулась и на свет божий показалась надпись «занято». При этом замок заело.

Смолор попробовал последовать за Моком. Не тут-то было.

Смолор забарабанил в дверь.

Мок повернулся на каблуках и приблизился к запертой кабинке. В щели под дверью показалась ладонь Смолора. В ней была визитная карточка.

— Вот где я был, — послышалось из узилища, и на полу появилась еще одна визитка. — А здесь жили убитые матросы.

На обеих карточках имелись надписи, сделанные от руки. На обороте той, которую украшал герб и надпись «Баронесса Матильда фон Бокенхайм-унд-Билау Вагнерштрассе, 13», бисерным женским почерком было выведено: «Жду вас сегодня в моем будуаре, если не придете, податель сего потеряет работу». На визитке «Доктор Норберт Риссе, организация банкетов и танцевальных вечеров, судно „Вёльсунг“» Мок распознал корявый почерк Смолора: «Четверо матросов, Гартенштрассе, 46».

Эберхард вышел из туалета, закурил и бодро зашагал по коридору. Десятая за утро сигарета наконец подняла ему настроение. Проходя мимо дежурки, Мок бросил полицейским:

— Смолор посидит немного в сортире. Ему что-то нехорошо.

— Работа такая… — вздохнул Бендер.

Бреслау, пятница, 5 сентября 1919 года, без четверти час дня

Мок вернулся в свой кабинет, размахивая визиткой Норберта Риссе. Вирт и Цупица сидели на своих местах. В руках у Цупицы был сифон — он наливал содовую в высокие стаканы. Один стакан он подал Вирту, другой — входящему в комнату Моку. Единым глотком выпив воду, Мок швырнул визитку с каракулями Смолора на стол:

— Едем по этому адресу. Там сделаете то, что вам сказано, только следить придется не за Риссе, а за человеком, с которым я переговорю, ясно? Может, это будет дворник или сосед…

Из-за двери, ведущей в кабинет Ильсхаймера, донеслась брань. Мок подошел поближе и прислушался.

— Что за кавардак, черт вас возьми! — в ярости орал Ильсхаймер. — Вы старая канцелярская крыса, Домагалла, и уж извольте содержать наш архив в полном порядке!

— Герр советник, эта шлюха могла сделать себе татуировку недавно, — робко возражал Домагалла. — У нас ведь все расставлено по алфавиту, по фамилиям, а не по особым приметам.

— Вы и понятия не имеете о том, что представляет собой наш каталог! — закричал Ильсхаймер. — Я лично составлял подкаталоги, в том числе и по особым приметам! Меня просил об этом Мюльхаус! На случай, если возникнут трудности с опознанием тела! А теперь, когда какая-то курва покончила самоубийством, Мюльхаус обратился ко мне с просьбой: «Пошарьте в своем замечательном каталоге и найдите мне потаскуху, у которой на заднице вытатуировано солнце». И что мне ему отвечать? «У нас, господин советник, в каталоге бардак и таковая не зафиксирована»?

Домагалла ответил так тихо, что Мок не расслышал.

— А, чтоб вас! — завопил Ильсхаймер. — Только не говорите, что девка прикатила сюда на гастроли во время войны и поэтому ее нет в нашем архиве! Во время войны здесь работал я! А уж вести регистр я умею!

Домагалла опять что-то пробормотал. Мок приложил ухо к двери.

— Герр Домагалла… — Ильсхаймер уже не орал, а шипел — верный признак, что шеф вне себя. — Я без вас знаю, что в тюремном архиве все татуировки задокументированы…

Мок уже не слушал. «Не может быть, — подумал он. — Неужто это Иоханна, любовница директора Вошедта? Какие там гастроли, она как Пенелопа верно ждала своего Одиссея и в разврат ударилась, только когда муж не вернулся с войны народов. И уж точно она не сидела в тюрьме, где ей могли сделать татуировку на заднице». И Мок решил применить безотказный метод, который сегодня уже сработал в разговоре с Ильсхаймером. «До нее наверняка добрался этот скот, — говорил он про себя, — выколол глаза и повесил, наслаждаясь ее муками. Нет, сперва он велел ей написать письмо ко мне, а потом долго ломал руки-ноги, как тем матросам». В голове возникли столь яркие картины, что Эберхарду даже страшно стало, будто смерть заглянула ему в глаза.

Мок постучал. Из-за двери шефа донеслось рычание, которое Эберхард истолковал как «входите». Он и вошел.

— Я невольно подслушал ваш разговор. Прошу прощения, герр советник, не мог бы я узнать поподробнее об этом самоубийстве?

— Говорите, Домагалла, — махнул рукой Ильсхаймер.

— Мне позвонил секретарь уголовной полиции фон Галласен, — объяснил Домагалла. — Он выехал на самоубийство. Судя по одежде и косметике, проститутка. На ягодицах тюремная татуировка — солнышко и надпись «Со мной тебе будет жарко». Чтобы идентифицировать труп, я просматриваю наш архив.

— Место происшествия? — спросил Мок.

— Марташтрассе. Похоже, она прыгнула с крыши дома.

— Сколько лет?

— На глазок — под сорок.

Мок испустил такой вздох облегчения, что у пальмы в углу кабинета заколыхались листья. Крона пальмы вновь затрепетала, когда Мок захлопнул за собой дверь.

— Поехали, — сказал Мок Вирту и Цупице. — На Марташтрассе.

— He на Гартенштрассе, как на визитке? — уточнил Вирт.

— Нет, — раздраженно ответил Мок. — Фон Галласен еще очень молод. Ему двадцатилетняя девчонка, повидавшая виды, может показаться дамой лет сорока.

Вирт ничего не понял, но вопросов больше не задавал.

Бреслау, пятница, 5 сентября 1919 года, час дня

Сидя в «хорьхе» рядом с Виртом, Мок проклинал все на свете: жару, грянувшую ни с того ни с сего в сентябре, висящую в воздухе пыль, запах конского навоза и пота, нитки бабьего лета, которые так и липли к плохо выбритым щекам… В минуты раздражения Эберхард всегда вспоминал пассажи античных авторов, которые ему довелось анализировать в бытность гимназистом и студентом, мысленно повторял заученные наизусть патетические, лаконичные фразы Сенеки, вдохновенные гекзаметры Гомера и эффектные коды цицероновских периодов.

Зажмурившись, Мок увидел себя самого в гимназической форме, услышал ясные чистые звуки наречия античных римлян. В уличный гомон ворвался громкий голос учителя латыни Отто Моравеца, декламирующего пронзительно верный пассаж из «Утешения к Полибию» Сенеки:[40] «Quid est enim novi hominem mari, cuius tola vita nihil aliud, quam ad mortem iter est».[41] Мок открыл глаза, не желая, чтобы ему говорили о смерти. У залепленного рекламой газетного киоска на углу Фельдштрассе маленький мальчик протянул продавцу деньги, получив взамен «Ди Boxe» с приложением для детей.

Десятилетний Эберхард Мок бежит на вальденбургский вокзал, зажав в кулаке монетку в одну марку. Он хочет купить воскресное приложение для детей к «Ди Boxe». Сейчас он узнает, что было дальше с Билли Кидом на Диком Западе и удалось ли путешественнику доктору Фолькмеру избежать страшной смерти в котле у людоедов. Но продавец газет крутит головой: «Раскупили уже, попробуй поискать в другом месте». Маленький Эби, исполненный надежд, мчится к киоску рядом со школой — и тут его ждет извиняющаяся улыбка и качание головой. Эби, волоча ноги, тащится домой. Он уже знает: надо предполагать худшее. Упорно твердить про себя: «Не получится, не выйдет, новых приключений Билли Кида мне не достанется, я никогда не узнаю, что случилось с доктором Фолькмером». Так ты обманешь судьбу.

Тридцатишестилетний Эберхард Мок вдыхал горячую пыль, поражаясь глубине своих прозрений в столь юном возрасте. «Оборонительный пессимизм — вот лучшая жизненная позиция, — думал он. — Если окажешься не прав, то по крайней мере разочарование будет приятным».

Приободрившись, Мок озирал окрестности уже без прежнего раздражения. На углу Марташтрассе остановилась, перекрыв движение, конная повозка, нагруженная бочками и ящиками с надписью «Вилли Симеон. Настоящее францисканское пиво из Баварии». Двое рабочих в кепках и жилетах принялись перегружать товар на трехколесную телегу. В воображении Мока повозка обернулась фургоном судебных медиков. В ящике покоились не бутыли с пенистым напитком, но тело проститутки Иоханны. Вместо глаз у трупа кровавое море, рядом маленькая девочка и воющий пес. Девочка дергает покойницу за руку. Умей она читать, узнала бы из записки, зажатой в окоченевших пальцах, что в смерти мамы повинен некто Эберхард Мок, не желающий признавать свои ошибки и тем обрекающий на смерть еще многих и многих людей.

Дорога наконец освободилась; автомобиль въехал на Марташтрассе — тихую улочку, застроенную многоэтажными доходными домами. Мок коснулся плеча Вирта, и тот остановился, не доезжая метров ста до толпы, собравшейся на тротуаре у дома десять, где помещалась пивная Юста. Только к Юсту — Моку это было прекрасно известно — посетители входили через двор. Ассистент уголовной полиции вышел из «хорьха», а Вирт и Цупица — подчиняясь его четкому приказу — остались в машине. Мок прошел под арку, показал полицейскому свое удостоверение и начал подниматься по ступеням. На каждой площадке было по три квартиры, окна с лестничной клетки выходили во двор-колодец. Из всех кухонь открывался вид на тот же двор. Так последнее время строили дома для небогатых — дешевизна, экономия и теснота.

На площадке первого этажа у окна стояли двое мужчин. Один из них, полицейский при полной форме, в кивере со звездой, отвечал на вопросы щегольски одетого молодого человека. Мок пожал руку и одному, и второму — оба были ему хорошо знакомы. С полицейским в форме они виделись в последний раз пару месяцев назад, со щеголем в гражданском — сегодня утром. Первый именовался Роберт Штиг и состоял на должности участкового в этом районе, второй был Герхард фон Галласен, помощник Мюльхауса.

Мок выглянул в окно. На дне колодца лежал тюк, прикрытый простыней. «Когда-то это была женщина, — пронеслось в голове, — у нее был маленький ребенок и собачка-боксер».

— Ее имя уже установили? — спросил Мок, почти не сомневаясь, что покойницу звали Иоханна. — Глаза выколоты?

— С именем пока не ясно, — ответил фон Галласен, удивленный тем, что Мок пожал руку какому-то участковому. — Никто из зевак ее не знает. Ваш приятель Домагалла разыскал адрес какого-то сутенера, который живет здесь неподалеку…

Участковый Штиг указал на поднимавшихся по лестнице двух полицейских, рядом с которыми семенил невысокий линялый блондин в цилиндре:

— Вон его ведут.

— Я задал вам вопрос, выколоты ли у нее глаза? — повысил голос Мок, хотя ответ у него уже был готов: разумеется, изувер вставил ей в каждую глазницу штык и повернул.

— Нет… С чего это вы взяли? С глазами у нее все в порядке, — буркнул участковый Штиг и прикрикнул: — Тиц, пусть господин в цилиндре хорошенько рассмотрит тело, потом давай его сюда. Живо!

— Штиг, доложите мне все ab ovo,[42] — распорядился Мок, чем привел в бешенство фон Галласена, который как-никак по должности, росту и рождению был выше участкового и, согласно субординации, должен был рапортовать первым.

— Что доложить? — не понял Штиг.

— Все по порядку, — пояснил Мок. — Вас в школе разве латыни не учили?

— Сегодня утром Кристианна Зеелов из квартиры двадцать четыре на шестом этаже, — начал Штиг, — развешивала постиранное белье на крыше. Порыв ветра сбросил одну простыню во двор. Кристианна спустилась вниз и увидела труп. Дворник Альфред Тиц сообщил в участок. Вот и все. Желаете осмотреть труп?

Мок отрицательно покачал головой. Ему представилось изуродованное тело Иоханны, которое сердобольный ветер прикрыл простыней.

К ним подошел линялый блондин в цилиндре. Особой радости при виде Мока блондин не выказал.

— Ты ее знаешь, Хойер? — спросил Мок, и в голове у него прозвучал ответ: «Да. Зовут Иоханна, фамилии не помню».

— Нет, герр комиссар, — произнес сутенер. — Она не из нашего района. Она как-то сунулась в пивную во дворе, но мои девочки ее живо выставили. Мы не любим конкуренции.

— Она была такая красивая? — спросил Мок.

— В общем, ничего. — Скользкая ухмылка заиграла на физиономии Хойера. — По правде говоря, на ней можно было бы не худо подзаработать. Я уж хотел взять ее в команду, но девочки ее невзлюбили. Обидеть норовили. — Хойер опять улыбнулся, на этот раз Моку. — Под моей опекой шесть девушек. Ругаться сразу с шестью — это не для меня…

— Ладно, — буркнул Мок и приподнял котелок в знак прощания.

Его распирала радость: это не Иоханна. «Оборонительный пессимизм — вот лучшая жизненная позиция, — еще раз пришло ему в голову. — Сюрпризы должны быть приятными. Иначе какие же это сюрпризы?»

— Как именно ее обижали? — осведомился у Хойера фон Галласен.

«Парню все равно, о чем спрашивать, — подумал Мок. — Допросы ему все еще в новинку».

— Дразнили.

— Как? — не унимался начинающий следователь.

Мок навострил уши.

— Шелудивой, — хохотнул Хойер.

3. IX.1919

Мои мысли последнее время занимает антиципация[43] событий. Сегодня вечером, проходя мимо часового магазина, я увидел в витрине рекламу наручных часов на ремешке, который оборачивают вокруг запястья и застегивают. Такие часы до сих пор считаются новшеством и часто рекламируются. Вид смуглой мужской руки, обвитой ремешком, почему-то напомнил мне женскую ногу в чулке с подвязкой. Я зашел в ресторан, заказал ужин. Кельнер тайком положил мне на столик карточку с рекламой какого-то публичного дома. На карточке был рисунок — девушка в куцей юбчонке, из-под которой торчат чулки, перехваченные черными подвязками. Я спокойно поужинал, направился к дому, где скрылась проститутка, за которой я следил позавчера, и принялся ждать. Девушка вышла на улицу около полуночи, подмигнула мне заговорщицки. Вскоре мы уже были в экипаже. Не прошло и пятнадцати минут, как экипаж прибыл на то место, где мы приносим жертвы духам наших предков. Она разделась, за солидное вознаграждение позволила связать себя и не сопротивлялась, даже когда я затыкал ей рот кляпом. На шее у нее была гадкая экзема. Это была антиципация. Ведь не далее как вчера я принес в жертву науке директора В., шестидесяти лет, у которого была точно такая же экзема. И тоже на шее.

Я начал говорить. Девушка слушала, слушала, и вдруг от нее пошел дурной запах — видимо, от страха наступила дефекация. Немного отодвинувшись, я продолжал развивать свою тонкую интерпретацию двух пассажей из Аугштайнера. Вкратце я изложил следующее.

Инкарнации духа, пишет Аугштайнер, появляются во враждебном духу пространстве. Дух сам по себе добр, ибо тождествен идее человека, ибо сам ео ipso[44] есть эманация духовного элемента, который ex definitione[45] не может нести в себе зла, ибо ex definitione противопоставляет себя всякой субстанции, ergo[46] телесному началу, ergo носителю зла, этот дух инкарнирует там, где возникает элемент зла, дабы уравновесить этот атрибут самим собой. Таким образом, эманация духа влечет за собой естественную гармонию, то есть божественность. И вот частичное подтверждение тезисов Аугштайнера, полученное эмпирическим путем. Дух подлого директора В., шестидесяти лет, перенесся туда, где его, по сути, и принесли в жертву — в том доме, на первом этаже. Именно он указал то место, где директор В. спрятал лживое, обеляющее его письмо жене. И это не согласуется со взглядами Аугштайнера, поскольку дух сохранил лживость — ту самую, которая была в этом человеке при жизни; дух продолжал вершить зло, убеждая супругу, что муж ее был не бесстыдным прелюбодеем, но ангелом. И все-таки дух уничтожил зло, каким были, несомненно, подозрения жены директора В., и погрузил ее в блаженное неведение. А ведь блаженное неведение тождественно отсутствию зла, ergo — добру.

На примере проститутки я хотел проверить, действительно ли дух обладает большей проницательностью, чем я — направляющий его. Или же — говоря словами Аугштайнера, — может ли elementum spirituelle[47] действовать независимо от заклинателя. Эксперимент, начавшийся с введения этой женщины в состояние ужаса, показал следующее. Ломая ей руки и ноги, я всякий раз говорил ей, что в ее мучениях повинен Эберхард Мок, проживающий в Олевизене, на Плессерштрассе, 24. Глаз ей я выкалывать не стал, мне хотелось видеть в них страх и жажду мести. Кроме того, у меня имелась еще одна цель: дух должен был хорошенько меня запомнить. К кому он придет? Ко мне, который ее пытал, или к нему, главному виновнику ее смерти? Интересно, властен ли я над ее духом и смогу ли направить его в дом этого человека, представляющего для нас величайшее зло? Если по нужному адресу последуют проявления духовной энергии, это будет доказательством того, что у меня есть власть над elementum spirituelle. Я стану творцом новой теории материализации. Теории, подтвержденной опытом, между прочим.

Бреслау, пятница, 5 сентября 1919 года, половина второго дня

Действие кокаина подходило к концу. Смолор, узник сортира, только что помиравший со смеху над собой и своим положением, теперь призадумался, как бы ему отсюда вырваться. Проще всего попросить о помощи первого, кто войдет в туалет. Но минута шла за минутой, а в ватерклозете на первом этаже никто не появлялся, будто все полицейские, кому надлежало отдать долг природе, сговорились обходить проклятую уборную стороной. Смолор опустил крышку унитаза и сел, ругая последними словами двух человек, ввергнувших его в столь жалкое положение, — Мока и проектировщика отхожего места. Щель-то под дверью не превышала десяти сантиметров, а между верхней частью двери и потолком имелась преграда в виде рамы, разделенной на восемь крошечных окошечек. Поди вырвись.

Смолор взглянул на часы и понял, что в своем застенке уже находится больше часа. Значит, Мок специально не сказал дежурным, что дверь захлопнулась, только бы наказать подчиненного. От этой мысли у Смолора кровь прилила к голове. Сейчас его жена Урсула кормит обедом двух маленьких Смолоров и ведать не ведает, жив их отец или пал смертью храбрых в какой-нибудь темной подворотне, а может, помирает в госпитале… Чего бы ему не вернуться под утро домой, залезть под теплую перину и прижаться к спине жены? Так нет же, белый порошок носом втягивал! Кокаин лишил его семейных привязанностей и превратил в смеющегося дурачка, катавшегося по шелковым простыням баронессы фон Бокенхайм-унд-Билау. Смолор вспомнил, в каком напряжении живет его шеф, несущий смерть невинным людям, вспомнил собственные ночные подвиги и почувствовал отвращение к самому себе.

Вахмистр снял пиджак, обернул им руку, встал ногами на унитаз…

От сильнейшего удара два окошка вылетели сразу, осколки со звоном посыпались на пол.

Ну, явится кто-нибудь на шум или нет?

Тишина.

Смолор припомнил жизненную позицию шефа, он хорошо понимал ее суть. Тверди он сейчас про себя: «Никто меня не услышит» — сюда бы уже сбежалась тьма народу.

Смолор размахнулся. На этот раз удар пришелся по дереву. Два, три, четыре… Рама треснула лишь на пятом ударе. И вот уже под ногами Смолора хрустит стекло…

Вырвавшись из туалета, вахмистр помчался наверх, в комиссию нравов, открыл дверь своим ключом… Мок отсутствовал. В помещении пребывал один Домагалла, почти неразличимый под грудами папок.

Домагалла заметил вошедшего, и лицо его озарила надежда.

— Помогите-ка мне, Смолор, — распорядился он. — Надо найти шлюху по примете. У нее на заднице татуировка. Солнце и надпись «Со мной тебе будет жарко». Придется всю картотеку просмотреть.

На столе Мока лежал коричневый конверт.

— Письмо давно пришло? — спросил Смолор.

— Минуту назад дежурный принес.

Смолор схватил конверт.

— Письмо ведь не вам адресовано! — возмутился Домагалла.

Вскрывая конверт, Смолор убеждал себя: «Письмо точно от убийцы. Он наверняка укокошил эту Иоханну с экземой».

— Вам известно, что такое тайна переписки? — не отставал Домагалла.

— «Блаженны невидевшие и уверовавшие. Я умираю из-за тебя, Мок. Сознайся, что совершил ошибку, признайся, что уверовал. Если не хочешь больше видеть, как плачут маленькие дети. Иоханна Фойгтен», — негромко прочел Смолор.

Вахмистру опять пришла на ум гениальная находка Мока, «оборонительный пессимизм», и именно в этот момент Смолор утратил всякую веру в психологические теории своего шефа.

Бреслау, пятница, 5 сентября 1919 года, три часа дня

Мок велел Вирту остановиться у «Красной корчмы» на Карл-Марксштрассе.

— Можете возвращаться к своим делам. Следствие закончено.

Эберхард вышел из автомобиля и поплелся по пыльному тротуару. Пригревало солнышко, особенно жарко было спине и шее. Мок снял шляпу и перекинул через руку пиджак. Ноги в негнущихся ботинках потели, как в бане. Шмыгнув носом, Мок ощутил, как воняет все его тело. Нет уж, лучше пока обойти «Красную корчму» стороной.

Слева потянулись невысокие городские здания. Мок знал, что за ними простираются огороды. Из подворотни выехал мальчишка на велосипеде, одна рука на руле, в другой ведерко яблок. Со следствием покончено. Пришел конец бессонным ночам и пьянке. Уже никто не погибнет из-за него. Из красильни Келлинга выходили рабочие, жали друг другу руки на прощанье. «Сменю работу и уеду отсюда». Из ворот евангелистской школы вышел пастор Гердс, поклонился Моку. Пыль, жара, бабье лето и Иоханна, лежащая во дворе-колодце. Интересно, добрались ли до тела крысы? В таких дворах они прямо по стенам бегают, сжирают у жильцов продукты, вывешенные за окно. Карл-Марксштрассе, слава богу, осталась позади. Вот и Плессерштрассе — пустынная, поросшая акациями улица с булыжной мостовой. Дом Моков — первый слева.

Мок поднялся по ступенькам в мясную лавку дяди Эдуарда, вскарабкался на второй этаж. В квартире никого. На кухне остатки обеда — суп из огурцов и картошка со шкварками. Эберхард открыл окно. До него донеслось ворчание собаки почтальона Доше. Отец сидел на лавке в тени и играл с Ротом. Пес вцепился зубами в трость старика, делая вид, будто старается ее отнять. Мок помахал отцу, попробовал улыбнуться. Отец поднялся с места и сердито заковылял к дому.

Эберхард налил в таз холодной воды из ведра, отнес таз в свое логово, повесил одежду на спинку кровати, швырнул под кровать белье и носки. Заскрипела лестница, стукнула крышка люка, послышалось свистящее дыхание отца.

— Опять напился! — приветствовал сына Мок-старший.

Намылив шею и грудь, Эберхард сел в ледяную воду. От холода яйца сводило. За полог заглянул Рот; виляя хвостом, пес встал на задние лапы. Мок погладил его по голове мокрой ладонью и продолжил водные процедуры.

— Что происходит? Что все это значит? — кричал отец, громыхая конфорками. — Ты почему дома не ночевал?

Мок вымыл ноги, облился из кувшина, основательно намочив пол в комнате, влез в старый халат и вышел на кухню. Вид у отца был угрожающий: седые волосы торчали в разные стороны, глаза из-под очков метали молнии. Не обращая на старика ни малейшего внимания, Мок вытащил из-под печки тряпку, вытер пол в спальне, потом лег на кровать и уставился в потолок. Потеки на стене напоминали человеческое лицо, только чье? Казалось бы, после сегодняшнего ему всюду должны были мерещиться черты убитой Иоханны. Ничего подобного. Моку даже стало немного стыдно.

— Иди супу поешь! — позвал отец.

Мок поднялся, сел за стол и принялся за трапезу. Первый глоток упал в окаменевший желудок, второй застрял где-то по дороге. Эберхард отложил ложку.

— Съем немного погодя.

— Немного погодя все остынет. Мне опять подогревать? Я тебе не кухарка!

Маленький Эби Мок сидит за столом и глотает картофельные клецки. «Ешь, а то остынут», — говорит отец, раскуривая трубку. Эби запивает клецки кислым молоком, чувствуя, как скользкие окатыши заполняют желудок, забивают пищевод, липнут к небу, не дают дышать… «Папа, я больше не могу». — «Из-за стола не встанешь, пока не съешь. Очень вкусные клецки. Что ты о себе возомнил, сопляк, свиней мы не держим! Все надо съесть! Смотри, с каким аппетитом Франц кушает!»

— Не могу. — Мок отодвинул тарелку. — Не готовьте на меня. Я столько раз говорил.

Поднявшись, Эберхард прошел в спальню, открыл шкаф и положил на кровать чистую нижнюю рубаху и кальсоны.

— И ведь тарелку отталкивает, свинья такая. — Легкие у отца уже не свистели, а хрипели. — А я, старый дед, мой за него, делай за него…

Мок тщательно оделся, поднял крышку люка и застучал каблуками по ступеням. Только выйдя на улицу, он понял, что ему уже совершенно не хочется в «Красную корчму». Усевшись на лавке под акацией, Эберхард закурил. Послышались шаги отца и лай Рота. Вот и сам Виллибальд Мок показался на крылечке, на котором когда-то толпились клиенты его брата Эдуарда. В руках жестяная миска, наполненная дымящейся картошкой.

— Скушаешь? — спросил сына Виллибальд.

Эберхард Мок встал и поплелся со двора. Отойдя на приличное расстояние, оглянулся. Маленький, жалкий, отец так и стоял на крыльце, держа в руках миску с толченой картошкой, от которой поднимался пар.

Бреслау, суббота, 6 сентября 1919 года, три часа ночи

Рыжеволосая сестра милосердия погладила Мока по ладони. Ее белая кожа была такая гладкая, что, казалось, слеза, упавшая с ресниц, скатится по щеке в мгновение ока. Девушка сняла чепец, распустила волосы. Медные волны с тихим шелестом расплескались по накрахмаленному халату. Красавица склонилась над Эберхардом, он ощутил запах ее дыхания, легонько коснулся пышной груди. Сестра отпрянула и опрокинула столик, стоявший у койки. Только вместо металлического звона послышалось нечто сдавленное, раскатистое. Гул все нарастал и нарастал. Будто кто-то колотит кулаками в деревянную дверь.

Мок сел на кровати и отдернул полог. По телу пробежала ледяная дрожь. «Наверное, от голода, — подумал Эберхард, — я вчера ничего не ел». Тьма вокруг была кромешная. Мок зажег свечу и осмотрелся. Отец тихонько похрапывал, собака почтальона Доше внимательно смотрела на старика, в глазах ее светилось дружелюбие. Мок сунул руку под подушку, где у него по привычке, оставшейся с войны, всегда лежал маузер, и шагнул на середину комнаты. Он готов был поклясться, что его разбудил скрип крышки люка, ведущего в бывшую мясную лавку. Мок лег на пол, чуть приподнял крышку, стараясь разглядеть, что там, внизу, сквозь узкую щель. Щель пошире предоставила бы незваному гостю отличную возможность для нападения… Резким движением Мок распахнул крышку. Никого. Эберхард — по спине его так и бегали холодные мурашки — посветил вниз свечой. Верхние ступени, все остальное теряется во мраке. Мок глянул на собаку — та лежала спокойно, положив морду на лапы и хлопая сонными глазами. Поведение пса говорило, что никакой опасности нет. Мок спустился по лестнице и высоко поднял свечу.

В бывшей мясной лавке было пусто. Мок осветил решетку слива и, не обнаружив ничего, вышел на крыльцо. Ночь была тихая, но прохладная. Заперев дверь на засов, Мок вернулся наверх. Зевнув, он поставил на стол зажженную свечу и, не задергивая полога, лег. Перед глазами поплыли картины прошедшего дня: скандал на улице, разинутые рты, обрывки разговоров, хромая извозчичья лошадь, торговец с тележкой. С тележки что-то с громким шелестом сыплется на булыжную мостовую…

Мок вскочил на ноги, кинулся к отцу. Тот спал, собака рычала. Эберхарда обдало холодом — пес смотрел на крышку люка и скалил зубы. Вцепившись в маузер, Мок почувствовал влагу под мышками. Пес вдруг замахал хвостом, встал на задние лапы и принялся крутиться вокруг своей оси, как давеча, когда Мок мылся. Так же неожиданно пес прервал свой цирковой номер и улегся на прежнее место с явным намерением поспать.

Долгое время Мок слышал только глухие удары собственного сердца.

Уснуть в эту ночь ему так и не удалось.

Бреслау, суббота, 6 сентября 1919 года, семь утра

За открытым окном кабинета доктора Корнелиуса Рютгарда щебетали птицы. Мок стоял у окна, вдыхая свежий запах мокрой травы, чуть согретой утренним солнцем. Из ванной комнаты по соседству с кабинетом доносилось пение доктора Рютгарда — верный знак, что острая бритва выходит победительницей в состязании с щетиной. Слуга доктора постучал в дверь, без позволения вошел и поставил на столик поднос с кофейным прибором. Мок кивком головы поблагодарил и сел в кресло у письменного стола.

Наливая кофе, Мок заметил, что носик кофейника постукивает о край чашки — настолько у него тряслись руки. Чтобы успокоиться, он принялся внимательно рассматривать чашки. Ничего особенного, вальденбургский фарфор, о чем с предательской готовностью сообщало фирменное клеймо. Отхлебнув ароматного кофе «Хайнц», Мок услышал сдавленный стон. Поставил чашку на мраморную столешницу, прислушался. Пение в ванной становилось то громче, то тише, это — как догадывался Мок — доктор Рютгард полоскал рот, смывая остатки зубного порошка. Когда в очередной раз все стихло, Мок вышел из кабинета в прихожую. Из-за закрытых дверей рядом с проходом на кухню донесся еще один стон. Эберхард подошел поближе и напряг все свои пять чувств.

Слух подсказал ему, что там, за дверью, кто-то мечется в постели, рыдая, и после каждого всхлипывания бьет рукой по подушке. Обоняние улавливало слабый запах духов в застоявшемся воздухе спальни.

— Надеюсь, ты не собираешься врываться к моей дочке в спальню? — Доктор Рютгард стоял в конце коридора в темно-бордовом стеганом халате с бархатными отворотами, гневно смотрел на Мока и совсем не походил на человека, который только что напевал куплет из оперетты Ашера «О чем мечтают девушки». Высказавшись, доктор прошел в свой кабинет и громко хлопнул дверью.

Поведение лучшего друга озадачило Мока. В его распухшей от бессонницы голове мелькнуло воспоминание о позавчерашней ночной прогулке, о девушке-бунтарке, с которой он повел себя не совсем как джентльмен. В ушах, минуту назад жадно вслушивающихся в отголоски девичьего отчаяния, зазвучали разные формы глаголов «ублажать» и «удовлетворять», которыми он щедро уснастил свою беседу с молодой женщиной, разрывающейся между страстью к нежному негодяю и любовью к властному отцу. Мок вдруг осознал, что, допросив позавчера негодяя, он бросил его на произвол судьбы, и вот теперь за закрытыми дверями спальни Кристель Рютгард вжимает лицо в подушку, только бы приглушить раздирающие душу рыдания. Эберхард снял трубку стоящего в прихожей телефона, набрал номер Вирта. Не обращая внимания на служанку, которая как раз вошла в квартиру с корзинкой теплых булок, Мок прохрипел:

— Вирт, я знаю, что сейчас несусветная рань. Не говори ничего, только слушай. Запрешь в «камере хранения» Альфреда Зорга. Того самого, которого я допрашивал во дворе за «Тремя коронами». Он либо там, либо в «Четырех временах года».

Не успел Мок повесить трубку, как в дверях спальни показалась Кристель Рютгард. Ее опухшие глаза метали молнии, и сейчас она была очень похожа на своего отца.

— За что вы хотите посадить Альфреда?! Что он вам сделал?!

Мок повернулся к Кристель спиной и направился в кабинет ее отца.

— Подлое чудовище! Мерзкий пьяница! — неслось из коридора, когда Мок закрывал дверь изнутри.

Доктор Рютгард, высунувшись в окно, выливал на газон кофе из чашки, из которой только что пил Мок. Услышав шум, доктор обернулся.

— Свой кофе ты уже выпил, Мок. А теперь уходи прочь!

— Ты ведешь себя, как оскорбленная графиня. — Моку очень понравилось это выражение, он ощутил в душе веселую злость и даже не пытался согнать с лица усмешку. — Говори без обиняков, что случилось? И пожалуйста, без мелодраматичных жестов и бессмысленных слов вроде «И ты еще спрашиваешь?».

— Моя дочь позавчера вернулась ночью с концерта в расстроенных чувствах. — Рютгард так и стоял у окна с кофейной чашкой в руках. — Она сказала, что после представления решила прогуляться и повстречала тебя. Ты был пьян и настаивал, что отведешь ее домой. Когда ты навязался в провожатые, то повел себя как хам. Понимай это как отказ от дома.

Мок напряг память, но ни один латинский стих, ни один отрывок из античной прозы — привычные успокоительные средства — не приходил на ум. На стене перед ним висела гравюра, изображающая исцеление бесноватого. В нижней части картины виднелась дата: 1756. И тут Мок понял, как подавить бешенство. Ему вспомнилась сцена из гимназической жизни: профессор Моравец называет наугад ученикам ключевые даты из истории Германии, а те переводят их на латинский язык.

— Anno Domini millésime septingentesimo quinquagesimo sexto,[48] — изрек Мок и поудобнее устроился в кресле.

— Ты что, рехнулся? — Рот у Рютгарда распахнулся от удивления, а чашка сама крутанулась на пальце, и несколько капель кофе упало на письменный стол.

— Если ты веришь дочке, дальнейший разговор не имеет смысла. — Мок оперся о стол, глядя Рютгарду прямо в глаза. — Мне продолжать или подчиниться приказу вашего сиятельства и покинуть дом?

— Продолжай, — просипел Рютгард и нажал рукой на голову аиста, стоящего на миниатюрном рояле красного дерева. Рояль раскрылся, аист дернул головой и взял в клюв сигарету — клавиатура представляла собой не что иное, как длинный ряд сигарет.

Забрав у аиста сигарету, Рютгард захлопнул крышку рояля.

— В рассказе твоей дочки правда только то, что я употребил слова, которые в присутствии девушки из хорошего дома произносить не следует. Больше я тебе ничего не скажу. И не потому, что дал честное слово молчать. При таких обстоятельствах я бы мог его и нарушить. Просто кто-то сказал, что правда подобна приговору. Ты не заслужил приговора.

Рютгард торопливо, жадно затягивался, выпуская дым через нос. В комнате повисла голубая мгла.

— Налей себе кофе, — тихо произнес Корнелиус. — Меня не интересует, что делала моя дочь. Наверное, то же самое, чем так любила заниматься ее мать. Я тебе никогда не говорил…

— О ее матери ты вообще никогда не говорил. Знаю только, что она умерла в Камеруне от холеры. Еще до войны, когда ты получил там хорошее место.

— Я и так рассказал слишком много. — Рютгард смотрел не на Мока, а куда-то в угол комнаты. — Да поглотит ее вечное молчание…

Не говоря ни слова, Мок откинулся на спинку кресла. Внезапно Рютгард приблизился к креслу, налил Моку кофе в вальденбургскую чашку, затем, прибегнув к услугам аиста, сунул ему в рот сигарету. После чего вышел из кабинета, оставив своего гостя с незажженной сигаретой во рту.

Бреслау, суббота, 6 сентября 1919 года, половина восьмого утра

Мок с Рютгардом сидели в столовой и поглощали яйца в мешочек. В специальных высоких стеклянных стаканчиках, покрытых узором в виде изгибающихся лилий, кроме очищенных от скорлупы яиц помещались еще кусочки масла и листья петрушки.

— Говори, Эббо, — Рютгард полил хрустящую булку медом, — что тебе от меня нужно на этот раз?

— Голодовка мне не помогла. — С аппетитом проглотив яичную массу, Мок положил себе на тарелку две телячьи сардельки. — Я ничего не ел, и мне все равно снились кошмары. То, что я сейчас скажу, наверное, вызовет у тебя смех. Или в лучшем случае недоверие…

— Так говори. — Рютгард набросился на грушу с ножом для фруктов.

— Помнишь, как на фронте мы по ночам рассказывали друг другу про всякую чертовщину? (Доктор промычал что-то в знак согласия.) Помнишь байки фельдфебеля Ноймана о привидениях в его доме? (Доктор издал тот же звук.) Так вот у меня в доме привидения. Понимаешь, Рютгард? Нечистая сила.

— Я бы мог спросить: как — привидения? Но во-первых, ты не любишь таких вопросов, а во-вторых, мне уже пора в госпиталь. Однако я тебя выслушаю. Поговорим по дороге. А пока я спрошу: как призраки проявляют себя?

— Они шумят… — Мок проглотил кусок сардельки. — По ночам меня будит шум. Во сне я вижу людей с выколотыми глазами, а потом просыпаюсь от ударов в пол.

— И это все? — В дверях столовой Рютгард пропустил Мока вперед.

— Да. — Мок принял от слуги свой котелок. — Больше ничего.

— Эберхард, выслушай меня внимательно, — раздумчиво начал Рютгард уже на лестнице. — Я не психиатр, однако, как и все в наши дни, интересуюсь теориями Фрейда и Юнга. Мое мнение: у них очень много верного. (Друзья вышли на залитую солнцем Ландсбергштрассе и двинулись вдоль парка.) Особенно в том, что касается отношений родителей и детей. Оба пишут также о паранормальных явлениях. Вроде бы Юнг столкнулся с чем-то подобным в собственном доме в Вене. И Фрейд, и Юнг рекомендуют в этих случаях гипноз… Может, тебе попробовать?

— Не понимаю, зачем? (Друзья свернули на Кляйнбургштрассе, остановились, чтобы пропустить женщину с большой плетеной коляской, а потом бодро зашагали дальше, оставляя позади здание народного училища, сад и детскую площадку.) Ведь это происходит у меня в доме, а не в голове!

Рютгард улыбнулся.

— Студентом-медиком я прочел несколько трактатов Гиппократа на греческом. (Теперь они шли по Киршеналлее, впереди маячила огромная водонапорная башня.) Твой конек, между прочим… Намучился я с этими греческими текстами… В одном из них есть описание мозга козы, страдающей падучей болезнью. Разумеется, теперь никто не поручится, была ли это настоящая эпилепсия. Гиппократ рассек мозг козы и констатировал, что в нем слишком много жидкости. Наверное, у несчастного животного были какие-то видения, а ведь достаточно было отсосать у него из мозга воду. Вот и у тебя то же самое. За шум у тебя в доме отвечает какой-то участок твоего мозга. Достаточно на него воздействовать — возможно, именно при помощи гипноза, — и все прекратится. Тебе никогда уже не приснятся убитые слепцы, розыском убийцы которых ты сейчас занят…

— Ты хочешь сказать, — Мок остановился, снял шляпу и вытер лицо платком, — что привидения сидят у меня в мозгу и объективно не существуют?

— Ну разумеется! — обрадованно воскликнул Рютгард. — Твой отец их слышит? Твоя собака их слышит?

— Отец глуховат, — Мок не двигался с места, — а собака слышит. Рычит на кого-то, ласкается…

— Собака реагирует на тебя, вот и все.

В пылу спора Рютгард даже раскраснелся. Они миновали водонапорную башню и шли теперь по узкой дорожке между спортивной площадкой и лютеранским кладбищем. Взяв Мока под руку, Рютгард ускорил шаг:

— Пойдем-ка побыстрее, а то я опоздаю. Вот что я тебе скажу. Что-то в твоей голове будит тебя, а ты будишь собаку. Собака, видя, что хозяин на ногах, приветствует тебя. Понимаешь? Она ласкается не к призраку, а к тебе…

Наступила пауза. Мок никак не мог подобрать нужных слов.

— Будь ты на моем месте, иначе бы заговорил, — нашелся он наконец, когда они уже приближались к массивному зданию госпиталя Венцеля-Ханке, где доктор Рютгард работал в отделении инфекционных заболеваний. — Пес стоит довольно далеко от меня, у самой крышки люка, и машет хвостом.

— Знаешь что? — Рютгард остановился на лестнице, ведущей к входу в госпиталь, и испытующе посмотрел на Мока. Сентябрьское солнце высвечивало все морщины и мешочки на лице у Эберхарда. — Я тебе докажу свою правоту. Сегодня я переночую у тебя. У меня очень чуткий сон, я просыпаюсь от малейшего шороха. Если духи существуют объективно, сегодня я об этом узнаю. До вечера! После ужина я у тебя. Явлюсь еще до полуночи, до «часа призраков»!

Рютгард уже открывал массивные двери и раскланивался со стариком-швейцаром, когда Мок его окликнул. Фронтовой товарищ бежал за ним по лестнице — мрачная сосредоточенность на лице, неподвижный взгляд.

— Ты сказал что-то об убитых слепцах. — Эберхард схватил Рютгарда за рукав, в голосе у него звенел страх. — Откуда тебе известно о следствии, которое я сейчас веду? Я что, проболтался по пьяной лавочке в среду? Да?

— Ни в коем случае. — Рютгард крепко сжал Моку руку. — По пьянке тебя тянет на подвиги куда похлеще, о которых ты и не вспоминаешь никогда. Про убийства я знаю от малютки Эльфриды с Ройшерштрассе.

— От кого?! Ты не в себе, что ли?! — Мок попытался вырвать руку из железных тисков.

— Тебе ведь прекрасно знакома Ройшерштрассе. — Рютгард не выпускал руку Мока. — Там полно внутренних дворов. Если бы в середине дня ты вошел в один из них, что бы ты услышал, Эббо?

— Не знаю… Ну, крики детей, возвращающихся из школы… Шум фабричных машин… Бормотание пьяниц…

— Что еще? Подумай.

— Пение шарманщиков…

— В самую точку. — Рютгард отпустил наконец руку друга. — Одного из шарманщиков зовут Бруно. Он слепой, потерял глаза на войне, взрывом выбило. Он играет, а поет его дочка, малютка Эльфрида. При этом у Бруно из пустых глазниц текут слезы. Сходи, послушай, о чем ее песня.

Бреслау, суббота, 6 сентября 1919 года, полдень

Сидя у себя в кабинете в полицайпрезидиуме, Мок пытался бороться с навязчивым мотивчиком, который вертелся у него в голове уже больше часа — с того самого момента, когда он вернулся с прогулки по сумрачным лабиринтам внутренних дворов между Ройшерштрассе и Антониенштрассе. В темных закоулках, где даже жаркие солнечные лучи пасовали перед вечной затхлой сыростью, раскладывали свой товар продавцы кухонной утвари, в снопах искр крутили колеса точильщики, неторопливо, с достоинством вертели ручки своих инструментов шарманщики. Звуки воровских песенок и жестоких романсов наполняли каменные мешки. Только номер, который исполняла девятилетняя дочка шарманщика Бруно, не подходил ни под одну из этих двух категорий.

Войне — конец. Но у нас в Бреслау

Кровь продолжает литься ручьем.

Убийца снискал себе жуткую славу,

Муки людские ему нипочем.

Герберт Домагалла за соседним столом деловито стучал по клавишам пишущей машинки «Торпедо», преобразуя показания сидящей перед ним проститутки в размеренный стрекот хорошо смазанного механизма. Схватив со стола карандаш, Мок с треском переломил его. Щепочка попала проститутке в щеку, та бросила на Эберхарда злобный взгляд. Мок тоже глядел на нее, но перед глазами у него стоял он сам — вчерашний энергичный шантажист, получивший от своего начальника карт-бланш на любые действия, с головой, полной идей, идущий вместе со своими неизменными помощниками-преступниками по следу. И вот стоило умереть проститутке с лишаем на шее, как героическая личность превращается в жалкого слюнтяя, который боится пальцем пошевелить и трясется по ночам от страха перед воображаемыми духами, а наутро плачется в жилетку фронтовому товарищу, раскисая окончательно.

В темных трущобах вампир притаился,

Полиция в городе сбилась с ног.

Рыщет по улицам, сна лишившись,

Сам комиссар полиции Мок.

У комиссара свои причины,

Но я вам про них ничего не скажу.

Как вспомню про страшную смерть невинных,

Так прямо от ужаса вся дрожу.

Мок подпер одним кулаком подбородок, а другим стукнул по столу. Подпрыгнули чернильница и костяная вставочка с покусанным кончиком, затрясся старый флакончик с песком, украшенный гербом Бреслау, зашелестела свернутая в трубку газета с заголовком на первой странице, кричащим: «Наши узники возвращаются». Проститутка опять посмотрела на Мока.

— Видела бы ты меня вчера… — сообщил ей Мок шепотом.

— Что? — одновременно спросили Домагалла и допрашиваемая.

Мок им не ответил, но закончил про себя: «…вот полюбовалась бы на кретина, у которого семь пятниц на неделе. То ты оставляешь Альфреда Зорга убийце на растерзание, то приказываешь Вирту посадить Зорга в „камеру хранения“. То готов спровоцировать убийцу, то распускаешь нюни: мол, если ты кого-нибудь допросишь, значит, этот человек обречен. Ты раздобыл адрес „четырех матросов“, но почему-то туда не поехал. Боишься, что опять кого-то убьют из-за тебя? Ты, как Медуза горгона, убиваешь взглядом. Тебе стоит только глянуть — и в легких дырка. Так как же, мать-перемать, вести следствие? Не смотреть на людей? Не допрашивать их? Общаться по почте?»

На последний вопрос ответ нашелся сразу.

— Говори с ними по телефону, — вслух произнес Мок, что не удивило уже ни Домагаллу, ни его собеседницу.

Вырвать глаза и проткнуть сердце спицей —

Вот он, убийцы кровавый след.

Эй, комиссар, ну когда прекратится

Ужас, названья которому нет?

Скажи, Эберхард, ведь тебе известно,

С чего это изверг так озверел?

Скажи нам открыто, поведай нам честно,

Сколько еще будет мертвых тел?

Мок набрал номер соседа Смолора, герра адвоката Макса Грочля, и попросил сообщить о звонке вахмистру. Минут через десять вежливый, хорошо поставленный голос довел до сведения Мока, что заплаканная Урсула Смолор понятия не имеет, куда вчера ушел вдребезги пьяный муж. Поблагодарив адвоката, Эберхард с яростью швырнул трубку, чуть не опрокинув телефонный аппарат. Моку, в отличие от безутешной Урсулы, было доподлинно известно местонахождение ее супруга — вот уже два дня Смолор вращался в аристократических кругах Бреслау.

Письма приходят тебе от вампира,

В них он, конечно же, все объяснил.

Ну-ка, давай, расскажи всему миру,

За что изувер семерых убил?

Новая мысль слегка приглушила песенку маленькой шарманщицы. Ведь Смолор не единственный член его неофициальной следственной группы. Есть и другие, которым он может безгранично доверять. Мок набрал номер экспедиторской фирмы «Бимкраут и Эберштайн». После двух долгих гудков в трубке раздался голос, который не мог принадлежать ни Бимкрауту, ни даже Эберштайну по той простой причине, что оба давным-давно отошли в мир иной. Их фамилии с надгробий старого кладбища Святого Бернара перекочевали на регистрационное свидетельство предприятия исключительно в качестве прикрытия. Настоящим хозяином был совсем другой человек, да и деятельность ее имела мало общего с уставом фирмы.

— Слушай, Вирт… — сказал Мок, провожая взглядом проститутку, которая, уходя, с очаровательной улыбкой шептала что-то на ухо Домагалле. — Что? Что ты говоришь? Ну ты и выражаешься… Скажи культурно: «Зорг и Колиш домогаются фрейлейн Кэте». Рассади их по разным помещениям! А теперь не забивай мне голову всякой чепухой и слушай! Мы идем на дело…

Мок еще раз взглянул на Домагаллу с подопечной и быстро стал отдавать распоряжения. В голове у него звучал голосок Эльфриды, допевавшей последний куплет:

Когда же шарманка моя перестанет

Печальную песню людям играть?

Когда же счастливое время настанет

И город сможет спокойно спать?

Бреслау, суббота, 6 сентября 1919 года, два часа дня

Эрих Френцель, дворник в квартале между Гартенштрассе, Агнесштрассе, Тауэнцинштрассе и Швайдницштрассе, сидел на лавке во вверенном его попечению дворе, изнуряя свои просто устроенные мозги решением столь же несложной проблемы: куда отправиться в субботу вечером? Можно далеко не ходить, в пивной Барча за углом к кружечке пива полагается кровяная колбаса с горохом, а можно посетить потайную комнату в кафе Орлиха, там дают ореховую водку и капусту со шкварками. Первый вариант был хорош тем, что у Барча появился новый аккордеонист — из Швабии, как и сам Френцель, — который играет мелодии родного края, а второй был весьма привлекателен для Френцеля как для азартного игрока. В потайном помещении на задах кафе Орлиха собирались силачи, ставили локти на столы и напрягали мышцы, меряясь силами и совершенно не обращая внимания на многочисленных болельщиков вроде Френцеля, игравших на тотализаторе. Дворник припомнил, что ожидается прибытие в Бреслау знаменитого мастера рукоборья из Польши и что сам он на прошлой неделе позорно много проиграл, так что второй вариант казался ему все же привлекательнее.

Ход мыслей дворника нарушил большой фургон, вкатившийся во двор со стороны Агнесштрассе. Фургон был пуст; брезентовый тент с названием фирмы, которое Френцель по близорукости не разглядел, трепался по ветру. Дворник поднялся с места, застегнулся на все пуговицы, поправил фуражку с треснувшим козырьком и — воображая себя солдатом и наливаясь злостью — зашаркал начищенными башмаками по булыжнику. Как этот наглый возница осмелился въехать во двор, несмотря на прямой запрет, висевший на воротах со стороны Агнесштрассе? И с чего это ломовик вперся во двор, вокруг которого во всем квартале только жилые здания и ни одной фирмы, куда бы фургон мог доставлять товар! Френцель даже зафыркал от злости, проходя мимо трех девочек, прыгающих через скакалку.

При виде невысокого мужчины, спрыгнувшего с козел и расстегивающего брюки аккурат перед старой липой, которую посадил еще отец Френцеля, дворник вышел из себя.

— Эй, похоронная команда! — заорал он, бросившись к фургону. — Не сметь здесь ссать! Тут детишки играют!

Невысокий кучер удивленно посмотрел на приближающегося дворника, застегнул ширинку и умоляюще сложил руки. Этот жест не произвел на Френцеля ровно никакого впечатления. У дворника даже усы встали дыбом, он снова почувствовал себя храбрым бомбардиром, который повидал виды и готов расправиться с каждым, кто нарушает порядок. Славный замах метлой — а мерзавцу хоть бы хны. Френцель замахнулся еще раз, всерьез целясь в голову вознице, но метла вдруг застыла в воздухе. В руках могучего верзилы в кепке, жилете и высоких ботинках любимая игрушка ведьм выглядела тонким прутиком.

Это было последнее, что увидел дворник, прежде чем на него обрушилась тьма.

Бреслау, суббота, 6 сентября 1919 года, три часа дня

На залитой солнцем улице Шубрюкке показался Эберхард Мок, огляделся и медленно двинулся в сторону приземистого здания гимназии св. Маттиаса. «Осень наступила», — казалось, говорили каштаны у памятника святому Яну Непомуцкому. Полюбовавшись красотами природы, Мок скрылся за дверью гимназической церкви. Затем на паперти возникла фигура высокого господина. В каждого, кто приближался к церкви, мужчина с подозрением вглядывался.

Когда у входа в дом Божий возникла пожилая дама в черном, высокий загородил ей дорогу.

— Храм закрыт, — вежливо сообщил он.

У дамы от удивления глаза на лоб полезли. Придя в себя, она снисходительно произнесла:

— Мой милый, церковь — не лавочка. Храм всегда открыт, в нем найдется место и для тебя.

— Слышь, дамочка, сама уйдешь или тебя под жопу пнуть? — все тем же вежливым тоном осведомился церковный цербер.

— Хам! — взвизгнула дамочка и растерянно огляделась. Никто не спешил на помощь. Пришлось повернуться и направиться в сторону Уршулинштрассе, обиженно выпятив зад.

Второй охранник обретался у входа в церковную ризницу со стороны гимназического сада. Дверь внезапно распахнулась, на пороге показались Мок и священник, пожимающие друг другу руки.

И вот Мок уже стоит рядом с охранником.

— Никого? — спрашивает он.

— Никого, — слышится в ответ.

— Дукш у главного входа. Передай ему, он свободен. Сам тоже можешь идти.

По узкому переулку Мок вышел на Бургштрассе. Сторож закрыл за ним ворота. Здание гимназии осталось позади, прямо перед глазами за заборчиком нес свои мутные воды Одер. Мок постоял, посмотрел на Бургштрассе, потом перешел улицу, одним глазом глядя на реку, другим — на прохожих. У входа на Песочный мост опять остановился, оперся о тумбу для объявлений, всю залепленную рекламой сеансов бесконтактной телепатии Ло Киттая, и простоял так в неподвижности минут двадцать. Толпа на оживленной Бургштрассе текла мимо, а Мок все стоял и рассматривал улицу. Внезапно он сорвался с места, быстро прошел по Песочному мосту, миновал несколько домов, водяную мельницу «Феникс» и очутился на острове Белильщиков. Его окружила толпа гимназистов, пытающихся в табачном дыму обрести утешение и убедить себя, что они и вправду знают уравнение эллипса и функции латинского конъюнктива. Даже не взглянув на них, Мок пронесся мимо спиртзавода Хеннига и вбежал на деревянный мостик, ведущий на Маттиасштрассе. За его спиной сразу выросли двое полицейских в мундирах, преградив своими могучими телами вход на мостик. Теперь никто не смог бы вслед за Моком перейти на другую сторону реки. Мок проскочил мостик — даже доски под ногами загудели — и оказался на широком прибрежном бульваре. У тротуара стоял большой «хорьх». Мок вскочил в машину, запустил двигатель и резко сорвался с места, направляясь в сторону пивоварни Шультхайс.

Наконец-то у него появилась уверенность, что за ним никто не следит.

Бреслау, суббота, 6 сентября 1919 года, пять часов вечера

Капюшон у Френцеля с головы сняли. Дворник глубоко вздохнул и огляделся. Он сидел на табурете (больше никакой мебели не было) в каком-то полукруглом помещении с кирпичными неоштукатуренными стенами и двумя окошками. Близорукие глаза выхватили из полумрака два предмета; первый Френцель поначалу принял за платяной шкаф (выходит, кое-какая мебель все же имелась!), а второй — за небольшой буфет. Немного погодя шкаф обрел очертания человека, остановившего меткий удар метлой, а буфет превратился в невысокого возницу, того самого, что справлял малую нужду у него во дворе. Дворник вынул из кармана часы. Стрелки показывали, а ноющая спина подтверждала, что поездка в трясущемся фургоне и одиссея по неисчислимым ступенькам заняли без малого два часа. Френцель поднялся, потянулся и робко двинулся к окну. «Шкаф» моментально зашевелился. Дворник замер.

— Пусть поглядит на панораму города, — негромко произнес «буфет» и произвел рукой какие-то движения.

Когда Френцель приблизился к окну, у него даже дух захватило. Оранжевые солнечные лучи четко высвечивали контуры приземистой церкви Иоанна Крестителя на Гогенцоллернштрассе, легко скользили по прихотливым формам почтамта и дворца Ювентус, оставляя в мягкой тени солидные здания в стиле модерн, венком прильнувшие к Кайзер-Вильгельм-плац. Немного дальше вздымался храм Св. Карло Борромео,[49] а за ним простирались рабочие кварталы Габица. Френцель хотел было взглянуть на густо поросшие деревьями кладбища за Лоэштрассе, но в комнате послышался еще один голос, отрывистый и хриплый. Обернувшись, дворник разглядел хорошо сложенного мужчину в светлом сюртуке и шляпе. Под распростертыми крыльями ослепительно белого воротничка бугрился узел шелкового галстука, черноту которого рассекали бордовые молнии. Картину дополняли начищенные до блеска ботинки. Или пастор, которого повело на блядки, или бандит, подумал Френцель.

Хриплый голос щеголя развеял сомнения Френцеля:

— Я из полиции. Почему я тебя допрашиваю здесь? Объясняю: не твое дело. Не спрашивай ни о чем. Только отвечай на вопросы. Идет?

— Слушаюсь, — по-военному четко отреагировал отставной фельдфебель.

— Стой на свету, чтобы я мог тебя как следует разглядеть.

Полицейский расстегнул сюртук и снял шляпу. Его обширная грудная клетка сливалась в одну глыбу с животом. Начавшие расплываться черты лица свидетельствовали о грядущей полноте.

— Фамилия?

— Эрих Френцель.

— Профессия?

— Дворник.

— Место работы?

— Двор на Гартенштрассе за мебельным магазином Хирша.

— Знаешь их? — щеголь сунул под нос Френцелю фотографию.

— Да, да, — кивал Френцель, всматриваясь в застывшие в трупном окоченении лица «четырех матросов». — Черт, так вот почему их уже неделю не видно. Что ж, к тому и шло…

— Кто были эти люди? Фамилии?

— Их настоящих фамилий я не знаю. Они жили во флигеле. Гартенштрассе, сорок шесть, квартира двадцать. На самом верху. Самая дешевая квартира.

— То есть как не знаешь фамилий? Они ведь должны были зарегистрироваться. У кого? У домовладельца? Кто домовладелец? — Вопросы ливнем обрушились на Френцеля.

— Домохозяин — герр Розенталь, Карлштрассе, двадцать восемь. В этом доме я его правая рука. Квартира стояла пустая, из-за чего герр Розенталь очень расстраивался. В июне явились эти четверо. Настоящие бродяги — как и все демобилизованные после войны. Под хмельком; судя по виду — без гроша за душой. Я им говорю: свободных квартир, мол, нету. Они давай упрашивать. Один показал деньги и говорит: «Папаша, эта точка нам подходит. Мы тут займемся своими делами и будем тебе регулярно платить». Примерно так выразился. Я согласился. Герр Розенталь мне платил процент за каждого нового жильца.

— А фамилии ты спросил?

— Спросил. И они ответили: Иоганн Шмидт, Фридрих Шмидт, Алоиз Шмидт и Гельмут Шмидт. Я записал. Мы братья, говорят. Вряд ли, уж очень не похожи они были друг на друга. Я знаю жизнь, герр комиссар. Мало ли таких после войны? Воруют, бродяжничают, бездельничают… Настоящую фамилию таким лучше скрыть…

— И ради пары пфеннигов ты прописал неизвестно кого? А если бы они оказались бандитами?

— Имей я костюм как у вас, я бы никого за деньги не прописывал… — пробормотал Френцель и сам испугался своей дерзости.

— Платили регулярно? — Допрашивающий не обратил ни малейшего внимания на замечание дворника.

— Да. День в день. Деньги всегда приносил тот, который меня называл «папаша», а я передавал герру Розенталю. Уж он-то был доволен…

— Какими делами они занимались?

— К ним приходили дамы.

— Какие дамы и с какой целью?

— Богатые, по платьям было видно. На лицах вуаль. С какой целью? А вам как кажется, герр комиссар?

Полицейский закурил и окинул Френцеля взглядом.

— Помнишь, что я сказал в начале разговора? Как должна проходить наша беседа?

В лучах света кружилась пыль. Френцель тупо сопел, понятия не имея, как ответить на этот вопрос. В голове у него засело одно: через два часа мастер из Польши сядет у Орлиха за стол.

— Я здесь задаю вопросы, Френцель, не ты. Понятно?

— Виноват, — опомнился дворник. — Так о чем вы спрашивали?

— Зачем приходили к ним дамы? Отвечай кратко и не раздумывая.

Лицо Френцеля растянулось в беззубой усмешке.

— Перепихнуться.

— Откуда ты знаешь? — Сообщение совсем не позабавило ведущего допрос.

— Подслушивал под дверью.

— Сколько комнат в той квартире?

— Одна комната и кухня.

— Дама с одним парнем находилась в комнате, а остальные сидели на кухне?

— Не знаю, меня не звали. Дамы приходили по одной, иногда вдвоем. Бывало, кто-нибудь из Шмидтов выходил, стоило даме прийти. Иной раз все оставались в квартире. Когда как…

— Соседи не жаловались?

— Поступило только две жалобы на дамский визг и писк… Да и дам-то было не так много. Всего несколько человек.

— Ты видел когда-нибудь братьев в маскарадных костюмах?

— В маскарадных? — не понял Френцель. — Это как?

— Ты в театре бывал?

— Несколько раз.

— Шмидты одевались когда-нибудь, как актеры на сцене? Напяливали наряды Зорро, рыцарей и так далее?

— Да. Это когда толстый к ним приезжал…

— Какой толстый?

— Не знаю. Жирный, надушенный. Всегда подкатывал на автомобиле с надписью «Банкеты» или что-то такое… Я издалека плохо вижу.

— Этот толстый часто приезжал?

— Несколько раз.

— К ним наверх он поднимался?

— Да. Потом все вместе садились в машину и куда-то ехали. Он им, наверное, неплохо платил. Они после закатывались к Орлиху, это от нас недалеко, и пили от души.

— Еще какие-нибудь другие мужчины приходили к Шмидтам?

— Еще один. Только он являлся с двумя женщинами. Одна на инвалидной коляске. Он сам втаскивал коляску с калекой на последний этаж.

— Ты узнал бы этого мужчину?

— И его, и женщину. Лиц они не закрывали.

— А калеку в коляске?

— Она была под вуалью.

— Как выглядел этот человек и вторая женщина, здоровая?

— Да как сказать… Он высокий, она рыжая. Красивая девица.

— Возраст?

— Ему под пятьдесят, ей около двадцати.

— Исчезновение этой четверки тебя не удивило? Почему в полицию не заявил?

— Удивить-то удивило… Бывало, они пьянствовали у Орлиха. Но два дня пройдет — и они, глядишь, дома… А тут неделя… Что до полиции… Виноват, не люблю полицейских. Но я бы сегодня и так заявил.

— Почему сегодня?

— По субботам они всегда были дома, в этот день к ним приходил высокий с девушкой и калекой.

— Хочешь сказать, они являлись регулярно, каждую субботу?

— Так точно. В один и тот же час. Но не всей компанией сразу. Сперва мужчина с калекой, а через несколько минут рыжая.

— Во сколько они приходили?

— Аккурат полчасика осталось. В шесть. — Френцель вынул из кармана часы. — Всегда ровно в шесть.

— В прошлую субботу они были?

— Да. Но без рыжей.

— В последний раз ты видел Шмидтов именно тогда?

— Нет, днем раньше. За ними толстый приезжал. В экипаже. Вместе куда-то отправились.

— Откуда ты знаешь, что в субботу они были дома, если в последний раз ты их видел в пятницу?

— Я их не видел. Но они были в квартире.

— Подслушивал?

— Так точно.

— И что ты услышал?

— Их голоса и стоны калеки.

— А мужчину-сопровождающего?

— Его не слышал.

— Свободен. — Полицейский сначала вынул часы, а потом указал Френцелю на дверь. — Это тебе на извозчика, — две десятки перекочевали в карман дворника, — можешь идти домой. Только запомни: вот этот верзила, — полицейский указал на шкафоподобного, — пару дней за тобой присмотрит. Подожди, еще вот что… За что ты не любишь полицейских?

— Они такие подозрительные, даже когда приходишь к ним добровольно с заявлением. — Френцель опять испугался собственной дерзости. — Но к вам это не относится… ей-богу. Лично вы и не похожи на полицейского.

— А на кого я похож?

— На пастора, — ответил Френцель и прибавил по себя: «Который отправился по бабам».

По винтовой лестнице дворник несся сломя голову и, очутившись на тротуаре, с удивлением обнаружил, что всю его усталость как рукой сняло. Выбежав на перекресток, Френцель свистком подозвал извозчика, даже не посмотрев на многоэтажный дом, где его только что допрашивали. Все его мысли были заняты тем, как бы побыстрее добраться до дома, взять деньги и занять свое место в кафе Орлиха, где мастера будут мериться силами за залитым пивом столом.

Бреслау, суббота, 6 сентября 1919 года, без четверти шесть вечера

Под тяжелыми шагами трех мужчин лестница содрогалась. Мок, Вирт и Цупица поднялись наконец на пятый этаж доходного дома на Гартенштрассе, 46, и, с трудом переводя дыхание, остановились перед дверью квартиры номер 20. Зловоние, разносящееся из уборной на лестничной площадке второго этажа, заставило их поморщиться.

— Унитаз небось засорился, — буркнул Вирт и, не снимая перчаток, достал из кармана отмычку.

Мок несильно, чтобы не поцарапать обувь, толкнул носком ботинка приоткрывшуюся дверь. Потянуло затхлым воздухом, пропитанным ненавистным Моку со времен гимназии запахом раздевалки при гимнастическом зале. Эберхард вынул маузер и движением головы приказал Цупице также взять оружие наизготовку. В темную прихожую Мок вошел первым, нащупал в потемках выключатель, и помещение залил грязно-желтый свет. Полицейский резко отскочил в сторону — на случай нападения. Но никто на него не бросился. Доски пола, выкрашенные коричневой краской, скрипнули под ногами. Цупица распахнул дверь большого шкафа. Пальто и костюмы, больше ничего. В тусклом свете лампы, накрытой абажуром из газеты, было трудно определить даже цвет одежды в шкафу. Мок указал Вирту и Цупице на комнату, сам же включил свет в кухне, такой же жидкий, как и в прихожей. Здесь царил беспорядок, типичный для жилищ, где нет женского попечения. Горы тарелок, заляпанных застывшим соусом, чашки со слоем засохшего кофе на дне, окаменевшие булки и выщербленные стаканы с потеками смолоподобной жидкости — все это громоздилось в глубокой полукруглой раковине, на столе, на табуретах и даже на полу. Целый рой потревоженных зеленых мясных мух взмыл в воздух. Перед глазами у Мока расплывчато заколебалась надпись на настенном коврике: «Morgenstunde hat Gold im Munde[50]». Хотя форточка была открыта, кисло воняло мокрым тряпьем.

— Никого! — крикнул из комнаты Вирт.

Мок с облегчением покинул кухню — все-таки в комнате, наверное, почище будет, рабочее помещение как-никак.

Так оно и оказалось. Вылитый гостиничный номер средней руки, если в нем неделю не убирать. Окна на улицу. Две широкие железные койки аккуратно прикрыты покрывалами с вышитыми красными розами. Между кроватями тумбочка с настольной лампой изысканных форм. Голые стены. Ни намека на уют — ложись на кровать, гляди на лампу и борись с мыслями о самоубийстве.

Мок сел на одну из коек и посмотрел на своих людей.

— Цупица, ступай к дворнику и глаз с него не спускай весь вечер. И весь завтрашний день. — Подождав, пока Вирт переведет его приказ на язык жестов, Мок обратился к самому толмачу: — Ты, Вирт, мчись за Смолором — Опицштрассе, тридцать семь. Притащишь его сюда. Если его нет дома, отправляйся на виллу барона Бокенхайм-унд-Билау — Вагнерштрассе, тринадцать. Отдашь камердинеру записку для Смолора.

Мок вырвал из блокнота листок и написал ровным наклонным бисерным почерком: «Курт, немедленно явиться на Гартенштрассе, 46, квартира 20».

— А я, — добавил Мок, отвечая на немой вопрос Вирта, — подожду рыжеволосую.

Бреслау, суббота, 6 сентября 1919 года, четверть седьмого вечера

Мок давно уже обратил внимание, что после пребывания в кенигсбергском госпитале у него появилось особое отношение к рыжеволосым женщинам. Не желая верить, что сестра милосердия была лишь плодом его фантазии, фантомом, которому дало жизнь его подстегнутое морфином воображение, он провожал взглядом каждую случайно встреченную «огненногривую» (как он их про себя называл). На улицах ему частенько попадались рыжие локоны, выбивающиеся из-под шляпки, или толстые огненные косы, так и хлещущие по спине, — конечно, если их обладательница куда-то торопилась. Таких дам Мок старался обогнать, заглядывал им в лицо, приподнимал шляпу и со словами «Извините, я принял вас за другую» удалялся. Вслед ему посылали взгляд, полный страха, высокомерия или разочарования — в зависимости от того, была перед ним неопытная девица, женщина, любящая своего мужа, или распутная горничная. Самого Мока в таких случаях всякий раз ждало горькое разочарование, чтобы не сказать отчаяние. Ни одна из встреченных им доселе рыжеволосых не была похожа на сестру милосердия из его снов. Сейчас он был далек от отчаяния, хотя вовсе не уверен, что девушка, стоящая перед ним на пороге квартиры «четырех матросов», — та самая, о которой он рассказывал Рютгарду морозными ночами в Курляндии. В бледном свете прикрытой газетой лампочки любая явившаяся сюда дщерь Евы показалась бы видением из сна.

— Извините за опоздание, я… — Тут девушка испуганно смолкла, увидев перед собой незнакомца.

— Прошу. — Мок отодвинулся от двери, освобождая проход; всего лишь минуту назад в эту дверь тихонько постучали.

Девушка робко вошла, с беспокойством осмотрелась, при виде загаженной кухни наморщила напудренный носик (чуть задранный кверху). Мок ногой захлопнул дверь, взял гостью под руку и провел в комнату. Она сняла шляпку с вуалью, бросила на койку плащ и осталась в красном платье до лодыжек, под которым тревожно вздымалась налитая грудь. Платье было слегка старомодное, прикрывало все прелести и, к бешенству Мока, сверху заканчивалось помятым жабо.

Рыжеволосая присела на кровать рядом с брошенным плащом и заложила ногу на ногу, приоткрывая высокие зашнурованные сапожки.

— Что теперь будет? — спросила она с несколько театральным испугом. — Что вы со мной хотите сделать?

— Ассистент уголовной полиции Эберхард Мок, — еле выговорил полицейский, щуря глаза и боясь лишиться языка.

Девушка смотрела на него с улыбкой. Мок не улыбался. Мок не дышал. У Мока зудело тело. Мок потел. Мок никак не мог понять, похожа ли сидящая перед ним девушка на видение из его снов? Образ рыжеволосого ангела из Кенигсберга размылся, стерся, сделался нереальным. Настоящей была только эта девушка. Эта девушка и ее улыбка — разом очаровательная, презрительная и кокетливая.

— И что же из этого следует, герр криминальассистент? — Красавица вытянула два пальца — указательный и средний — в немой просьбе закурить.

— Дать тебе сигарету? — прохрипел Мок и, увидев в ее глазах насмешку, принялся лихорадочно обшаривать карманы пиджака.

Портсигар он поднес так близко к лицу гостьи, что распахнувшаяся крышка чуть не хлопнула ее по носу. Рыжеволосая ловко выхватила сигарету и, обхватив худыми пальцами дрожащую руку Мока с зажигалкой, закурила.

Мок тоже закурил, припоминая советы старого комиссара Отто Вихлидала. Именно Отто когда-то направил его на работу в отдел III-б, подразделение из двух человек, которое в годы войны и разгула проституции разрослось до комиссии нравов. Вихлидал, зная, что молодой полицейский может не устоять перед женскими прелестями, наставлял его так:

— Представь себе, Мок, что эта женщина когда-то была маленькой девочкой, которая прижимала к груди плюшевого мишку и ездила на лошади-качалке. А потом представь себе, что эта девочка прижимает к груди изъеденный сифилисом член и елозит по жирным, мокрым, покрытым вшами волосам в паху.

Мок ухватился за слова Вихлидала как за соломинку. Но воображение выдало ему только первый образ: хорошенькая рыженькая девочка прижимается головкой к морде ласкового боксера. Гадкого испорченного ребенка, пожираемого сифилисом, Мок так и не смог себе представить, как ни старался.

Глянув еще раз на девушку, Мок твердо решил не подвергать свою фантазию насилию, сел на другую кровать и спросил, стараясь, чтобы голос звучал помягче:

— Я тебе представился. Назови себя и род своих занятий.

— Эрика Кизевальтер, ассистентка по организации оргий, — ответил рыжеволосый ангел звонким, почти детским голосом.

— Остроумно. — Под влиянием ее голоса, совершенно не соответствующего грязным словам, Мок еще раз вспомнил предостережения старика Вихлидала и потихоньку стал приходить в себя. — У тебя хорошо подвешен язык.

— Еще как хорошо-то. — Рыжеволосая затянулась сигаретой. — Клиенты довольны.

Двусмысленность Мок пропустил мимо ушей, разум его заполнила страшная мысль: вот этим своим допросом он приговаривает девушку к смерти, убийца выколет ей глаза, пронзит ее стальной спицей… «Чтобы спасти девчонку, — думал он, — надо будет изолировать ее в „камере хранения“. А если я не найду убийцу? Ей что, годами сидеть в старой конторе Вирта? Где ее бархатная кожа будет дрябнуть и покрываться морщинами? Я еще могу ее спасти, если не буду задавать вопросов. Только ведь убийце плевать, допрашивал я человека или нет. Он ее все равно убьет. А я без ее показаний могу и не выйти на след, только обреку бедняжку на долгое прозябание в конторе. Впрочем, если я не поймаю убийцу, все узники „камеры хранения“ там состарятся, не только она».

— Перестань на меня глупо пялиться и молоть чушь, — прорычал Мок, стараясь рассуждать логически. Что ему за дело до какой-то девки и ее алебастровой кожи! — Отвечай на вопросы! Только на вопросы!

— Слушаюсь, герр полицейский.

Эрика открыла окно и стряхнула пепел прямо в теплый осенний вечер, переполненный скрежетом трамваев и стуком копыт. Платье у нее было подхвачено поясом, который спускался на бедра и подчеркивал их округлость.

Моку стало очень и очень не по себе. Такое напряжение пробуждает подростка, как бы крепко он ни спал, а пожилому мужчине внушает мысль, что не все еще в жизни потеряно.

«Задам ей вопрос, — думал Мок. — Если не ответит, задам еще вопрос и успокоюсь».

— Отвечай быстро, — прохрипел он. — Вопрос первый. Твоя профессия?

— Гетера, — ответила девушка, направляясь от окна к кровати. Личико у нее было скромное-скромное и сосредоточенное. Какая уж тут насмешка!

— Откуда ты знаешь это выражение? — Мок до того удивился, что даже возбуждение стало проходить.

— Книжки читаю. — На лице Эрики появилась усмешка, показавшаяся Моку нахальной. — Особенно интересуюсь античностью. В любительском театре я даже играла Медею. Может, из меня актриса получится.

— Зачем ты сюда явилась? В эту квартиру? — Мок прикрыл глаза, чтобы не обнаруживать терзавшие его противоречивые чувства.

— Я прихожу сюда каждую субботу. Вот уже несколько недель.

— Ты тут… работала по профессии? — Мок долго подбирал слова.

— По профессии, не по призванию.

— А какое у тебя призвание?

— Театр, — шепнула она, покраснела, стиснула зубы, как бы стараясь не заплакать, и язвительно рассмеялась.

— Подробно опиши, чем ты здесь занималась в последний раз, — строго потребовал Мок. Переменчивость настроений у Эрики наводила на мысль о психической болезни.

— Тем же, чем и всегда.

— Точнее.

— Это вас возбуждает? — спросила она полушепотом.

— Детали можешь не сообщать. Говори в общих чертах.

— Я не знаю, что такое «в общих чертах»… — И опять улыбка.

— Говори же, черт тебя побери! — заорал Мок. — Те четверо, которые здесь жили, покойники!

Моку хотелось верить, что испуг на ее лице непритворный.

— Прошу прощения. Докладываю. Меня нанимал богатый господин. Фамилии не знаю. Познакомились в «Эльдорадо», где я работаю фордансеркой. У него была борода. Он со мной потанцевал, а потом мы отправились в мою комнату. Бородатый предложил мне постоянную работу — участие в сеансах разврата. Я согласилась на том условии, что если мне не понравится, то я сразу выхожу из игры.

Девушка смолкла, теребя нежными пальчиками покрывало.

— Дальше. — Мок говорил очень тихо, чтобы скрыть хрипоту. — Я не первый раз вижу такую, как ты, и на меня не действуют… рассказы гетер. Прошли те времена, когда меня возбуждали творения Алкифрона.[51]

— Жалко, — вставила Эрика серьезно.

— Это еще почему? — Мок почувствовал нарастающий гнев. Надо же, пройдоха девка вертит им как хочет!

— Мне стыдно об этом говорить, — объяснила она все так же серьезно. — Если бы вас это возбуждало, я бы просто делала свою работу. Ведь ее суть — распалить мужчину. А так я сама не знаю, какими словами изъясняться…

— Когда говоришь о своей профессии, употребляй выражение «заниматься» вместо…

— Хорошо. — И она принялась рассказывать: — Этот господин согласился на мои условия и сообщил адрес. Мне надо было приходить сюда каждую субботу после шести. Он особенно подчеркивал «после шести». Я и приходила. Никакими извращениями я не занималась. В комнате находилось шесть человек: господин, который меня нанял, юная девушка в инвалидной коляске и четверо молодых матросов. Они тут жили. По-моему, они только наряжались матросами. Настоящие матросы живут на корабле, а не… обслуживают дамочек. По приказу моего клиента я раздевалась. Мною занимался один матрос. Мой клиент переносил девушку из коляски в кровать, и ею занимались остальные три матроса. А она смотрела на меня и моего… ну, который был со мной, и это ее здорово заводило, судя по всему. Ведь насмотревшись, она охотно занималась сразу с тремя. Так повторялось каждый раз.

— А твой клиент тобой не занимался? — Мок громко проглотил слюну. — Или девушкой в коляске?

— Боже сохрани! — воскликнула Эрика.

— Почему тебя с ними не было в последнюю субботу?

— Женское недомогание.

— Значит, калекой занимались сразу четверо?

— Наверное. Не знаю. Меня здесь не было.

Кто-то энергично постучал. Мок достал маузер, двинулся к двери и заглянул в глазок. Потом открыл дверь и впустил вахмистра Смолора в переднюю.

Запахло спиртным. Смолор слегка покачивался.

— Слушайте, Смолор, глаз не спускайте с этой девушки, — Мок движением головы указал на Эрику, — пока мы не перевезем ее в «камеру хранения». Сопровождать даже в уборную! И пальцем ее не трогать! Придете через час. Можете делать что угодно, но чтобы явились трезвым. Ясно?

Кивнув, Смолор удалился, даже не пытаясь спорить или сопротивляться. Он хорошо знал своего шефа и понимал, что если тот обращается к нему по имени, как в записке, доставленной Виртом, ничего хорошего это не сулит. Закрыв за подчиненным дверь, Мок вернулся в комнату и увидел, что выражение лица у Эрики изменилось.

— Сударь, — прошептала она, — какая еще «камера хранения»? Куда вы хотите меня посадить? Мне надо работать. Этот клиент, похоже, накрылся. Пора на танцы в «Эльдорадо».

— Нет. — Мок также говорил шепотом. — Ты не будешь работать в «Эльдорадо». Ты будешь работать здесь.

Бреслау, суббота, 6 сентября 1919 года, четверть восьмого вечера

Мок лежал рядом с Эрикой и, напрягая память, старался сосчитать всех женщин, которыми ему довелось обладать за свою жизнь. Донжуанский список был тут ни при чем, хвастаться особенно было нечем, не проститутками же, купленными по пьянке и не доставившими большого удовлетворения! Худо обстояло дело с пересчетом дам, и вовсе не потому, что имя им было легион. Просто в пьяном угаре и не запомнишь, чем закончился акт любви и вправе ли ты сказать о нем «finis coronat opus».[52] Мок положил руку на теплое бедро Эрики и решил ограничиться дамами, к свиданиям с которыми хотя бы можно было применить знаменитую латинскую максиму.

Эрика обняла его за шею и что-то тихонько пробормотала, засыпая. Мок оборвал свои подсчеты. В одном он был совершенно уверен: до сих пор, до сегодняшнего дня, до вечера с рыжеволосой проституткой в комнате зверски убитых шлюх мужского пола он знать не знал, во что могут материализоваться мечты подростка и что на самом деле в состоянии вернуть веру в себя немолодому мужчине. Этой тайной поделилась с ним Эрика. Слова при этом не понадобились.

Мок спустил ноги на пол, прикрыл своим пиджаком худенькое тело девушки и, не сдержавшись, провел рукой по белой коже, усыпанной родинками, легонько коснулся мягких грудей, еще недавно таких жадных и требовательных.

Стоя в одних кальсонах, он смотрел на заснувшую Эрику. Внезапно ему вспомнилась сцена из поэмы Лукреция «О природе вещей»: некто обливается потом, ему с трудом повинуется язык, а уши наполняются шумом. Он сам сейчас был в таком же состоянии. Грустно. При обсуждении этой сцены на дополнительных занятиях его гимназический учитель Моравец называл ее «патографической»[53] и сравнивал со знаменитыми стихами Сафо и Катулла о воздействии на человеческое тело сильных чувств. Было от чего расстроиться.

— Все это патография, — произнес Мок вслух. — Значит, никакой любви на самом деле нет. Я не люблю эту пройдоху девку.

И Эберхард сорвал с Эрики пиджак. Она проснулась.

— Я не люблю эту пройдоху девку, — решительно сказал Мок.

Эрика улыбнулась ему.

— Ты такая хитрая? — разгневался Мок. — Чему ты смеешься, пройдоха девка? Хочешь меня разозлить?

— Боже сохрани! — произнесла Эрика очень тихо.

Глаза ее забегали. «Я напугал ее», — понял Мок, и волна гнева на самого себя захлестнула его. Невольно сжались кулаки. И тут раздался стук в дверь.

Постучали три раза с продолжительными интервалами, пауза, затем еще четыре раза так же медленно и дважды в быстром темпе. Условный сигнал, ритм «Песни силезца».

Мок открыл дверь и впустил Смолора. Спиртным от вахмистра уже не пахло. От него за версту несло мылом. Смолор был почти трезв.

— Вы что, мыла нажрались?

В присутствии подчиненного Мок одевался без малейшего стеснения. Эрика накинула платье.

— Это вода с мыльной пеной, — ответил Смолор. — Проблевался. Протрезвел.

Мок надел котелок и вышел на лестничную площадку. Вонь из засорившейся уборной так и набросилась на него, к горлу подступила тошнота. Мок ринулся вниз по лестнице. В подворотне он остановился и сделал несколько глубоких вдохов. Тошнота прошла, но слюны во рту было полно. Его трясло от отвращения к самому себе. «Чему ты смеешься, пройдоха девка?» — услышал Мок и увидел испуганный взгляд Эрики, взгляд ребенка, который не понимает, за что его сейчас ударят. Взгляд девочки, которая любит прятать лицо в шерсти веселой собаки-боксера.

«Боже сохрани», — послышалось Моку.

Хлопнув себя по лбу, Эберхард помчался наверх, отстучал на двери квартиры такт из «Песни силезца». Открыл Смолор. Вахмистр расположился на стуле в прихожей с газетой в руках. Из кухни доносилось жужжание мух. Воняло.

— Приведите сюда дворника, Смолор. — Мок наморщил нос и протянул подчиненному несколько банкнот. — Заплатите ему, чтобы прибрал в кухне. И пусть принесет постельное белье девушке. Чего вы ждете? Ступайте же!

Смолор удалился. Дверь в комнату была закрыта. Мок толкнул ее и вошел.

Эрика сидела на койке, зябко завернувшись в плащ.

— Почему ты сказала «Боже сохрани»? — Мок положил руки на плечи девушке.

— Я не хотела вас разозлить.

— Не сейчас. Раньше. Когда я тебя спросил, занимался ли твой клиент тобой или девушкой на коляске, ты воскликнула «Боже сохрани!». Почему?

— Если бы он занимался мной, это бы еще полбеды. Но девушка в коляске называла его «папа».

Бреслау, суббота, 6 сентября 1919 года, половина одиннадцатого вечера

— Дать вам мою собаку на ночь? — переспросил почтальон Доше.

Они с Моком сидели на лавке во дворе дома на Плессерштрассе. В окне квартиры Моков горел свет, видны были две головы, склонившиеся над столом: одна, со всклокоченными волосами, — Виллибальда Мока и вторая, с идеальным пробором, — Корнелиуса Рютгарда.

— Чем это они занимаются? — спросил Доше, забыв на секунду о странной просьбе Эберхарда.

— Тем же, что и вы с отцом каждый день, — ответил Мок. — В шахматы играют. Что касается моей просьбы…

— Да-да. На что вам моя собака? Я не хотел отпускать ее сегодня из дома. Она мне самому нужна.

— Видите? — Мок указал на жирную луну на небе, залившую тусклым светом темные окна, сортир и насос. — Сегодня ведь полнолуние?

— Точно. — Доше решил выкурить трубочку, последнюю за сегодняшний день, и полез в карман за кисетом.

— Я вам кое-что скажу. — Мок сделал страшные глаза. — Но это строго между нами. Понимаете? Это имеет отношение к следствию, которое я веду.

— Тому самому, о котором все только и болтают?

— Тсс! — Эберхард прижал палец к губам.

— Так точно! — Доше ударил себя кулаком в грудь и выпустил клуб дыма. — Клянусь, я никому ничего не скажу.

— Первое убийство произошло месяц тому назад…

— А я-то думал, с неделю будет…

— Тсс… — Мок подозрительно осмотрелся. На физиономии Доше отражалось крайнее любопытство. Мок продолжил: — Получается, что первое убийство преступник совершил в полнолуние, как и сегодня. Имеется подозреваемый без алиби. Если убил он, то труп находился у него в квартире несколько дней. Только не спрашивайте почему! Я все равно вам не скажу, дорогой герр Доше. — Эберхард закурил и выпустил дым в сторону шахматистов, которые грохотали фигурами, укладывая их в коробку. — У подозреваемого есть собака. Он утверждает, что не смог бы держать труп у себя в квартире так долго: вой собаки встревожил бы соседей. Вой собаки, понимаете, дорогой герр Доше? По словам подозреваемого, собака всегда завоет, если рядом труп. Вот сегодня мы с вашей собакой это и проверим!

— Но, герр Мок, — запыхтел Доше, — куда вы собираетесь забрать моего Рота? К какому еще трупу? Где этот труп?

— Тсс… Если эксперимент пройдет удачно, я и вас туда возьму. Хотите?

У Доше из трубки полетели искры. Отставной почтальон послушно передал Моку поводок:

— Хорошо, хорошо, вот вам моя собака, берите.

— Только никому ни слова…

Мок взял поводок, вытащил из-под лавки заспанного Рота, подал Доше на прощание руку и направился домой.

На крыльце бывшей мясной лавки стоял Рютгард с сигаретой во рту.

— Это и есть наш измеритель концентрации призраков? — Пылающий конец сигареты указал на полную недоверия собаку.

— Кто выиграл? — Шутка Рютгарда заставила Мока скривиться.

— Четыре партии; три — один.

— В твою пользу?

— Нет, в пользу Мока-старшего. Твой отец играет очень хорошо.

Мок ощутил прилив гордости.

— Пойдем спать? — спросил он.

— Пойдем. Твой отец, наверное, уже постелил. — Рютгард беспомощно озирался. — Куда бросить окурок? Не хочется мусорить возле дома.

— Иди сюда, — Мок открыл дверь, — в бывшей лавке дяди Эдуарда есть слив. Я даже подозревал, что шум производят крысы, когда пробираются в лавку по трубе.

Рютгард прошел за прилавок, приподнял решетку, выбросил окурок в дыру и поднялся по ступенькам наверх. Мок запер дверь на засов, закрыл изнутри деревянными ставнями витрину, подлил в лампу керосина и повесил под потолком. Теперь света было достаточно. С упирающейся собакой на поводке, Мок взобрался на второй этаж. Крышка люка лежала на полу — Эберхард не стал ее закрывать. Отстегнув поводок, он прикрутил фитиль лампы, и комната погрузилась в полумрак, Рютгард лежал с закрытыми глазами на деревянной кровати отца. Со спинки кровати свисали старательно сложенные брюки, пиджак, сорочка и галстук. Отец спал в нише, повернувшись лицом к стене. Мок разделся до кальсон, так же тщательно, как и его фронтовой товарищ, сложил одежду и повесил на стул. Ботинки стояли у кровати по стойке «смирно». Мок сунул под подушку маузер, лег рядом с отцом и смежил веки. Сон не приходил. Вместо сна явилась Эрика Кизевальтер, склонилась над Моком и, вопреки обычаям проституток, поцеловала его в губы — так же нежно, как сегодня вечером.

Бреслау, суббота, 6 сентября 1919 года, полночь

Разбудил Мока смех. В нем звучало злорадство — словно кто-то над кем-то мерзко подшутил. Мок вынул из-под подушки маузер и сел на кровати. Отец спал, из беззубого запавшего рта доносился астматический свист. Рютгард похрапывал. Поджавшую хвост собаку била мелкая дрожь. Крышка люка по-прежнему была открыта. Мок потряс головой, не в силах поверить, что слышит смех, снял оружие с предохранителя, подошел к люку и лег на пол. Собака завыла и спряталась под стол. Под потолком старой лавки мелькнула тень, пес заскулил, что-то пробежало мимо распростертого на полу Мока — оно было больше крысы, больше собаки, — увернулось от удара и нырнуло под кровать. Мок схватил керосиновую лампу и приподнял свисающую до пола простынь, мокрую от пота. Под кроватью сидела маленькая девочка и улыбалась, раздувая ноздри. Из носа у нее вылезла зеленая мясная муха. Снизу снова донесся злобный смех. Мок бросился к люку, зацепился ногой о стул с одеждой, стул рухнул прямо на таз. Металлический звон еще не смолк, а Мок уже ехал по лестнице вниз на пятой точке, в дым раздирая кальсоны. Внизу никого не было. Со стороны слива слышался какой-то шорох. Мок одним прыжком оказался за прилавком и поднял решетку. В трубе что-то двигалось. Мок прицелился и затаился. Из отверстия показалась голова Иоханны. Чешуя у нее на шее тихонько шелестела, из глаз торчали две спицы. Мок выстрелил. Вся квартира содрогнулась, и Мок пробудился по-настоящему.

Бреслау, воскресенье, 7 сентября 1919 года, четверть первого ночи

С пистолетом в руках Мок стоял у кровати Рютгарда и смотрел тому прямо в глаза.

Доктор разлепил веки.

— Слышал? — спросил Мок.

— Ничего я не слышал. — Со сна язык повиновался Рютгарду с трудом.

— Так почему же ты не спишь?

— Когда тебе смотрят в лицо, поспишь, пожалуй. — Доктор протер пенсне и насадил на нос. — Так можно разбудить кого угодно, уверяю тебя. Порой именно так пробуждают пациента после сеанса гипноза.

— Ты на самом деле ничего не слышал? Ведь я опрокинул на таз стул, я стрелял Шелудивой в голову… — Мок втянул носом воздух. — Запаха пороха не чувствуешь?

— Это был всего лишь сон, Эббо. — Рютгард сел на кровати, спустил на пол тощие ноги, взял из рук у Мока пистолет и понюхал дуло. — Порохом не пахнет. Понюхай сам. От выстрела твой отец проснулся бы. Видишь, как крепко он спит? И стул стоит на месте.

— Да ты погляди, — в голосе Мока послышалось удовлетворение, — как странно ведет себя собака…

— И впрямь. — Доктор посмотрел на пса; тот сидел под столом, поджав хвост, и тихо рычал. — Но кто знает, что ему снилось? У собак тоже бывают кошмары. Как и у тебя.

— Ладно, — не уступал Мок, — но ты хоть заметил, что мой отец глуховат? И он всегда крепко спал, даже когда был помоложе. Его пушкой не поднимешь, не то что выстрелом из пистолета!

— Понюхай свое оружие, — утомленно повторил Рютгард. — А теперь проделаем опыт.

Доктор встал, подошел к крышке люка и с треском захлопнул ее. Отец вздохнул во сне и открыл глаза.

— Что тут происходит, черт побери? — Для человека, только что крепко спавшего, голос был громкий. — Это ты буянишь, Эберхард? Опять напился, что ли? Вот скотина-то…

Кровать затрещала. Отец от всей души пустил ветры, выражая сыну свое презрение.

При одной мысли о том, что придется лечь рядом со стариком, Мока затошнило.

— Прошу прощения. — Рютгард не мог удержаться от смеха. — Ты получил незаслуженный нагоняй. Только сам видишь, выстрел бы его разбудил…

Мок натягивал брюки.

— Я ухожу.

— Послушай, Эббо. — Доктор вынул из кармана пиджака портсигар и блокнот. — Никаких духов нет, они существуют только у тебя в голове. После нашего утреннего разговора я велел своему ассистенту произвести небольшое разыскание по поводу так называемых паранормальных явлений. И вот что он обнаружил. — Закурив, Рютгард открыл блокнот. — Не хотелось говорить тебе раньше… Такой веский аргумент надо было оставить на сладкое…

— Ну говори же, говори.

— Духи существуют в возбужденной коре головного мозга, в правом полушарии, на участке, ответственном за зрение. Если с корой в этом месте что-то не так, появляются разные видения, фантомы… А есть еще участок мозга, который отвечает за слух. Если бы я сейчас вскрыл тебе череп и коснулся коры в этом месте, ты бы услышал голоса, может быть, музыку… Одному композитору достаточно было наклонить голову — и можно записывать мелодию. Если к этому прибавить еще и нарушение функций правой лобной доли, которая призвана различать субъективное и объективное, то получится сущий ад. Собственные мысли покажутся реальными людьми и событиями. Скорее всего, у тебя какие-то легкие нарушения в работе мозга, Эббо. Это все поправимо. Я помогу тебе. Приглашу лучшего специалиста в этой области, профессора Бумке из университета…

— Твои научные измышления меня не убедили, — задумчиво произнес Мок. — Как твоя неврология объяснит, что все страхи и кошмары проявляются у меня только в этом доме? Проклятье! Надо отсюда уезжать…

— Так уезжай! Смени место жительства и отца возьми с собой. Найдешь себе квартиру с ванной…

— Отец не соглашается. Говорит: хочу жить и умереть здесь…

— Тогда сними другую квартиру на какое-то время! — Рютгард погасил окурок в пепельнице и положил руки на могучие плечи Мока. — Послушай меня! Поживи в другом месте недели две-три. Возьми отпуск, отдохни от трупов и духов. Наберешься сил, выспишься… Съезди к морю. Ничто так не успокаивает, как шелест песка и однообразный шум волн. Хочешь, поеду с тобой? Прокатимся в Кенигсберг и вдоволь поедим камбалы! Я тебя подвергну гипнозу. Уж мне-то ты можешь доверять. И мы доберемся до источника всех твоих затруднений…

Мок в молчании застегивал пуговицы сорочки. Когда очередь дошла до запонок, больно укололся, зашипел и посмотрел на Рютгарда с неприязнью, хотя тот был совершенно ни при чем.

— Одевайся и поехали…

— Куда еще? — В голосе Рютгарда звучала обида.

— Прошу тебя, одевайся и едем… В твой госпиталь.

— Зачем это?

Мок усмехнулся своим мыслям.

— За передником и наколкой сестры милосердия…

— Что?! — Доктору с трудом удалось овладеть собой.

Мок опять усмехнулся:

— Наша встреча с ней все-таки состоялась…

Бреслау, воскресенье, 7 сентября 1919 года, два часа ночи

Мок стоял у дверей квартиры номер двадцать и во второй раз выстукивал ритм «Песни силезца».

— Кто там? — послышался сонный детский голос.

— Эберхард Мок.

Дверь приоткрылась. Длинная ночная рубашка была Эрике явно велика. Девушка сразу удалилась в глубь квартиры.

Мок захлопнул за собой дверь и потянул носом. Никакого неприятного запаха. На кухонном столе, прикрытом простыней, стояли перевернутые тарелки и стакан, под ними расплывались мокрые пятна. Влажным был и пол.

Мок прошел в комнату, положил на стул зашуршавший сверток. Эрика с кровати с испугом наблюдала за гостем. А у того чувства существовали как бы сами по себе. И слова сами приходили на язык.

— Мой человек принес тебе постель?

— Принес.

— Кто помыл посуду?

— Курт. — Страх потихоньку исчезал из глаз Эрики. — Он очень тщательно прибрался. Грязи он терпеть не может…

Прежде особой чистоплотности Мок за Смолором не замечал.

— Вы обращаетесь друг к другу по имени? И как далеко зашло ваше знакомство?

На губах Эрики появилась слабая улыбка.

— Никуда оно не зашло. Просто мне нравится само звучание имени «Курт». Ну что вы так расстраиваетесь? Я ведь всего лишь потаскушка. Как вы сказали? «Пройдоха девка». И почему бы мне не познакомиться поближе со сладеньким Куртом?

— Где он? — Вопрос девушки Мок оставил без внимания.

— Примерно через час после вашего ухода, — Эрика уже не улыбалась, — пришел человек-гора. Настоящий мастодонт. Он ничего не говорил, только написал что-то на бумажке. Курт прочитал и умчался куда-то вместе с ним. На прощанье велел никому не открывать.

Стало тихо. По потолку двигались блики и тени. Вывеска «Gramophon-Spezial-Haus» по другую сторону улицы бросала мерцающий свет. Красные и зеленые пятна лежали на занавесках, на тонкой фигуре Эрики.

— Почему вы не присядете рядом со мной? — спросила девушка тихо и серьезно.

Мок сел и изумленно воззрился на собственную руку на белом плече Эрики. Никогда еще он не встречал такой белой кожи, никогда еще у него до боли в груди не перехватывало дыхание при виде приподнимающегося покрывала. Fiat coitus et pereat mundus.[54] Это не его запекшиеся губы раздвигает ее ловкий язычок, это не его корявые пальцы задирают ей ночную рубашку. «Почему вы меня не берете?» — звучит вопрос. И Эрика ложится на чистую постель, раскрывается перед ним…

Мок засопел, поднялся, развернул сверток и аккуратно выложил на стул сестринскую наколку и накрахмаленный передник.

— Надень это, — хрипло произнес он.

— С удовольствием.

Эрика выпрыгнула из постели и сбросила ночную рубашку. Огоньки заблестели на ее сосках. Наскоро уложив волосы, она пристроила наколку. Мок расстегнул брюки.

В квартиру вошли Смолор, Вирт и Цупица. Эрика шмыгнула обратно в кровать. Мок пинком ноги захлопнул дверь и сорвал с девушки одеяло. Чьи-то пальцы пробарабанили на двери «Песню силезца». Мок скрипнул зубами, сделал шаг к окну и уставился на парикмахерскую, слабо освещенную уличным фонарем. Минута прошла или вечность? Он гладит Эрику по голове, она крепко прижимает к груди его руку. Мок наклоняется и целует Эрику в губы…

— Погоди, — пробурчал Эберхард и вышел в прихожую.

Смолор, стоя у двери, собирался опять постучать. Вирт и Цупица сидели в кухне за столом, заваленном посудой.

— Ну что вы зря барабаните, Смолор? — Мок с трудом подавил бешенство. — Я же видел, как вы вошли. А теперь всей компании — вон! С этой минуты я сам буду охранять девушку.

— Дворник Френцель… — выговорил Смолор, дыша мылом. — Его нет.

— Выкладывай, Цупица, — прошипел сквозь зубы Мок.

— Я сидел у сторожа, — задвигал пальцами Цупица; его жесты превращались в устах Вирта в немецкие слова, произнесенные с певучим австрийским акцентом. — Глаз с него не спускал. Он был какой-то беспокойный, все головой вертел, словно сбежать собрался. Я только пуще за ним следил. Пошел с ним в сортир. Встал у двери. Он не выходит и не выходит. Я постучал. Ничего. Пришлось выломать дверь. Окошко распахнуто. Дворник сбежал через окно. Дальше может говорить герр Смолор.

— Не слышал, что Вирт сказал? — рявкнул на Смолора Мок. — Говори!

— У Цупицы все записано. — Смолор передал Моку покрытую каракулями бумажку. — Соседей допросили. Где Френцель, никто не знает. Один сказал, что дворник — любитель азартных игр. Мы прочесали окрестные притоны. Ничего.

Вот и еще один труп. Завтра или на днях убийца пришлет Моку весточку. Они отправятся в указанное место и обнаружат Френцеля с вырванными глазами. А ты, Мок, возвращайся домой, поговори с отцом и попробуй исправить то, что еще можно. Признай себя побежденным, Мок. Ты проиграл. Пусть другие люди ведут следствие. Люди, которые не совершали таких ошибок, за которые выдавливают глаза и вонзают в легкие спицы.

Мок неторопливо подошел к кухонному столу, ухватился за край столешницы. Стол затрясся, перекосился, вся посуда посыпалась на пол. Вирт и Цупица шарахнулись к стене. Звенело стекло, пронзительно стонали тарелки, пищали чашки. Грохот сделался совсем невыносимым, когда на перевернутый вверх ногами стол запрыгнул всеми своими восемьюдесятью пятью килограммами Мок. Реквием из звона и треска достиг крещендо и оборвался.

Мок, задыхаясь, сошел со стола и сунул голову под кран. На волосы, шею и пылающие уши хлынула вода.

— Полотенце, — пробулькал Мок.

На плечах у него оказалась простыня. Струйки воды стекали за воротник. Мок накрылся простыней, и ему померещилось, что он в палатке, один-одинешенек. Весь остальной мир оказался по другую сторону.

Какие же встревоженные лица у тех, кто стал свидетелем его возвращения!

— Господа, мы заканчиваем следствие, — очень медленно проговорил Мок. — В дальнейшем его будет вести комиссар уголовной полиции Генрих Мюльхаус. Сейчас я запротоколирую показания присутствующей здесь Эрики Кизевальтер. Смолор, передадите протокол комиссару Мюльхаусу. Он будет знать, что следует разыскивать человека, чья дочь перемещается в инвалидной коляске. Ну что вы такую рожу скорчили? Прочтете показания и узнаете, в чем дело.

— А что с людьми в «камере хранения»? Отпустить их? — нервно спросил Вирт.

— Отвезете их в предвариловку при полицайпрезидиуме. Завтра ночью. Вас встретит стражник Ахим Бюрак и примет людей. Еще вопросы есть?

— Гepp криминальассистент, — пробормотал Смолор, — а с ней-то что делать? В «камеру хранения» или сразу к Бюраку?

Мок молчал, глядя на стоящую в дверях Эрику. Наколка у нее на голове съехала набок, губы дрожали. Казалось, девушка хочет о чем-то спросить, но не в силах произнести ни слова. Даже вздохнуть не в силах.

— А если, — Смолор вдруг стал необычайно разговорчивым, — если Мюльхаус лично захочет ее допросить?

Мок не отрывал глаз от Эрики. Часы в прихожей пробили три, при первом ударе девушка вздрогнула от неожиданности. Мок перевел взгляд на накрахмаленный передник, посмотрел на раскрасневшегося Смолора…

И тут пришло решение.

— Если комиссар уголовной полиции Мюльхаус пожелает допросить свидетеля, фрейлейн Эрику Кизевальтер, ему придется отправиться к морю.

Рюгенвальдермюнде,[55] вторник, 9 сентября 1919 года, двенадцать дня

Эрика стиснула зубы, всем телом навалилась на мужчину, тяжело дыша, уткнулась лицом в ямку у основания шеи. Мок ласковым жестом убрал с ее виска мокрые волосы. Когда судорога наслаждения миновала, Эрика ловко перекатилась на бок и укрылась грудой простыней и одеял.

— Хорошо, что ты не кричала, — произнес Эберхард непослушным голосом.

— Почему? — тихо поинтересовалась она.

— Портье не поверил, что мы супружеская пара. Колец-то у нас нет. Крики и стоны только усилили бы его подозрения.

— Почему? — сонно переспросила Эрика и закрыла глаза.

— Тебе когда-нибудь попадалась супружеская пара, пятнадцать часов не вылезающая из постели?

Не дождавшись ответа, Мок надел кальсоны, брюки, сильно оттянул и отпустил подтяжки, громко хлопнувшие по нагому торсу, засвистел мелодию модной песенки «Фрау Луна», открыл окно и вдохнул запахи моря, которые сразу перенесли его назад в Кенигсберг, когда никто не требовал от него признания в неизвестных преступлениях и не шантажировал безглазыми трупами. Волны шлепались о раскаленный солнцем песок, атаковали два мола, сложенные из огромных валунов. Глядя на эти сооружения, как бы заключившие порт в объятия, Мок чувствовал на губах мельчайшие соленые капли.

Из ближайшей коптильни доносился запах, способный вызвать у поклонника рыбных блюд нервную дрожь. Мок сглотнул слюну и повернулся к Эрике. Она уже не спала. По всей видимости, он разбудил ее, хлопнув подтяжками. Подтянув колени к подбородку, Эрика глядела на любовника. Над ней качалась на соленом ветру модель парусника.

— Как насчет копченой рыбы? — спросил Эберхард.

— Ой, как вкусно, — застенчиво улыбнулась она.

— Тогда идем. — Мок застегнул рубашку и прикинул, подходит ли к светлому пиджаку новый, купленный вчера в Кеслине[56] галстук. Эрика сама его выбрала.

— Не хочется никуда идти. — Эрика потянулась после недолгого сна, прыгнула к Эберхарду, обняла, тонкими пальцами погладила по широкой, мускулистой, крепкой шее… — Я буду вкушать удовольствия здесь…

— Принести сюда? — Мок не сдержался, поцеловал девушку, провел рукой по голой спине и ягодицам. — Что принести? Угря? Камбалу? Может, лосося?

— Не ходи никуда. — Эрика касалась своими губами его губ. — Я хочу угря. Твоего собственного.

Она крепко прижалась к Эберхарду и поцеловала в ухо.

— Боюсь, — шепнул Мок в маленькую мягкую раковинку, затерявшуюся среди рыжих волос, — у меня не получится… Мне уже не двадцать лет…

— Перестань болтать, — строго сказала она, — все будет хорошо…

Она оказалась права. Все было хорошо.

Рюгенвальдермюнде, вторник, 9 сентября 1919 года, два часа дня

Держась за руки, они вышли из гостиницы при «Лечебных ваннах Фридрихсбад». У подъезда грузного здания стояли два извозчика и огромный двухэтажный омнибус, который — как гласила металлическая табличка — курсировал между Мюнде и Рюгенвальде.[57] Чуть подальше топталась группа учеников начальной школы. Полный лысый учитель, обмахиваясь шляпой, неторопливо рассказывал своим подопечным, что во время наполеоновских войн тут изволил принимать ванны сам герцог Гогенцоллерн. Толстяк даже ткнул пальцем в памятную доску на стене.

На скамейке в одиночестве сидела красивая девушка и курила. Для Мока с его стажем работы в комиссии нравов ее профессия не составила тайны.

Они миновали несколько домов на Георг-Бютнерштрассе и остановились перед заведением мороженщика. Эрика как ребенок набросилась на холодные малиновые шарики, уложенные пирамидкой. При одном только взгляде на нее у Мока заныли зубы.

Скрежет шлагбаума возвестил о сведении моста. За мостом была Скагерракштрассе, они пошли по левой стороне улицы. В первом доме на углу Мок зашел в лавочку и спросил у хозяина, господина Роберта Пастевского — это имя значилось над входом, — дюжину сигарет «Рейхшадлер» для себя и столько же английских «Голд-Флейк» для Эрики.

Ветер с моря смягчал жар горячего сентябрьского солнца, трепал волосы Эрики, насквозь продувал узкую улочку.

— Я голодна, — жалобно произнесла Эрика и выразительно глянула на Мока.

— Ну вот, — растерялся Мок, — придется возвращаться в гостиницу…

— Я говорю сейчас не в переносном смысле, я на самом деле хочу есть.

— Давай попробуем настоящего копченого угря, — сказал Мок. — Но сначала я куплю тебе булочку. Идем…

В пекарне, пахнущей горячим хлебом, два моряка, облокотившись на украшенный накрахмаленными салфетками прилавок, разговаривали о чем-то с толстым пекарем, да так быстро, что Мок почти не понимал их померанского диалекта. Только видно было: никакие они не покупатели. А вот на настоящего клиента пекарь не обращал ни малейшего внимания. Эберхард даже слегка встревожился, сам не зная почему. «Наверное, потому, что это матросы, — подумал он, — хотя их двое, а не четверо».

— Чего изволите? — спросил наконец пекарь с сильным померанским акцентом.

— Две берлинские булочки, пожалуйста. С чем они?

— С шиповником.

— Отлично. Две штуки.

Пекарь взял деньги, протянул Моку пакетик с булочками и продолжил разговор с моряками.

— Слушай-ка, Зах, — выходя из лавки, услышал Мок, — что это еще за тип?

Звякнул колокольчик под бревенчатым потолком. Эрика, с несколько усталым выражением лица, носком туфельки чертила какие-то фигуры на песке, обильно покрывавшем кочковатый тротуар. Мок протянул ей пакет и нечаянно стер ботинком часть загадочного рисунка.

— Noli turbare cirkolos meos.[58] — Эрика замахнулась, словно собираясь влепить пощечину, но только погладила Мока по гладко выбритой щеке.

И тут Мок понял, что вызывает в нем гнев.

«Ну и дела, — размышлял он, вышагивая рядом с Эрикой. — Надо бы спросить ее, откуда она знает эту сентенцию, училась ли она в гимназии? Впрочем, это выражение известно любому дураку и вовсе не показывает такую уж образованность или начитанность. „Я — гетера“, — отвечает она на вопрос о роде занятий, понимает, что значит „в переносном смысле“, цитирует Цицерона. Кто же она, эта девка, эта маленькая хитрющая потаскушка? Может, она ждет, что я стану расспрашивать ее о прошлом, родителях, братьях и сестрах, может, она хочет, чтобы ее пожалели и приласкали? Она устраивает мне испытание — ненавязчиво и мягко. Сперва ластится как мартовская кошка, а потом выдает фразы на латыни… Как они только сохранились в ее начисто опустошенной распутством голове? „Я предавалась разврату“ — это ее слова. Как та калека — сразу с тремя?»

Они шли молча. Эрика с аппетитом поедала вторую булочку. Проходя мимо большого дома в форме куба, на огромных зеленых дверях которого виднелась надпись «Общество помощи потерпевшим кораблекрушение», Эрика смяла пустой пакет и небрежным движением выбросила.

— А как насчет общества помощи потерпевшим жизненное крушение? Есть такое?

«Пройдоха девка. Ей надо, чтобы я пожалел ее, увидел в ней маленькую девочку, прячущую личико в шерсти собаки-боксера».

Мок остановился перед коптильней и произнес слова, о которых впоследствии долго жалел.

— Послушай меня, Эрика. — Тон у Мока был сдержанный, но слова вылетали как бы сами по себе. — Только не воображай себя шлюхой с золотым сердцем. Их не бывает. Ты просто потаскушка. И не более того. Не надо признаний, рассказов о своем потерянном детстве, об отце-садисте и матери, которую он насиловал. Не надо побасенок про пятнадцатилетнюю сестру, сделавшую аборт. Не пытайся меня разжалобить, выжать из меня слезу. Делай свою работу и помалкивай.

— Я постараюсь, — ответила она, в глазах ни слезинки. — Так мы идем в коптильню или нет?

И, опережая Мока, Эрика направилась к импровизированному прилавку, на котором продавец в резиновом фартуке и матросской фуражке раскладывал пахнущих дымком угрей. Ее детские плечи мелко задрожали. Эберхард бросился за ней, повернул к себе и кинулся целовать, осушая слезы… Напрасный труд. Эрика и не думала плакать, она покатывалась со смеху.

— У меня было нормальное детство, меня никто не насиловал, — давилась она хохотом. — Говоря о жизненных крушениях, я имела в виду не себя, а одного мужчину…

— Не иначе как мужчину по имени Курт? Да? Скажи «да»! — кричал Мок, не обращая внимания на снисходительный взгляд моряка, говоривший: «Вот так оно и бывает с молодыми женами». — Потому-то тебе так нравится имя Курт, а? Позавчера это имя было у тебя на языке! Курт миленький, да?! Кто такой этот Курт?! Говори, черт тебя побери!

— Нет. — Эрика оборвала смех. — Этого мужчину зовут Эберхард.

8. IX.1919

Странной получилась эта конференция оккультистов, организованная профессором Шмикалем, представителем ордена Туле[59] в Бреслау. Кого только на нее не пригласили! Людвига Клагеса собственной персоной, Ланца фон Либенфельса[60] и, наконец, Вальтера Фридриха Отто! Только знаменитости не очень-то рвались в глухую силезскую провинцию. Первый прислал своего ассистента, шепелявого мужлана, прочитавшего совершенно невразумительный доклад о культе Великой Богини — Матери у пеласгов.[61] К тому же он постоянно упирал на то, что мастер Клагеса, Фридрих Ницше, находился с Magna Mater[62] в постоянной духовной связи, и это якобы привело его к мысли назвать Яхве и Иисуса узурпаторами божественности. Ко всему прочему он жестоко раскритиковал молодого англичанина Роберта Грейвса,[63] который на какой-то лекции посмел присвоить себе авторство этого определения в отношении еврейских богов. Смех, да и только! Целый доклад о том, кто первый придумал какую-то банальную дефиницию!

От ордена новых тамплиеров вместо фон Либенфельса выступил некий доктор Фриц-Йорг Нейман, предсказывавший новое явление Вотана. Его речь удостоилась аплодисментов не по причине яростных антисемитских и антихристианских нападок, а за постоянное упоминание докладчиком о поддержке концепции нового явления Вотана обер-квартирмейстером императорской армии Эрихом фон Людендорфом.[64]

Неудивительно, что после напыщенного Неймана очередная докладчица, молодая блистательная еврейка Дора Лоркин, была встречена холодно и чуть ли не с презрением. О профаны! О дураки с фамилиями, начинающимися с «фон»! О перессорившиеся кацики, не видящие дальше своего жалкого племени! Вы не в состоянии оценить подлинную мудрость! Устами этой молодой женщины с вами говорила Афина! Дора Лоркин — сторонница политеистического спиритуализма В. Ф. Отто — представила прозорливые теории своего учителя, доказывающие, что душа человеческая есть поле, на котором неустанно трудятся олимпийские боги, заключающие в себе подлинное бытие. Все прочие боги — лишь мифы. Я не привожу ее онтологических доказательств, не в них суть. Больше всего меня поразила не новая — в чем ее после доклада обвиняли, — но абсолютно адекватная концепция эриний[65] как угрызений совести.

Некоторые высказывания Лоркин по этому вопросу заставили меня глубоко задуматься и внести правку в произведение, над которым я тружусь в настоящее время. До сих пор наш заклятый враг не признал свою вину, не осознал свою ошибку. Изначально я высвободил духовную энергию четырех мужчин. Энергия эта должна была направить его мысли на правильный путь, ведь он наверняка понял, что значат выколотые глаза и цитата из Библии. Враг наш в упрямстве своем ни в чем не признался. Я заставил отрицательную духовную энергию старого распутника вернуться в тот дом, в старую паршивую мясную лавку, дабы истязать жильцов. Но он продолжал упорствовать, не признавая за собой вины. Я был вынужден принести в жертву нашему делу покрытую лишаем блудницу. Виноват, я не вырвал у нее глаза. Он и так должен был понимать, что нам от него надо! Гноящиеся глаза прелюбодейки ничего бы не добавили к уже достигнутому! Но он продолжает молчать.

Только теперь, после доклада Доры Лоркин, я осознал, что необходимо направить на него настоящее зло — эриний. Тогда мучения его станут невыносимы и он признается во всем.

Дома я снял с полки с произведениями античных авторов трагедии Эсхила. Несколько часов чтения — и я все понял. Я обращу эриний на нашего врага, принеся в жертву его собственного отца. Эринии преследовали Ореста за то, что он убил свою мать. Эсхил недвусмысленно утверждает, что они не желали слушать объяснений Ореста и его просьб о пощаде. Одно только было важно для них: покарать и отомстить за пролитую родительскую кровь. Здесь у меня появились кое-какие сомнения. Ведь наш заклятый враг не станет отцеубийцей, это я принесу его отца в жертву. Настигнут ли его в этом случае эринии? Однако он же сам de facto приговорил своего отца к смерти, уехав вместе с потаскухой. Он бросил отца на произвол судьбы. Это отцу пришлось сражаться с демонами, которых я освободил в их доме. Когда старик, оставшийся совсем один, узнает от меня, что его сын куда-то уехал вместе с куртизанкой, он почувствует ревность. Ревность к девке, находящейся в самом низу буржуазной иерархии.

Размышляя об этом, я вспомнил некогда прочитанное: одна из эриний, то ли Мегера, то ли Тизифона, является персонификацией бешеной ревности. И я понял, что надо делать. Не получится, беда невелика. Сокровенное знание — это не косноязычные потуги, претендующие на глубину анализа, барочных мистиков! Сокровенное знание не в произведениях Даниэля фон Чепко[66] и Ангела Силезия![67] Только опыт дает подлинное знание. Мой следующий эксперимент покажет, прав ли был Аристотель, когда заявлял, что «душа в определенном смысле является всем сущим». Мы увидим, существуют ли эринии, и тем подвергнем проверке слова Отто.

Рюгенвальдермюнде, вторник, 16 сентября 1919 года, пять вечера

Эрика и Мок, обнявшись, прошли мимо маяка и свернули налево, в сторону восточного пляжа. Эрика на мгновение обернулась, окинув рассеянным взглядом дома на другом берегу канала. Мок проследил за ее взглядом. Хотя вопросы застройки морского побережья интересовали его в той же степени, что и приобщение к цивилизации славян и кашубов — вечная тема для газетных заголовков, — однако некоторые технические подробности сами бросались в глаза. Фундаменты из валунов, крытые рубероидом крыши были Моку в новинку: он привык к вездесущей в Силезии черепице. Как-то он задал вопрос насчет рубероида в трактире, где на вертеле исходили жиром борнхольмские лососи, и старый моряк рассказал ему о необычайной силе морского ветра, легко срывающего с крыш зданий черепицу и разбивающего ее о стены домов и головы прохожих.

— Помнишь, Эрика, старого моряка, который рассказывал нам, как надо крыть крыши в Померании? (Мок ощутил на своем плече подтверждающий кивок.) Когда ты вышла прогуляться, он мне поведал еще и о том, как морской ветер действует на людей.

— И как же? — Эрика вскинула голову и заинтересованно взглянула на Эберхарда.

— Продолжительный вой ветра доводит людей до сумасшествия и самоубийства.

— Хорошо, что сейчас ветра нет, — без тени улыбки заметила она и опять прижалась к нему.

Позади загорелся огонь маяка. Установленная на маяке сирена не переставала напоминать о тумане, который должен был опуститься на порт после теплого осеннего дня. Предостерегающе кричали чайки.

Они вышли на пляж к приморскому кафе. Эрика бросилась бежать по песку вдоль террасы в сторону дамской раздевалки. Мок потерял ее из виду. С корзинкой, в которую уложили хлеб, вино, жареную сельдь в маринаде и половинку печеной курицы, он не поспевал за ней, сопел и тяжело дышал прокуренными легкими.

Вот и восточный пляж. Кучка отдыхающих резвым шагом нагуливала аппетит перед ужином. Одинокий смельчак в облегающем трикотажном купальном костюме рассекал мускулистыми руками легкие волны. На мостике, ведущем в обширную дамскую раздевалку, приподнятую над пляжем на высоких столбах, Эрика остановилась и завела разговор с какой-то молодой женщиной. Смахнув со лба пот, Мок внимательно оглядел собеседницу Эрики. Он узнал ее. Проститутка, подрабатывавшая в гостинице. Всего же в гостинице, как Мок успел убедиться, трудилось четверо «коринфских девушек».[68]

«Свой свояка видит издалека», — неприязненно подумал Эберхард и двинулся на восток, не обращая внимания на Эрику. Та попрощалась с товаркой и весело побежала за ним. Они улеглись на вершине дюны. Эрика подставила лицо дуновениям соленого ветра. Мок пытался бороться с охватившим его бешенством. «Свой свояка видит издалека. Ох и зря я связался с этой девкой. Развалилась тут как ни в чем не бывало…» Мок даже не глядел на Эрику. Опершись на локоть, он недобрым взглядом провожал гостиничную проститутку, шагающую по мостику. Оказавшись за щербатым волноломом, она слегка подтянула платье и принялась бороздить песок покосившимися каблуками. Злость потихоньку проходила. «Ходит и ходит целыми днями, а клиентов — ноль. Платье штопаное, каблуки стоптались, из зонтика спицы торчат, глаза масляные, коровьи, без проблеска мысли. Дешевая потаскуха». Внезапно Эберхарду стало жаль девчонку. Пустой приморский курорт, вечное цоканье каблуков по булыжнику и только крики рассерженных чаек вслед. Мок повернулся и взглянул на Эрику. Ему захотелось прижать ее к себе в благодарность за то, что она не такая дешевка, не уличная метелка. Но Мок удержался и лишь смотрел на ее тонкие пальцы, обхватившие предплечья в том месте, где у него самого имелись бицепсы. Вот только сила стала не та.

— Знаешь, я ведь родилась в такой же приморской деревушке, — произнесла Эрика, закрыв глаза. — Когда я была маленькой… — Она испуганно взглянула на Мока, не зная, как он воспримет ее слова.

— Займись-ка ужином, — пробурчал Эберхард, смежил веки и представил себе, как она расстилает на белом песке подстилку, а на подстилке — слабый ветерок морщит ее — чистую салфетку с вышитыми рыбками, достает из корзинки сельдей, курицу и вино. Мок открыл глаза: все, что он только что представлял себе, было перед ним. Он довольно всплеснул руками. Эрика прижалась к нему. Поцелуй сначала в один глаз, потом в другой…

— Я в состоянии предвидеть все, что ты сделаешь или произнесешь, — услышала Эрика. — Расскажи-ка о своей приморской деревушке.

Улыбнувшись, девушка высвободилась из объятий Эберхарда, кончиками пальцев ухватилась за куриную ножку, с усилием отделила ее от тушки и протянула ему. Мок поблагодарил, зубами содрал золотистую хрустящую кожицу и вгрызся в сочное мясо.

— В детстве я влюбилась в нашего соседа. — Эрика поднесла ко рту кусок селедки. — Он был музыкантом, как и мои родители. Я садилась к нему на колени, а он играл на рояле «Карнавал животных» Сен-Санса. Тебе знакомо это произведение?

— Да, — пробурчал Мок, обгрызая кость.

— Он играл, а я угадывала животное. У соседа была ровно подстриженная, ухоженная борода с проседью. Я любила его всем своим горячим сердцем восьмилетней девочки… Не бойся, — успокоила Эрика Мока, — он не сделал мне ничего плохого. Иногда он целовал меня в щечку, и я чувствовала запах хорошего табака, исходящий от его бороды… Иногда он играл с моими родителями в карты. Я сидела на коленях (на этот раз у собственного отца), тупо смотрела на масти, ничего не понимала в игре, но от всей души желала отцу проигрыша… Мне хотелось, чтобы выигрывал наш сосед, Манфред Наглер… Мне всегда нравились мужчины в возрасте…

— Приятно слышать.

Мок подал ей бутылку вина. Эрика сделала глоток и поперхнулась.

— Кстати, я училась в консерватории в Риге, — продолжала она, прокашлявшись. — Больше всего мне нравилось исполнять «Карнавал животных», хотя мой профессор метал громы и молнии, говорил, что Сен-Санс — образец примитивной иллюстративности… Он ошибался. Ведь любая музыка что-то изображает! Например, Дебюсси живописует разогретое солнцем море, Дворжак — размах и силу Америки, а Шопен — состояния души человеческой… Дать еще курочки?

— Да, пожалуйста.

Мок взглянул на ее изящные пальцы, положил голову ей на плечо и пододвинулся поближе. В глазах у Эрики переливалось солнечными бликами море.

Голос ее, о чем-то настойчиво спрашивавший, вывел Мока из полудремы.

— Правда, ты согласен? Правда? — радостно шептала она. — Так давай же! Скажи мне дату своего рождения! И точное время!

— Зачем тебе? — Мок протер глаза и посмотрел на часы. Он спал не больше четверти часа.

— Но ты же кивал, соглашался со всем, что я тебе говорила, — разочарованно протянула Эрика. — А ты просто спал, и тебе не было дела до бабьей болтовни…

— Хорошо, хорошо… — Мок закурил. — Я могу сообщить тебе точную дату моего рождения… Почему бы и нет? Восемнадцатое сентября тысяча восемьсот восемьдесят третьего. Примерно в двенадцать дня…

— Так у тебя послезавтра день рождения! Я должна сделать тебе подарок… — Эрика записала число на мокром песке. — А место рождения?

— Вальденбург, Силезия. Хочешь составить мне гороскоп?

— Не я, — Эрика положила голову ему на колени, — моя сестра… Она астролог. Я же тебе рассказывала…

— Ну-ну, — хмыкнул он.

— Чем я заслужила твою доброту? — Эрика смотрела ему не в глаза, а куда-то ниже. На нос? На губы? — Уже целую неделю ты не называешь меня «девкой»… Обращаешься ко мне по имени… Выслушиваешь мои рассказы о детстве, хотя они тебе неинтересны… С чего бы это?

Несколько долгих секунд Мок боролся с самим собой. Размышлял над ответом. Обдумывал все его последствия.

— Просто ветер перестал завывать, — схитрил он наконец. — Я подобрел. Безумие миновало.

17. IХ.1919

Я не мог провести в жизнь свой план, надо было получить одобрение Большого Собрания. Как сообщил мне несколько дней назад в своем письме Мастер, когда пробуждаешь эриний, дальнейшие жертвоприношения могут быть опасны. У Мастера имелись также замечания иного рода, и он велел созвать заседание Совета. Оно состоялось сегодня ночью, у меня. Мастер совершенно справедливо обратил внимание на непоследовательность, заключавшуюся в определении понятия эриний. По моему плану эринии преобразуются в духовную энергию. Она изойдет из тела отца нашего заклятого врага, принесенного в качестве жертвы. Уверены ли мы, что все произойдет именно так? — задал вопрос Мастер. Откуда убежденность, что эринией не станет некая частица души заклятого врага или духовная сущность, независимая от нашего заклятого врага или от его отца? Некий демон, нами разбуженный? Им-то мы уже не сможем руководить. Это слишком опасно. Что же делать?

Завязалась дискуссия. Один из наших толковых братьев заметил, что в античных преданиях существовали три эринии. Одна из них — Мегера — была эринией ревности, а посему мы могли бы преобразить духовную энергию, полученную из тела отца нашего врага, в Мегеру или Тизифону с помощью формул Аугштайнера. Вторая эриния — это Тизифона, «мстящая за убийство», третья же, Алекто, — «неутомимая в мщении». Нам необходимо принести еще две жертвы (всего их будет три: отец нашего заклятого врага и еще двое), тех, кого он любит, они-то и станут Тизифоной и Алекто.

Все согласились с этим убедительным доводом. Когда три эринии настигнут самого главного нашего врага, он будет вынужден обратиться к оккультисту. Вне сомнения, наше влияние простирается на всех бреславльских оккультистов. Тогда-то мы и войдем в его мысли и заставим осознать свою ужасную вину. Это будет последний удар. Мы не можем сообщить ему напрямую, в чем заключается его вина, но он должен быть глубоко в ней уверен. Поэтому наш план, нацеленный на пробуждение в нем самосознания, представляется наилучшим из всех возможных. Остается вопрос двух эриний, Тизифоны и Алекто. Кто должен стать ими? Кого он любит кроме отца? Любит ли он вообще кого-нибудь? Любовь к проститутке, с которой он уехал, для него, познавшего все отвратительные тайны продажной души, маловероятна. Мы пришли к выводу о необходимости основательно изучить античные источники и назначили встречу через три дня для принятия окончательного решения.

Рюгенвальдермюнде, пятница, 26 сентября 1919 года, двенадцать дня

Мок с Эрикой сидели на веранде кафе на восточном берегу портового канала, молча глядя на волнующееся море. Мелкий дождь струился по стеклам. Оба были очень заняты: Эрика — кофе и яблочным штруделем, Мок — сигарой и бокалом коньяка. Затянувшееся молчание было предвестником хаоса, предтечей перемен, неумолимым знамением скорого расставания.

— Мы здесь уже больше двух недель, — начал Мок и замолчал.

— Я бы сказала, мы здесь почти три недели. — Эрика разглаживала салфетку на мраморной столешнице.

— Столько коньяка тебе в самый раз. — Мок покачал бокалом, наблюдая, как янтарная жидкость стекает по тонким наклонным стенкам. — А для меня это — один глоток. Выпил — и нету.

— Да. Этим мы отличаемся друг от друга. — Эрика закрыла глаза. Два ручейка поплыли к уголкам рта из-под длинных ресниц.

Мок уставился в залитое дождем окно, услыхал вой ветра над волнами. Ураган бушевал у него в груди и приносил слова, которых Мок не хотел произносить. Кроме них на террасе кафе сидела проститутка со сломанным зонтиком (старая знакомая), глядела в окно на дождь, бренчала ложечкой по чашке.

К столику, за которым сидели Эрика и Мок, подбежал служащий гостиницы.

— Заказное письмо для госпожи Эрики Мок. — Громко щелкнули каблуки.

Эрика отвлеклась на письмо, слуга получил пару монет. У Мока стало чуть легче на душе. Ножиком для фруктов девушка разрезала конверт и стала читать. Легкая улыбка появилась у нее на лице.

— Что там? — не выдержал Мок.

— Послушай. — Она положила письмо на столик и прижала непослушную бумажку пепельницей. — «Мужчина, рожденный восемнадцатого сентября тысяча восемьсот восемьдесят третьего года в Вальденбурге, представляет собой типичную зодиакальную Деву со всеми ее нереализованными мечтами и неосознанными желаниями. Какие-то недавние печальные переживания, возможно несчастная любовь, отразились на его психике». — Эрика с любопытством взглянула на Мока. — Скажи мне, Эберхард, что это была за несчастная любовь?… Ты никогда ничего про себя не рассказываешь. Не хочешь открывать душу пройдохе девке… Хотя бы сейчас, когда эти прекрасные три недели заканчиваются… Расскажи что-нибудь о себе…

— Никакой несчастной любви не было. — Мок неловким движением погладил Эрику по лицу, неуклюже смахнул большим пальцем слезы, появившиеся в уголках глаз. — Зато была война. Меня призвали в тысяча девятьсот шестнадцатом. Я воевал на Восточном фронте под Дюнабургом, был ранен во время отпуска в Кенигсберге — выпал из окна второго этажа. Пьян был и ничего не помню. Понимаешь? — Пальцы Мока будто прилипли к ее щекам. — Меня не зацепила русская шрапнель — я просто вывалился из окна. Курам на смех. Потом я вернулся под Дюнабург, там пришлось нелегко… Кто составлял гороскоп?

— Сестра прислала из Риги. Как, сходится?

— Такие общие выражения обязательно в чем-то совпадут с реальностью. Человек — существо непростое, порой со странными желаниями. Читай дальше!

— «В молодости кто-то доставил ему жестокое разочарование, лишил его иллюзий…» О чем ты мечтал в молодости, Эби?

— О карьере ученого. Я даже написал на латыни несколько крошечных работ. — В мыслях Мок возвратился к студенческим годам, когда они впятером проживали на протекавшем чердаке. — Но никаких разочарований у меня не было. Я довольно рано забросил учебу, стал работать в полиции — не вынес нищенского существования в маленькой комнатушке, где один из моих товарищей харкал кровью на свои переводы Теогниса из Мегары,[69] а второй мог разогреть над свечой, разрезать на маленькие кусочки и съесть покрытую пылью шкурку корейки, которую за пять недель до того собственноручно зашвырнул за печь…

— «Отличается раздражающей педантичностью, излишним вниманием к мелочам. Будучи начальником, обязательно упрекнет своих подчиненных за небрежность в одежде и неполитые цветы…»

— Чепуха, — перебил Мок, — у меня нет ни одного цветочка ни дома, ни в конторе.

— Дело не в цветах, — принялась объяснять Эрика, — дело в том, что ты придираешься к подчиненным по всяким мелочам… А тут еще и разъяснение имеется. «Может быть, пример с цветами не очень подходит. Как крайний прагматик, он предпочтет в горшках выращивать картофель: хоть какая-то польза будет. Это человек с голубиным сердцем, готовый пригреть и утешить любого, человек, который охотно занялся бы благотворительностью или пошел в миссионеры. Большая любовь приходит к нему раз в семь лет. А вот предостережение для избранниц его сердца…»

Дальше Мок уже не слушал, морской ветер снова зашумел в его голове. Сколько же изворотливости в этой девке! Ведь гороскоп она составила сама. Видно, хочет, чтобы добряк Мок пожалел ее, пригрел у себя на груди, вынул из сточной канавы кусок дерьма и осушил поцелуями, окружил любовью! «Вот здорово будет, если мы поженимся, родим четверку прелестных отпрысков, от нее они унаследуют красоту, а я буду ходить по улицам Бреслау и гадать, кем мне приходится каждый встречный и поперечный. Вот мы на балу; кто-то представляет ее некоему хлыщу: „Супруга советника полиции Мока“. — „Мы, кажется, знакомы“. Вот мы на ипподроме в Хартлибе, сидящий рядом со мной игрок показывает моей жене язык, и кончик у языка загибается…»

Завыл ветер, и Мок с силой шлепнул по столу ладонью. Блюдца подпрыгнули. Проститутка, сидевшая поодаль, покосилась на них и уткнула нос в чашку.

— Не читай больше этой ерунды, — тихо сказал он. — Устроим себе прощальный бал. Втроем.

Эрика сложила гороскоп Мока вчетверо и поправила шляпку.

— Кто будет третьим?

— Не третьим, а третьей, — прошипел Мок. — Твоя знакомая, что сидит с нами на веранде.

— Пожалуйста, не надо. Я не могу на это пойти, — ледяным тоном ответила Эрика и вдруг расплакалась.

Мок закурил новую сигару и засмотрелся на местную проститутку. Та приподняла голову, трусливо улыбнулась ему.

— Я не делила тебя ни с кем на протяжении трех недель. — Эрика быстро успокоилась, провела кружевным платочком по носику. — Пусть все останется как было.

— Двух недель, — поправил ее Мок. — Если не хочешь, пакуй вещи. — Он достал бумажник из кармана. — Вот деньги на билет. Я заплачу тебе за все. Сколько составляет твой гонорар?

— Я тебя люблю, — спокойно сказала Эрика, встала с места и подошла к сидящей невдалеке девушке.

Между ними состоялся краткий разговор.

— Мы ждем тебя в дамской раздевалке. Это ее место свиданий. — Эрика обняла девушку за талию, и они вместе спустились по ступенькам на пляж.

Ветер рвал из рук искалеченный зонтик. Вскоре они оказались на дорожке, ведущей к раздевалке. Проститутка открыла дверцу первой кабинки, и обе девушки скрылись в ней.

Мок расплатился с официантом, вышел на пляж. Ветер и нудный дождик разогнали отдыхающих, мелкобуржуазная совесть Мока немного успокоилась. Он постоял, осмотрелся вокруг, потом быстро пробежал через пляж, поднялся по ступенькам, прошел по залитому морской пеной мостику над волноломами и зашел в кабинку. На скамейке, дрожа от холода, сидели две обнаженные женщины. При появлении Мока они принялись ласкать и тискать друг друга. Гусиная кожа покрывала их бедра и плечи. Эрика поцеловала девушку, не отводя взгляда от Эберхарда. Холод проникал через щели в досках. Чайки над морем надрывались от крика. Эрика ела Мока глазами, проститутка жестами манила его. Никакого эротического возбуждения Мок не испытал.

Достав из кармана брюк банкноту в сто марок, он протянул ее проститутке и тихо произнес:

— Это тебе. Одевайся и оставь нас одних.

— Благодарю вас, добрый господин, — сказала девушка с сильным померанским акцентом, натянула на себя белье, разгладила складки платья…

И они остались одни.

— Зачем ты велел ей уйти, Эби? — Эрика не стала одеваться, только прикрылась платьем. — Под конец нашего медового месяца… мы ведь скоро расстанемся навсегда… объясни, почему ты ее отослал… Скажи, что не хочешь ни с кем делить меня в эти счастливые курортные дни. Солги, что любишь меня…

Мок открыл рот, чтобы сказать правду, но кто-то забарабанил в дверь раздевалки. С облегчением вздохнув, Мок открыл. Перед ним стоял служащий гостиницы. Чуть поодаль мерзла проститутка в туфлях на перекошенных каблуках.

— Вам телеграмма, милостивый государь, — произнес служащий, с интересом скосив глаз в темноту кабинки.

Мок протянул ему мелочь и с треском захлопнул дверь. Присев рядом с Эрикой, он распечатал телеграмму.

«НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ ЗПТ ВАШ ОТЕЦ НЕУДАЧНО УПАЛ ЛЕСТНИЦЫ КВАРТИРЕ ТЧК СОСТОЯНИЕ ТЯЖЕЛОЕ ТЧК ОН БОЛЬНИЦЕ ТЧК ЖДУ ТЕЛЕФОНА МАКСА ГРОЧЛЯ ТЧК КУРТ СМОЛОР».

20. IX.1919

Все явились вовремя. Точность — один из принципов нашего братства, вытекающий из уважения к уходящему времени, к неизменным законам природы. «Deus sive natura»,[70] — писал Спиноза и был абсолютно (par excellence![71]) прав.

Однако к делу.

Благодаря некоторым из наших братьев, блеснувшим эрудицией (источником ее, несомненно, был мифологический словарь-лексикон Рошера), мы очень много узнали об античных мстительницах — смуглых, облаченных в черные одежды эриниях. Эти богини мщения, как мы узнали от брата Экхарда из Праги, скрываются в утреннем тумане или парят в черных грозовых тучах. Их волосы и одеяния сильно наэлектризованы. Как пишет Плутарх, «огнь метался в их змееподобных локонах и одеяниях». Злобный лай этих «сук Стикса» сводил с ума, их ядовитое дыхание отравляло прораставшее зерно, их бичи хлестали презревших законы природы. (Как это великолепно согласуется с нашей доктриной Natura Magna Mater!!!) Когда законы природы нарушаются наиболее дерзко? Когда убивают дающую жизнь, убивают мать — вот вывод брата Экхарда. Из данной этики природы и выросло известное античное представление об эриниях как о богинях мщения.

После доклада брата Экхарда из Праги разгорелась оживленная дискуссия. Прежде всего речь шла об универсализме эриний. Брат Германн из Марбурга задал вопрос: являются ли эринии свободными существами или они связаны с конкретной жертвой? Ведь Гомер сообщает о том, продолжал брат Германн, что после самоубийства Иокасты, матери Эдипа, его преследуют не эринии «как таковые», а эринии его матери. У Эсхила Ореста терзали сперва эринии его зарезанного матерью отца, и только потом, когда Орест отомстил своей матери, мужеубийце Клитемнестре, появились эринии Клитемнестры. Одни, эринии Агамемнона, принуждали его сына, Ореста, мстить за смерть отца, другие же, эринии Клитемнестры, истязали убийцу матери. Таким образом, эринии, как утверждает брат Германн, суть частицы данной конкретной души, а не свободные универсальные сущности. Доказательство брата Германна выглядело убедительным, и никто не вступил с ним в полемику.

Попросив слова, я поддержал вывод о том, что после принесения в жертву отца нашего заклятого врага мы освободим конкретных эриний, имеющих отношение к душе старика. Я добавил, что, по-моему, появление эриний Иокасты, преследующих Эдипа, определенно свидетельствует, что преследуемый вовсе не обязан убивать собственноручно (ведь Иокаста-то совершила самоубийство!), но что на нем обязательно должна лежать вина (как на Эдипе!). Это основополагающий принцип материализации эриний!

Мне аплодировали, затем собравшиеся приступили ко второму вопросу, поставленному в докладе брата Экхарда из Праги. Могут ли эринии мстить и за отцеубийство, не только за убийство матери? Мастер доказал обоснованность положительного ответа на этот вопрос, процитировав соответствующие места из Гомера и Эсхила о том, как эринии Лая, убитого своим сыном Эдипом, преследуют убийцу. Следовательно, отцеубийство также является надругательством над законами природы. После выступления Мастера все стало предельно ясно: принесение в жертву отца нашего заклятого врага — целесообразно. Однако отец должен пребывать в уверенности, что гибнет из-за своего сына. Мы заставим его поверить в это перед смертью — это были мои слова, — подобно тому, как я внушил покрытой лишаями блуднице, что ее смерть далеко не случайна.

Тут взял слово брат Иоганн из Мюнхена и обратился к вопросу, из-за которого мы все здесь, собственно, и собрались. Мы намеревались принять окончательное решение, основываясь на античной литературе. Ведь существовали три эринии — Алекто, Мегера и Тизифона, — значит ли это, что необходимо принести три жертвы, каждая из которых соответствовала бы «характерным» чертам данной эринии? Большинство ответило на этот вопрос отрицательно. Во-первых, рассуждал брат Иоганн, тройственные и индивидуализированные эринии появляются только у Еврипида, то есть во времени они оторваны от древнего знания, от изначальных (и находящихся ближе всего к истине!) представлений; во-вторых же, в позднейшей литературе (в основном древнеримской!) эринии смешиваются и одна занимает место другой. Например, у одного автора персонификацией «неумолимой ревности» является Мегера, у другого — Тизифона. Это недвусмысленно показывает, что наша вторая, а возможно, и третья жертва стали бы жертвами, принесенными наугад, без должных обоснований, то есть излишними.

Последнее слово было за Мастером. Он поддержал точку зрения Иоганна из Мюнхена и поручил мне принести в жертву лишь отца нашего заклятого врага.

После ухода братьев мной овладело раздражение. Мастер не дал мне высказаться! Я не смог поведать, что эринии не обязательно являются частицами душ только родителей. В «Трахинянках» Софокла эринии преследуют Деяниру, которая случайно убила своего любовника, Геракла! В «Электре» того же автора эринии должны отомстить за супружескую неверность! И вот мое решение: я убью любящую нашего величайшего врага, я заставлю ее перед смертью осознать, что она гибнет по его вине, из-за него! Тогда я освобожу не только эринию его отца, но и эринию влюбленной в него женщины! Таким образом, я довершу начатое, направлю на него двойную месть эриний. Их зловещий гимн зазвучит у него в голове и, подобно пению тирольских снежных фей, сведет его с ума. Тогда он непременно отправится за помощью к оккультисту и наконец постигнет истину и осознает свою ошибку!

Бреслау, пятница, 26 сентября 1919 года, без четверти час дня

Курт Смолор сидел за мраморным столиком в приемной у своего соседа, адвоката доктора Макса Грочля, и лениво просматривал «Ост-дойче спорт-цайтунг». Газетные статьи оставляли его почти равнодушным. А вот насколько грядущие распоряжения Мока помешают его вечернему свиданию с баронессой фон Бокенхайм-унд-Билау, Смолора очень даже интересовало. Через минуту он узнает об этом.

На столике подскочил, зазвенел телефон. Смолор снял со стойки круглую слуховую трубку, приложил к уху. Другой рукой он схватил микрофон, поднес поближе ко рту и откинулся на стуле, словно светский лев.

— Могу ли я поговорить с доктором Грочлем? — раздался тихий женский голос.

Смолор не знал, что ответить. Обычно если он чего-то не понимал, то ничего и не делал. Так случилось и на этот раз. Смолор только взглянул на слуховую трубку и повесил ее обратно на стойку телефона.

Телефон опять зазвонил. На этот раз Смолор не растерялся.

— Я вас слушаю, говорите, Смолор, — услышал он хриплый бас Мока. — Что с моим отцом?

— Ночью у вас в квартире раздался какой-то шум, — рапортовал Смолор, — ваш отец пошел взглянуть и свалился с лестницы. У него сломана нога и разбита голова. Лай собаки разбудил соседей. Некто Доше отвез его в больницу к монахиням-елизаветинкам. Хороший уход. В сознание не приходил. Под капельницей.

— Немедленно позвоните доктору Корнелиусу Рютгарду. Номер телефона: семнадцать — шестьдесят три. Если его нет дома, позвоните Венцелю-Ханке. Скажите, что я прошу его заняться моим отцом.

Мок замолчал. Смолор, пригорюнившись, размышлял о принципах работы телефонной связи.

— Как там продвигается расследование? — спросили в трубке.

— Во всем Бреслау — двадцать молодых женщин в инвалидных колясках. Мы к ним съездили вместе с Френцелем…

— Френцель нашелся? — Хриплый бас в трубке задрожал от радости.

— Да. Он игрок, делал ставки у Орлиха. Там мерялись, чья рука сильнее. Он все профукал и через два дня без гроша вернулся домой.

— И как? Вы показали Френцелю этих женщин? Себя-то хоть не выдали?

— Все в порядке. Никто ничего не заметил. Показывали издалека. Френцель — в машине, женщина в коляске — на улице. Он опознал ее. Луиза Росдейчер, дочь врача, Доктора Хорста Росдейчера. Ее отец — большая шишка. Он знаком с комиссаром Мюльхаусом.

— Этого Росдейчера допросили?

— Нет. Мюльхаус тянет время. Большая шишка.

— Черт побери! Что вы понимаете под «большой шишкой»? — заорала трубка. — Объясните-ка мне, Смолор!

— Комиссар Мюльхаус заявил, что Росдейчер — «важная персона». — Смолор не мог прийти в себя от удивления, что даже по телефону он отчетливо чувствует гнев в голосе Мока, хоть тот и находится за несколько сотен километров от Бреслау. — «Надо действовать осторожно. Личность хорошо мне известна». Он так сказал.

— Росдейчер под наблюдением?

— Да. Под постоянным.

— Хорошо, Смолор. — В трубке раздался треск зажигаемой спички. — Теперь слушайте. Завтра в семь четырнадцать вечера я приезжаю в Бреслау. Вы должны встретить меня в назначенное время на Главном вокзале. С вами должны быть Вирт, Цупица и десяток их людей. Вы покажете девушке, которая будет со мной, — вы ее знаете, рыжая Эрика, — фотографию Луизы Росдейчер… Если фотоснимка нет, свяжитесь с Хельмутом Элерсом и передайте мою просьбу: он должен до завтрашнего дня сделать фотографию лица Луизы Росдейчер. Запомните, завтра в семь четырнадцать на вокзале. Я прошу вас не планировать ничего иного… Весь вечер и ночь вы будете в моем распоряжении. Соберите все возможные сведения об этом докторе. Скорее всего, это будет нелегко, ведь официально мы отстранены от следствия. Мюльхаус с подозреваемого пылинки сдувает. Прошу вас сделать все возможное. Вопросы есть?

— Да. Росдейчер подозревается во всем этом душегубстве?

— Напрягитесь, Смолор, — шумно выдохнул дым Мок. — «Четыре матроса» были перед смертью нашпигованы морфием. У кого много морфия? У врача. Если даже снять с него подозрения в убийствах, скорее всего он и его дочь были последними, кто видел этих ряженых. Росдейчер нужен мне прямо на блюдечке.

— Еще вопрос. К чему Вирт и Цупица?

— Как бы вы назвали действия Мюльхауса в отношении Росдейчера? — На этот раз Смолор услышал голос снисходительного учителя, экзаменующего тупого ученика. — Он опасается его допрашивать, шепотом называет «важной персоной» и так далее… Под какое определение подпадает такое поведение?

— Он с ним миндальничает.

— Отлично, Смолор, — интонации добрячка исчезли из голоса Мока, — Мюльхаус с ним миндальничает. Мы же церемониться не станем. Тут-то и пригодятся Вирт и Цупица.

Бреслау, суббота, 26 сентября 1919 года, семь четырнадцать вечера

Поезд из Штеттина прибывал на Главный вокзал Бреслау. Эрика Кизевальтер выглядывала в окно. Сквозь слезы — причиной их был встречный ветер — она смотрела на убегающие бетонные плиты перрона, цветочные прилавки, металлические опоры стеклянной крыши вокзала, табачные и газетные ларьки. Белый пар застилал перрон, теплыми облаками окутывал встречающих — по большей части одиноких элегантно одетых господ в велюровых перчатках, с букетами цветов в шершавом пергамине. Попадались и экзальтированные дамы, томимые ожиданием встречи. Увидев за окном вагона знакомое лицо, они рывком открывали зонты или посылали воздушные поцелуи. На фоне встречающих такого рода резко выделялась группа из тринадцати хмурых мужчин в картузах и кепках. Спальный вагон остановился почти напротив них. Эрика с некоторым испугом смотрела на людей бандитского вида, но сразу же успокоилась, заметив рыжие лохмы подчиненного Мока. Эберхард передал чемоданы носильщику, вышел на перрон и, к немалому удивлению своего подчиненного, подхватил Эрику на руки, подбросил в воздух, как ребенка, и опустил на землю. Затем поздоровался за руку с рыжеволосым и еще двумя мужчинами, великаном и коротышкой, теми еще уродами.

— Фотография у вас, Смолор?

Пьяно покачиваясь на нетвердых ногах и глупо улыбаясь, Смолор молча достал из папки большой снимок и протянул его Эрике. Она взглянула на фотографию девушки и, не дожидаясь вопроса, сказала:

— Да, это она приходила со своим отцом в квартиру на Гартенштрассе.

— Отлично, — буркнул Мок и осуждающе взглянул на Смолора. — Теперь за работу. Люди Мюльхауса следят за Росдейчером? В какой больнице мой отец?

— В клинике Венцеля-Ханке под наблюдением доктора Рютгарда, — отозвался Смолор, выстраивая свои ответы по принципу значимости: самое важное шло первым. — Не знаю, как там насчет Росдейчера. В нашем архиве на него ничего нет. Абсолютно. Только место жительства: Карловиц, Корзоаллее, пятьдесят два. Это все, что я о нем узнал. — Он протянул Моку лист бумаги, исписанный ровным почерком.

— Хорошо, Смолор. — Мок прочел и изменился в лице. — Кажется, Врачебная палата Бреслау выдвигала против нашего Росдейчера обвинение в использовании оккультных процедур в отношении своих пациентов. Ему удалось отбиться. У него большие связи…

Мок огляделся. Их была целая толпа, и она привлекала к себе внимание. Вот уже какой-то газетчик уставился на них, а нищий выпрашивает пару марок.

Мок взглянул на невысокого мужчину в котелке:

— Вирт, разогнать всех.

Тот одним взмахом руки передал приказ стоящему рядом с ним великану. Гигант направился в сторону зевак, и они растворились в облаках пара.

— Смолор, отвезите фрейлейн Кизевальтер в квартиру на Гартенштрассе. Охраняйте ее, пока я не пришлю вам замену. Сегодня больше ни капли, понятно? Вы все, — Мок повернулся к Вирту, — поехали. Сначала в клинику, потом в Карловиц в гости к доктору Росдейчеру.

Эберхард подошел к Эрике и поцеловал ее в губы.

— Спасибо, что назвали меня «фрейлейн Кизевальтер», — прошептала она, возвращая ему поцелуй, — а не выразились попроще: «Заберите ее, Смолор». Спасибо, что не сказали «ее»…

— Я на самом деле так сказал? — Мок улыбнулся и провел шершавой ладонью по щеке Эрики.

Бреслау, суббота, 26 сентября 1919 года, восемь вечера

Открыв квартиру «четырех Матросов», Смолор вошел первым, захлопнул дверь перед носом у Эрики, зажег везде свет и внимательно осмотрел все помещения. Вновь выйдя на лестничную площадку, Смолор подхватил Эрику под локоть и впихнул в квартиру. Задвинув засовы, он грузно опустился на стул в кухне, достал из папки бутылку данцигского ликера «Лосось» и налил солидную порцию в чистый стакан.

Прихлебывая жгучую жидкость, Смолор наблюдал, как Эрика вешает плащ в прихожей, как, оставшись в шляпке и облегающем вишневом платье, заходит в комнату, склоняется над кроватью, разглаживает покрывало… При мысли о бедрах Эрики и мятых простынях, которые, как казалось Смолору, еще сохраняют запах девушки, у него закружилась голова. Он вспомнил баронессу, извивавшуюся на влажной от пота постели. Рядом стоит и с интересом наблюдает за происходящим муж. Вот барон фон Бокенхайм-унд-Билау втягивает ноздрями белый порошок и чихает, распространяя вокруг горьковатое облачко…

Новый глоток «Лосося» пошел плохо. Это все из-за высокомерно-вежливого барона, нелегко выкинуть его из головы, и Смолор призвал на помощь образы людей, ему приятных. Что поделывает маленький Артур? Наверное, играет с машинкой… (Вкус ликера явно улучшился.) Может быть, он присел на кухне в своих штанишках из грубой материи с большой кожаной заплатой на попе и катает миниатюрную модель «даймлера» по отмытой добела половице? Ведь у него на кухне так чисто… А все жена, фрау Урсула Смолор. Вот она, встав на колени, трет гладкие половицы порошком «Эргон»; вот ее крепкие плечи, мягко колышущиеся груди, заплаканное веснушчатое лицо, душераздирающие рыдания — Смолор, оттолкнув ее, хлопает дверью и в слепом отупении направляется к вилле на Вагнерштрассе. Там его ждет баронесса на шелковых влажных простынях… Маленький Артур плачет, когда взбешенная мама объясняет вполголоса, что папа его не любит — он любит одну потаскуху. «Что такое потаскуха, мамочка?» — «Это — гадюка, это — дьяволица в человеческом обличье». Смолор хочет взять Артура Смолора на руки, но сын бежит от отца, орет во все горло: «Не трожь меня, гадкий, иди к своей таскухе!»

Вахмистр потянулся к бутылке. Наилучшее лекарство от угрызений совести ему было известно.

Бреслау, суббота, 27 сентября 1919 года, восемь вечера

Сестра Термина, дежурившая в хирургическом отделении клиники Венцеля-Ханке, повесила трубку телефона, злая как черт. Сегодня она в очередной раз получила указание от доктора Корнелиуса Рютгарда и в очередной раз в глубине души возмутилась. Да что же это такое! С каких это пор врач из другого отделения отдает ей распоряжения?! Надо пожаловаться непосредственному начальнику, ординатору хирургического отделения, доктору Карлу Хайнце. Что, в самом деле, за наглость? Этот Рютгард — дерматолог, вот пусть и занимается своими заживо гниющими проститутками и похотливыми буржуа, доедаемыми сифилисом третьей стадии! (Тут сестра Термина постаралась прогнать грешные мысли, которые совсем не подобали ей, исполненной достоинства и умиротворения труженице, за спиной у которой долгие годы служения ближним.) Два санитара провезли на каталке в сторону операционной толстопузого Карла Хадамицкого, находящегося под действием морфия. Тому предстояло свидание с дренажом и скальпелем на предмет удаления раковой опухоли почки.

За каталкой поспешал какой-то господин в расстегнутом пиджаке, обмахивающийся котелком. Сестра Термина на мгновение засмотрелась на него: смуглое мужественное лицо, покрытое щетиной, широкие плечи и черные волнистые волосы. Мимо поста медсестры мужчина проскочил молча, не объяснив, кто он такой и что здесь делает.

Ну это уж слишком!

— Эй, господин хороший! — Голос у сестры Термины был громкий и низкий. — Вы к кому-нибудь из наших больных?! Сначала необходимо зарегистрироваться у меня!

— Эберхард Мок, — произнес мужчина хриплым басом. — Я к своему отцу, Виллибальду Моку.

Представившись, мужчина надел котелок и сразу же снял, поприветствовав, таким образом, сестру Термину. Поклон получился церемонный и одновременно иронический. Затем, не спросив позволения, наглец помчался дальше по коридору.

— Виллибальд Мок, Виллибальд Мок… — повторяла разъяренная сестра, водя пальцем по столбцу фамилий. Ах, тот, что попал в наше отделение по указанию доктора Рютгарда, пациент, которому необходимо особое внимание! Что такое «особое внимание»? Всем необходимо особое внимание, не только пожилому господину Виллибальду Моку! Ну уж я с этим разберусь!

Сестра Термина потянулась к телефону, набрала домашний номер ординатора.

— Квартира доктора Хайнце, — раздался в трубке хорошо поставленный мужской голос.

— Это сестра Термина из городской клиники Венцеля-Ханке. Могу я поговорить с герром доктором?

Камердинер не удостоил ее ответом и положил трубку рядом с телефоном. Он всегда так поступал — сестра это знала, — когда слышал только имя-фамилию, без ученой степени. До сестры Термины донеслись звуки фортепьяно, веселые голоса и звон бокалов — у доктора были гости.

— Слушаю вас, сестра. — Тон у Хайнце был не слишком дружелюбный.

— Господин профессор, этот доктор Рютгард с отделения заразных болезней возомнил о себе и дает мне указания насчет…

— Все ясно, — несколько раздраженно прервал ее Хайнце. — Прошу выслушать меня внимательно. Все распоряжения доктора Рютгарда считайте моими распоряжениями. Вы меня хорошо поняли? — Брошенная трубка звякнула.

Раздражение уступило место любопытству. Кто же он, этот пожилой господин с сотрясением мозга и сломанной в двух местах ногой? Какая-то важная персона, это несомненно. То-то Рютгард потребовал перевести его в отдельную палату и обеспечить круглосуточное наблюдение. А тут еще и сынок явился… Элегантен и хамоват.

Сестра Термина направилась по коридору к отдельной палате, где лежал пожилой господин Мок. Сам шелест ее накрахмаленного передника пробуждал в больных жизненные силы и надежду. Прочь боль! Сейчас сестра Термина сделает укол, поглядит снисходительно, и на них снизойдет умиротворение и покой!

Но надежды пациентов оказались тщетными. Сестра Термина постучалась в дверь отдельной палаты и вошла, хоть никто и не ответил. Да и кому было отвечать! Мок-старший лежал без сознания, а его сын прижимал к губам отцовскую руку со следами уколов. Сестра Термина посмотрела на Мока-младшего и почувствовала отвращение. При виде плачущих мужчин ей всегда делалось противно.

Бреслау, суббота, 26 сентября 1919 года, одиннадцать ночи

Сестра Термина с уткой в руках подошла к отдельной палате и распахнула дверь настежь в полной уверенности, что снова увидит двух спящих мужчин. Наверное, душевные и телесные муки измотали обоих, сказала себе сестра Термина высоким стилем. Но безошибочная интуиция на этот раз ее подвела. Никто не спал. Мок-старший при виде монахини прервал какое-то длинное рассуждение и с видимой радостью принял от нее утку. Мок-младший, чтобы не смущать отца, вышел в коридор и закурил. Немного погодя сестра Термина вынесла из палаты урильник и, памятуя о жестких указаниях доктора Хайнце, не решилась сделать замечание курильщику. Мок-младший, казалось, прочел ее мысли: затушил о подошву окурок, завернул в бумажку и вернулся в палату. Сестра задвинула судно под стоящую в коридоре каталку, полную чистых простыней, сняла свой неохватный головной убор и приложила ухо к щели в дверях.

— Если бы ты был тогда дома, — донесся до нее приглушенный стон больного, — то прогнал бы взломщика, устроившего ночной переполох…

— Это не взломщик, отец, — возразил ему хриплый бас. — Взломщики орудуют бесшумно… Если бы вы, отец, согласились переехать из этого дома, если бы не ваше упрямство, не было бы и несчастного случая…

— Если бы да кабы… — По всей видимости, силы возвращались к старику: сына он передразнил довольно удачно. — Вот ведь гад какой… Я у него во всем виноват… Да неужто? А кто уехал с девкой неизвестно куда и бросил старого отца одного? Кто? Кикимора болотная? Нет, мой сын Эберхард собственной персоной! Подыхай, старик, пришло твое время… Отблагодарил отца…

— А за что мне быть вам благодарным?

Сестра Термина неоднократно слышала этот тон, этот сдавленный тембр. Так говорят те, кто, узнав о смерти близких, отчаянно пытаются не проявить слабости на людях. Интонация, натянутая на диаметрально противоположные ноты, словно мутация голоса у подростка.

Стало тихо. Негромко шипел пар в стерилизаторах, постанывали во сне больные. В операционной звякнула о каменный пол металлическая посудина, заполненная новообразованиями, вырезанными из господина Хадамицкого. Клиника засыпала, во влажных уголках под раковинами и канализационными трубами пробуждались тараканы.

Сестра Термина уже не только подслушивала, но и подглядывала. Больной крепко сжимал руку сына. Ладони у обоих были одинаковые, с короткими толстыми пальцами.

— Твоя правда. — Голос старика напоминал предсмертный хрип умирающего, лицо исказилось в приступе боли. — Обрюхатить бабу может любой дурак. Твоя правда… Только за это ты можешь меня благодарить…

Сын сжал отцу руку так сильно, что старикова нога в деревянной шине задрожала — сестра Термина сама видела.

— Я больше никогда не расстанусь с тобой, — прохрипел Мок-младший, поднялся и бросился к двери.

Сестра Термина еле успела отпрыгнуть. У посетителя странно блестели глаза. «Должно быть, заметил, как я всполошилась, — предположила монахиня, поправляя головной убор. Ее сухие, покрытые светлым пушком щеки пылали. — Еще подумает, что я млею при виде него».

Сестра Термина ошибалась. Уж о ней-то ассистент уголовной полиции Эберхард Мок и думать забыл.

Бреслау, суббота, 26 сентября 1919 года, без четверти двенадцать ночи

На Корзоаллее, напротив величественной виллы доктора Росдейчера, стоял «адлер» последней модели. Четыре сигаретных огонька свидетельствовали о наличии в нем пассажиров. Такие же огоньки светились и под двумя большими липами у самой ограды виллы. Навершия ограды языками пламени устремлялись в небо: окна дома были ярко освещены. Из-за опущенных жалюзи доносились возбужденные голоса: не то ссорились, не то торжественно клялись.

На тихой улочке показался одинокий мужчина. В уголке его рта также тлела сигарета. Мужчина приблизился к автомобилю и распахнул заднюю дверь со стороны водителя.

— Подвиньтесь-ка, Райнерт, — хрипло произнес он. — Я давно уже не такой худой, чтобы поместиться рядом с вами.

— Это Мок, — сообщил остальным Райнерт и послушно уступил место.

Несмотря на темноту, Мок узнал сидевших в автомобиле полицейских из комиссии убийств: за рулем был Элерс, заднее сиденье занимала неразлучная парочка — Райнерт и Кляйнфельд. Рядом с водителем развалился незнакомый Моку полный господин в цилиндре.

— Скажите, господа, — прошептал Мок, — что вы здесь делаете? И чем заняты бравые филеры под деревьями? Огоньки их сигарет видны с берега Одера. Все пьянчуги, выходящие из кабака «Над старым Одером», задают себе один и тот же вопрос: что это за ребята притаились под липами? Не кажется ли вам, господа, что тем же вопросом задаются и слуги доктора Росдейчера?

— Слуг в доме нет, — откликнулся Элерс, — кухарка и камердинер ушли из дома около шести.

— Это кто такой? — осведомился господин в цилиндре, злобно сверкнув моноклем. — У него есть право вмешиваться в расследование?

— Кто-кто, а ассистент уголовной полиции Эберхард Мок, доктор Питтлик, — холодно ответил Элерс, — имеет право спрашивать. Как никто другой. А мы обязаны отвечать.

— Не вам меня инструктировать насчет обязанностей, Элерс. — Монокль у доктора Питтлика упал на лацкан пальто. — Я, как представитель городских властей, являюсь вашим начальником. Мне известно, кто такой Мок и какую достойную сожаления роль он играет в этом деле. Мне известно также, что Мок отстранен от дела и находится в отпуске. — Доктор Питтлик неожиданно повернулся на сиденье всей своей стокилограммовой тушей. «Адлер» закачался на рессорах. — Мок, что вы здесь делаете, черт побери?! Отправляйтесь по грибы или на рыбалку!

От доктора разило паршивым табаком. Мок мысленно досчитал на латыни до двадцати, а затем обратился, по-прежнему шепотом, к рассерженному толстяку:

— Вы сказали, герр Питтлик…

— Доктор Питтлик, — поправил Мока чиновник.

— Вы сказали, герр Питтлик, что знаете, какую достойную сожаления роль я играю в этом деле. А какую роль играете вы? Столь же достойную сожаления?

— Как он смеет! — Благородное возмущение душило Питтлика. — Кляйнфельд, объясните ему, какие обязанности на меня возложены…

— Вы можете сами сказать об этом, — усмехнулся Кляйнфельд. — Вы ведь не косноязычный Моисей, а я не красноречивый Аарон, чтобы произносить за вас речи.

— Я полномочный представитель бургомистра, — повысил голос Питтлик, — я отвечаю за то, чтобы задержание доктора Росдейчера произошло в соответствии с законом. Кроме того, я руковожу операцией и отдаю приказы.

— Он здесь командует? Отвечает за операцию? — Мок легонько хлопнул себя по щеке, будто желая протрезветь. — Он что, новый полицайпрезидент?

— Без решения герра Питтлика… — подал голос Элерс.

— Доктора Питтлика! — Полномочный представитель был сильно разгневан.

— В общем, решения здесь принимает герр Питтлик. — Элерс не обратил на слова чиновника ни малейшего внимания. — Таков приказ комиссара полиции Мюльхауса.

— Где сам Мюльхаус?

— Вам-то что, Мок? — процедил Питтлик. — Отправляйтесь на отдых. Грибы, рыбалка…

— Где Мюльхаус? — Мок взглянул в глаза Райнерту.

— Ведет переговоры, — пробурчал Райнерт. — Испрашивает у бургомистра санкцию на арест и допрос доктора Хорста Росдейчера.

— Вот прямо сейчас, ночью, и договаривается? — На этот раз Мок глядел на Питтлика.

— Нет, конечно, — просопел полномочный представитель. — К сожалению. В данный момент герр бургомистр на каком-то приеме, а с комиссаром Мюльхаусом встретится завтра. Мы же должны сидеть здесь и ждать утра, когда господин бургомистр примет решение. Мы не вправе даже отойти от этого дома… — Он с сожалением взглянул на расположенную неподалеку харчевню.

Мок выбрался из машины, захлопнул дверцу, постоял на тротуаре, всматриваясь в окна виллы. Из дома долетали звуки какого-то песнопения. Неожиданно женский голос перекрыл весь прочий шум. Высокие ноты докатились до ушей полицейских. «Пение сирен», — подумал Мок, и это его почему-то успокоило. Вместо физиономии Питтлика перед глазами возник гимназический кабинет классических языков. Кругом карты Италии и Эллады, гипсовые бюсты с надписями, которыми нерадивые ученики увековечили свои огорчения, греческие и латинские таблицы спряжений. Юный Эберхард Мок декламирует у доски фрагмент «Одиссеи». Из звучных гекзаметров встает образ привязанного к мачте Одиссея, которого искусительницы-сирены соблазняют пением… На темной Корзоаллее неожиданно зазвучали строфы Гомера.

— У них там весело. Все поют и поют, — завистливо произнес Питтлик, кивая на освещенные окна виллы Росдейчера. — А с этим субъектом что такое? — чиновник ткнул пальцем в Мока. — Рехнулся, что ли? Что он несет?

Мок подошел к окну машины, за которым виднелся цилиндр:

— Благодарю за разъяснения, доктор Питтлик. У меня еще один вопрос. Чтобы уж не оставалось сомнений. Может, вы и не знаете… Доктор Росдейчер пользовался услугами четырех убитых проституток мужского пола, и, вероятно, именно он был последним, кто видел их живыми. Его необходимо допросить. Но никто его не допрашивает. Вместо этого бургомистр перекладывает на вас обязанности комиссара Мюльхауса. Самого же комиссара Мюльхауса бургомистр сегодня принять не может в связи с крайней занятостью. Все верно, доктор Питтлик?

— Что вы себе позволяете? — заерзал Питтлик. Автомобиль качнулся на идеально отрегулированных рессорах. — Ваши инсинуации по отношению к господину бургомистру слишком…

Мок трижды свистнул, всей пятерней ухватил Питтлика за полное лицо и с силой толкнул на Элерса. Послышался треск сминаемого цилиндра. Шестеро мужчин появилось на улице со стороны трактира, семеро — со стороны парка. Филеры оставили свои посты под деревьями и, не понимая, что происходит, подошли к «адлеру».

Питтлик в помятом цилиндре попытался выкарабкаться из автомобиля.

— Принимаю командование, — бросил Мок толстяку прямо в разъяренную физиономию и ногой заклинил дверь.

— Это насилие! — заверещал Питтлик. — Нападение на представителя бургомистра! Ты мне за это ответишь, Мок! Твоя песенка спета! Взять его! — приказал он двум филерам, с показным равнодушием наблюдавшим за происходящим. — Арестовать!

— Не двигаться! — крикнул филерам Элерс из окна автомобиля. — Это — нападение, доктор Питтлик. Вы сами так сказали. Нас взяли в заложники.

— Он на меня накинулся! Напал! — визжал Питтлик. Автомобиль закачался снова. — Вы будете моими свидетелями!

— Ты что-нибудь заметил, Кляйнфельд? — сонно поинтересовался Райнерт, невозмутимо наблюдая, как Мок с помощью высоченного детины перелезает через решетку с навершиями.

Люди Мока, без труда одолев ограду, рассредоточились вокруг виллы доктора Росдейчера. Великан отмычкой (так показалось Райнерту) открыл дверь черного входа. Мок что-то тихо сказал невысокому человеку в цилиндре, тот несколькими движениями ладони передал услышанное геркулесу, и Мок вошел в дом. Его люди прошмыгнули вслед за ним.

— Ты что-нибудь заметил, Кляйнфельд? — повторил свой вопрос Райнерт. — Кто-то на кого-то напал?

— Ничего подобного! — проворчал Кляйнфельд. — Только герру Питтлику что-то не сидится в машине. Вертится и вертится, словно Иона во чреве кита.

27. IX.1919

На вечер намечено собрание, на котором нам надлежит получить одобрение от божеств. Призвание эриний само по себе дело несложное, однако без согласия Высших вся затея обернулась бы ужасным кощунством. Моя задача, как хрониста нашего братства, — подробно описать все сопутствующие обряды.

На собрании присутствовали Мастер и братья Экхард из Праги, Германн из Марбурга и Иоганн из Мюнхена. Явились и все бреславльские братья. После молитвы Natura Magna Mater мы начали обряд посвящения. Гимн Кибеле,[72] затем древнеиндийские мантры во славу Гаури[73] ввели нашего медиума в транс. Через мгновение божество заговорило ее высоким голосом. Брат Иоганн из Мюнхена переводил, а брат Германн из Марбурга записывал божественное послание. У нашего медиума — огромная сила. Все могущество отца передалось дочери, в этом нет сомнений. Надо только вызволить эту силу. Наша медиум способна освободить все сущности, обращающиеся вокруг нее, выхватить из сверхчувственной действительности могучие пучки духовной энергии. Вокруг дома и в нем самом слышны шепот и голоса [далее неразборчивые каракули].

Бреслау, воскресенье, 28 сентября 1919 года, четверть первого ночи

Мок стоял в дверях большой комнаты и не таясь наблюдал за собравшимися здесь людьми. Его никто не замечал, всеобщее внимание было сосредоточено на сидящей в инвалидной коляске молодой женщине, а точнее, на ее губах. Женщина высоким голосом выкрикивала что-то, и вуаль, облеплявшая ее огромную голову, вздымалась. Волосы у нее на голове были обриты или тщательно прилизаны. Любитель филологии, Мок невольно улавливал в криках калеки шипящие и глухие согласные, усиливающие четкий назойливый ритм.

В помещении со стенами, обшитыми потемневшими от времени панелями, не было ничего, кроме стопок старопечатных книг на столе трехметровой длины. В семи обитых кожей креслах сидели семеро мужчин. Все они были во фраках, под которыми белели безукоризненные рубашки. Старейший из собравшихся переводил экстатические стоны калеки на немецкий, пятидесятилетний бородач, смахивающий на чиновника, записывал перевод, а остальные смотрели в рот калеке-прорицательнице.

Моку показалось, что женщина декламирует некую поэму на неизвестном языке, и он искренне восхитился пожилым мужчиной, который ex abrupto[74] переводил ее высказывания, причем столь неспешно и основательно, что сидящему рядом с ним бородатому секретарю, казалось, не составляло ни малейшего труда все четко запротоколировать. Исписанные листы целой кипой громоздились на столе, и груда бумаг все росла.

Мок шагнул вперед и громко хлопнул в ладоши:

— Перерыв, уважаемые господа!

Но никакого перерыва не последовало. Из уст калеки по-прежнему лилась потоком темная сбивчивая речь, влажная от слюны вуаль липла к губам. Собравшиеся не сводили с прорицательницы глаз. Председательствующий ошибся в переводе. Бородатый секретарь зачеркнул часть текста в своих записях. На Мока никто даже не взглянул.

— Кто из вас доктор Росдейчер? — спросил Мок.

Ответом ему стало рычание хромой сивиллы.[75] Согласные захлестывали ее, она давилась, захлебывалась нечеловеческими сочетаниями звуков без единой певучей ноты. Мок приблизился к секретарю, взял со стола стопку исписанной бумаги, сдернул скрепку, достал несколько листов из середины и углубился в чтение.

— Это — он, — переводил председательствующий. Секретарь быстро записывал. — Он здесь. Наш злейший враг. Он здесь!

«Эксперимент произведен, его результаты проверит время. Как я это сделал? Я изолировал этого человека и принудил написать признание в прелюбодеянии — страшный для него шаг, ведь он весь пропитан буржуазной моралью. Поздней ночью я доставил этого человека в известное место, связанного, с кляпом во рту. Я освободил ему правую руку и велел опровергнуть ранее сделанное заявление, обещая при этом, что если он меня послушается, то второе письмо я передам его жене. Он что-то лихорадочно нацарапал. Опровержение я у него тут же забрал и спрятал под решетку, прикрывающую слив. Я видел его ярость и боль. „Я еще вернусь сюда“, — говорили его глаза. Оставалось только вынести его, погрузить в пролетку, и мы уехали. Потом я его убил и оставил в таком месте, где его скоро найдут. Его дух вернется и привлечет внимание жильцов к решетке слива», — прочитал Мок.

Девушка-медиум завыла. Вывороченные колени тряслись, изо рта текла слюна, голова болталась из стороны в сторону, вуаль медленно сползала с голого черепа. Затянутая в перчатку рука скользнула в складки платья. Гавканье бешеной собаки слышалось уже и из уст переводчика.

— Это — он! Это — он! — надрывался толмач. — Убейте его! Убейте!

«Я спокойно поужинал, направился к дому, где скрылась проститутка, за которой я следил позавчера, и принялся ждать. Девушка вышла на улицу около полуночи, подмигнула мне заговорщицки. Вскоре мы уже были в экипаже. Не прошло и пятнадцати минут, как экипаж прибыл на то место, где мы приносим жертвы духам наших предков. Она разделась, за солидное вознаграждение позволила связать себя и не сопротивлялась, даже когда я затыкал ей рот кляпом. На шее у нее была гадкая экзема. Это была антиципация. Ведь не далее как вчера я принес в жертву науке директора В., шестидесяти лет, у которого была точно такая же экзема. И тоже на шее», — читал Мок.

Отбросив в сторону бумаги, Эберхард упер взгляд в бородатого секретаря. На Корзоаллее въезжали полицейские машины. Резкие звуки окружили Мока со всех сторон. Он слышал пение сирен, душераздирающий вой суки, шум морского ветра… Мок схватил пишущего за горло и прижал к спинке кресла. Плешивая голова секретаря глухо стукнулась о деревянный шпиль, венчающий спинку.

— Это ты писал, сволочь?! — заорал Мок, выдвинув нижнюю челюсть. Слюна его оросила густую бороду секретаря.

Внезапно Мока ударили в пах. Он обернулся и застыл на месте. У существа в инвалидной коляске меж редких прилизанных волос просвечивали белесые струпья кожи, — покрытые сыпью. Изо рта высовывался дрожащий кончик языка. Яйцеподобная голова раскачивалась на шее, ударяясь о подголовник то одним виском, то другим.

— Режьте его! Режьте! Рвите!

Мок замахнулся.

— Не бей ее!!! — услышал он крик секретаря. — Она скажет тебе все!!! Ты узнаешь о своей ошибке, Мок! Ты совершил ее тогда в Кенигсберге! Признай свою ошибку!

Но голова прорицательницы была уже совсем близко. Мок ударил и ощутил боль в запястье. Калека широко открыла глаза и, опрокидываясь на спину вместе с коляской, выплюнула изо рта откушенный язык. Теперь она давилась не согласными — она захлебывалась собственной кровью.

К прорицательнице бросился секретарь, опустился на колени, перевернул со спины на бок. Кривые ножки сводила предсмертная судорога. Секретарь поднял перемазанное кровью лицо и горящими глазами уставился на Мока.

— Я — доктор Хорст Росдейчер. — Утерев кровь, хронист указал на лежащее на полу существо: — А это моя дочь, Луиза Росдейчер. Ты убил ее, Мок. Она была самым сильным из когда-либо существовавших медиумов. Я исполнял все ее капризы, чего бы она ни захотела, а ты, сын сапожника, убил ее одним ударом копыта.

На лестнице раздался стук каблуков с подковами. Доктор Питтлик и комиссар Мюльхаус поднимались на второй этаж.

— Но месть настигнет тебя, Мок, — выкрикнул Росдейчер; рука метнулась во внутренний карман фрака. — Эринии настигнут тебя, они поднимутся из трупов самых близких тебе людей… — Росдейчер выхватил револьвер и сунул ствол в рот. — Люди, которых ты любишь… — Доктор шепелявил: дуло револьвера во рту мешало говорить. — Скажи, Мок, где они сейчас?

И Росдейчер спустил курок. Сирены смолкли.

Бреслау, воскресенье, 28 сентября 1919 года, половина второго ночи

Перескакивая через три ступеньки, Мок несся на пятый этаж флигеля на Гартенштрассе. Грохот его ботинок будил жильцов дома и их собак. Лай, ругательства и вонь так и летели вслед за ним.

Вот и двадцатая квартира. Мок отстучал ритм «Песни силезца»: три раза с долгими интервалами, пауза, затем еще четыре раза так же медленно и дважды в быстром темпе. Тишина. Мок тихонько пропел начало гимна (Kehr ich einst zur Heimat wieder[76]) и, убедившись, что хорошо помнит ритм, постучал еще раз.

Ответом ему была грязная ругань соседа снизу, который вышел на площадку.

Мок направился вниз по лестнице. Поток ругательств не прекращался. Нетрезвый человек в одном белье метался по лестничной площадке, размахивая кочергой. Завидев Мока, пьяный бросился на него. Это уже было слишком. Мок ловко уклонился от удара и пнул дебошира в голень — несильно, но больно. Скандалист схватился за ушибленное место, но кочерги из рук не выпустил. Мок размахнулся — от всей души, как давеча у спиритов, когда ударил калеку, — и двинул бузотера прямо в ключицу. Поврежденный уже сегодня кулак пронзила боль, костяшки пальцев так и затрещали, кочерга полетела на пол, скандалист схватился за шею. Послышался звук рвущейся ткани, посыпались пуговицы. Потом было долгое падение с лестницы, удар головой о дверь уборной на втором этаже. И тишина.

Мок кинулся обратно на последний этаж, что есть силы оттолкнулся от шатких перил и обрушился на дверь двадцатой квартиры. Удар плечом пришелся чуть выше ручки. Дверь устояла. Зато распахнулись все прочие двери дома. На лестницу высыпали жильцы и их четвероногие друзья. Взяв разбег, Мок снова обрушился на проклятую дверь. Грохот сотряс стены. Дверь упала внутрь квартиры вместе с Моком. Кусочки штукатурки с легким шелестом посыпались на голову и за шиворот. В облаке пыли явилась удивительная картина. На полу в кухне лежал Смолор и сладко спал, улыбаясь во сне. У самого его лица валялась пустая бутылка из-под ликера.

Мок поднялся с двери и прошел в комнату. Она была совершенно пуста, только шляпа Эрики висела на спинке стула. Мок ухватил шляпу двумя пальцами. На койке сидел Росдейчер и вопил: «Месть настигнет тебя, Мок! Эринии поднимутся из трупов самых близких тебе людей! Люди, которых ты любишь… Скажи, Мок, где они сейчас?»

Мок рухнул на кровать, прильнул лицом к простыне, стараясь ухватить запах Эрики. Но от чистого белья, которое недавно сменили, пахло только крахмалом. Ни Росдейчера, ни Эрики. Стерильность и пустота.

Соседи «четырех матросов» толпились в дверях, тупо глядя на двух мужчин — один с трудом поднимался с пола, второй распластался на койке. Залаяла и заскулила чья-то собака.

Мок поднял голову, увидел толпу.

— А ну пошли все на хер! — В руках у Мока оказался стул, он замахнулся им на зевак.

— Уходим, уходим… — понукал жильцов дворник Френцель. — Я его знаю, он полицейский. Ему лучше не мешать.

Публика торопливо отхлынула от дверного проема, и стул угодил Смолору по голове. Тот схватился за лоб. Между пальцев у него потекли красные струйки. Мок поднял стул и ударил еще раз. Послышался треск. На плешивом затылке Смолора наливалась синевой здоровенная шишка. Швырнув стул в угол, Мок схватил кочергу, торчавшую из ведра с углем, размахнулся и ударил, на этот раз угодив в ухо. Смолор обеими руками взялся за голову, шмякнулся на бок и поджал колени к подбородку, словно ребенок в утробе. Мок подтащил его к кухонной двери, уложил голову на порог, порывисто распахнул дверь и со всего размаха захлопнул. Череп у Смолора так и хрупнул, звук был отчетливо слышен…

По двери змеилась широкая трещина, у самого косяка из щели торчала кочерга. На нее-то дверь и наехала, только щепки полетели. Смолор остался невредим.

Повезло.

— Прошу прощения, — прохрипел вахмистр шнапс-баритоном. — Не уберег… Ничего не помню…

Мок опустился на колени. С каждым новым выдохом ярость утихала. По шее стекали струйки пота и впитывались в густой слой цементной пыли, покрывавшей воротничок его лучшей рубашки. Манжеты были перемазаны кровью Смолора, носки ботинок ободраны, пиджак порван, руки в саже…

— Виноват, — корчился у двери Смолор. С левым глазом у него было что-то не то — выпученный, налитый кровью, он не закрывался. — Богом клянусь, душой моего Артура…

— Сволочь, — прошипел Мок. — Никогда не клянись детьми!

— Всей моей душой, — стонал Смолор. — В рот больше не возьму…

— Сволочь, — повторил Мок и мотнул головой. На отдраенный пол полетели капли пота. — Вставай, лопай мыло и за работу. Я скажу тебе, что делать…

По мере того как Мок говорил, Смолор трезвел. Каждое новое слово шефа повергало его во все большее изумление.

Бреслау, воскресенье, 28 сентября 1919 года, три часа ночи

Мок-младший сегодня уже во второй раз попался на глаза сестре Термине. Только куда девалась его элегантность? Костюм весь в пыли, рукав порван, на рубашке пятна крови, ботинки ободраны, на полях шляпы — какая-то каменная крошка. Мок-младший прямо-таки ворвался в коридор хирургического отделения, бормоча про себя малопонятные фразы. Что-то вроде: «Люди, которых ты… где они сейчас…»

— Герр Мок, — крикнула сестра Термина ему в спину, — вы куда?

Не обращая на нее ни малейшего внимания, Эберхард устремился к отдельной палате. Сестра Термина, встрепенувшись всем своим тощим телом, застучала каблуками по больничному коридору вслед за посетителем. Ее необъятный головной убор колыхался, словно парус при переходе судна с галса на галс. Звук ее шагов выводил больных из мрачного оцепенения (которое вряд ли можно было назвать сном), они блаженно вытягивались в предвкушении укола, мягкого прикосновения ее сухой, холодной руки, снисходительной усмешки. Только больные с их жалобами мало сейчас интересовали сестру Термину, ее всю без остатка занимали страхи черноволосого мужчины, который, шатаясь от стены к стене, брел по больничному коридору к пустой отдельной палате. Вот он уже и вошел туда.

Раздался сдавленный крик. Может, это кому-нибудь из пациентов стало совсем невтерпеж?

Нет, больные тут ни при чем. Это стонал Мок-младший, лежа лицом вниз на чистой, недавно постланной постели.

Сестра Термина потрясла его за плечо:

— Час назад вашего отца забрал доктор Корнелиус Рютгард. Пожилому господину стало значительно лучше, и доктор Рютгард забрал его к себе домой…

Мок уже ни о чем не думал и ничего не чувствовал. Вынув из кармана несколько десяток, он протянул деньги сестре Термине:

— Не могли бы вы попросить кого-нибудь почистить мне одежду?

Прошептав это, Мок откинулся на подушки и погрузился в сон.

Прежде чем выйти из отдельной палаты, сестра Термина погладила его по небритой щеке.

Бреслау, воскресенье, 28 сентября 1919 года, десять утра

Покинув здание госпиталя Венцеля-Ханке, Мок в задумчивости остановился у газетного киоска. Его то и дело толкали маленькие дети в воскресных костюмчиках и платьях. Добропорядочные семьи целыми толпами шли в евангелическую церковь Святого Иоанна Крестителя к обедне. Торжественно шагали работящие отцы, в их выпуклых животах бурчали воскресные сардельки, рядом семенили раскрасневшиеся мамаши, зонтиками погоняя стайки детей-неслухов. Мок усмехнулся и спрятался за киоск, чтобы дать дорогу четверке молодых сограждан, которые шли, держась за руки и распевая шахтерскую песенку:

Glück auf! Glück auf! Der Steiger kommt!

Und er hat sein helles Licht

Und er hat sein helles Licht Bei der Nacht

Schon angezündt.[77]

За певцами ковыляла девочка лет двенадцати в толстых штопаных чулках. В руках у нее был букет роз, она совала букет под нос каждому, кто стоял у входа в больницу.

Мок еще раз оглядел свою вычищенную одежду, ботинки — вакса скрыла царапины. Рукав пиджака был крепко пришит, а шляпа наверняка вычищена над паром, уж очень мягкий был фетр. Эберхард поманил пальцем девочку с букетом, та, прихрамывая, подошла поближе. Мок придирчиво осмотрел цветы.

— Отнесешь букет в больницу, передашь сестре, у которой сегодня было ночное дежурство. — Эберхард вручил девочке десять марок и карточку с надписью «Эберхард Мок. Полицайпрезидиум». — Отдать вместе с моей визиткой.

Девочка поковыляла в больницу. Моку вспомнилась калека, которую он убил вчера, пустая кровать Эрики, и ему стало нехорошо. Во рту появилась горечь. Он ухватился рукой за решетку. Перспектива перекосилась. Роскошная Нойдорфштрассе выгнулась черно-желтой змеей. Высокие, щедро изукрашенные орнаментами здания, переломившись, громоздились друг на друга. Мок прислонился к больничной решетке, закрыл глаза. Голова раскалывалась, словно с перепоя. Только куда похмелью до мук, которые он сейчас испытывал, до кривых ножек калеки, колотящих по полу, и до пустой кровати, не сохранившей даже запаха Эрики! Уж лучше похмелье, чем лай эриний.

Мок поднял веки, и залитая солнцем улица предстала перед ним в правильной перспективе. На той стороне виднелась вывеска «М. Хорн. Колониальные товары». Хозяин был Моку знаком. Его наверняка удастся уговорить продать бутылку ликера даже в выходной.

Движение было оживленное: экипажи и автомобили, направляющиеся в сторону центра, везли горожан в церковь, любители прогулок в Южном парке перемещались в противоположную сторону. Внезапно спокойный ритм уличного движения нарушился. Некий извозчик чуть было не зацепил дышлом спешивший куда-то автомобиль. Лошадь шарахнулась в сторону, а возница накинулся на шофера с бранью и даже замахнулся кнутом на щеголя, сидевшего в открытом авто. Воспользовавшись пробкой, Мок быстро перешел улицу и направился к лавке, полки которой украшали разноцветные бутылки со сладостным содержимым.

У лавки к Моку пристал мальчишка-газетчик:

— Специальный выпуск «Бреслауэр ноесте нахрихтен»! Бреславльский вампир кончает жизнь самоубийством!

Увидев заголовок на первой странице, Мок позабыл про выпивку.

ВАМПИР БОЛЬШЕ НЕ УГРОЖАЕТ ЖИТЕЛЯМ БРЕСЛАУ!

Сегодня ночью во время спиритического сеанса покончил с собой известный бреславльский врач, доктор Хорст Росдейчер. В квартире самоубийцы обнаружены записки — своеобразный дневник душегуба, — в которых преступник признается в жестоком убийстве четырех неизвестных, матроса Германа Олленборга, директора верфи Волхайма Юлиуса Вошедта и молодой проститутки Иоханны Фойгтен. Все эти убийства, совершенные за первые четыре дня сентября, носили — как следует из дневника — ритуальный характер. По словам главы комиссии убийств полицайпрезидиума, комиссара уголовной полиции Генриха Мюльхауса, Росдейчер во время спиритических сеансов вызывал души убитых им людей, а затем при помощи оккультных методов принуждал их причинять вред одному из сотрудников полиции нравов. Ни комиссар уголовной полиции Генрих Мюльхаус, ни сам сотрудник, ассистент уголовной полиции Эберхард Мок — назовем, наконец, его имя, оно и так на устах у всех, о нем даже слагают песни бреславльские шарманщики! — не знают, почему Росдейчер испытывал такую ненависть по отношению к Моку.

Вчера, в ходе превосходно организованной полицейской операции под руководством комиссара уголовной полиции Генриха Мюльхауса и доктора Рихарда Питтлика, осуществлявшего по поручению бургомистра надзор за операцией, были арестованы участники спиритического сеанса, которые — как следует из записок — состояли в тайном братстве, поклонявшемся древнегреческим богам. Среди задержанных оказались известные представители науки — как, например, знаменитый хеттолог из одного из старейших немецких университетов, — но, как выяснилось, дневник Росдейчера, полный многословных и малопонятных рассуждений на мифологические темы, не может служить основанием для их обвинения.

Во время вышеупомянутого спиритического сеанса произошел несчастный случай. Двадцатилетняя дочь Росдейчера Луиза, инвалид с детства, которую отец использовал в качестве медиума, соединявшего членов братства с потусторонним миром, при падении с инвалидной коляски разбилась насмерть. Потрясенный смертью любимой дочери, Росдейчер застрелился.

Страшное уголовное дело, самими полицейскими названное «делом четырех матросов», закончено. Лица, которым по некоторым причинам угрожала смерть от руки маньяка и которых полиция была вынуждена изолировать, на свободе. Город с облегчением вздыхает. Но возникает вопрос: что происходит с нашим обществом, если известный в научном мире хирург предается суевериям, толкающим его на чудовищные преступления? Было бы понятно, если бы к сверхъестественным силам взывал какой-нибудь эксцентричный аристократ или перепуганный растущей инфляцией лавочник, но просвещенный представитель науки? Sic transit gloria mundi![78]

В нижней части газетной страницы была помещена большая фотография молодой женщины с подписью: «Эрика Кизевальтер». Затем следовал текст: «В ночь с 27 на 28 сентября пропала Эрика Кизевальтер, двадцати трех лет, актриса и фордансерка из ресторана „Эльдорадо“. Цвет волос — натуральный темно-рыжий, рост средний, телосложение худощавое. Особых примет нет. Лиц, которым известно что-либо о пропавшей, просят обращаться в полицайпрезидиум. Если предоставленная информация наведет на след пропавшей Эрики Кизевальтер, информатора ждет вознаграждение в размере пятнадцати тысяч марок».

Бреслау, воскресенье, 28 сентября 1919 года, одиннадцать утра

Мок поднялся по лестнице отдельно стоящего солидного здания у Южного парка и энергично постучал в дверь единственной квартиры на втором этаже. Открыл сам хозяин, доктор Корнелиус Рютгард. Мок окинул взглядом домашние туфли из коричневой кожи с тиснением, бордовый шлафрок с бархатными отворотами. Меж лацканов виднелся черный узел галстука.

— Входи, входи, Эббо. — Рютгард широко распахнул дверь. — Твоему отцу намного лучше.

— Он у тебя? — спросил Мок, вешая шляпу на крючок.

— Он у меня в госпитале, — уточнил Рютгард, принимая у гостя трость.

— Сестра сказала мне, он у тебя.

Мок направился по хорошо знакомому коридору к кабинету доктора. Корнелиус последовал за ним.

— Совершенно верно. — Рютгард расположился за кофейным столиком и жестом пригласил Мока сесть напротив. — Он у меня в госпитале.

— Может, она так и выразилась. — Мок обрезал кончик у сигары «Хациф», которой его угостил Рютгард. — Вроде бы именно так… Я был настолько изнурен и измучен, что уже ничего не соображал.

— Я читал сегодняшнюю «Бреслауэр ноесте нахрихтен» и все знаю. Радуйся. Все кончено. Никто уже не споет тебе сентиментальную балладу о бреславльском вампире. Я заварю кофе. У прислуги сегодня выходной. Кристель тоже нет, поехала на экскурсию под эгидой гимнастического общества «Фриш ауф». — Корнелиус устремил на Мока внимательный взгляд. — Скажи мне, Эббо, как погибла девушка-калека?

— Ее убил я. Нечаянно. — Каштан за окном щедро посыпал землю желтыми листьями. Шумел ветер, листья кружились в воздухе. «На море сейчас, наверное, воет шторм», — подумал Мок. — Она на меня набросилась, я ударил ее, она откусила себе язык и захлебнулась собственной кровью. Такое возможно, Корни?

— Разумеется. — Забыв про кофе, Рютгард достал из буфета графин благородного брантвейна и две рюмки. — Это тебя поддержит лучше, чем кофе и пирожное. — Рютгард ловко налил. — Разумеется, возможно. Собственная кровь попала ей в дыхательные пути. Если человеку открыть рот и влить стакан воды, он может захлебнуться и умереть. А если откушен язык, крови наверняка будет больше, чем стакан.

— Я убил ее. — Мок почувствовал резь в глазах. Под веками хрустел песок недосыпа. — И я убил еще одну женщину. То есть ее убили из-за меня. Женщину, которую полюбил, шлюху и фордансерку… Я провел с ней три недели в Рюгенвальдермюнде.

— Ее фамилия Кизевальтер? — спросил Рютгард, указывая на газету.

Мока поразило, каким напряженным сделалось у доктора лицо, словно окаменевшая маска боли предстала сейчас перед ним. Своими железными пальцами Рютгард схватил Эберхарда за бицепс. По-прежнему силен, недаром тогда в Кенигсберге сам дотащил Мока до госпиталя.

— Что случилось, Корни? — Мок поставил на стол полную рюмку.

— Брат, — выдавил Рютгард, — как мне тебя жаль… Ведь это, — Корнелиус хлопнул ладонью по фотографии в газете, — девушка твоей мечты, материализация твоих снов, это твоя несуществующая сестра милосердия из Кенигсберга…

Мок вытер мокрый лоб. Кабинет доктора Рютгарда удлинился и сузился, окно превратилось в далекую светлую точку, картины на стенах выгнулись ромбами, голова Корнелиуса провалилась в плечи. Ванная комната была рядом, Мок споткнулся о порог, рухнул на пол и ударился головой о край унитаза. Боль была такая сильная, что слезы навернулись на глаза. Мок зажмурился, чувствуя, как теплая шишка пульсирует у него на лбу. Когда он открыл глаза, мир обрел привычные пропорции. В дверях стоял Рютгард, и размер головы у него был самый обыкновенный. Мок привстал, подогнул под себя ноги, достал из пиджака маузер, проверил, заряжен ли пистолет, и процедил сквозь зубы:

— Либо я убью себя, либо этого мерзавца, который должен был ее охранять…

— Постой, — Рютгард крепко ухватил его за запястья, — не надо никого убивать. Сядь на диван и все спокойно расскажи. Мы найдем выход, вот увидишь… Ведь девушка просто пропала, может быть, она еще жива…

Чуть ли не силой уложив Мока на бархатный диван в кабинете, слишком короткий, чтобы как следует вытянуть ноги, и подсунув под голову подушку, доктор снял с друга ботинки, приложил к шишке на лбу холодный нож, употребляемый для вскрытия конвертов.

— Ничего я тебе не скажу. — Моку явно стало легче. — Я не могу об этом говорить, Корни… Не могу…

— Дорогой мой, ты даже не представляешь себе, насколько целительна может быть беседа с человеком, который тебе сочувствует… — Доктор был сама серьезность. Его лицо с седоватой, ровно подстриженной бородой излучало дружелюбие, глаза за стеклами пенсне светились умом. — Послушай, мне известна терапия, которая очень положительно воздействует на пациента, когда тот не хочет или не может до конца довериться психологу…

— Ты не психолог, Рютгард. — Мока охватила сонливость. — А я не твой пациент. Сифилиса у меня пока что нет.

— Но ты мой друг. — У Рютгарда вдруг будто язык отнялся, прошло чуть ли не полминуты, прежде чем ему удалось договорить. — Единственный друг за всю мою жизнь…

— Что это за метод? — Мок, казалось, не слышал последних слов доктора.

— Он позволит проникнуть в твое подсознание, вскроет неосмысленное и отторгнутое, покажет пережитое, которого ты стыдишься… Благодаря этому методу ты осознаешь, что больше всех на свете любишь отца, а пропавшая девушка — не более чем мимолетное увлечение… Если ты поймешь сам себя, ничто уже не выведет тебя из равновесия, ты будешь жить и действовать, как хочет твое глубинное «я». Gnothi seauton![79] В основе этого метода — гипноз. Я овладел этим искусством и не причиню тебе зла, как не причинил его собственной дочери, когда вводил ее в транс. Да разве мог бы я нанести вред самому близкому мне человеку?

Последних слов Рютгарда Мок уже не слышал. Осенний ветер, срывающий листья с деревьев в Южном парке, ревел за окном морским штормом, ленивый Одер подернулся рябью и превратился в Преголу, над которой несся соленый вихрь…

Мок очутился в Кенигсберге…

Кенигсберг, суббота, 28 ноября 1916 года, полночь

Ефрейтор Эберхард Мок никак не мог взобраться по лестнице дома на Книпродештрассе, 8, и вовсе не потому, что она была такая уж крутая или скользкая. Причина тут была совсем другая: в животе плескалось шестьсот граммов литовской травяной настойки «Триждивинус», и ефрейтор не помнил даже даты своего рождения. Хватаясь за перила, Мок пытался прочесть первые двадцать стихов «Энеиды» (и убедить себя самого, что трезв), но стоило ему дойти до Карфагена, как эхом возвращалось начало эпопеи — Arma virumque cano.[80] Четкость и размеренность латинских гекзаметров несколько прояснили муть в голове, а то Моку уже начало казаться, что вместо спинномозговой жидкости у него водка, притом горькая, как полынь. Ноги наконец стали худо-бедно слушаться, Мок взобрался-таки на второй этаж. Шпоры его гордо звенели. Все разведчики носили шпоры. У дверей своей квартиры Моку сделалось ужасно стыдно за то, что никак не может преодолеть двенадцатый стих, он щелкнул каблуками и прокричал:

— Приношу свои глубочайшие извинения, герр Моравец! Я сегодня не готов, но к завтрашнему дню выучу все пятьдесят стихов!

Икнув, Мок вынул из кармана ключ, воткнул в замочную скважину и попытался повернуть. Послышался скрежет, ключ заклинило. Пошатываясь, Мок нашарил в кармане тампер, вставил в ушко ключа и нажал изо всех сил. Металлический стержень переломился. Тогда Мок выхватил пистолет, направил дуло на замок и спустил курок.

Дом сотрясся. Распахнулись двери квартир. Кто-то сверху крикнул Моку:

— Что ты творишь, пьяная свинья?! Ты ведь живешь этажом выше!

Мок растоптал замок и ввалился в прихожую.

— Вы слышали звук выстрела?! — завопил кто-то. — Это он! Он уже здесь!

Мок, позвякивая шпорами, неверными шагами двинулся дальше. Путь ему преградила бархатная портьера. Откинув ее, Мок оказался в приемной. В глубину квартиры отсюда вело сразу несколько дверей. Одна из них была открыта, но проем занавешивала еще одна портьера — вроде той, на которую Мок только что наткнулся. В приемной имелись не только двери, но и окно. Выходило оно, как догадался Мок, во двор-колодец. За окном на парапете горела керосиновая лампа, свет ее чуть пробивался сквозь грязное, покрытое пылью стекло. В тусклых сумерках взору Мока предстало несколько человек, сидящих в приемной. Он не успел их разглядеть, его отвлекла внезапно заколыхавшаяся портьера. Из-за нее послышался вздох, потянуло ледяным сквозняком. Мок направился к занавешенной двери, но дорогу ему заступил высокий мужчина в цилиндре. Когда Мок попробовал отодвинуть его в сторону, мужчина снял головной убор. Вся голова у него оказалась исполосована светящимися шрамами — они разбегались и переплетались, и вместо глаз у мужчины были рубцы.

Ничуть не испугавшись, Мок отступил на шаг, оттолкнул слепого, громко засмеялся и ухватился за портьеру. Из-за нее слышались теперь два голоса — мужской и женский, бормочущие нечто нечленораздельное. Зацепившись за что-то шпорой, Мок споткнулся, потерял равновесие и грохнулся на каменный пол. Зеленый плюш обвил его, словно саван. На четвереньках Мок пополз к пожилой женщине в длинном темном одеянии, сидевшей на стуле у окна. Она хрипела и задыхалась. Из беззубого рта волнами истекала белая лента и собиралась у ее ног.

— Эктоплазма! — послышался высокий женский голос. — Она материализовала ее!

Мок громко икнул и засмеялся. Смех был пьяный, неудержимый, истерический. В квартире раздались шаги любопытных соседей.

— Какая еще эктоплазма? — заливался Мок, поднимаясь с пола. Подойдя к застывшей в трансе женщине-медиуму, он потянул за ленту, свисавшую у той изо рта. — Это обычный бинт!

— Бинт! Обычный бинт! — вторил ему глуховатый мужской голос. — Аферисты вы, а не спириты! И этим вы хотели меня убедить? Обо всем напечатаю в «Кенигсбергер альгемайне цайтунг»!

— Он ошибается, этот пьяница, — звучно заговорил другой мужской голос. — «Блаженны невидевшие и уверовавшие»! У меня нет глаз, но я верю…

Мок разматывал и разматывал бинт, как вдруг его сильно ткнули в живот. Эберхард перегнулся пополам, не в силах поверить, что удар нанесла беззубая старушка. Не открывая глаз, пожилая дама врезала ему еще раз — в челюсть. Ноги у ефрейтора заскользили по мокрым от слюны и слизи бинтам, он повалился спиной прямо в незатворенное окно, ударившись ягодицами о подоконник.

Никаких иных ударов он не почувствовал.

Бреслау, воскресенье, 28 сентября 1919 года, полдень

— А теперь сядь за письменный стол, — приказал Рютгард.

Мок послушно поднялся с места, сел за стол, переплел пальцы, опустил голову. Рютгард положил перед ним листок роскошной веленевой бумаги с водяными знаками и вечное перо «Колония», затем вынул из внутреннего кармана пиджака бумажник с гербом Кенигсберга и раскрыл его.

— Пиши, что я тебе продиктую. — Рютгард говорил громко и раздельно. — Я, нижеподписавшийся Эберхард Мок, находясь в здравом уме и твердой памяти, настоящим свидетельствую, что 28 ноября 1916 года в городе Кенигсберге, что на реке Преголе, был свидетелем спиритического сеанса, на котором в состоянии опьянения злонамеренно пытался схватить руками эктоплазму, исходящую изо рта медиума, госпожи Наталии Воробьевой. Когда мою попытку постигла неудача, я принялся уверять собравшихся, что эктоплазма представляет собой обычный бинт, а весь спиритический сеанс — не более чем мошенничество. Введенный в заблуждение моим поступком господин Гарри Гемпфлих, журналист «Кенигсбергер альгемайне цайтунг», 31 ноября того же года опубликовал в своей газете клеветническую статью, направленную против спиритизма. Настоящим заявляю, что мнимые факты, на которых основана статья, не более чем мои домыслы, вызванные к жизни моим материалистическим и наукообразным мировоззрением. Хочу также подчеркнуть, что глубоко верю в существование духов и привидений, благо сталкивался с таковыми в собственном доме на Плессерштрассе. Заявляю также, что виновен в смерти семи человек: Юлиуса Вошедта, Германа Олленборга, Иоханны Фойгтен и четырех матросов. Они отдали свои жизни за великое дело — доказали мне, что духи существуют. Если бы не мое неверие, эти люди остались бы в живых. Блаженны невидевшие и уверовавшие. Эберхард Мок.

Мок поставил подпись. Рютгард спрятал бумажник в карман, сложил вчетверо написанное Эберхардом письмо, положил в конверт и пододвинул конверт полицейскому.

— Адрес: Гарри Гемпфлиху, главному редактору «Кенигсбергер альгемайне цайтунг». А теперь встань и иди к двери.

Перед самой дверью Мок остановился. Глаза у него были по-прежнему закрыты.

— Пройди по коридору и сверни в первую дверь налево!

Мок вошел в гостиную. За ним появился Рютгард.

— Подойди к двери, открой ее и выйди на балкон!

Мок наткнулся на стоящий посреди комнаты рояль, но сумел его обойти и вскоре очутился на балконе.

— Становись на парапет балкона и прыгай!

Мок, одной рукой ухватившись за дверь, а другой — за горшок с цветами, висящий на металлическом кронштейне, с трудом взгромоздился на перила. Горшок полетел вниз и разбился на дорожке между стеной здания и торчащими вверх пиками ограды. Потеряв равновесие, Мок растянулся на полу балкона.

— Лезь на парапет!!!

Мок задрал ногу, оттолкнулся рукой от стены и запрыгнул на каменные перила с такой легкостью, словно зарабатывал себе на жизнь эквилибристикой.

— А теперь прыгай вниз прямо на пики!

Мок прыгнул.

Бреслау, воскресенье, 28 сентября 1919 года, час дня

Мок прыгнул. Но его тело не напоролось на пики ограды, ноги не задергались в агонии, пиная железные прутья. Мок повел плечами и прыгнул… с перил на балкон. Правда, ему помогли. Когда он уже приседал для прыжка и решетка внизу, казалось, вся напряглась в ожидании удара, в углу балкона возникла высокая мрачная фигура, покрытая веснушками волосатая рука вцепилась Моку в пиджак и дернула на себя.

— Вы что, герр Мок! — прорычал Смолор. — Вы это к чему?

Рыжеволосого подчиненного Мока терзало жуткое похмелье. В глотке саднило, в желудке полыхало пламя, изуродованное ударом кочерги ухо горело так, что даже щекам было жарко, шишки на голове прожигали череп насквозь. Смолор был сердит на Мока и на весь мир.

Ухватив за воротник, вахмистр втащил шефа в комнату и легким пинком затолкал тело под рояль.

— Лежать, поганец, — процедил Курт и кинулся вслед за Рютгардом, который исчез за дверью гостиной.

В ярости Смолор чуть не сорвал дверь с петель. Из глубины квартиры послышался звук падающего тела. Через секунду Смолор был уже в прихожей. Глазам его предстал задранный ковер и перевернутый столик с телефоном. Спина Рютгарда мелькнула на лестничной площадке. Курт бросился следом. Доктор прыгал по ступенькам. До выхода ему было рукой подать. Разгоряченный спиртным мозг Смолора включился в работу. «Почему ковер был сдвинут, а телефон валялся на полу? Потому что Рютгард поскользнулся», — ответил себе вахмистр, уже зная, что сейчас сделает. Ухватившись за ковровую дорожку, устилавшую лестницу, Смолор напряг все свои силы и дернул. Металлические прутья повылетали из гнезд и загремели вниз по ступенькам, доктор Корнелиус Рютгард зашатался и рухнул на площадку бельэтажа, успев закрыть голову руками, чтобы не удариться о стену.

От ударов металлическим прутом тоже пришлось закрываться руками — Смолор был не на шутку взбешен.

Бреслау, понедельник, 29 сентября 1919 года, час ночи

Посреди зала, по периметру которого под потолком проходил балкон, сидел доктор Корнелиус Рютгард и, жмурясь от яркого электрического света, пытался пошевелить конечностями. Лохматая веревка так и впивалась в суставы. С головы доктора только что сняли мешок, источавший ненавистный запах формалина и еще какой-то дряни (уж лучше не думать, чего именно), — точно так же пахло по утрам в мертвецкой Кенигсбергского университета.

— Странно, Рютгард, — послышался из темноты голос Мока, — ты ведь все-таки врач. Почему же мертвецы внушают тебе такое отвращение?

— Я венеролог, а не патолог.

Рютгард проклинал тот час, когда в заснеженном окопе, освещаемом лишь звездами, единственный раз проболтался Моку, как тяжело переносил занятия в прозекторской, — его товарищи-студенты демонстративно поглощали бутерброды с колбасой, а сам он исходил желчью над старой раковиной.

— Осмотрись хорошенько. Это Институт патологической анатомии и судебной медицины, — тихо сказал Мок и расправил собственноручно написанное признание. — А я тут пока кое-что почитаю. Проверю, не меняется ли под гипнозом почерк…

Лицо Рютгарда покрыла смертельная бледность. Из банки с формалином эмбрион таращил на него глаз с бельмом. Рядом с эмбрионом виднелся распяленный кусок кожи — надпись над волосами в паху объявляла: «Только для прекрасных дам», а устремленная вниз стрелка конкретно указывала, чем именно татуированный хотел осчастливить представительниц слабого пола.

— Скажи-ка мне, Рютгард, — голос у Мока был очень спокойный, — где мой отец и Эрика Кизевальтер? В твоем госпитале о них, само собой, и не слыхивали…

— Сначала ответь на мой вопрос. — Рютгард не сводил глаз с банки с отрезанной ладонью, повернутой таким образом, чтобы каждый студент мог ознакомиться с сухожилиями и мышцами. — Как ты меня раскрыл?

— Кто задает здесь вопросы, сука? — Тон Мока ни на йоту не изменился. Его коренастая фигура оставалась в тени.

— Мок, я обязан знать. — Рютгард перевел взгляд на стеллаж, где рядами стояли простреленные черепа. — Мне непременно надо знать, вдруг меня выдал член нашего братства? Я тебе сейчас назову адрес. Пошли туда своих людей. А пока они будут обыскивать подвал, мы мило побеседуем. Просто чтобы убить время. Будем спрашивать друг друга и отвечать на вопросы. И никто не скажет «вопросы здесь задаю я». Это будет спокойный разговор двух старых друзей. Согласен, Мок? Выбирай: на одной чаше весов — мое молчание и твое полицейское самолюбие, на другой — адрес и спокойный диалог. Ты же разумный человек, Мок. Или тебя настолько переполняет гнев, что ты готов колотиться о стену своей квадратной башкой? Что ты предпочтешь?

— А почему бы мне не отправиться со своими людьми в подвал? Мне так хочется повидаться с отцом и Эрикой… Тебя-то я всегда успею допросить.

— Ай-ай-ай, — Рютгард зажмурился, только бы не видеть жутких экспонатов, — адрес-то я и забыл. Останешься со мной — может быть, и вспомню… Тебе это не составит никакого труда. Я тебе расскажу про Кенигсберг и про кое-какие мои дела. Ты допросишь меня, я послушаю тебя…

Последовало долгое молчание. Наконец Мок выговорил одно-единственное слово:

— Адрес.

— Разум победил ярость. Лосхштрассе, восемнадцать, подвал номер десять. — У Рютгарда перехватило горло, стоило ему глянуть на огромный аквариум, где плавал в формалине двухметровый альбинос с негроидными чертами лица. — Теперь скажи, как ты вышел на мой след?

Мок крикнул в темноту:

— Лосхштрассе, восемнадцать, подвал номер десять. Одна нога здесь, другая там! Возьмите с собой сестру милосердия!

С лестницы донесся топот.

— Как ты вышел на мой след? — Сознание, что он может манипулировать Моком, приносило Рютгарду странное удовольствие. — Ну, где твоя безупречная логика?

— Помнишь, я тебе рассказывал о своих ночных тревогах? — Чиркнула спичка, и к потолку поднялся клуб дыма, немедленно высвеченный лампой. — Ты все сводил к различным участкам мозга, каждый из которых управляет чем-то своим. И ты меня тогда спросил, слышат ли звуки мой отец и моя собака. Я никогда ничего не говорил тебе про собаку. По той простой причине, что никаких животных у меня в доме не было. Откуда ты о ней узнал? Только если навещал меня ночью. Вопрос: зачем ко мне мог приходить Рютгард ночью? Ответа у меня не было. — Мок затянулся. Руки у него ходили ходуном. — Когда ты у меня ночевал, то курил перед сном и выбросил окурок в отверстие слива. Откуда ты узнал, что слив именно там — в углу за старым прилавком? Ответ: ты уже бывал здесь. Только я поверить не мог, что убийца, подсунувший мне письмо директора Вошедта, ты. Мне оставалось одно — проследить за тобой. К сожалению, слежку за тобой я установил только вчера. Смолор тайком проник к тебе в квартиру и спрятался на балконе. Я приказал ему глаз с тебя не спускать. Курт — парень простой и понял все буквально. Да оно и к лучшему.

Мок подошел к скелету в стеклянном шкафу.

— Теперь моя очередь задавать вопросы. Кто убивал? Кто следил за мной? Кто видел, кого я допрашиваю?

— Следили за тобой Росдейчер и его люди. — Рютгард уже как-то освоился в жуткой обстановке. — Ты и не подозреваешь, сколько их…

— Не подозреваю. — Мок снова уселся за стол. — Но ты мне все расскажешь. Сообщишь фамилии и адреса…

— Не забывай о дружеской форме нашей беседы. Ты не смеешь меня принуждать!

— Я уже тебе не друг, Рютгард. Мы познакомились в Кенигсберге. Все было подстроено?

— Да… Дай мне закурить! Не дашь? Обойдусь. В Кенигсберге мне велели устроиться на работу в госпиталь Милосердия Господня вскоре после того, как туда попал ты… Братья поручили мне убедить тебя написать опровержение. К сожалению, в госпитале такая возможность не представилась. Ты не хотел ни о чем слышать, кроме как о сестричке из своих снов. Мне пришлось последовать за тобой на фронт, а потом в этот проклятый город, где летом нет ни ветерка и малярийный воздух застаивается… Братья сняли мне квартиру и организовали врачебную практику. Ты даже не догадываешься, сколько среди нас врачей. Только что это я болтаю и болтаю, не даю тебе слова вставить… Скажи, ты и правда полюбил эту… Эрику Кизевальтер?

Мок отодвинулся подальше в тень. Лампа светила Рютгарду прямо в лицо. Стоило закрыть глаза, как под веками появлялись фиолетовые пятна. Много пятен.

— Правда, — услышал доктор.

— Так почему ж ты не признался ей в любви на пляже в Мюнде? — Рютгард много бы дал, чтобы разглядеть лицо Мока. — Она ведь спросила тебя после неудачной попытки любви втроем.

Доктор дернулся всем телом и сшиб со стола лампу. Сноп света упал на висящие на специальной стойке петли, которые некогда затягивались на шеях людей. Мок не пошевелился. Маузер его был нацелен прямо в грудь Рютгарду.

— Ты болван, Мок! — выкрикнул Рютгард и, не сводя глаз с пистолета, медленно проговорил: — Мы с Росдейчером ломали себе голову, как воспользоваться твоими навязчивыми идеями и фобиями для блага дела… Чтобы спасти честь братства. Я сказал Росдейчеру, что у тебя безумная страсть к рыженькой сестричке из Кенигсберга. Тогда он показал мне Эрику в «Эльдорадо». Ее не пришлось долго уговаривать. Идеальная приманка: рыжеволосая, худая, с большим бюстом, наизусть знает античных авторов…

— Какая ошибка, какая страшная ошибка… — Мок по-прежнему целился в допрашиваемого. — Пройдоха девка, пройдоха девка…

— Ты совершил большой промах. Но не потому, что доверился ей. Ты не сказал ей о своей любви. Она хотела расколоть тебя на пляже, но ты промолчал. Видимо, счел, что признаваться в любви шлюхе недостойно тебя. Этим ты ее погубил… Я спросил ее: «Мок признался тебе в любви?» Она ответила: «Нет». И она стала мне не нужна… Если бы ты признался ей в своих чувствах, она пребывала бы теперь не на дне Одера, а вместе с твоим отцом…

Мок выстрелил. Рютгард молниеносно упал на бок, и пуля пролетела мимо, угодив прямо в альбиноса. Стекло разлетелось, формалин хлынул на скорчившегося на полу Рютгарда, могучий бледнолицый негр разломился где-то на высоте колен и выпал из аквариума. Мок вскочил на стол и снова прицелился, но, подумав, опустил ствол. Рютгард лежал, широко разинув рот, глаза его выражали крайний ужас. К пиджаку пристали кусочки тела альбиноса. Казалось, доктора хватил удар.

Бреслау, понедельник, 29 сентября 1919 года, половина второго ночи

— Жив, — произнес доктор Лазариус, касаясь шеи Рютгарда. — Это только шок.

— Спасибо, доктор. — Мок облегченно вздохнул. — За дело. Как договорились.

Лазариус вышел из кабинета в темный коридор и крикнул:

— Гавлицек и Лениг! Ко мне!

В Институт патологической анатомии вошли двое рослых мужчин в резиновых фартуках. У обоих волосы были разделены прямым пробором, а над верхней губой горделиво вились усы. Один из санитаров ловко вытер с лица Рютгарда остатки формалина и размякших тканей альбиноса, другой усадил Корнелиуса на стул и влепил ему звонкую пощечину. Рютгард открыл глаза и непонимающим взглядом уставился на страшные экспонаты.

— Раздеть его! — бросил Лазариус. — И в бассейн!

Спустившись по лестнице на первый этаж, полицейский и патологоанатом зашагали по нескончаемым ледяным коридорам, выкрашенным в бледно-зеленый цвет. Вдоль стен стояли каталки, на которых покойники отправлялись в свою последнюю поездку к доктору. Поворот, еще поворот — и они вошли в выложенное кафелем помещение, значительную часть которого занимал бассейн двухметровой глубины. В бассейне стоял, трясясь от холода, голый Корнелиус Рютгард. Подчиненные Лазариуса, отвернув огромные краны, наполняли гигантскую ванну водой, пахнущей формалином.

— Благодарю вас, господа! — сказал Лазариус санитарам и вручил им несколько банкнот. — А теперь домой! Возьмите извозчика за мой счет! Что останется — ваше.

Лениг и Гавлицек наклонили головы и исчезли в необъятных коридорах. Лазариус также откланялся.

Мок остался один. Вода уже была Рютгарду по пояс, и Эберхард крутанул колесо крана, будто штурвал повернул.

Рютгард весь дрожал, волосы у него на теле слиплись в мокрые косички.

— Боишься покойников, а, Рютгард? Видишь крышку? — Мок надел резиновый фартук и показал на прикрытое заслонкой отверстие в стенке бассейна. — Отсюда выплывут жирные рыбы… Их будет много. И тогда я снова открою кран, пока бассейн не наполнится до краев водой с формалином. Тебе ведь нравится запах формалина? Помнишь, как в Кенигсберге после первых занятий в прозекторской ты ел суп из огурцов? Только поднес ложку ко рту, а у тебя из-под ногтей пахнет… Ты мне сам рассказывал под Дюнебургом, когда отдавал мне свои порции супа из огурцов. Отвечай на вопросы, а то придется поплавать в формалине вместе с жирными разлагающимися рыбами.

— Если ты будешь меня пытать, — завопил из бассейна Рютгард, — то рано или поздно убьешь. У меня сердце разорвется при виде первого же трупа. Не будь идиотом! Убей меня, когда уже освободишь их из подвала…

— Ты сказал «их». — Мок присел на корточки на краю бассейна. — У тебя в руках мой отец. При чем тут «их»? Ведь ты сам сказал, — в душе Эберхарда вспыхнула надежда, — что Эрика на дне Одера. Блефовал, что ли?

— Профан, — в покрасневших глазах Рютгарда сверкнула насмешка, — эринии двух людей сильнее, чем эриния одного человека… Это же ясно… Простая арифметика. Мне надо было найти еще одного человека, которого ты любишь. Кроме твоего отца и вместо девки, которой ты не хотел признаться в любви.

— И кого ты нашел? — встревожился Мок.

— Есть такая, — безумно захохотал Рютгард, подпрыгивая и хлопая себя по белым ляжкам, покрытым синяками. — Ты гулял с ней ночью по парку, изображал поклонника, говорил ей комплименты… По ее словам, ты в нее влюбился… Ее я пока не убил. — Рютгард сложил руки трубой и приставил ко рту. — Я только посадил под замок мою Кристель, мою дочку… Она, как могла, помогала мне в гипнотических экспериментах. А теперь она вместе с твоим отцом… Она и твой старик — гарантия моей неприкосновенности…

— Вот почему ты так переменился в лице, когда я под гипнозом упомянул, что полюбил Эрику Кизевальтер… — тихо произнес Мок. — Ты понял, что зря вверг свою дочь в темницу… Под замок следовало посадить Эрику, уж на ее-то смерть тебе было бы наплевать…

— Верно. — Рютгард уцепился за края бассейна и подтянулся, глядя Моку прямо в глаза. — Но я разлюбил Кристель… Слишком часто она мне изменяла. К тому же толку от нее сейчас никакого. Она уже не хочет подвергаться гипнозу. Говорит, у нее потом боли… Ненавидит меня. Оглянуться не успеешь, как она бросит меня ради какого-нибудь засранца…

Мок с отвращением отодвинулся от Рютгарда. Тот резким движением выскочил из воды, крепко оперся о кафель руками, закинул ногу и наполовину выбрался из бассейна. Мок ударил его в лицо — только плеск послышался.

— Даже не пытайся, — спокойно сказал полицейский. — Лучше отвечай на вопросы. Кто в конце концов написал пресловутый «дневник убийцы»? И кто записал во время сеанса «Надо бежать»?

— Весь этот, как ты его назвал, «дневник» писал я. — Стоя в бассейне, Рютгард потирал малиновую от удара щеку, следы от побоев Смолора язвами краснели на белой коже. — Росдейчер вел только протоколы обрядов. Хронистом братства был я, но переводы Мастера мог записывать только Росдейчер. Когда я вас услышал, то нацарапал что-то на бумаге и спрятался под стол. К тебе в руки попали мои записки. Ты подумал, что их автор — Росдейчер. Тебе ведь незнаком мой почерк. К счастью, в немецких гимназиях не только вдалбливают латинские и греческие словечки, но и прививают каллиграфию Сюттерлина. У нас у всех похожий почерк — и у тебя, и у меня, и у Росдейчера. Ни один суд не поверит графологической экспертизе.

По коридорам эхом раскатился звук быстрых и решительных шагов. В помещение с бассейном вошел Курт Смолор.

— Никого, — задыхаясь, произнес Смолор, — в подвале никого. Только надпись на двери. — Вахмистр протянул Моку бумажку.

— Gnothi seauton, — прочел Эберхард греческое выражение. — Познай самого себя.

Ассистент уголовной полиции бесстрастно посмотрел на Рютгарда и отдал Смолору приказ:

— Поверните этот кран и откройте заслонку. Говори, выблядок, где мой отец?!

Смолор несколько раз повернул штурвал, и вода с формалином хлынула Рютгарду прямо в открытый рот. Когда Курт сдвинул крышку, из отверстия в стенке бассейна показался распухший зеленый труп. Смолор с отвращением посторонился.

— Послушай меня, Мок… — Рютгард снова ухватился за края бассейна, но на этот раз выставил наружу только бороду. — У тебя ничего на меня нет. Росдейчер покончил жизнь самоубийством. Убийца для тебя — он. А я — неприкасаемый. Мало того. Ты в моих руках. Направь-ка лучше свое опровержение в «Кенигсбергер альгемайне цайтунг» и «Бреслауэр цайтунг» и отпусти меня. В худшем случае тебя выгонят из полиции. Зато ты спасешь жизнь отцу и моей дочери. Чем перед тобой виновата юная девушка? Помнишь, какое впечатление ты на нее произвел, когда вы гуляли по парку? Можешь сношаться с ней сколько тебе вздумается…

Мок отодвинулся от бассейна и взялся за толстый резиновый шланг.

— Стой где стоишь, а то получишь струей воды по морде. Откуда я знаю, что ты их выпустишь? Может, ты захочешь мне отомстить и убьешь их…

— Ну, собственную-то дочь я не убью, несмотря на всю свою ненависть. — Рютгард с отвращением глядел на торчащего из дыры зеленого мертвеца. — Просто отпусти меня, Мок, и все будет хорошо. Потеряешь работу, невелика беда. Главное — опровержение, без него никак не обойтись. Я могу управлять тобой — как управлял, когда ты был под гипнозом. Даже если бы я у тебя на глазах поимел эту шлюху Кизевальтер, ты бы мне ничего не сделал. Ты у меня в руках. Наверное, я просто перепутал, сейчас сообщу тебе точный адрес…

Мок сделал Смолору знак. Тот, брезгливо сморщившись, потянул труп за волосы. Зеленое тело плюхнулось в воду. У покойника было черное, сожженное лицо. Волосяной покров в паху начинался от пупка. Мок направил струю из шланга прямо в лицо Рютгарду, и тот опять очутился в бассейне. В водовороте крутилось распухшее тело. Рютгард вопил во всю глотку. Над поверхностью воды виднелась только его голова.

— Где мой отец? — спросил Мок.

Рютгард опять уцепился за край бассейна и, слегка приподнявшись, пристроил подбородок на руки. Глаза у него были налиты кровью.

— У нас с тобой пат, Мок. Без воды человек погибает через четыре дня. Дай опровержение в прессу.

— Скажи мне еще вот что. — Мок, казалось, не слышал ультиматума. — Откуда брались мои кошмары, мои сны?

— Это были не сны. Это были эринии. Твари, существующие объективно. Духи, привидения, призраки, что тебе больше нравится.

За спиной Рютгарда в бурлящей воде колыхался толстый железнодорожник, несколько дней назад погибший от удара током.

— Почему же ты старался доказать, что духи существуют только субъективно?

— Чтобы укрепить твою веру, пришлось взять на себя роль адвоката дьявола… Ты должен был искренне признать свою ошибку… У тебя не должно было быть и тени сомнения в подлинности эктоплазмы!

— Почему ты выкалывал им глаза и вонзал спицы в легкие?

— Ты дурак или прикидываешься? — Зрачки у Рютгарда сужались и расширялись. — Напряги свои запойные мозги! «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя»![81] Так говорит святой Матфей. А святой Иоанн, великий визионер, утверждает: «Блаженны невидевшие и уверовавшие».

— А спицы в легкие?

— Я забирал у них дух, забирал дух!

Моку вспомнились университетские лекции по сравнительному языкознанию, в ушах зазвучал голос профессора Россбаха. «Прав был Марк Теренций Варрон,[82] — говаривал профессор, — латинское animus (душа) родственно греческому anemos (ветер). Пока человек жив, он дышит, ergo из его уст исходит дуновение ветра, труп же не дышит. В живом человеке есть душа, у мертвеца души нет. Отсюда простое, можно сказать, основанное на здравом смысле отождествление души и дыхания. Такой же точно феномен проявляется и в славянских языках. В древнееврейском то же самое, ruach означает и дух, и ветер, хотя — с сожалением вынужден констатировать — понятие „дыхание“ обозначается у них совсем другим словом — nefesz. Как видите, господа, исследования в области этимологии — это один из путей, ведущих к духовной культуре, которая, следует добавить, присуща и индогерманцам, и семитам».

Профессор Россбах замолчал. Раздалось брюзжание отца: «Ромашка с теплым молоком».

— Где мой отец?!

Мок метнул взгляд на Смолора, и тот сбросил в бассейн тощего мужчину с кровоподтеками по всему телу. Два трупа заплясали в бурлящей воде, воняющей формалином. Мок замахнулся шлангом, словно бичом. Шлепок — и доктор опять в бассейне.

Еще каких-то полметра — и вода перельется через край…

— Помнишь, Мок? — Рютгард старался перекричать шум воды. — Тебе всегда снились мертвецы, трупы людей, погибших из-за тебя. Это были твои эринии. А теперь тебе спать нельзя, иначе к тебе прилетят эринии твоего отца и моей дочери. Пока ты не спишь, они будут жить. Берегись сна, Мок, добровольно выбери бессонницу…

Рютгард опять приподнялся на руках и заорал:

— Блаженны кроткие! Не скажу я тебе, где твой отец! Я умираю, но в Бреслау остались мои братья. Опубликуешь опровержение — и они освободят узников. Только помни: тебе нельзя спать. Твой сон — их смерть. Смотри, чему я научился на сеансе…

Рютгард зажал зубами язык и отпустил руки. Ноги, руки и туловище погрузились в бьющую ключом воду, подбородок ударился о край бассейна. Откушенный язык запрыгал у ног Мока, словно живой зверек. Рютгард стал захлебываться.

На следующее утро доктор Лазариус констатировал, что однозначно определить причину смерти невозможно. Рютгард мог захлебнуться собственной кровью. А мог и водой с формалином.

Бреслау, среда, 2 октября 1919 года, десять утра

Кафе Хайманна уже открылось. Среди постоянных клиентов, основную массу которых составляли клерки «Немецкого акционерного общества по торговле морской рыбой» (пока нет большого наплыва посетителей, право же, не грех выпить кофе и съесть штрудель со взбитыми сливками), затесалось двое незнакомцев. Один из них курил сигарету за сигаретой, второй сжимал зубами костяную трубку, выпуская струйки дыма откуда-то из глубин своей бороды. Перед ними стояли кофейные чашки. Брюнет вынул из внутреннего кармана пиджака сложенные листки и протянул бородачу. Тот углубился в чтение, из трубки грибочками вился дым. Его собеседник сунул себе под нос крошечную ампулу. Над столом разнесся резкий запах мочи. Кое-кто из клиентов с отвращением сморщился.

Лицо у бородача покраснело от волнения. Гипертоник, не иначе.

— Теперь я знаю, Мок, откуда взялось это дурацкое заявление для прессы. Я много еще чего знаю, — Мюльхаус похлопал Мока по щекам, — ой много… Тебе уже не нужно публиковать все это…

Мюльхаус вынул из папки и подал Моку два листка бумаги. «Протокол вскрытия трупа», — значилось на каждом. Каллиграфически выписанные Лазариусом буквы запрыгали у Эберхарда перед глазами. «Мужчина, возраст — около семидесяти пяти лет, рост — метр шестьдесят, вес — шестьдесят два килограмма. Перелом нижней конечности в двух местах. Женщина, возраст — около двадцати лет, рост — метр пятьдесят девять, вес — пятьдесят восемь килограммов. Обнаружены в подвале дома на Паулиненштрассе, 18. Смерть от обезвоживания».

Голова у Мока раскачивалась из стороны в сторону, как ни пытался он подпереться руками. Но имена пострадавших (в этой графе почерк Лазариуса как-то искривился) он видел отчетливо: «Альфред Саломон и Катарина Бэйер».

— Это не они, — шепнул Мок. — Их зовут совсем не так…

Мюльхаус обнял Мока, положил его голову себе на плечо.

— Спи, Мок, — тихонько сказал комиссар. — И пусть тебе ничего не приснится… Да минуют тебя сны…

Вроцлав — Антонин, 2004

Примечания

1

Ныне Вроцлав, Польша. — Здесь и далее примеч. перев.

2

Польские земли, включенные в состав Германии, были разделены на округа и «регенции».

3

Евангелие от Иоанна, 20:29.

4

Пауль Уленхуг (1870–1957) — немецкий бактериолог, гигиенист, в конце XIX в. разработавший методику, позволяющую с высокой точностью отличить кровь человека от крови животных.

5

Полувоенные формирования, созданные после поражения Германии в Первой мировой войне.

6

Ныне Ополе и Щецин, Польша.

7

В XIX — сер. XX в. брандерами называли старые суда, затоплявшиеся у входа в гавань противника с целью заграждения.

8

Борода не делает человека философом (лат.).

9

Водан (Вотан) — верховный бог в древнегерманской мифологии, хозяин Вальхаллы.

10

Ныне Валбжих, Польша.

11

Темное немецкое пиво.

12

И то и другое возможно (лат.).

13

Ассиро-вавилонская богиня любви, плодородия и войны.

14

Платные партнерши для танцев.

15

По Сократу — внутренний голос, нечто божественное или демоническое, как неизменный спутник каждого человека.

16

Одушевление.

17

Эпистемология — философский термин, употребляемый для обозначения теории познания.

18

Христиан Розенкрейц (1378–1484) — легендарный основатель тайного ордена Розы и Креста.

19

Ян Непомуцкий (ок. 1340–1393) — католический святой. Был генеральным викарием пражского архиепископа Яна из Енштейна. По приказу короля Вацлава IV был подвергнут пыткам, а затем утоплен в реке Влтаве за то, что отказался открыть королю тайну исповеди его супруги.

20

Плиний Младший (61 или 62 — около 113) — римский политический деятель и писатель. Между 97 и 109 гг. опубликовал 9 книг своих писем — незаменимый источник информации о жизни и устройстве Римской империи времен Домициана, Траяна и Нервы.

21

Тит Ливий (59 до н. э. — 17 н. э.) — автор «Истории Рима от основания города».

22

Древнегреческая богиня здоровья.

23

Бог сна в древнегреческой мифологии.

24

Ныне Даугавпилс.

25

Ныне Познань, Польша.

26

Марсель Дюшан (1887–1968) — французский художник и теоретик искусства. В 1912 г. ввел в употребление термин «реди-мейд» (англ. «готовое изделие»), то есть взятое наобум изделие массового производства, выставленное в качестве произведения искусства. Его «Фонтан», например, состоял из водруженного на табуретку велосипедного колеса, полки для бутылок и писсуара. Работы Дюшана оказали огромное влияние на такие течения в искусстве, как сюрреализм и, позднее, концептуализм.

27

Алкивиад (около 450–404 до н. э.) — афинский полководец и государственный деятель, воспитанник Перикла и Сократа, последние годы жизни провел в изгнании.

28

Тит Макций Плавт (254–184 до н. э.) — ведущий комедиограф Древнего Рима; по преданию, сочинил 130 комедий.

29

Герхард Гауптман (1862–1946) — немецкий писатель, поэт, драматург, патриарх германской литературы, лауреат Нобелевской премии (1912).

30

Жорж Клемансо (1841–1929) — французский политический и государственный деятель, в описываемый период — премьер-министр Франции, председатель Парижской мирной конференции 1919–1920 гг. Один из авторов Версальского мирного договора (1919).

31

Переверни! (лат.)

32

Единая полевая фуражка (нем.).

33

Летучий кавалерийский дивизион охраны (нем.).

34

Эрнст фон Саломон (1902–1972) — прусский радикал-националист, член Добровольческого корпуса. За участие в убийстве министра иностранных дел Веймарской республики Вальтера Ратенау в 1922 г. был приговорен к 5 годам тюрьмы. После прихода к власти Гитлера не принимал активного участия в политической жизни.

35

Герман Эрхардт (1881–1971) — организатор ветеранского подразделения «Викинги», выполнявшего роль вспомогательной полиции Баварии, большинство членов которого вступили позднее в штурмовые отряды CA. В 1934 г., после «Ночи длинных ножей», бежал в Австрию.

36

Один из героев древнескандинавской саги.

37

Тит Лукреций Кар — римский поэт-философ I в. до н. э. Дидактическая поэма «О природе вещей» — единственное полностью сохранившееся систематическое изложение материалистической философии древности.

38

Инструмент, предназначенный для уплотнения табака и чистки трубки.

39

Ныне известный польский курорт Кудова-Здруй.

40

Луций Анней Сенека (ок. 4 до н. э. — 65 н. э.) — римский политический деятель, философ и писатель, представитель стоицизма, воспитатель Нерона. Обвиненный в заговоре, по приказу Нерона покончил жизнь самоубийством.

41

Что же неожиданного в том, что умирает человек, вся жизнь которого есть не что иное, как путь к смерти? (лат.)

42

От яйца, т. е. с самого начала (лат.).

43

Предвосхищение.

44

Вследствие этого, в силу этого (лат.).

45

По определению (лат.).

46

Итак, поэтому (лат.).

47

Духовный элемент (лат).

48

Тысяча семьсот пятьдесят шестой год от Р. X.

49

Карло Борромео (1538–1584) — католический святой, архиепископ Миланский, идеолог Контрреформации.

50

Кто рано встает, тому Бог дает (нем.).

51

Алкифрон — древнегреческий писатель, живший, вероятно, в III или II в. н. э., известный своими «Письмами рыбаков, земледельцев, параситов и гетер». Все письма — вымышленные, хотя некоторые авторы существовали в реальности, как, например, оратор Гиперид и известная гетера Фрина, оправдания которой по обвинению в неблагочестии Гипериду удалось добиться, апеллируя к ее несравненной красоте.

52

Конец венчает дело (лат).

53

Патография изучает художественное творчество с точки зрения выраженности в нем патологических черт личности автора.

54

Хулиганская переделка крылатого латинского выражения «Fiat justitia pereat mundus» («Да свершится правосудие, хотя бы погиб мир»), в котором «правосудие» заменено на «половое сношение».

55

Ныне Дарлувко, Польша.

56

Ныне Кошалин, Польша.

57

Ныне Дарлово, Польша.

58

Не прикасайся к моим кругам (лат.). С этими словами Архимед, погруженный в размышления над своими чертежами, обратился к одному из римских воинов, ворвавшихся в захваченные ими Сиракузы.

59

Созданный в Мюнхене после Первой мировой войны по образцу масонских лож орден, проповедовавший крайний национализм, расовый мистицизм и антисемитизм. Легендарная земля Туле считалась прародительницей древней германской расы. В списке членов общества были соратники Гитлера, в частности Рудольф Гесс и Альфред Розенберг.

60

Людвиг Клагес (1870–1956) — немецкий психолог и философ-иррационалист. Ланц фон Йорг Либенфельс (1874–1954) — духовный отец национал-социализма, один из создателей расовой теории.

61

Пеласги, согласно античным преданиям, догреческое население Древней Греции, обитавшее на юге Балканского полуострова, островах Эгейского моря, в Эпире, Фессалии, на западном побережье Малой Азии.

62

Мать, Великая Мать, Мать-Богиня — Природа, всеобщая Мать, повелительница всех элементов, изначальное дитя времени, царица всех духовных вещей, смерти и бессмертия, прародительница всех существующих богов и богинь.

63

Роберт Грейвс (1895–1985) — английский поэт и романист, автор «Мифов Древней Греции».

64

Эрих фон Людендорф (1865–1937) — генерал пехоты, германский политический и военный деятель. С августа 1916 г. руководил действиями всех вооруженных сил Германии. В ноябре 1923 г. возглавил знаменитый «Пивной путч».

65

Они же эвмениды и фурии, богини мщения у древних греков, три сестры — Тизифона, Мегера, Алекто, изображавшиеся со змеями на голове, с бичом в одной руке и светильником в другой.

66

Даниэль Чепко (1605–1660) — немецкий поэт-мистик, автор книги стихотворных афористических изречений (так называемого гнома) «Шестьсот двустиший мудрости».

67

Иоганн Шефлер, носивший имя Ангела Силезского (1624–1677), — немецкий поэт-мистик, автор «Херувимского странника» (1657) — книги глубокомысленных поэтических афоризмов, суммирующих идеи немецкой мистики от Экхарта до Беме.

68

У Платона термином «коринфская девушка» обозначается представительница древнейшей профессии, состоявшая на службе при храме Афродиты.

69

Видный древнегреческий поэт.

70

Бог или природа (лат.).

71

В высшей степени (франц.).

72

Фригийская богиня, олицетворение матери-природы, изображалась сидящей на троне, окруженном львицами, и с башенной короной на голове; греками почиталась как великая мать богов, в Риме ей, как Magna Mater, устраивались празднества. Жрецами Кибелы были большей частью кастраты.

73

Жена Шивы (она же Ума, Парвати), дочь царя Гималаев. В космологии шиваизма олицетворяет шакти — женскую ипостась энергии бога, ставшую объектом отдельного культа (шактизма).

74

С ходу, без предварительной подготовки (лат.).

75

В Древней Греции так называли странствующих пророчиц.

76

Вернусь на родину когда-нибудь (нем.).

77

Счастливо на-гора! Счастливо на-гора! Вот и горный мастер, на каске у него горит фонарь и светит нам во мраке ночи… (нем.)

78

Так проходит земная слава (лат.).

79

Познай самого себя (греч.).

80

«Воспеваю военные подвиги героя» (лат.) — этими словами начинается канонический текст поэмы Вергилия, прославляющей героические подвиги Энея.

81

Евангелие от Матфея, 5:29.

82

Марк Теренций Варрон (116 — 27 до н. э.) — римский писатель и ученый-энциклопедист. По поручению Цезаря организовал в Риме публичную библиотеку.

Content

Марек Краевский
Призраки Бреслау

Бреслау, среда, 2 октября 1919 года, без четверти девять утра

Бреслау, среда, 2 октября 1919 года, девять утра

Бреслау, среда, 2 октября 1919 года, четверть десятого утра

Бреслау, понедельник, 1 сентября 1919 года, половина восьмого утра

Бреслау, понедельник, 1 сентября 1919 года, восемь утра

Бреслау, понедельник, 1 сентября 1919 года, девять утра

Бреслау, понедельник, 1 сентября 1919 года, полдень

Бреслау, понедельник, 1 сентября 1919 года, два часа дня

Бреслау, понедельник, 1 сентября 1919 года, четыре часа дня

Бреслау, понедельник, 1 сентября 1919 года, пять вечера

Бреслау, понедельник, 1 сентября 1919 года, семь вечера

Бреслау, понедельник, 1 сентября 1919 года, без четверти двенадцать ночи

Бреслау, вторник, 2 сентября 1919 года, семь утра

Бреслау, вторник, 2 сентября 1919 года, восемь утра

Бреслау, вторник, 2 сентября 1919 года, без десяти девять утра

Бреслау, вторник, 2 сентября 1919 года, девять вечера

Бреслау, среда, 3 сентября 1919 года, два часа дня

Бреслау, среда, 3 сентября 1919 года, три часа дня

Бреслау, среда, 3 сентября 1919 года, десять вечера

Бреслау, четверг, 4 сентября 1919 года, два часа ночи

Бреслау, четверг, 4 сентября 1919 года, четыре часа утра

Бреслау, четверг, 4 сентября 1919 года, пять утра

Бреслау, четверг, 4 сентября 1919 года, половина шестого утра

Бреслау, четверг, 4 сентября 1919 года, шесть утра

Бреслау, четверг, 4 сентября 1919 года, без четверти семь утра

Бреслау, четверг, 4 сентября 1919 года, половина восьмого утра

Бреслау, четверг, 4 сентября 1919 года, четыре часа дня

Бреслау, четверг, 4 сентября 1919 года, шесть вечера

Бреслау, четверг, 4 сентября 1919 года, восемь вечера

Бреслау, четверг, 4 сентября 1919 года, девять вечера

Бреслау, четверг, 4 сентября 1919 года, четверть десятого вечера

Бреслау, четверг, 4 сентября 1919 года, одиннадцать вечера

Бреслау, четверг, 4 сентября 1919 года, полночь

Бреслау, пятница, 5 сентября 1919 года, час ночи

Бреслау, пятница, 5 сентября 1919 года, половина второго ночи

Бреслау, пятница, 5 сентября 1919 года, два часа ночи

Бреслау, пятница, 5 сентября 1919 года, без четверти девять утра

Бреслау, пятница, 5 сентября 1919 года, девять утра

Бреслау, пятница, 5 сентября 1919 года, половина десятого утра

Бреслау, пятница, 5 сентября 1919 года, полдень

Бреслау, пятница, 5 сентября 1919 года, половина первого дня

Бреслау, пятница, 5 сентября 1919 года, без четверти час дня

Бреслау, пятница, 5 сентября 1919 года, час дня

Бреслау, пятница, 5 сентября 1919 года, половина второго дня

Бреслау, пятница, 5 сентября 1919 года, три часа дня

Бреслау, суббота, 6 сентября 1919 года, три часа ночи

Бреслау, суббота, 6 сентября 1919 года, семь утра

Бреслау, суббота, 6 сентября 1919 года, половина восьмого утра

Бреслау, суббота, 6 сентября 1919 года, полдень

Бреслау, суббота, 6 сентября 1919 года, два часа дня

Бреслау, суббота, 6 сентября 1919 года, три часа дня

Бреслау, суббота, 6 сентября 1919 года, пять часов вечера

Бреслау, суббота, 6 сентября 1919 года, без четверти шесть вечера

Бреслау, суббота, 6 сентября 1919 года, четверть седьмого вечера

Бреслау, суббота, 6 сентября 1919 года, четверть восьмого вечера

Бреслау, суббота, 6 сентября 1919 года, половина одиннадцатого вечера

Бреслау, суббота, 6 сентября 1919 года, полночь

Бреслау, воскресенье, 7 сентября 1919 года, четверть первого ночи

Бреслау, воскресенье, 7 сентября 1919 года, два часа ночи

Рюгенвальдермюнде, вторник, 9 сентября 1919 года, двенадцать дня

Рюгенвальдермюнде, вторник, 9 сентября 1919 года, два часа дня

Рюгенвальдермюнде, вторник, 16 сентября 1919 года, пять вечера

Рюгенвальдермюнде, пятница, 26 сентября 1919 года, двенадцать дня

Бреслау, пятница, 26 сентября 1919 года, без четверти час дня

Бреслау, суббота, 26 сентября 1919 года, семь четырнадцать вечера

Бреслау, суббота, 26 сентября 1919 года, восемь вечера

Бреслау, суббота, 27 сентября 1919 года, восемь вечера

Бреслау, суббота, 26 сентября 1919 года, одиннадцать ночи

Бреслау, суббота, 26 сентября 1919 года, без четверти двенадцать ночи

Бреслау, воскресенье, 28 сентября 1919 года, четверть первого ночи

Бреслау, воскресенье, 28 сентября 1919 года, половина второго ночи

Бреслау, воскресенье, 28 сентября 1919 года, три часа ночи

Бреслау, воскресенье, 28 сентября 1919 года, десять утра

Бреслау, воскресенье, 28 сентября 1919 года, одиннадцать утра

Кенигсберг, суббота, 28 ноября 1916 года, полночь

Бреслау, воскресенье, 28 сентября 1919 года, полдень

Бреслау, воскресенье, 28 сентября 1919 года, час дня

Бреслау, понедельник, 29 сентября 1919 года, час ночи

Бреслау, понедельник, 29 сентября 1919 года, половина второго ночи

Бреслау, среда, 2 октября 1919 года, десять утра

Примечания