Денис Гуцко

Бета-самец

Часть первая. Нелепая смерть

1

Оставшись один, Топилин снял пиджак, бросил его в просторное кожаное кресло и уселся в соседнее. Смачно вздохнул, погладил пухлые подлокотники. Вдоволь налюбовался тлеющими узорами витража. Любил посидеть у Литвиновых тихонько в уголке, по-свойски забытый хозяевами — развалиться, расслабиться.

Снизу донеслись неразборчивые обрывки разговора. Два женских голоса. По лестнице беззвучно взбежала домработница Люда со стаканом холодного чая на блюдце — лишь ложечка, придавившая ломтик лимона, еле слышно звякнула. Толкая дверь, Люда замедлилась, поглядела на притихшую ложечку строго и по-кошачьи плавно ступила внутрь.

— Я вам попить принесла. Как вы любите.

— Поставь.

За приоткрытой дверью — тревожное копошение. Вздохи, всхлипы. Шорох тяжелых штор. Открывались и закрывались дверцы шкафа, переставлялись стулья — быстро и четко, как фигуры в шахматном «блице».

— Ой, не надо.

— Все уже, Елена Витальевна. Все.

Из угла проходной комнатки, где сидел Топилин, была видна лишь проворная тень.

— Иди, Люда. Хватит уже, — простонала Елена Витальевна.

Появилась Люда — сосредоточенная, выверенная до мельчайшего жеста. Исчезла, оставив дверь полуоткрытой.

— Ооохматерьбожья… ооох…

Резко запахло лекарством.

— Мама, выпейте, — прошептал молодой женский голос. — Привстаньте.

Оксана. Вошла через зимний сад, принесла свекрови успокоительного.

— Давайте помогу.

— Что это? — захныкала Елена Витальевна.

— Корвалол.

— Не надо…

— Давайте-давайте!

Скрип дивана. Кряхтение.

— О-ой… гадость…

Скрип дивана.

— Двери прикрыть? Мама, двери прикрыть?

Надсадно:

— Пусть. Пусть воздух…

В дверной проем нахлынула тень, вышла Оксана. Без косметики, в черной кофте, в длинной темно-серой юбке. Будто в трауре. Приветствовала Топилина кивком, печально поджатыми губами. Спустилась в холл.

Снизу шарахнул топот — дети вбежали в дом — и тут же оборвался, наткнувшись на строгое шипение Люды.

— Кому сказано, не шуметь.

Детей увели на дальнюю половину дома. Стихло. Только вздохи, причитания Елены Витальевны:

— Божжемооой…

Топилин раскинул руки на подлокотники, прикрыл глаза.

Все позади. Для него все самое неприятное позади. Постепенно отдалится и забудется. Забывать не сложно. У Литвиновых, как и ожидалось, ему сразу полегчало. Надежная твердь ласково ткнулась в подошвы. Все эти охи-ахи, запах корвалола… послушно затихающие дети, бесшумная домработница, скупо отцеженный сквозь задернутые шторы свет… как ладонь на простуженную грудь: «Плохо? Пройдет, пройдет, потерпи»… Так и лезла на лицо улыбка. Хотя улыбаться, конечно, нечему.

2

Кажется, раннее лето. Грузный шерстяной шмель висит над моей чашкой. Гудит, шурует крыльями, переваливается с боку на бок. Наводит жуткую суету, оставаясь совершенно неподвижным. Окна открыты. Наш сливовый дворик опутан кружевной тенью. Стволы в мелу, будто в гольфах. Если прикрыть глаза и смотреть на них долго, стволы превращаются в девичьи ноги. Школьницы в белых праздничных гольфах. Много раз я пытался нарисовать сливовые деревья так, чтобы вплести в рисунок мои фантазии. Не получается. Либо деревья — либо девочки. Это меня огорчает: я собираюсь стать художником. Знаменитым. Впрочем, других, наверное, и не бывает.

Выходной. Отец в больнице на дежурстве, у меня книжный день. Я читаю — мама ходит на цыпочках. Готовит обед, изо всех сил стараясь не греметь посудой. Посуда, как обычно, шарахается от нее во все стороны — и мама охотится за ней, досадливо вздыхая. Чуть позже я попрошу маму принести мне еще чаю. Принесет молча — как папе, когда он сидит вот так же над книгой или над новой пьесой. Оторвавшись от страницы, я с удовольствием ухвачу новый, еще непривычный мамин взгляд — одновременно извиняющийся (я не помешаю, я тихонько) и вопросительный (ну как, правда здорово?). До чего же приятны эти мамины взгляды. Я — работаю. Как папа. Раньше, когда папа работал, мне доставался лишь укоризненный шепот:

— Тише! Папа работает.

А папа в этот момент сверлит взглядом стену или месит беспокойными пальцами лоб, нависнув над растрепанными листами, как шмель над медовым чаем. Ерзает, шевелит губами. Только что не гудит по-шмелиному.

3

Выйдя на балкон, Оксана разговаривала по телефону. Судя по всему, с Литвиновым-старшим, главой любореченского Минстроя.

— Нет-нет, срочно вылетать не нужно. Антоша уже занялся. Вины его никакой… Точно… Никакой, Степан Карпович, абсолютно. Да… Плохо. С Еленой Витальевной, говорю, плохо. Переживает. Слегла.

Внизу, в холле, кому-то звонила Люда.

— Допоздна задержусь, — говорила она строго. — Так надо. Ничего. Много вопросов у тебя. Все! И не звони каждый час. Все равно не слышу, звонок выключен. Сама позвоню.

Происходящее выглядело так, словно у Литвиновых кто-то умер. Или покалечился. Заболел неизлечимо. И врачи огласили приговор. Но нет. Все живы-здоровы. Как раз наоборот. Антон, муж Оксаны, убил человека. Случайно. Случайно, нелепо. Тот выскочил в неположенном месте. Антон, кажется, даже скорость не превысил, сразу начал тормозить… Ему бы руль покруче и на газ вместо тормоза — проскочил бы… совсем чуть-чуть не хватило.

Стоит вспомнить — перед Топилиным тут же всплывает вечерняя дорога, затяжной поворот на окраине Любореченска в сторону Южных Дач. Дорогу недавно расширяли, добавили полосу. Фонари еще не подключены, зато асфальт еще не разбит. Приоткрыли окна, вдохнуть свежего воздуха после городского чада. Покрышки сонно урчат, ночь набегает мягко.

— Отличная машина, — похвалил Антон свой «трехсот пятидесятый» «Лексус». — Не пожалеешь.

Точнее, бывший свой «Лексус»: продал его Топилин несколько часов назад. Вообще-то Топилину нравились компактные «паркетники» — он ездил на «Тигуане». Но Антон намекнул, что «Фольксваген» как-то несолидно, и предложил свой годовалый «Лексус»: сам он решил пересесть на «Рендж Ровер». После оформления ездили вместе, сначала по делам фирмы, после — за продуктами в «Реал»: обоим нужно было закупиться. Присели ненадолго в кофейне, передохнуть. Заказали по капучино и по бутылке «Перье». Тележки с продуктами оставили на входе. Обеспеченные, глубоко положительные мужчины средних лет. Болтали о том о сем, как на волны морские поглядывая на посетителей торгового центра, сходивших с эскалатора, входивших на эскалатор.

После «Реала» Антон попросился за руль проданной машины — доехать домой, прокатиться напоследок. Вел спокойно.

— Смотри, Саша, ТО не пропусти, — напомнил Антон, перестраиваясь вправо, готовясь к повороту. — Эти гаврики перестали напоминать. Не звонят, как раньше.

— Еще три тыщи в запасе. Не пропущу.

— Масло лучше свое привези.

— Всегда так делаю.

— Там в последнее время бардак ужасный, мастера химичат, страха не имут.

На окружной было свободно. Частокол тополей проплыл мимо, распахнулось черное поле, дачный поселок рассыпался вдалеке и тут же скрылся за долгим пологим холмом. А сразу за холмом в свет фар шагнул человек с рюкзачком и фотоаппаратом на боку. Удивленно вскрикнул: «О!» Губы бубликом. Раскинул руки, будто старого друга встретил, — и через несколько секунд, наполненных матом Антона, визгом шин и стрекотом АБС, обнял сорвавшийся в занос автомобиль, ткнулся лбом в переднюю стойку прямо перед Топилиным. За эти секунды Топилин хорошо его рассмотрел. Будто полдня рассматривал. Худощавое, с четко прорисованными чертами лицо. Низкие плоские брови. Подбородок с ямочкой. Даже заросшие виски его, наползающие на уши волосы — и те успел высмотреть. Виски, правда, могли впечататься в память и позже… скорей всего… но, вспоминая о нем, Топилин каждый раз представлял его живым… неотвратимо приближающимся… и вроде бы боком уже, боком разворачивает, не должен боковой удар быть насмерть… не должен — насмерть…

— Нет, — удивился Антон и сдал назад, вернулся в свою полосу — словно отпрянул, на ногу кому-то наступив: простите.

Человек лежал в свете фар, широко разбросав руки, и не двигался.

— Нет! — заорал Антон.

Подбежав, они застали его в агонии. Лопнул кровавый пузырь в ноздре. Крови из носа было много. Гримасничал — и вот затих, вытянулся в струнку, мгновенно посерьезнел. Светлый бежевый туфель из нубука, дырчатый, слетел с правой ноги. Носки неподходящего цвета, черные.

— Откуда он взялся, Саша?!

На соседней полосе остановилась немытая «десятка», замигала аварийными огоньками. В переднее пассажирское окно высунулся рыжий парень — чуть не по пояс.

— Херасе, — приговаривал он, дрожа от возбуждения.

Навел мобильник, готовясь снять свежего покойника, над которым еще клубилась дорожная пыль. Фотокамера самого погибшего валялась недалеко от «десятки».

Топилин подумал, что зря не любит Антон видеорегистраторов — раздражает его присоска на лобовом стекле. Единственный объектив, который был бы сейчас уместен.

— Бляааа, — изнывал рыжий, тыкая в телефон. — По ходу, капец чуваку.

— Залазь! — прикрикнул на него водитель. — Опаздываем.

В следующую секунду аварийка погасла, «десятка» рванула с места так, что рыжий чуть не выронил телефон.

Уже и на встречке притормаживали, высовывались из окон. Фары «Лексуса» уперлись аккурат в раскинувшееся на обочине тело, все как на ладони.

Антон сидел перед ним на корточках и бормотал:

— Козел. Козел, откуда ты взялся? Откуда? Здесь же поворот, не видно ни хера.

4

Из детсадовского тумана сохранился обрывок родительского разговора.

Папа (подходит к маме на кухне):

— Тебе сыночек прочитал свое стихотворение?

Мама (декламирует с гордостью, не отрываясь от чистки картошки):

— В зоопарке есть медведи, лисы и ежи. В зоопарк я прихожу, с удовольствием смотрю. Даже страшный бегемот очень симпатичный.

Папа (как бы размышляя вслух):

— Похоже на поэтический дар. Несомненно поэтический дар.

Мама (с шутливым возмущением):

— Григорий Дмитриевич! Оно, конечно, дар. Но мы же договаривались не мешать ребенку. Пусть сам.

Папа (обнимая маму):

— Да я так просто, знаешь… предположил. Интересно бы угадать. Но склонность к стихосложению, я бы сказал, налицо.

Мама (смеясь):

— Тоже мне, угадывальщик… Кто кричал: будет двойня?

Папа (отпуская маму и поворачиваясь ко мне):

— Так пусть и отдувается за двоих. Поэт может быть еще кем-нибудь. Дело житейское.

Еще был парк. В погожие выходные дни, ранним утром, мы с мамой отправлялись в парк имени Горького. Мама читала, я рисовал карандашом или пастелью.

Летняя сцена обнесена забором. Вечный ремонт — незаметный, неслышный. Лишь изредка одинокий молоток вдруг принимается взахлеб вколачивать в невидимые доски невидимые гвозди и замолкает так же внезапно, будто осознав тщету своего трудового порыва. Всхлипы метлы за поворотом аллеи, редкие бегуны-физкультурники, неторопливые пенсионеры, их избалованные собачки.

— Капа, Капа, ты куда?! Сейчас же вернись!

Рисовать парк — собственноручно сочетать простую прямоугольную геометрию с многоцветьем и сложной игрой светотени — я мог часами. Не хватало малого… Мама сдержанно хвалила мои художества. Она предпочитала видеть меня с книжкой в руках. В студии живописи при художественном училище, куда я попросил меня отдать, хвалили совсем уж редко. Странным образом волшебство рисования, переживаемое мной совершенно отчетливо и приносящее столько радости, в готовой работе никак не проявлялось. Терялось где-то между грифелем и бумагой.

Студию я забросил примерно через полгода.

И вот мы уже оба ходим в парк с книгами, я и мама. Сидели подолгу, пока не делалось слишком людно. Мама запасалась бутербродами с маслом и сыром, сладким компотом в темно-вишневом термосе с гибко изогнутым золотистым драконом.

— Саш, давай перекусим?

Раскладывала льняную салфетку на лавке, вынимала бутерброды. Благодаря этим чтениям в парке я рано научился игнорировать насмешливые взгляды. Быть может, мама именно этого и добивалась. А может, и нет — просто не думала о насмешниках, и все. Как бы то ни было, я учился у нее этому роскошному безразличию, как когда-то учился ходить и говорить.

Я был пропущен через все эти книги, как через жернова. Они перемололи мою свеженькую душу в тончайшую муку́, из которой следовало испечь нечто невыразимо прекрасное — а иначе зачем… Предчувствие особенного будущего томило меня. Вдруг вспомнишь: «А впереди ведь еще такое!» — и хорошо. Самые запоминающиеся приступы случались ненастными ночами, под гул дождя или порывы ветра, хватающего еловой лапой подоконник. Были они мимолетны, но обжигали такой отчаянной радостью, забыть которую невозможно.

Я, помнится, был патологически жаден до красоты. «Не от мира сего», — вздыхали мамины коллеги-библиотекари, заметив, как я любуюсь конусами света под лампами книгохранилища. Маму эти слова раздражали. «Ну, хватит, — пресекала она библиотекарские вздохи. — Тутошние мы». Но что было, то было. Мог замереть восторженно при виде сухого листа, вальсирующего в просвете аллеи. А потом, припоминая, какие петли он вывязывал, несколько раз кряду путать выходы в подземном переходе возле школы.

«Если не художником, то, может быть, все же поэтом», — размышлял я, вспоминая фурор, произведенный однажды на нашей кухне детсадовским стихотворением про зоопарк.

Я жил как за хрустальным забором — притом что никто никогда меня не запирал, не отгораживал от остального мира. Все было, было: одноклассники, одноклассницы. Учителя плохие, учителя хорошие. Оценки, каникулы. Завязывались и развивались отношения. Случались даже интересные сюжеты. Особенно когда в обитателях реальности открывались какие-нибудь полезные свойства. Например, своими повадками или обликом они годились для того, чтобы поместить их в пространство только что прочитанной книжки, которое оборвалось, но не отпускает и окликает на каждом углу… То есть нет, нет — была и жизнь сама по себе. В ней были люди сами по себе, которые впечатляли и отталкивали, радовали и огорчали. Было, что у всех бывает. Ссорился, дрался, что там еще… Засматривался на девчонок. Играл с мальчишками в футбол. А все же остальной мир то и дело оказывался пустоват и недописан и вызывал чувство гнетущей растерянности, как неудавшийся эскиз, который не умеешь исправить. Я очень скоро начинал скучать и сбегал обратно — к маме и папе, к рисованию и книгам.

5

По лестнице со стороны холла поднялся Антон. Проходя мимо, шепнул:

— Сейчас, две секунды.

Вошел в комнату к Елене Витальевне — вздохи и кряхтенье сделались громче.

— Как ты, мама?

— О-ой, да как тут… ужас какой, Тоша…

Скрип. Тишина. Елена Витальевна высморкалась.

— Может, «скорую» вызвать? Укол тебе сделают.

— Да какой укол, Тоша!

— Хочешь, отправлю тебя куда-нибудь? В Испанию. На Сардинию.

— Тоша, как же так вышло? Как же ты неосторожно так? Во́дите как угорелые!

— Мама, — Антон заговорил, как терпеливый учитель с непроходимым двоечником. — Сто раз тебе повторил, могу в сто первый… Я не превышал, экспертиза подтвердила. Он выскочил на середину трассы. Темно было, на повороте. Машину занесло, я…

— Ну хватит, Тоша, хватит! Помню. Все я помню.

Антон помолчал.

— Тогда о чем ты спрашиваешь, мама? О чем?

— Не знаю о чем… Я ничего теперь не знаю! Зачем ты вообще за руль в тот вечер сел?! Продал же машину! И отец, как назло, в отъезде.

Из холла поднялись дети, Вова и Маша. У старшего, Вовы, в руках радиоуправляемая стрекоза. У Маши — теннисные ракетки для детей и к ним большой поролоновый мячик. Маша приложила палец к губам:

— Тсс.

Топилин послушно закивал, тоже приложил палец к губам.

— Мы не шумим.

— Молодцы.

Вова молча показал Топилину стрекозу. Повертел так и эдак — мол, вон что у меня есть. Топилин завистливо скривил губы.

— Тоша, Тоша, — кряхтела Елена Витальевна. — Как же…

— Мам, — все так же прохладно и сдержанно отозвался Антон. — Поверь, мне сейчас очень… нехорошо… Тут ты еще, ма!

Елена Витальевна расплакалась, но как будто через силу. Плач, похожий на кашель.

— Я пойду, мам, извини. Оксану прислать?

— Не надо.

Навстречу появившемуся в дверях Антону наперегонки бросились дети.

— Па-ап! — заголосил Вова. — Ты научить обещал! Управлять! Она у меня падает все время.

— Папа, — кричала Маша. — Он со мной не играет!

Мячик вывалился у нее из рук. Антон поднял мяч, отдал дочке.

— Она не умеет! Как с ней играть?

— Сам не умеешь.

— Я умею!

— За забор все время выбивает. Люда сколько раз за ним ходила.

— Неправда, не «сколько»! Три раза всего!

Антон стоял, скрестив руки на груди, сдвинув брови. Дети поняли и умолкли.

— Идите к маме, — сказал он, отводя взгляд. — Я пока занят. Занят, понятно? И нечего орать. Вас же просили.

Вова с Машей ушли, переглядываясь: обычно отец не прогонял их от себя.

— Говорила, не надо, — отчитывала Маша брата, пока они спускались по лестнице.

— Я тоже говорил, — огрызался Вова. — Не ходи за мной. А ты?

— Будешь играть? В последний раз спрашиваю.

Антон прошел к двери, ведущей в зал, позвал Топилина жестом. Прихватив с соседнего кресла пиджак и на ходу его надевая, Топилин последовал за Антоном.

Шел в нескольких шагах позади, разглядывал бритую голову. Случалось — засматривался. Великолепный черепок: фактуристый, мясистый.

Пересекли серебристый зал с витражами, завернули за каменный выступ, на котором висела плазма размером с половину теннисного стола, и по узкому коридорчику прошли в небольшой кабинет с окнами на рощу. Вдоль опушки неспешно прогуливался человек в плаще. «Гуляет, — подумал про него Топилин. — Воздухом дышит».

Устроился на угловом диване перед журнальным столиком.

Антон предложил кофе, Топилин отказался. Антон, подумав, и сам не стал. Сел напротив, напустил на лоб морщин.

Настроение у Топилина портилось, приходило в соответствие с обстоятельствами. Гипнотический уют Литвиновского дома больше не действовал.

Все эти нелепые дни, последовавшие за нелепой гибелью нелепого человека, который разгуливал с фотоаппаратом в темноте посреди проезжей части, были тем нелепей и тем невыносимей, что Топилину перепала роль похоронного распорядителя. Антон попросил.

Он оплатил похороны по высшему разряду, лучший квартал на кладбище — правда, на отшибе, в самом дальнем краю, еще не обжитом покойниками. Подальше от прокуроров и бизнесменов. Дабы не умножать нелепость смерти нелепым кладбищенским соседством.

Предстать лично перед вдовой и родственниками Антон не решился. «Ты же понимаешь… Зачем людей травмировать?» Топилин понимал. Как понимал и хорошо помнил другое: достатком своим, статусом второго лица в компании, кроющей плиткой тротуары в Любореченске, а также все дальше и дальше за его пределами, он всецело обязан Антону. На старом армейском приятеле и держится его нынешнее благополучие. Зыбкое весьма благополучие, дареное.

Хотелось отказать. Очень. И слова подходящие на языке вертелись: «Прости, не смогу. Найми лучше адвоката». Справился, сдержался.

Откажи он Антону — настал бы конец их дружескому партнерству. И не оттого, что Антон обидится. Может, он и не обиделся бы вовсе — если б удалось поговорить по душам. Но доверять ему перестанут. А утративший доверие выбывает из игры. В узком кругу здешних избранных, куда Топилин когда-то так счастливо втиснулся, доверие может быть только абсолютным. Оно не возобновляется завтра, если закончилось вчера, — как абонемент в бассейн.

Но отказать хотелось.

— Да, такие вот дела, Саша, — проговорил Антон, глядя в окно — быть может, на того же человека в плаще, прогуливающегося вдоль деревьев, которого только что рассматривал Топилин.

— Да.

— Спасибо, что помог с похоронами, — нахмурился, вспоминая имя. — Сергея… Царство ему небесное.

Нелегко дается Антону ситуация. Никак не поймет, как держаться, какое лицо делать, сидеть как, что говорить. Оно и понятно. Не приспособлен Антон к тому, чтобы сокрушаться. Как обуздать эти мощные жесты? Чем одолеть избыточность, из-за которой чувствуешь себя с Антоном как в соседстве с крупным животным? Да и нужно ли? Ради чего?

«Козел, откуда ты взялся?!» — вспомнил Топилин.

— Исповедался вчера, — сказал Антон. — Два часа с батюшкой провел.

Топилин непроизвольно поискал взглядом икону — нашел на стене возле дальней полки. Они тут по всем комнатам, и везде разные, со смыслом. В детской один святой — детский заступник. На входе — другой. Кажется, отвечает за достаток… или от дурного глаза… Топилину объясняли, он никак не запомнит.

Человек в плаще, гуляющий на опушке, вскинул руки кверху, потянулся. Принялся делать зарядку. Как был, в плаще.

Нелепо все. Не нужно.

Странный тип с фотокамерой убился о только что купленную Топилиным машину, за рулем которой оказался Антон. Прокатился напоследок. Приспичило. Получалось, Антону перепала роль убийцы, предназначавшаяся на самом деле Топилину. Почему бы — получалось — Топилину из чувства благодарности не согласиться на роль похоронщика?

— Кофе хочешь?

— Нет, спасибо.

— А… я уже спрашивал.

С дебютом похоронного распорядителя Топилин справился. Было гаденько, но в целом сносно. Не смертельно. Вот только вдова не выходила у него из головы. Хотя не было для того никаких видимых причин. Все с ней прошло гладко. Но вспоминалась постоянно, по делу и без. Торчала черной занозой. Покалывала.

— Держи, — Антон положил на стол автостраховку. — Теперь все как надо.

Важная формальность: в момент наезда Антон мог управлять «Лексусом» только по доверенности — плюс страховка Топилина должна была распространяться на Антона Литвинова либо на неограниченное количество лиц. Доверенность успели накатать прямо на трассе, дожидаясь приезда гаишников. Антон взялся переоформить страховку задним числом. Мент звонил Топилину дважды, ворчал: его просили придержать дело, обещали представить правильную страховку, он все сделал — а страховки нет, а он не может больше тянуть, с него спросят.

— Отвезешь? — полувопросительно произнес Антон.

Фигура вежливости. Что мог ответить Топилин? Нет, вези сам? Страховка-то его. И следователь, в общем, его ждет.

— Позвонишь следаку? — попросил Топилин. — А то задергал.

— Обязательно. Ты завтра планируешь, с утра?

— Он сказал: срочно.

— Часов в девять позвоню ему.

Помолчали еще немного.

— Машину я, само собой, отремонтирую. Но тебе, может, она уже не нужна такая?

— А ты можешь обратно забрать?

— Давай тогда так. Я отремонтирую, продам — и верну тебе всю сумму. Нормально?

— Отлично.

Во время похорон тщательно держал дистанцию. Старался не смешиваться с родней. Его тошнило от мысли, что кто-то из этих, натужно скорбящих, пустится с ним в рассуждения о превратностях жизни и смерти. Встанет рядом, кивнет, помолчит ради приличия. Потом наклонится поближе: «Вот ведь как вышло. Жить бы и жить. А оно вон как. Раз — и нет человека. Дааа, вон как оно…» С каждой фразой будет напирать, подступать глаза в глаза, заскорузлыми пальцами трогать за руку, возбуждаясь от того, что может беспрепятственно говорить свои благопошлости. А вокруг стоят такие же, подперли плечами. Дожидаются своей очереди. И никак от них не улизнуть.

Прощание проходило в коммуналке. Топилин накануне похорон обговорил все с Анной подробно. Приехал к ней с листком, отвел в тамбур, в сторонку от покойника, от угрюмых черных матрон, высаженных ровной грядкой вдоль гроба. Зачитал по пунктам, во сколько автобусы придут, как поедут, где отпевание, где поминки. В день похорон примчался к дому на Нижнебульварном загодя, но внутрь не пошел. Припарковал «Тигуан» на углу, встал возле машины. Ветер со вчерашнего дня поутих, но иногда наваливался, тормошил устало за лацкан. Крышкой гроба подперли одну створку двери, вторую придерживал забулдыга из местных. Стоял, как часовой на посту. Даже как будто приосанивался, когда кто-нибудь входил-выходил. Надеялся, что позовут с собой, на кладбище, а потом и за стол. Кажется, не позвали.

Родня покойного, съехавшаяся на похороны из полуживых шахтерских городков — одетая в китайское, сама на вид такая же фальшивая, казалась Топилину свежесобранной киношной массовкой, не понимающей, как вести себя в кадре. Горе изображали неубедительно. Скорее, силились вспомнить, как оно должно выглядеть. Выглядело так: «Ехали. Далеко. Стоим, хороним». Бригадир землекопов руководил процессом: «Кто-нибудь из родных, близких скажет последнее слово? Нет? Отходим в сторонку. Опускаем. Прощаемся, бросаем по горсти земли. Нужно говорить: “Пусть земля будет пухом”. Цветы позже. Позже цветы, женщина!» Они делали, как велено, и, отойдя от могилы, облегченно закуривали, расправляли затекшие члены.

Эта равноудаленность от обоих полюсов: толком грамоте не обучены, десятка книг не прочитали — так еще и свое позабыли, исконно-посконное, все эти ритуалы темные, пахнущие сквозняком из земляной глуби, — эта никчемная равноудаленность в так называемом простом народе всегда раздражала Топилина. Но в этот раз как-то особенно.

Неприятно взволновал шепот, подслушанный, когда возлагал венок от имени Антона с надписью на ленте «Прости и покойся с миром».

— Прости, вишь? Прости. Это от кого? Че, сам явился?

— С них станется.

Даже несмотря на то что его приняли в какой-то момент за Антона, все прошло тихо-мирно. Он-то готовился к ненавидящим взглядам. Старательно прятал до поры до времени ленты на венке. Не исключал и опасности рукоприкладства. Прихватил на этот случай травматический пистолет «Стример». Зря мандражировал. Даже не заговорил никто. Пялились, конечно, но и только.

Сын покойного Влад, мрачный шестнадцатилетний подросток, которого Топилин поначалу опасался больше остальных, простоял столбом. То буравил глазами землю, то облака рассматривал. Топилину показалось: парень с матерью не в ладах. Ни разу не заговорил с ней, она ни разу его не коснулась.

Бывшие коллеги покойного — в темных добротных костюмах, в перепачканных остроносых ботиночках — выглядели еще несуразней пролетарской родни. Один все стаптывал с подошв клейкий любореченский суглинок.

Когда Топилин собрался уходить с кладбища, тесть покойного схватил его за руку, испуганно уточнил: «А поминки?» — и Топилин указал ему на водителя кладбищенского автобуса: «Вон, он отвезет. Не волнуйтесь. Все будет в лучшем виде».

С Анной, вдовой, простился издали, коротким кивком. Она кивнула в ответ.

Что-то выталкивало ее из общей похоронной массы. Эта ее сдержанность, наверное. Нету в ней безутешного горя. И напускным не прикрывается.

Технолог пищевой промышленности. Топилин, когда узнал, сразу подумал: на хлебопекарне. И не угадал. Консервный заводик «Марфа» — овощные закуски и соки. Собственность страховой группы «Мир». Наверное, возится целыми днями с пробирками: «Кто-кто в нашем лечо живет?» Заходит в белом халате в цех. Наполнитель, загуститель, консервант. Ароматизатор, идентичный натуральному.

Оглянувшись мимоходом на повороте кладбищенской аллеи, Топилин подумал с грустью: «Не похороны, порнография какая-то…»

6

К религии мама относилась прохладно, к себе и к людям — с максимализмом фанатика. Такое раздвоение не могло не рвануть.

Если бы церкви в эсэсэре было дозволено, как сейчас, успокаивать и вдохновлять — Зинаиды в нашей жизни могло и не случиться. Горячечное, максималистское отношение к жизни, скорей всего, направило бы маму в храм. Где ее нравственную лихорадку уврачевал бы какой-нибудь здравомыслящий батюшка. Собственно, не в этом ли состоит одна из важнейших функций церкви — приводить нравственный пыл к общему знаменателю: не в меру страстных охлаждать компромиссом, чересчур безучастных разогревать проповедью. Но в Стране Советов церкви была отведена роль полулегального швейцара, встречающего людей на входе, провожающего на выходе. Это был не мамин уровень.

Ее религиозное чувство научилось обходиться без церковной пищи. Своим катехизисом она сделала русскую литературу, где без труда отыскала все необходимые фанатику компоненты: запредельность моральных требований, жизнеописания праведников, поэтику испепеляющего подвига. Самодельная мамина религиозность, не получившая смягчающей церковной огранки, была смертельным оружием… Но откуда мне было знать? Вначале было счастье: мама, папа, я. Потом мама пожалела Зинаиду, случайную папину любовницу.

Попробую по порядку.

До Зинаиды было много чего. Куда больше, чем после.

Сколько помню себя ребенком, во мне всегда жило ощущение, что меня готовят к чему-то небывалому. Как готовят спортсменов или солдат. Или наследных принцев. То есть родители не говорили мне: тебе надлежит стремиться, ты должен добиться, ты обязан стать… смотри, сынок, не подкачай, мы на тебя рассчитываем… Я так и не успел понять, кем они хотели меня увидеть во взрослой жизни. Наверное, полагали, что достаточно плыть по этой реке, чтобы приплыть в правильное место.

До моего рождения мама преподавала литературу в школе. После устроилась на должность библиотекаря — чтобы, освободившись от продленок и проверок домашних заданий, сосредоточиться на моем воспитании.

Отец в моей жизни всегда был как бы на десерт, как будто проездом. Папа работал в лор-отделении Первой городской, а свободное от работы время почти без остатка отдавал театру самодеятельности ДК «Кирпичник» — «Кирпичику», как называли его в городе. Папа значился здесь вторым режиссером, но все вокруг знали, что именно он подбирает репертуар и ставит спектакли: старенький Шумейко, заслуженный партиец и лирический графоман, нужен лишь для прикрытия. В обеих своих ипостасях — врача и режиссера — отец трудился много (хотя и с разным запалом). За что и расплачивался глубокой, «потусторонней», по выражению мамы, усталостью. Об отцовской любви я главным образом догадывался: по ласковой медлительности ладони, коснувшейся моего плеча, по тому, как вдруг обмякнет его голос, когда он попросит: «Посиди со мной». Я садился, отец спрашивал, что у меня нового. Я принимался рассказывать: про школу, про Кроляндию — страну ученых кроликов, которую мы с мамой придумали совершенно случайно, пройдя мимо чучела в витрине охотничьего магазина. Отец частенько задремывал под мои рассказы, улыбаясь и поддакивая сквозь сон.

Отец был — праздник. Кипучее закулисье «Кирпичика» было полно подарков: черное чугунное колесо с деревянной ручкой, тянувшее канат, раздвигавший занавес; слепящие зеркалами гримерки; разноголосые скрипы, обитавшие в досках коридора, ведущего к сцене… я помню каждый… только по-настоящему свой, посвященный, мог во время спектакля пробраться по коридору, безошибочно наступая на «немые» доски; реквизитор баба Женя, ковыляющая с охапкой парчи и рубищ; и неприметная общага через дорогу от театра, обитатели которой постоянно обсуждали чьи-нибудь чувства: свои, своих друзей, персонажей… Каждому из отцовского окружения, кто в силу собственного обаяния — или обаяния обстоятельств — западал в мою прожорливую детскую душу, находилось место и в грядущем мире, где мне уготована была судьба таинственная, но неизбежно яркая. Я запросто переселял туда любого. Формовщика Степана Петровича, бессменно игравшего тень отца Гамлета, отправлял лет на десять вперед, встречать меня в рядах восторженных поклонников в Любореченском аэропорту, куда я возвращался после триумфальной выставки в Париже. Зеленоглазая и огненно рыжая красавица Полина Лопухова — в «Кирпичике» Джульетта, в реальной жизни продавщица бакалеи, которая росчерком моей фантазии вдруг назначалась художником в театр кукол, консультировалась со мной относительно цветовой гаммы будущего спектакля. Баба Женя почетной гостьей восседала на моих встречах со зрителем — это если я решал стать кинорежиссером. Ну и так далее. Мечталось мне раздольно.

Со временем я заметил, что всесилие моего воображения не распространяется на прошлое. Только на будущее. Только вперед катился волшебный клубок. Я, например, никак не мог представить себе родителей (точнее, на тот момент будущих родителей) подростками. В детдоме, где они выросли.

Оба они были из отказников. Секрета из этого не делали, но и говорить об этом не любили.

Папа утверждал, что ФИО — так и говорил, как будто с подковыркой — достались им от мамаш-дезертирш. Мама утверждала, что в Доме малютки всем кукушкиным детям давали новые имена и фамилии, которые выбирали из толстой амбарной тетради, хранившейся в директорском сейфе. И тетрадный список подходил к концу каждые три-четыре года: примерно с таким интервалом фамилии у детдомовских начинали повторяться.

Родительских рассказов о детстве, о друзьях или воспитателях я не помню ни одного. Друзей из той жизни у них не сохранилось. Друг к дружке приклеились с пятнадцати лет, поженились, едва исполнилось восемнадцать, накануне выпуска из детдома. Жилье получили в наследство от постороннего человека. Когда Марина с Гришей выпускались, одинокая и больная диабетом старушка, работавшая в детдоме уборщицей, выходила на пенсию и предложила им досмотреть ее в обмен на дом — не тот, в котором мы жили, другой. Наследство родители продали сразу после смерти Ольги Петровны. Ее пожелтевшая девичья фотография в толстой ореховой рамке стояла возле телевизора, подпертая антикварным бронзовым ежиком, и была единственной доступной мне лазейкой в родительское прошлое. Лазейка эта, однако, вела в тупик. Немногое можно было разглядеть в вытаращенных и поблекших глазах Оли (будущей Ольги Петровны), и уж точно не видны там были Марина с Гришей. На могилу к ней мы ездили редко: согласно воле усопшей, похоронили ее в родных Пятихатках — а это пятьдесят километров от Любореченска, автобус в восемь сорок от пригородного по нечетным числам.

Временами я пытался слепить картинку из того, что знал о них: лучшие ученики, их ставят всем в пример, они влюблены друг в друга, а вокруг — детдом: ожесточенные сироты… воспитатели… манка и макароны… Ничего не выходило. Картинка не складывалась — не получалось дорисовать моим родителям прошлое. Папа с мамой появлялись из ниоткуда. Выскакивали из него на ходу, как из пустого трамвая, развернувшегося на конечной остановке, и улыбались мне: «Привет!» Сказать по правде, я не огорчался. И с расспросами не лез. Пустота за спинами родителей меня очень даже устраивала. На этом фоне все смотрелось еще изысканней. К тому же я был свободен от общества бабушек-дедушек, с которым вынуждены были мириться большинство моих сверстников: неприятные старые люди, с обвислой кожей, со страшными пальцами и запахами, назойливо повторявшие пять-шесть банальностей, которые, казалось, заучивали когда-то хором, — вместо всего этого я получил безобидную фотографию давно умершей девушки Оли.

Как тут не влюбиться в свое будущее, которое не могло же быть «как у всех», когда снаружи и внутри — столько особенного… И я любил его преданно, заранее прощая мелкие огрехи.

Чувство взросления: «Ой, уже началось!» — пробудил во мне отец. Случайно. Он вообще никогда не предпринимал в отношении меня никаких специальных усилий — просто позволял быть рядом, иногда говорил со мной, иногда интересовался моим мнением.

Мне было лет двенадцать-тринадцать. Он взял меня с собой в «Кирпичик». Папа только что поставил «Чайку» — впервые поставил Чехова и был ослепительно счастлив.

В тот год он часто брал меня с собой в театр в дни представлений.

Мы приходили задолго до начала, отец расспрашивал у дежурного, кто из актеров на месте, и мы отправлялись на сцену осматривать декорации. Он взбегал по лестницам и мосткам, садился на скамейки, шумно хлопал дверьми. Со сцены — снова к дежурному, уточнить список пришедших и начать волноваться: опоздают ли те, кого еще нет, или явятся с минуты на минуту. В буфете мы съедали бутерброды с икрой минтая, отложенные специально для нас. Чай нам подавали в граненых стаканах с подстаканником — как в поезде. Отец при этом поглядывал на настенные часы. Чем ближе к началу представления, тем жарче раскалялся «Кирпичик». Иногда приключались скандалы, и кто-то бежал, оглушительно грохоча каблуками, и кричал, что не может работать в такой обстановке. Отец срывался на звук — и позже я находил его в компании хнычущей царицы, которой он обещал все уладить завтра же, или прогуливающимся под руку с угрюмым стражником, с картонной алебардой на плече. Иногда закулисье переполнялось беспечным оживлением, в гримерках раздавался смех, и отца приглашали «продезинфицировать инструмент». Папа неизменно отказывался — но они всё зазывали его и доказывали, что без дезинфекции нельзя не только в больнице, но и в театре. Когда все актеры были на месте и их брала в оборот баба Женя, мы с отцом перебирались за кулисы. Здесь он неизменно напоминал: «Только тихо». Впрочем, я и без того был тише воды и завороженно наблюдал, как папа управляет этой капризной махиной, выводя ее в единственно допустимую точку, в которой его актеры встретятся с его зрителями…

Мы стоим в правой кулисе, возле столика с горящей настольной лампой. Зал уже гудит, скоро начнется. Гарик Маркин, актер, играющий Сорина, хлопает себя по лбу.

— Что? — оборачиваясь, отрывисто роняет отец.

Будто выстреливает Маркину под ноги.

— Да трость забыл, Григорий Дмитриевич. На ту сторону заходил, к Лизе, на сундуке оставил.

Маркин собирается идти за тростью, отец его останавливает.

— Не возвращайся, ты что!

Поворачивается ко мне.

— Сходишь, сынок?

Все во мне сжимается. Мне страшно. Отзвучал третий звонок. А если я не найду? А если его трость кто-то унес? Маркин смотрит недоверчиво.

— Сходи, ты знаешь, — говорит папа спокойно, будто мы с ним дома и он просит подать ему карандаш со стола.

И я послушно отправляюсь в противоположную кулису за тростью.

Узкий темный проход между стеной и фанерной перегородкой, за которой — воспаленная тишина сцены. И вот уже пощелкивают, разгораются аплодисменты. С перепуга я готов припустить бегом, но тут вспоминаю, что выход Сорина — не в самом начале. Аплодисменты стихают, две тишины соприкасаются. Кто-то пробегает за перегородкой мимо меня, страшным шепотом командуя: «Давай!» Вдоль тонкой фанеры, равномерно обитой рейками, я дохожу до левой кулисы. Чьи-то пышные юбки, букли, порхнувшая на вешалку шаль. На блестящем горбатом сундуке трость. Хватаю трость, иду назад. За перегородкой только что начался спектакль.

— Отчего вы всегда ходите в черном?

— Это траур по моей жизни. Я несчастна.

Возвращаюсь, отдаю трость Маркину. Отец стоит тяжелый, окаменевший.

— Принес, пап, — шепчу я, становясь чуть поодаль.

— Ммм, — отзывается он, не оборачиваясь.

Никаких тебе «молодец» или «умница». Подумаешь, за тростью сходил. Я смотрю вместе с ним на сцену и отчаянно стараюсь сохранять невозмутимый вид. Хотя кто меня может здесь разглядеть?

7

Охотничий клуб назывался «Логово». Открывал его некто Долгушин, человек пришлый, из какого-то небольшого северного города. Говорили, у него серьезные связи в администрации. Какие именно, Топилин не знал. Антон не рассказывал. Но ожидалось присутствие губернатора.

Приглашение прислали задолго до ДТП, и Антон предложил визит не отменять. Прощупать между делом обстановку, выяснить, как широко слухи расползлись. Возле губера отметиться. Самое время. Топилин рассудил, что охота на уток поможет ему развеяться. И они отправились в «Логово».

Выряженный в тирольский костюм Долгушин в окружении двух грудастых фройлен встречал гостей на входе. Очень старался выглядеть простоватым и бесшабашно веселым. Метался от одного к другому, командовал: «Пива гостю!» Сбитый и округлый, в клетчатых бриджах и жилете, он напоминал шутовскую лимонку, влетевшую в толпу прохожих. Тирольское радушие давалось ему непросто. То и дело озирался, проверяя реакцию. Любореченцы реагировали кисло. Долгушин, очевидно, иначе представлял себе южан.

— Проходите, угощайтесь, господа! Ешьте-пейте, но рекомендую не забывать и о предстоящей охоте. Для этого и собрались. Подъем в полпятого, и это не шутка! Выдвигаемся строго в пять. Опоздавших не ждем, раненых не бросаем. Охота намечается — пальчики оближешь. Утки толстенные, сам видел.

Антона с Топилиным хозяин приветствовал несколько напряженно. Заметно было — силился вспомнить, кто такие. А ведь знакомил их сам Литвинов-старший. Не слишком хваток северянин. Не удосужился разобраться, кто есть кто в его новой среде обитания.

— Пойдем, Саша, вольемся.

Влиться, однако, не получилось. Компания была случайная, много незнакомых. Среди знакомых большинство из категории «привет-пока». Как только пристроились к столику возле каменных кабанов, восседающих по обе стороны крыльца, так сразу и замелькали вокруг нехорошие взгляды. Подходили, здоровались. Но разговоров не затевали. Был момент, когда группа гостей, расположившаяся на площадке перед трехэтажным корпусом «Логова», зыркнула на них синхронно.

— Знают, пидоры, — констатировал Антон, не опасаясь, что его услышат. — Повылупляли зенки свои. Вон тот, губастый, особенно любопытный.

Завелся, того и гляди пригласит губастого в сторонку.

Подошел его приятель Краловецкий, владелец «Любо-Лада», принялся участливо расспрашивать, похлопывать по плечу. Пошептавшись с ним, Антон немного успокоился. Даже помахал кому-то рукой.

Губернатор не приехал.

После приветственного бла-бла-бла Долгушин попросил гостей встать у него за спиной. Ему вынесли ружье, на край двора выкатили огромную бочку. Под удивленный вздох немногочисленных дам из бочки взмыла в воздух пятилитровая бутылка шампанского, Долгушин выстрелил, бутылка шлепнула пенистым плевком и рассыпалась по газонам. Собаки истошно залаяли.

— Добро пожаловать в «Логово»! — провозгласил Долгушин, перекрикивая собак. — Ни пуха нам ни пера!

Послышалось нестройное «к черту!», и в пропахшем близкими болотцами воздухе заструилась из развешенных повсюду динамиков легкая фортепьянная музыка. Гости пришли в движение, исследовали шведские столы. Кто-то переместился с тарелками внутрь дома, кто-то предпочел закусить на природе, некоторые отправились спать. Вечеринка напоминала кормежку в аэропортовском вип-зале во время затянувшейся задержки рейса.

Чьи-то собаки поцапались. Хозяева надели на них намордники и принялись делиться особенностями нрава своих питомцев:

— Мой с ума сходит, когда много народу.

— Мой ревнивец жуткий, к чужим псам не подходи.

После нескольких кружек пива Антон с недоброй улыбкой пустился курсировать от одной компании к другой. Везде перетягивал внимание на себя, шумно рассказывал какие-то истории. Топилин смотрел на Антона Литвинова и невольно прислушивался к себе: что-то там происходило. Пока неразборчивое.

Прихватив блюдо с виноградом, устроился на широких качелях чуть в стороне от площадки, на которой перетаптывалось-перешучивалось великосветское гуляние. Он был знаком со многими из присутствующих. Когда-то любил подержать в руке визитницу, нашпигованную важными именами — толстую, как обещанные на завтра утки. Каждой новой визитке подбирал подходящую ячейку, перетасовывал их, совершенствуя классификацию: чиновники, семьи, собратья-буржуи. Что ж, было… накрывало мелочным тщеславием с головой.

Ни с кем из них у Топилина не сложилось приятельских отношений. Удивлялся, как легко получается это у Антона. К концу фуршета, бывало, обнимается с новым знакомым, анекдот неприличный расскажет, пригласит в гости с чады и домочадцы. И все это вальяжно, с незапятнанным барством. Вот и сейчас — куда только подевались косые взгляды, мелькавшие буквально час назад? Улыбаются широко, смеются громко.

Антон всюду представлял Топилина как своего друга — старинного, армейского. На одну-две встречи хватало. Но стоило знакомству хоть сколь-нибудь затянуться, все скатывалось к привычному результату, и Топилина передвигали в дальний уголок с пометкой «человек Литвинова».

— А, какие люди!

Как бы ни довелось стоять, руку пожмут сначала Антону, потом ему — с остаточной улыбкой.

Когда-то Топилин надеялся сдружиться с Антоном по-настоящему. Не то чтобы рвался к этому, как спортсмен к медалям, — скорее, ждал. Армия, считал он, не в счет. Разве можно тамошние отношения — будь то дружба или вражда — рассматривать всерьез? Там, где никто не бывает самим собой, не смешно ли называть человека другом или, скажем, врагом? Но в нормальном мире, в котором они с некоторого времени виделись почти каждый день, зарабатывали общие деньги, вращались в одних кругах, — Топилин рассчитывал на душевное сближение. Так было бы нормально. Кому и дружить, как не им. И, в общем-то, внешне все так и было: всюду зван, Маше крестный отец. Но не дружится им по-настоящему.

Ночевали в деревянном коттедже на четверых. С двухъярусными кроватями. К Антону с Топилиным подселили краснолицых большеруких фермеров. Фермеры пугливо познакомились, попытались нащупать общую тему. Разговор не клеился. Предложение раскинуться в картишки тоже не нашло у городских отклика. Первым лег Топилин, взобравшись на верхнюю койку, Антон последовал его примеру. Фермеры посидели в задумчивости на оставленных им нижних местах, заявили, что любят перед сном подышать, и канули в темноту за дверью, любезно выключив перед уходом свет.

После их ухода навалилась тишина, пренебречь которой было невозможно. Живая загородная тишина. Лягушачий концерт вдалеке, сверчки, комары. Запах свежей древесины дурманил похлеще спиртного. И что со всем этим делать?

Антон выругался.

— Вилы сейчас домой ехать. К тому же выпили. А так бы плюнуть и свинтить отсюда. Ммм?

— Я о том же думаю, — признался Топилин. — Никакого настроения.

— В барак какой-то заселил.

— Не говори.

— Тоже мне, хрен в штанишках. Нужно будет разузнать подробней через Карповича, кто такой, какими ветрами.

— Проблемы какие-нибудь дома.

— Стопудово, Саш. Нужно людей порасспросить.

Перемыв косточки Долгушину, они выдохлись. Топилин нашел пульт на подоконнике, включил сплит-систему, но от тишины, заселенной лягушками и сверчками, ее шелест не спасал. Встать бы, закрыть окно. Лень.

— Знаешь, вспомнил вдруг… — начал Антон и смолк.

Откашлялся как-то, показалось, осторожно. Будто боялся лягушек за окном распугать.

— Мне пятнадцать было. Это, значит, какой класс? Восьмой? Восьмой.

И снова замолчал, снова откашлялся. Приноравливал хриплый басок свой к задушевной беседе.

— Меня батя в лагерь пионерский тогда отправил. В воспитательных целях. До того и не трогал никогда, не давил. Баловал, можно сказать… Ну, как… В меру. А тут взялся по полной. Раз мне сказал, другой. Ты, говорит, совсем без царя в голове. Растешь, а не взрослеешь. Таким бестолковкой, говорит, многого не добьешься… Ну, я киваю, делаю умный вид… Типа, осознал. А сам уроки с одноклассниками прогуливаю, видик таскаю из дома по просьбам трудящихся, отцовское «Мальборо». Хотел быть всем в доску свой.

Чем дальше говорил Антон, тем больше мрачнел Топилин. Он уже понял, что Антон решил поделиться с ним чем-то сокровенным. Потянуло человека пооткровенничать в кои-то веки. Понятно: стресс, суматоха — а тут вдруг пауза, и обстановка располагает… Но именно этого — задушевных полночных бесед — хотелось Топилину меньше всего сейчас.

…Зубы сводило от его задушевности.

— Приносит путевку в пионерлагерь. «Спутник». Мама как глянула, за голову схватилась. Лагерь самый зачуханный. Даже не на море. Тут у нас, под Черемушками. Мама женщина мудрая. С отцом никогда не спорит. Но не удержалась. Может, говорит, поприличней что-нибудь? Ну, ясно, разговор короткий был… Что-то я, Саня, отвлекся. Не о том хотел. Не о том. В общем, привез он меня в лагерь. «Будь здоров, сынок. Жди через две недели. Постараюсь заехать». Помню, смотрю с крыльца, как его «Волга» уезжает… а за спиной — ну, бараки натуральные. Бетонные. Плиты положены как попало. В щели можно подглядывать. И пацаны вокруг — как на подбор. Те, кого я в нашей школе за хулиганов держал… гордился даже, что с ними знаком… рядом с этими просто паиньки, мамино счастье. Поглядывают так, знаешь, оце-е-енивают… Ясно, что будет тут нескучно… Что им мой батя любореченский ваще по фонарю. Тут у них свои темы. Смотрю, Санек, на машину… как она уезжает… а я вот остаюсь… аж не верится, что это со мной, на самом деле.

Топилин отчетливо представлял, какое лицо сейчас у Антона. Печальная полуулыбка, задумчивый взгляд. Наверняка ждет, что Санек поддержит разговор. Топилин поерзал, кашлянул несколько раз — сойдет за реплику.

— С пацанами, кстати, оказалось проще, чем думал… Но я опять не туда. Все не расскажу никак. Короче, в первую ночь уснуть не мог. Провалялся не знаю сколько. В стекло мошкара стучит, под полом мыши. Еще травой скошенной пахло. Сильно. Утром скосили под окнами… И лягушки на берегу — вот так же, как сейчас, я почему и вспомнил… Встал, выбрался потихоньку из палаты. Вышел на крыльцо. И вот стою, смотрю в сторону дороги, по которой батя уехал, а там темень сплошная, ни дороги не видно, ничего. Слегка только, верхушки деревьев. Тоскливо, одиноко… В первый раз ведь по-настоящему один. И где! Почувствовал себя маленьким. Можно сказать, ничтожным.

«Ладно, Антон, — мысленно перебивал его Топилин. — В другой раз. Поздно уже, спать давай».

— В небе звезды… И трава прямо под ногами, дуреешь от запаха… И тоска, Саша, такая, что хоть умри… хочется умереть, лишь бы избавиться… Никогда такой тоски не было, как в ту ночь… Кое-как взял себя в руки, вернулся в палату.

Так и не дождавшись от Топилина никакого отклика — будто сам себе рассказывал, — Антон договорил почти смущенно:

— Вспомнилось что-то… Как будто вчера было.

«И что мне теперь, зарыдать растроганно? — думал тем временем Топилин с неожиданным ожесточением. — Пожалеть тебя? Утешить?!»

Антон пробубнил что-то себе под нос и больше разговора не затевал. То ли вправду уснул, то ли притворялся, как Топилин.

Где-то по соседству раздался стук двери, стремительный топот.

Топилин угрюмо присматривался к идее собраться и уехать. Сказаться больным. Прости, Антон. Съел что-то не то на фуршете. Пиво с шампанским смешал. Всего бокал, кто же знал, что оно так аукнется…

В какой-то момент он разглядел наконец поганое словечко, все это время мелькавшее в потоке других, услышанных и произнесенных за день. Прихватил, попробовал на язык — проговорил беззвучно, не раскрывая рта: «Убийца». Горло по-лягушачьи пульсировало. «Да не виноват он, — в который раз напомнил себе Топилин. — Не виноват ведь». Словечко цепкое, просто так не выплюнешь. Антон убил человека. Случайно. Антон — с которым сто лет в обед… случайно, конечно. Случайно.

Лягушки орут из темноты. Фермеры дышат воздухом. И утки спят где-то неподалеку, завтрашние клювастые трупики.

Фермеры ввалились за полночь, оглушительно сопя и щедро разбавляя древесный аромат водочным перегаром. Легли, не раздеваясь. Четко, как инструмент в футляр. Топилин ждал, что будут храпеть. Не храпели.

С самого начала ее сдержанность не давала Топилину покоя. Из-за этой сдержанности рядом с ней было трудно. Как в инородной среде. Обыденные вещи давались с усилием.

Их первая встреча состоялась перед моргом, куда она приходила на опознание. Топилину перед этим позвонил безымянный мент — не представился, сказал только: просили передать, опознание Сергея Митрохина пройдет сегодня в БСМП-2 в два тридцать. Из-за пробок опоздал на десять минут. Нервничал, боялся разминуться. Было солнечно и ветрено. Кружили песочные вихри. За ограду выходила женщина. Шла плечом вперед, отвернув от ветра лицо. Одной рукой прижимала к голове платок… еще не тот, из траурного ситца, еще цветастый шелковый; другая рука прижимала к груди, защищала от ветра свернутый в трубочку бумажный лист. Топилин Анну до этого в глаза не видел, да и вдову назавтра после трагического известия представлял себе совершенно иначе — на ватных ногах, с трясущимися руками, со всех сторон поддерживаемую родственниками. Эта шла сама, не спотыкалась.

— Анна Николаевна?

Остановилась, встала спиной к ветру.

— Да.

— Примите мои соболезнования… искренне…

— Кто вы?

— Собственно, свидетель происшествия. Александр Топилин. Я в машине сидел… под которую ваш супруг попал…

Разглядывала его сквозь прищур, ждала продолжения.

— Поверьте, все случилось совершенно случайно. Скорость не была превышена. Водитель был трезв.

Лопотал с приторной скорбью. Ветер мешал говорить. На зубах уже вовсю похрустывал песок. Хоть отплевывайся. Вдова перебила:

— Вам что-то от меня нужно?

— Мне… нет… То есть в некотором смысле. Позвольте помочь вам с похоронами.

Она обернулась в сторону морга. Будто поинтересоваться мнением того, кто там остался. Из дверей вышел мент и, прикуривая на ходу, отправился в сторону больничных корпусов.

— Не отказывайте, Анна Николаевна… такое дело…

Топилину показалось, что она заплакала. Присмотрелся — нет, стоит как стояла, щурится. И? Дальше-то что?

— Не отказывайте… правда… Я, собственно, от имени… водителя, который в тот трагический вечер… в общем, который совершил наезд на вашего мужа… Совершенно случайно, поверьте. Трагическое стечение обстоятельств… Антон. Антон Литвинов… Может, слышали… В общем, Анна Николаевна, Антон очень, очень переживает. Он хороший человек, семьянин…

Все ждал, что она хоть как-то ему подыграет. Напустит скорби. Разрыдается. Другая бы развернулась вовсю. Закатила бы истерику. Возможно, с проклятиями. Все-таки одна-одинешенька выходит из морга.

Анна слушала молча, несколько раз кивнула. Топилин напоминал себе рекламного мальчика, приставшего к тетеньке с рассказом о чудесных скидках и бонусах: то, что он строчит заученной скороговоркой, ей совершенно не интересно, но она никуда не спешит, и мальчика жалко, пусть.

— Там поворот. Фонари не горят. А он переходил.

— Помочь… — произнесла Анна, как припозднившееся эхо. — Да, наверное. Сын приедет только завтра вечером. У него игра.

— Вот и правильно. Мы можем прямо сейчас на кладбище и…

Перебила:

— Вы не могли бы сначала отвезти меня туда, где это случилось?

И он отвез ее на объездную — туда, где это случилось.

Асфальт был помечен следами от шин. Четырьмя черными росчерками. Не ошибешься.

Топилин остановился, сказал:

— Видите, на самом повороте.

— Вижу.

Вышла сама. Пока Топилин обходил машину, успела пройти несколько шагов по обочине. Наклонилась, подняла кусок щебня.

Анна что-то сказала, Топилин не расслышал из-за ветра и шума машин. Подошел, чувствуя, как покидает его мусорная суета. Суматошные слова больше не толкались в глотке. Можно и помолчать.

— С девятнадцати лет я с ним, — повторила Анна, разглядывая щебень у себя на ладони. — Семнадцать лет прожили. Правда, последний год… полтора даже… не в счет, наверное… Сережа на даче жил. Там дача у нас, — она указала рукой на цепочку крыш далеко за Южными Дачами, где жили Топилин с Литвиновым. — Он, наверное, туда и шел. Или с дачи. Фотографировал много. Любил фотографировать.

Налетел ветер, расшвыривая степную пыль, и Топилин непроизвольно шагнул ближе, чтобы загородить.

— Цветы забыла, — сказала она, когда порыв ветра утих, все тем же ровным приглушенным голосом. — Цветы ведь принято.

— Можем еще раз приехать.

Подумала, сказала:

— Нет. Не хочу два раза. Если только Влад решит со мной сюда приехать. Это сын. Но вряд ли.

Ветер все-таки сорвал платок с ее головы. Проводили его глазами. Клубясь и кувыркаясь, платок выпорхнул на поле, полежал, трепеща — будто переводя дыхание после побега, — и бросился дальше.

Волосы цвета соломы. Собраны в тугой хвост.

Мимо проносились машины. Анна все сжимала кусок щебня в кулаке.

— Затылком об острый край ударился. Так в морге сказали, — раскрыла ладонь широко, позволив щебню соскользнуть вниз, обратно на асфальт.

Потом посмотрела на Топилина в упор. Глаза по-прежнему сощурены от ветра, взгляда не различить. На лбу собрались морщины. Внезапно толкнуло к ней еще ближе, поймал ее за локоть.

— Уши надует. Спрячься, — сказал он, удивляясь собственным словам.

— Не надует.

Она ткнулась ему в плечо. Наверное, расплакалась. Было трудно понять на таком ветру.

8

Недавно прошел дождь, наследил по переулку лужами. Местами так густо, что приходится прыгать с островка на островок, кое-где хватаясь за соседские заборы. Мама на каблуках и старается не выпускать моей руки. Некоторым кусочкам суши она успевает дать имя:

— Швеция, только чуть располневшая. Видишь? Это Мадагаскар, смотри. О, ну это Италия.

На лавочке сидят соседки. Лузгают семечки. Просторно сплевывают шелуху.

Когда мы проходим мимо, кто-то из соседок — увы, почти все они остались для меня безымянными — громко окликает:

— Марина! Что ж не присядешь никогда? Все как не своя.

Мама собирается что-то ответить, но пока разворачивается на раскисшем голенище Италии, кто-то другой добавляет негромко, но отчетливо:

— Так они ж особенные. Куда нам.

Развернувшись, мама идет по бордюру к лавочке.

— Здравствуйте, соседушки, — говорит она, встав перед ними. — А мы вот с сыном домой идем. В планетарии были. Когда заходили, дождь только-только собирался. То ли пойдет, то ли нет. А когда вышли, он уже закончился. Мы его и не слышали. Быстро так пролился. Короткий, а вон какой обильный.

— Тут так лупило, весь на фиг мне чердак позаливало, — говорит та, что окликнула маму.

Остальные сидят молча, даже лузгать перестали.

Я стою в двух шагах от мамы. Неуютно, хочется домой. По каким-то мелочам: по взглядам, по интонациям — я догадываюсь, что у сегодняшней сцены есть неизвестная мне предыстория.

— Знаете, я люблю дожди, — продолжает тем временем мама. — Вы замечали, они ведь все разные. Каждый со своим характером. Каждый что-то свое расскажет. А этот, который мы пропустили, пересидели в планетарии, — от него такой осадок остался немножко грустный. Как будто друг в гости заходил, а тебя не застал.

Соседки молчат, переглядываются. Нехорошо молчат, зло. Мама размеренно похлопывает себя по колену — будто задает ритм своим мыслям. И заодно — набухающей душной тишине. Они не любят маму, это понятно. Но пока она отсчитывает ритм, никто не произнесет ни слова.

— Приятно было посидеть, — мама прихлопывает коленку посильнее и поднимается. — Мы пойдем. Скоро муж со смены вернется. А ужина нет.

Уходим. Сзади долетает раздраженное ворчание:

— И чё это было?

В ответ громко, со смешком:

— Говорю вам: особенные. А ты со свиным-то рылом…

Я не сразу понял, из-за чего со мной перестал дружить мой одноклассник, давнишний мой товарищ Валера Кондратьев по прозвищу Валет. Пока Валет не крикнул на перемене, совершенно не к месту, выясняя с Кораблиновым, кто кого первым толкнул:

— Что ты? Со свиным своим рылом?!

И я вспомнил, что тетка на лавке, окликнувшая маму, доводится Валету дальней родственницей. Что-то из разряда троюродных. «Родня… дальняя… Дальняя родня», — повторял я как заклинание.

— Мам, а что у тебя с соседями? — спросил я.

Мама покусывала согнутую фалангу, грустно глядя в противень с кремированным куриным филе.

— Вот почему так? — спросила мама у мясных угольков с некоторым упреком и, не отрывая от них задумчивого взгляда: — Ой, да замучили. Столько лет одно и то же. Я, видите ли, гнушаюсь. Но скучно ведь с ними, тоска зеленая. Из пустого в порожнее… Давно не лезли, кстати, — и снова, печально всматриваясь в противень: — Пересушила. Странно, в прошлый раз было нормально.

Окончательное понимание того, что мы особенные и за это придется платить, настигло меня после проделки Кости Дивного. Такая у него была фамилия, которую сам Костя немного стеснялся. Меня же фамилия Дивный привлекала своим сказочным благозвучием и полнейшим несоответствием Костиному содержанию. Был он двоечник и буян, рос под присмотром крепко пьющей тетки и со мной, отличником и тихоней, водился из встречного интереса: я давал ему списывать домашние задания.

Он перевелся в нашу школу в шестом классе. Я только что дочитал «Республику ШКИД» и бредил стихией нерушимого товарищества и благородной бузы. Эта книга запала мне в сердце тем глубже, что ведь и мама с папой — так я думал — оттуда же, из буйной шкиды, просто потом остепенились. Стали такими, как сейчас. Тихонями. Может, поэтому и не рассказывают ничего про свое детство?

Дивный с его округлым лицом, с жесткими как щетина волосами, с насмешливым взглядом казался мне приятелем Цыгана и Янкеля. Первый мат с пояснением, первый подъем на школьный чердак, первая победа в драке, одержанная благодаря своевременному появлению Кости, — и кто его знает, сколько еще дивных некнижных открытий предстояло мне сделать, если бы наше приятельство продолжилось дольше. Увы, однажды Костя затопил школу, и все закончилось.

Учитель математики опаздывал, кабинет был закрыт. Остальные классы зашли на урок, 7 «Б» оставался без присмотра в коридоре. Костя вынул из пожарного щита возле туалета шланг, прикрутил его к крану, высунул в окно и крутанул вентиль. Облепивший окна 7 «Б» отсмеялся быстро: гигантская брезентовая змея, бешено извиваясь, мотая металлической башкой, залила фонтаном окна начальных классов, медпункта, учительской.

Математика была последним уроком, учитель так и не появился, и когда вентиль был закручен, мы разбежались из школы по домам.

Расследованием занялся лично Полугог — наш неусыпно свирепый, внушавший страх даже старшеклассникам, директор Павел Иванович Полугин. Когда, вскинув седую кустистую бровь, Полугог нацеливался своим ледяным взглядом в лицо нарушителю порядка и говорил: «Так-так», — казалось, жуткий карающий феникс навис над несчастным и вот сейчас, потоковав для разминки, склюет его в несколько приемов. Большинство смутьянов сознавались сразу. Упрямцев Полугог утаскивал в свой тихий и вечно зашторенный кабинет с потускневшим портретом вождей на стене: четыре профиля веером на фоне красного знамени.

Поскольку в момент происшествия в закутке возле пожарного щита, согласно расписанию, должен был находиться лишь 7 «Б», авторство проделки со шлангом было всем очевидно. К тому же Костя Дивный на следующий день пропустил школу. Но Полугог всегда добивался, чтобы виновника выдали свои во всеуслышание, — а в особо тяжких случаях еще и заклеймили на школьной линейке. Он явился к нам на последний урок и, пройдясь в гробовой тишине между парт, сказал:

— Так. Так.

Походил еще немного, добавил:

— И кто это сделал?

Обычно во второй раз он повторял свой вопрос с нажимом, гуляя всевидящим оком по классу… Но в тот раз у Полугога был другой план.

— Кто это сделал? — спросил он шепотом, наклоняясь ко мне.

Я молчал. Но всё, на что рассчитывал, — подольше держать оборону. Хоть какой-то дать отпор. «Только не здесь», — думал я тоскливо. И уже перенесен был мысленно в кабинет с потемневшими вождями, с кубками и грамотами в филёнчатом шкафу, и с замирающим сердцем пытался представить, как именно это происходит, что он говорит при этом, как смотрит, как выгибает бровь.

— А у тебя ведь такие родители, — еще тише сказал директор и вздохнул тяжело. — Уж от кого другого, но от тебя не ожидал… Ты видел, что он сделал с кабинетами на первом этаже? Ты представляешь, как трудно это отремонтировать? Ты неприятно меня удивил, дружок… Хорошо, — сказал он громче, так, чтобы все слышали. — Подумай. Завтра перед началом уроков жду в своем кабинете.

Сердце то ныло, замерев, то металось как суслик, за которым скользит, приближаясь, беспощадная тень. «Зачем это? Почему я? Пусть бы как обычно. Я-то при чем?»

Выйдя со школы, раздавленный собственной трусостью, с которой не в силах был совладать, я отправился на работу к маме. Районная библиотека располагалась неподалеку. Мама приняла меня без лишних вопросов, поняв с первого взгляда, что случилось плохое. По темному проходу вдоль стеллажей провела меня в тесную каморку, в которой чинили книги, усадила за наклонный верстак. Пахло столярным клеем. Книги с рваными ранами вдоль корешков были утыканы винтами, зажаты рейками. Стопка нарезанной на полоски марли дополняла ассоциацию с полевым госпиталем из фильма про войну. Я рассказал ей все, от разрушительного рейда пожарного шланга до тяжелого директорского вздоха.

— То есть потребовал, чтобы именно ты настучал?

И мы отправились в школу. На такси, чтобы не упустить Полугога. Он был на месте. Мама оставила меня под дверью его кабинета — думаю, прекрасно понимая, что я все услышу.

— Вы пытаетесь сделать из моего сына стукача, Павел Иванович?

— Марина Никитична, вы меня удивляете… Речь идет о хулиганстве, имевшем серьезные материальные последствия. Ваш сын был свидетелем. И он единственный в классе, кто поддерживает отношения с виновником происшествия. Я, в общем, полагал, что мальчик, воспитанный в интеллигентной семье…

— Лучшая кандидатура на роль доносчика?

— Да что вы так, в самом-то деле?

— Вы еще упомянули родителей: «а еще родители такие»… Что вы хотели этим сказать?

— Вы как-то неадекватно реагируете.

— Боюсь, вполне адекватно. Павел Иванович, мне не нравятся ваши энкавэдэшные забавы. И прошу впредь воздерживаться от вовлечения в них моего сына.

— Марина Никитична! — кричал Полугог. — Что вы себе позволяете?!

Дождавшись тишины, мама отчеканила:

— Надеюсь, на этом ваши попытки привить Саше любезные вашему сердцу навыки прекратятся, Павел Иванович.

И мы ушли, не оборачиваясь, а за нашими спинами хрипел и повизгивал поверженный феникс.

К тому времени, как Костя, подгоняемый трезвой плаксивой теткой, посетил директорскую, его успел сдать весь класс. Полугог вызывал их с урока биологии одного за другим, по алфавиту. Вызвал всех, кроме меня.

На собрании отряда Костя Дивный заявил, что устроить проделку со шлангом подбил его я.

Об этом я маме уже не рассказал.

Получать пятерки по большинству предметов с тех пор стало несколько сложней. «Труды» пришлось пересдавать дважды: выпилить лобзиком фанерный грузовик так, чтобы он устроил трудовика, мне никак не удавалось.

9

Снилось, что блуждает по незнакомому захолустью и никак не может найти нужный адрес. Полпятого разбудил Долгушин.

— Дамы и господа! — раздался его голос из спрятанного под охотничьим натюрмортом динамика. — Приглашаю подкрепиться. Выступаем через полчаса.

И следом звук охотничьего рожка.

Охотники хмуро перездоровались у шведского стола. Сразу было понятно, кто сколько принял накануне. Позавтракали наскоро и отправились в хрупком предрассветном сумраке навстречу уткам, которым аккурат в это время положено перелетать с места ночевки на место кормежки. Впереди тащили надувные лодки те, кто подготовился к охоте основательно. Несколько возбужденных собак натягивали поводки, жадно нюхая все подряд: воздух, сапоги, лужи. Идущие спотыкались, налетали друг на друга. Приглушенные вскрики, шиканье Долгушина:

— Тише, господа, тиш-ше… Что вы как дети.

В камуфляже он смотрелся руководителем военно-исторического клуба. Вывел их на излучину, велел рассредоточиться.

Проваливаясь в вязкую жижу, матерно бубня себе под нос, Топилин и Антон обошли наконец камыш и выбрались на песчаную отмель, в неверном свете зари казавшуюся такой близкой — рукой подать. Антон предложил знаком: останемся здесь, не пойдем дальше. Встали метрах в трех друг от друга, задрав головы на восток в ожидании дичи.

— Смотри, там ход мягкий, — напомнил Антон, снабдивший Топилина ружьем и амуницией.

Элегантное «Голланд-Голланд» приятно волновало руку.

— И где обещанные утки? — поинтересовался Топилин для поддержания беседы.

Последние звезды белесо мерцали. Солнце выкарабкалось из леса почти целиком и повисло, кровоточивое, над испачканным горизонтом. Литвинов с Топилиным стояли молча, тупо уставившись перед собой осоловелыми глазами. Слева и сзади потрескивали сучья под ногами охотников, еще не выбравших себе места. Чья-то собака мечтательно погавкивала.

В сентябре девяносто восьмого на трассе, недалеко от поворота к заповеднику, попали с Антоном в переделку. Вернее, могли бы попасть. Антон отвел. История приключилась дурная. Шальных денег после дефолта было столько, что они перестали приносить радость. В «Любореченском торговом» у Антона были каналы — проворачивая в обменниках валюту мимо кассы, удалось за месяц умножить капиталы в семнадцать раз. Им было по двадцать три года. На хорошее жилье еще не хватало. Насчет загулов оба были сдержанны. Отправились в Краснодар покупать себе «Мерседесы».

В ста километрах от Любореченска у старенького «Опеля», который был куплен с тем, чтобы отдать его на месте хоть даром, сгорел вентилятор. Без охлаждения двигатель перегрелся, ехать дальше нельзя. Скатились на обочину. Вокруг поля подсолнечные. Солнышко, пташки. Пока решали, как быть дальше, возле них остановился «КамАЗ» — почти впритирочку, загородил «Опель» от проезжей части. В те времена люди посреди трассы просто так не останавливались. Уж точно не дальнобойщики: грабили их братки нещадно. Вышли двое. Лет по сорок. Вышли, встали — один возле водительского, другой чуть поодаль, сунув руки в карманы куртки. Тот, что подошел ближе, спросил сидевшего за рулем Топилина, как проехать в Синегорку. Топилин объяснил и добавил с ходу, что у них на самом деле проблемы — вентилятор — и, может, они им помогут, дотащат на «галстуке» до ближайшего автосервиса, можно хоть в Синегорку… И тут заметил, что у того, который стоит в отдалении, один из карманов странно оттопырен. А потом разглядел и краешек пистолетной рукоятки. Косолапо он прятал пистолет. Волновался мужик очень. Колотило его. Ляжками дергал так, что по брюкам рябь бежала, будто от ветра.

Разглядел пистолет и Антон. Не спеша взял с парприза массивную черную «мотороллу», набрал номер и, перегнувшись через Топилина, выглянул в водительское окно.

— Английскими буквами прочитать сможешь? — обратился он к стоявшему возле «Опеля» человеку, который ничего уже не расспрашивал, а только всматривался гриппозными глазками туда, откуда только что приехал на своем «КамАЗе» и откуда стремительными разноголосыми волнами накатывал шум двигателей.

Испугаться Топилин не успел. Да и поверить в происходящее — тоже. Мужики из «КамАЗа» не могли быть взаправдашними. Лица перепуганные — будто это их самих под прицелом держат. Не могли они вот так вот взять и по-настоящему их с Антоном убить. Из настоящего пистолета. Средь бела дня.

А в багажнике «Опеля», накрытые клетчатым пледом, — два тугих инкассаторских мешка. Не успели перед выездом обменять купюры на крупные.

— Бери, — сказал Антон настойчивей и протянул в окно «мотороллу». — Уже вызов пошел.

— Зачем это?

Человек из «КамАЗа» механически взял трубку.

— Не пойму, — сказал он сдавленным неживым голосом.

— Ребят, времени у нас с вами мало. Посмотри на экран, видишь, чье имя там написано? Хочешь, поговори с ним. Если есть о чем. Или дай мне ответить.

Тот, кто принял у Антона трубку, послушно опустил взгляд. Трубка пикнула, сказала:

— Да, Антон.

Помолчала, сказала еще:

— Антон, ты? Амиран слушает.

Имя главного любореченского вора вконец разволновало доморощенного налетчика. Он швырнул трубку на колени Топилину, пробормотал:

— Дорогу хотели спросить. Спасибо, мужики.

Через мгновение их не было. Запрыгнули в свой длинный пыльный грузовик, выхлопная труба рыгнула черным облачком.

— Что за хрень? — Топилин вернулся в реальность словно в комнату, в которой кто-то успел перевернуть все вверх дном за считаные секунды. — Это что было?

Антон поговорил коротко с Амираном, дескать, приставали тут на трассе какие-то левые, но уже отцепились… нет, номер не разглядел — грязью заляпан… да и хрен с ними, пусть поживут.

— Ну, лохи бешеные, — нажав на «отбой», хохотнул Антон. — Придурки. Пистолет где-то нарыли, давай гоп-стоп осваивать. На «КамАЗе». Нормально, а?! — он недоуменно задрал плечи. — Куда катится эта страна, Саша?

Пожалуй, самая эффектная история с его участием — если про девяностые вспоминать. Вообще рядом с Антоном Литвиновым людоедский большак девяностых как-то сам собой затихал, выпрямлялся, исполнялся халдейским радушием. Никакого рэкета. Никаких налоговых набегов. Никакого экстрима после эпизода на краснодарской трассе Топилин, в общем-то, и не припомнит. Дальше было скучно, как на официальной части банкета.

— Да где его утки? — зевнул Антон.

Топилин зевнул в ответ.

Река вяло обсасывала глинистую отмель, плескалась тихонько. Ни единого кряка, ни хлопка крыльев не раздавалось в васильковой мути над ивами и камышами. Только потрескивали сучья да слышался сдавленный смех: охотники травили анекдоты. От реки тянуло холодком. Как из погреба.

Кинув под задницу сумку, Топилин сел, Антон вскоре последовал его примеру. Ружья вставили промеж колен, стволами друг от друга.

«Лето закончилось, — сказал себе Топилин. — Все. Короткое затишье — и осень. Сначала такая лапушка. Листья, вороны. Потом жуткая грымза: дожди, слякоть, машину мыть без толку. Потом зима».

— Лето закончилось, — сказал он.

— Мы с Оксаной на Сардинию собирались, — отозвался Антон.

— И что?

— Ну, что… Путевки переоформили вчера. Она с детьми съездит перед школой… А я не хочу. Настрой не тот.

— Понимаю тебя.

— Дерганый стал. Бессонница, опять же.

— Понимаю.

И снова замолчали.

Последние розовые отблески растаяли в небе и на воде. Уже просматривались вдоль кромки берега космы темно-зеленой тины. Плескалась на стремнине рыба. Издалека донеслось тарахтение моторной лодки. Стихло. Егерский вертолет пронесся в сторону северных угодий. Ожидание уток выглядело все более комично.

— Можно не ждать, — сказал Антон. — У них разгрузочный день сегодня.

«Просто нужно вычесть все то, что несовместимо с нормальной жизнью, — думал тем временем Топилин. — Нормальной жизнью, век за веком проживаемой нормальными людьми. Хорошими, но земными. Теми, кто умеет удобрить компромиссом каменистое наше бытие. Всё просто. Ты же помнишь, здесь всё исключительно просто. Сложности не приживаются здесь, тонкости сыплются в труху: враждебная среда, Саша, поганый климат».

— Да блин! — не выдержал кто-то в близлежащих кустах. — Где эти долбаные утки?!

Послышался короткий женский смех, сучья хрустнули под несколькими парами ног.

— Поздно уже для кормежки. Облом.

— Да вертолет ебучий распугал, что еще!

— Господа! Здесь же дамы!

На травянистой полянке, окруженной камышовыми зарослями, сошлись несколько охотников, загомонили — вместо уток. Решали, как быть. Ждать смысла нет. Не прилетят. Нужно плыть, искать.

— Нужно пересчитаться! — скомандовал Долгушин. — Здесь лодок на всех не хватит. Придется из клуба тащить. Пересчитаться нужно.

Начали звать всех на поляну. Пересчитываться.

— Саша, у меня еще есть к тебе просьба небольшая, — сказал Антон, разворачиваясь бочком. — Можно?

— Конечно, — ответил Топилин, не ожидая ничего хорошего от этого угрюмого тона, от взгляда, устремленного ему за спину.

Топилин знал эту привычку Антона смотреть пристально мимо собеседника. Так и ждешь, скажет: «Вы что-то уронили». Вероятно, чтобы собеседник не мешал — своим ответным взглядом. Не сбивал с мысли. Сторонние люди поначалу озирались. Или пытались перехватить взгляд.

— Хочу загладить свою вину. Хоть и не виноват, — Антон развел руками. — Не виноват, да… Но тут такое дело… короче… Вдове его квартиру хочу подарить. У меня есть одна, стройвариант. Брал на продажу.

— Помню.

— Ну вот.

Топилин уже догадался, к чему клонит Антон. Старался просчитать, насколько обременительным окажется для него нежданный довесок. Утомительно. Неприятное продолжение похоронной истории. Но большим осложнением, кажется, не грозит. Пойдет по накатанному: созвониться, встретиться, передать предложение. Да — да, нет — нет. Не уламывать же ее, в самом деле.

— Не могу никак себя заставить. В смысле, к его вдове сходить. Ну, не могу… — Антон откашлялся. — То есть я схожу, обязательно. Прощения попрошу. Обязательно. На девять дней, например. Но сейчас… Непонятно, как говорить, что, — опять развел руками. — Короче, мрак.

Антон поднял камешек, запустил в камыши.

— Ты другое дело. Интеллигент. Слова подберешь.

— Антон, только мне уговаривать ее…

— А не надо уговаривать, — Антон оживился, пристроил ружье на сгиб бедра. — Не надо. Если что, я уже сам тогда… Ты главное… подай все правильно… Убедительно, как ты умеешь. А уговаривать не надо. Нет, это не надо. Сделаешь?

— Сделаю… да.

— Спасибо, Саш. Выручаешь меня здорово.

Раздался близкий хруст валежника.

— А, вот вы где!

На отмель вышел Долгушин, остановился в отдалении, запрыгнув на ствол поваленного дерева.

— А мы вас потеряли. Мы тут собираемся плыть…

— Плывите, — оборвал его Антон, мотнув бритой головой. — Мы уезжаем.

Долгушин протянул к ним руки.

— Да что вы, господа! Всё только начинается!

Антон не настроен был затягивать беседу.

— Слушай, отвали. Сказали тебе, уезжаем. Срочное дело.

Долгушин постоял, растерянный. Молча ушел. Антон поднялся, пересел поближе к Топилину.

— И вот еще что… по ходу. Ну, просто одно за другое, знаешь… цепляется… Короче, нам бы дело это закрыть. Не доводить до суда. Попроси ее. За примирением сторон в нашем случае закрывается на раз-два. Я уже проконсультировался. Я стопроцентно невиновен, все говорят. Суда не боюсь, не о том речь. Но не хотелось бы до суда доводить, сам понимаешь… Мне-то ничего. А для отца это совсем нежелательно. Все-таки положение…

Антон стлал не то чтобы гладко, но довольно споро. Торопился: не помешал бы кто снова.

— Пока что обошлось без огласки. Но если в суд… Журналюги по-любому разнюхают, поднимут вой… Видел, как эти уроды зыркали, — Антон кивнул в сторону охотников, выстроившихся в нестройную шеренгу. — Оно и это, конечно, можно пережить — насчет огласки. Но, опять же, для бати это будет очень нехороший расклад… Понимаешь? Не сегодня завтра власть в области могут сменить, ходят слухи. Тогда начнется свистопляска, любое дерьмо потащат наружу. Зачем нам Карповича подставлять? Нужно все тихо уладить… И адвокатов, чужих людей в это вмешивать — на фига? Когда ты есть. Ты предложи ей, и все. Что ответит, так пусть и будет.

Хорошо, что не послушал Антона, поехал на своей. Пришлось бы всю обратную дорогу из «Логова» сидеть рядом, травиться тишиной — или разговор из себя давить.

Душно возле Антона. Нечем дышать.

Белый «Рендж Ровер Спорт» Литвинова-старшего, на котором после инцидента ездил Антон, маячил впереди. Топилин специально придерживал, хотел отстать. Трасса была загружена меньше обычного, ничто не мешало Антону оторваться. Но Антон не спешил давить на газ. Так и ехали гуськом в среднем ряду, обгоняя ржавые деревенские «ВАЗы». На спидометре слегка за сто. Сбавлять скорость дальше будет совсем уж демонстративно. Самому уйти в отрыв нереально: в «Рендж Ровере» пятьсот десять лошадей, попробуй от него отвяжись.

Позвонила Мила, милая дырочка Мила, с которой он спал по предварительному созвону.

— Алло, Саша.

— Да, Милочка.

— Ну, ты забыл?

Топилин забыл, но не признаваться же.

— Нет, конечно.

— Помнишь?

— А то.

— Так когда тебя ждать? Очень без денги плохо.

А! Точно! Обещал подкинуть деньжат.

Всегда коверкает «деньги», когда их просит, ломает язык: «Денги нет, денги сильно-сильно». В прошлый раз у Топилина не оказалось наличности. Обещал завезти и не завез. Все забывает оформить Миле пластиковую карточку, чтобы можно было перебрасывать со своей.

— Милочка, я сейчас в одно место по делам заскочу, и сразу к тебе.

— Сначала в банкомат!

10

Когда после смерти Шумейко папа не стал главным режиссером «Кирпичика» — на эту должность спустили сверху бывшего комсорга Суровегина, мама сказала, что если папу не назначили из-за того, что он не умеет угодничать, она гордится им еще больше. И ей не стыдно смотреть приличным людям в глаза.

— Остальное не наш уровень, — сказала мама, слегка наклонив голову — как бы напоминая папе: ты что, забыл?

Папа очень переживал.

Случилось это зимой, январь в том году был холодный. Отец приходил домой с мороза, здоровался, старательно избегая наших с мамой взглядов. Да мы и сами старались не попадаться ему на глаза. Мыл руки, отказывался от ужина и поднимался в мансарду. Вдыхая морозный запах, исходивший от отца, от его пальто и ондатровой шапки, я становился участником тяжелого отступления под началом отважного командира, выполнявшего свой долг, несмотря на ранение. Несколько вечеров отец пролежал пластом. Я нарисовал плакат, чтобы его взбодрить: «Папа, мы с тобой!». Но мама, поглядев скептически, сказал: «Пока не нужно. Рано».

Отец пришел в себя после первого же ночного дежурства: отиты, аденоиды и сломанные носы привели его в чувство. Вернувшись наутро — была суббота, слепившая снегом и солнечным светом, — отец гаркнул с порога:

— Семья! Строиться на завтрак!

Мама принялась метаться по комнате, громко топая пятками — изображала переполох. Я вытащил из-за шкафа свой плакат, выскочил с ним в прихожую. Увидев его, папа улыбнулся:

— Вот и здорово. Пробьемся.

Притопала мама, бормоча себе под нос: «Ура-ура, наши в городе». Мы обнялись втроем.

— Конечно, пробьемся, дорогой. Иначе и быть не может.

Однажды пришло осознание приобщенности к некоему сообществу людей нашего уровня, перед которыми может быть стыдно или не стыдно, на которых только и следует равняться. Присмотревшись и поразмыслив, я уточнил, что, конечно, не все, кто у нас бывает и кого я встречаю в «Кирпичике», — не все они входят в это сообщество. Но круг наверняка широк — недаром же именно о нашем уровне вспомнила мама прежде всего, когда на семью навалилась проблема. И держалась так уверенно. Непринужденно даже.

Кто угодно мог оказаться «нашим». Сразу не угадаешь. Первым номером шла баба Женя. Она выучила по самоучителям французский и обычно раньше всех остальных добывала перепечатки запрещенных книг (за которые, как я уже знал, могли надолго посадить). С обаятельным стариковским пофигизмом баба Женя произносила: «хренов совок», «кремлевские пердуны» — и ходила в застиранных вьетнамских кедах «Два мяча». Всюду, даже на гастроли столичной оперы.

— Вчера комсомолец наш модернизированный ко мне приставал, — рассказывала баба Женя, комично изображая деревенские интонации, то упирая руки в боки, то прижимая к груди. — Афиши ему нужны. В кабинет себе повесить. У директора, конечно, Сыроветкин ничего не нашедши, какие там афиши! А к Григорию Дмитриевичу ему обращаться, конечно, как серпом… Решил старушку попытать. Ну, я возьми да скажи, по простоте-то душевной: «Принято собственными афишами кабинетики заклеивать. Чужими-то какой смысл?» И пошла. А он стоит, — баба Женя делала наивное лицо. — Эх, бабушка старенькая, бабушке все равно.

Зимние шашлыки в тот год были особенно многолюдны.

Мясо мариновалось в пластмассовом корыте, в котором я запросто уместился бы калачиком. Через загадочных «людей в порту» были добыты два ящика коньяка. Дом набился до треска — в буквальном смысле: шашлыки ели на веранде, принимая шампуры в открытое окно, и фанерная стенка потрескивала под напором спин и локтей. Пришли, кажется, все. Кочевавшая из рук в руки гитара не умолкала, из-за нее вспыхивали шутливые стычки. Одним хотелось петь дворовый шансон и Высоцкого, другим — Окуджаву и Вертинского.

Гитарные распри пресекала мама:

— Ребята, сейчас Пете гитару отдам.

Формовщик и поэт Петя Бородулин, недавно уличенный в полнейшем отсутствии слуха, обводил собравшихся величавым взглядом палача, ожидающего королевской отмашки.

К мангалу, возле которого колдовал отец, подходил то один, то другой, порой туда вываливались целые компании — крикливые, с рюмками, с песнями, с криками: «Мяса и зрелищ!» Отец встречал их светлой улыбкой. Присматривая за углями, выслушивал хохмы, благодарственные тосты, семейные истории. Они подходили, уходили, приходили снова. Отец был немногословен. Он жарил шашлык — и посреди всеобщего разгула был погружен в уютное уединение, которое прерывал легко и возобновлял радостно.

Какой там Суровегин! Собака лает, караван идет.

Позже мама как-то обронила, что в тот безоблачный звонкий день в доме впервые появилась Зинаида. Я тогда совсем ее не запомнил. Да мыслимое ли дело — запомнить бесцветную молчунью в кипучей феерии подпивших, наперебой говорливых и певучих родительских гостей! Мой взгляд пролистывал ее, спеша к чему-нибудь поинтересней. Но она там была. Кто-то из «кирпичников» притащил ее, новенькую статистку, только что затесавшуюся в компанию, — стеснительную, готовую ждать и ждать, когда можно будет мелькнуть на сцене с графином воды, или с роковым письмом, или рухнуть вместе с другими под пулеметной очередью, в третьем ряду слева. Она там была, точно. Забившись в неудобный закуток, зажав рюмку коньяка, которую цедила весь день. Просилась выпустить ее в туалет. Возвращалась, нашептывая извинения. Близоруко щурилась: не решалась надеть очки в малознакомой компании. Заигрывания штатных ловеласов наверняка вгоняли ее в краску, так что от нее очень скоро отстали, оставили в покое: сиди, деточка, грей свой коньяк. Устав сидеть на веранде, вышла во двор — бочком, предусмотрительно забирая подальше от какого-нибудь особенно разгоряченного гостя, размахивающего руками, расплескивающего на сугробы коньячную кровь. Скорей всего, устроилась за старой сливой. Спряталась от смеха и шампуров, проплывающих через двор в густом ароматном пару. Стояла себе с робкой улыбкой на пресном лице. На голове, наверное, вязаная шапка с длинными висячими ушами — я потом видел на ней такую. Голубая с салатным узором шапка: макушка круглая, к ушам приделаны веревки с кисточками.

— Бальмонт?! Бальмонт?! — кричал беспокойный во хмелю Каракозов так, будто пытался докричаться до самого Бальмонта, запримеченного на другом конце стола. — Вы называете мне Бальмонта?! Да вы шутите, дружище! Вы, знаете ли, пользуетесь моим нетрезвым, знаете ли, состоянием!

Оппонент его пытался возражать.

— Нет, ребята, это ж черт знает что такое! Бальмонт!

И Каракозов принимался читать своего любимого Гумилева:

— Когда, изнемогши от муки, я больше ее не люблю…

А Зинаида смотрела на отца. На кого ей было смотреть? Смотрела на него, на хозяина дома, на всеобщего любимца, на истинного хозяина знаменитого «Кирпичика», — с решимостью голодной мышки. Натаскала, что пришлось: как он говорит, молчит, смеется, как обмахивает угли газетой, как стряхивает чешуйки золы с рукава, как насаживает на шампуры мясо, как слушает тосты… Забилась в свою однокомнатную норку возле завода, на котором работала контролером в отделе качества, и принялась перебирать картинку за картинкой, слово за словом. Кто именно ее привел в театр, а потом и в наш дом, не известно. Такие, в общем-то, прибиваются сами. А что им остается? Пришла, встала в сторонке.

11

Повторение пройденного. Снова впереди Антон на «Рендж Ровере», Топилин держится чуть позади.

Пригласили к следователю, на дачу показаний. Никаких осложнений. Примирение примирением, объяснили Антону, миритесь на здоровье, но дело нужно оформить как положено, свидетелей опросить, если таковые найдутся.

Ехать будут мимо места происшествия, и Антон вознамерился возложить цветы. Вчера заметил, что на месте ДТП нет цветов. Плохо. Решил исправить. Как это обычно делается: привязать к ближайшему столбу или дереву букет с траурной лентой.

Топилин ненавидел эти букеты. Скорбно-статистические метки: вот здесь еще одного… Бывает, доедешь из одного района Любореченска в другой — встретишь три-четыре букета. Особенно отвратно смотрятся они спустя несколько дней после появления: измочаленные, грязные — мусор, прибитый ветром.

Развернутся на разрыве разделительной, подъедут к месту ДТП. Куда там привязывать? Ах да, столбики. Полосатые. К такому столбику туфель его отлетел… Прикрутят, ленточкой обвяжут. «Придержи. Вот так. Покрепче. Оберни. Вот так. Обмотай. Хорошо». Постоят, насупившись. Помолчат. Потом, видимо, Антон перекрестится… «Царство небесное»…

Заметив впереди заправку, Топилин схватил телефон, позвонил Антону.

— Заправиться забыл. Ты меня не жди, езжай. А то не успеешь.

— Давай подожду. Пять минут делов.

— Да не надо. Там, видишь, очередь. Что ты будешь…

Не успеешь в ментовку. Пока туда еще заедешь…

— Так пять минут!

— У меня еще правое колесо спустило. Нужно подкачать. В последнее время что-то подтравливает.

— Ну, смотри.

— К следователю все равно по отдельности. Ты предупреди его.

— Звони, чуть что.

Проехав заправку насквозь, Топилин долго стоял на выезде, глядя на проносящиеся мимо машины.

Перед самым Любореченском позвонил Антон.

— Ты где?

— Подъезжаю. Бензовоз там сливался. Пришлось ждать.

— А я тут следователя жду. Он приходил, но убежал сразу. Сказал, что сегодня только со мной успеет.

— Так мне не надо приезжать?

— Нет. Он тебя завтра ждет. В это же время.

— Хорошо.

— Вообще, знаешь, можно заранее все написать. Как все было. Тут «шапку» впишешь. Чтобы быстрее. Я вот сижу, кропаю. Знал бы, дома все сделал бы, в спокойной обстановке.

— Понял. Учту.

— Слушай, я не знаю, когда вырвусь. А мне эти кровососы из лицея звонят. Я совсем про них забыл. Вчера еще звонили. Я им что-то там обещал сделать. Ну, на прилегающей. Они ждут. Заедешь?

Почему бы не заехать. Принял вправо, к объездной, чтобы не тащиться по пробкам через весь город: к лицею, в котором учились Антоновы дети, удобней добираться по окраине. Так уж сложилось, что самый престижный лицей Любореченска располагался далеко не в центре. И если бы еще за городом, на манер кантри-клуба… Обосновавшийся в здании закрытого лет десять назад детсада, «Экстримум» был втиснут между старых панельных девятиэтажек одного из отдаленных городских районов, Красноармейского, знаменитого своей неистребимой гопотой, в последнее время сплотившейся вокруг местного футбола.

Весь Любореченск выглядел так, будто однажды был сметен потопом и перемешан: новые дома — статные симпатяги — жались к дохлым хрущобам, гостиницы класса «номера от часа» соседствовали с бутиками, на дверях которых отсутствовали ручки: длинноногая богиня, дежурящая возле двери, откроет ее, лишь только на крыльцо ступит человек, достойный войти… Парковки вползали во дворы, гипермаркеты отгораживались заборами от институтских общаг. И все это складывалось в неудобную клочковатую среду, жизнь в которой напоминала детские «классики», растянувшиеся на года и километры: прыжок, разворот, левая нога, правая нога, прыжок, разворот, левая, правая.

В лицее стояла гулкая тишина. Где-то в глубине надсаживалась дрель.

На втором этаже — фотографии лучших учеников. Остановился, отыскал глазами сначала Вову, потом Машу.

Наталья Ильинична, оплывшая женщина лет пятидесяти, с обилием золота на пальцах, приняла его с таким многословным восторгом, что Топилин перепугался: если не поторопить — застрянет надолго. Разводить тары-бары с ней не хотелось.

— Не могли бы мы сразу к делу?

Наталья Ильинична вскочила и повела его во двор.

— Вот, — сказала она, широким жестом обведя спортплощадку. — Спортплощадка. Та самая.

— Что с ней?

— Так Антон Степанович с вами не поделился?

— В общих чертах.

— Вот ее, родимую, и нужно заделать. Замостить. Он обещал еще в ноябре, и все никак.

— Завтра с утра приедет мастер, замерит, — пообещал Топилин. — Послезавтра начнут стелить.

— Ой, было бы здорово. А то мы ждем, ждем. Ждем, ждем. Скоро начало учебного года… и… очень хотелось бы, — она улыбнулась жутковато-счастливой улыбкой.

Это как нужно напрячь лицевые мышцы, чтобы так скомкать лицо?

Занять бы себя работой, мечтал Топилин. Так, чтобы зашиваться, потеть как грузчик, за день несколько сорочек менять. Было ведь так в девяностые, здесь же, в ООО «Плита», когда всё только налаживалось и утрясалось. Теперь это невозможно. Теперь компания функционирует сама по себе, как космический спутник. Один из недавних авралов: Тома забыла приложить к заявке на тендер копии учредительных документов. А все из-за того, что Каменногорский муниципалитет решил пооригинальничать и затребовал описание технологии. Возможно, новый глава не знал, что такое мозаичная плитка и зачем мостить ею весьма условные каменногорские тротуары. Перед тем как запечатать конверт, Тома, по своему обыкновению, посчитала количество отдельных листов и скрепленных стопок. Количество сошлось. Копии учредительных так и остались лежать в сторонке. Каменногорский глава позвонил накануне проведения тендера: «Извините, у вас тут некомплект. Вы подвезете?» Пришлось Топилину ехать в Каменногорск — сто десять километров. С тех пор Антон подтрунивает над Томочкой: «Ты бумажки посчитала?» А Топилин сам кладет документы в конверт перед тем, как отдать Томе на отправку.

Промышленную территорию «Плиты», через которую лежал путь от крытой стоянки к офису, Топилин обычно пересекал не глядя. Но сегодня рассматривал с тихой радостью. Словно знакомое местечко, на которое выбрел после долгих блужданий по лесу. Хоть здесь покой и никаких происшествий. Распахнутые ворота цехов, побеленные вкривь и вкось бордюры, пристройка бассейна с силуэтами разноцветных пловцов (первый директор комбината был заядлым пловцом и пытался спортом одолеть пьянство), даже дылды-гладиолусы, высаженные в две шеренги заботливыми руками немолодых бухгалтерш, — все излучало надежность и покой. Внешний вид бывшего КСМ — комбината строительных материалов, который когда-то был поглощен кооперативом «Плита», остался нетронут с тех самых пор.

Пройдя через приемную в свой кабинет, застал Тамару перед столом, с веером документов, подготовленных к очередному тендеру. На этот раз в Разъезде.

— Здравствуйте.

Положила документы на стол. Рядом конверт.

Частенько обходится без имени-отчества. Не балует. На ней новый пиджачный костюм. Винного цвета. Ее пристрастие к красному неистребимо. Зато от ядреного кумача добрались наконец до оттенков.

Старательно отводит взгляд.

«Узнала, — догадался Топилин. — Стало быть, тихо не получится».

— Здравствуйте, Тамара.

— Кофе?

— Чай с лимоном. Два. Есть разговор.

Решил обсудить с ней сразу. Чтобы не болтала. Хотя, наверное, толку от ее молчания — чуть. Коль скоро слухи поползли, противостоять этому бессмысленно.

— Я без лимона буду. Можно?

Выложила последнюю стопку бумаг на стол, пошла заваривать чай.

Тома — как переходящее красное знамя — досталась им в начале года от обанкротившегося банка «Любореченский торговый». Позвонил человек от Белова, того самого, с которым когда-то неплохо наварились в обменниках, попросил пристроить хорошую девочку. Девочку пристроили. Бывшего секретаря, толковую Таню Бычкову, пришлось уволить. Сам протеже Белова, некто Леонид Филиппов, остро переживая банкротство «Любореченского торгового», уехал залечивать душевную рану в Москву.

С первого дня работы в «Плите» Тамара выглядела потерянной. Тоскующей. Впечатление производила тягостное. Переспрашивала, искала намеков там, где их не было. Названивала Лене по межгороду, перестукивалась с ним в аське, когда у того случалось настроение и время ей отвечать. Топилин ловил на себе ее унылые взгляды, в которых читалось: эх, не тот человек, — и старался лишний раз не выходить в приемную.

В почтовике письмо, пришло на общий адрес — запрос из газеты «Вечерний Любореченск»: а правда ли, что учредитель и руководитель ООО «Плита» сбил насмерть человека?

Что ж, деловые авралы, может, и в прошлом — но забот с проклятым ДТП будет предостаточно. Не хватало еще, чтобы в газетах началась свистопляска.

После армии не сразу пришел к Антону. Поначалу пытался вскарабкаться сам. Схватился за первое, что подвернулось, — начал работать сапожником в кооперативе. Никто из тогдашних его коллег, впрочем, не называл себя сапожником, а свою продукцию — обувью. Клеили кроссовки, звались «затяжщики» — по ключевому действию производимой операции, заключавшейся в натягивании обувного верха на испод смазанной клеем стельки. Плохо обутый и много ходивший постсоветский народ сметал те кроссовки сотнями пар за выходной.

Топилин на всем экономил, копил. Но примерно раз в две недели выбирался в бар «Интуриста», присматривался к тем, кто успел схватить за хвост удачу в многообещающем бедламе, в котором сам он пока довольствовался статусом затяжщика. В «Интуристе» заметил однажды Антона, но не подошел. Подглядывал издали, как размашисто гуляла бойкая блатная компания. Азартно сорили деньгами, смеха ради поглумились над залетными командированными, которые спустились из номеров, чтобы поужинать, но ушли несолоно хлебавши ввиду несовместимости интуристовских цен с командировочным бюджетом.

Судьба лоха, осмеянного и несытого, с которой у него на глазах смирялись миллионы, Топилина не устраивала. Работал на износ. К концу рабочего дня от паров ацетона — смазанный клеем верх нужно было размягчать, разогревая над рефлектором, — голова превращалась в булыжник, глаза переключались в режим «тоннельного» зрения. В какой-то момент Топилин вызвался еще и торговать кроссовками по выходным. Брал под расписку несколько десятков пар, отправлялся автобусом в какую-нибудь областную дыру. Каждый выезд приносил до месячного заработка.

Изготовить первую партию собственных кроссовок оказалось несложно. Скопил деньги на рулон кожзама, потом — на клей и подошвы. За хорошую плату, тайком от общего работодателя, раскройщик вырезал заготовки, швея их сострочила. Двое суток ударного труда, окончившихся рвотой от отравления ацетоновыми парами, и Саша Топилин отправился торговать собственным товаром. Через месяц он снял помещение, через три нанял закройщика и затяжщика, а через четыре к нему пришли серьезные мальчики в дорогих спортивных костюмах (и в настоящих кроссовках «адидас»).

— Работаешь на нашей территории, — сказали они. — Это стоит денег.

Он попросил неделю для ответа. Один из гостей сходу предложил ускорить его мыслительный процесс паяльником. Но другой, самый из них большой и веселый, остановил своего горячего товарища.

— Ладно, — улыбнулся он. — Через неделю найдешь нас в «Якоре».

В тот же день Топилин позвонил Антону — по номеру из армейской записной книжки, с виньетками из автоматных патронов.

— Вы замучили звонить, — проворчал человек на том конце трубки. — Не живут они здесь больше, не живут. И куда переехали, не знаю.

Антон еще в части предупреждал, что родители собрались продавать квартиру, решили строить дом — благо, теперь можно развернуться. Слушая гудки, двадцатидвухлетний Топилин чувствовал себя так, будто только что узнал: его любимая девушка уехала в неизвестном направлении, он ее больше никогда не увидит, его судьба решена. Караулил Антона в «Интуристе», выискивал по злачным местам Любореченска. С ног сбился, с трудом дожидался вечера, чтобы продолжить поиски. При мысли о том, что придется платить дань шпане в «адидасах», Топилин запаниковал. Во-первых, противно. Во-вторых, молва про любореченских братков ходила скверная: и подоят хозяйской рукой, и прирежут, чуть что не так. А то и без всякой твоей промашки, повздорив друг с другом — мол, не доставайся же ты никому. Оговоренная неделя добежала до четверга. И когда уже отчаялся и начал готовиться к визиту в «Якорь», встретил Антона возле нового ресторана «Версаль».

Объятья, крики: «Зема! Корешок!» После долгих армейских воспоминаний, под водку «Кеглевич» и звучащую в сотый раз песню «Серый дождь», у обувного кооператива Топилина появилась капитальная ментовская крыша. Сколько она будет стоить, Антон обещал уточнить в ближайшие дни, но заверил, что недорого, намного дешевле, чем у братков. За полтора года, прошедшие после армии, Антон успел здорово освоиться в новой жизни.

Занимался он в ту пору всем понемногу с любым, кто предложит приличный куш: лес, цемент, металлолом или черепица — Антону было все равно. Он специализировался на посредничестве, кратчайшим путем и тишайшим образом переселяя деньги коммерсанта в карман чиновника или бандита — в зависимости от того, кто контролировал вопрос. Бандитам — тем, что покрупней, Антон также оказывал ценные услуги: земельный участок оформить без лишних вопросов, инвалидную книжку, удостоверение помощника депутата. Со всех он имел свой процент, который и позволял ему порхать по кабакам, меняя заодно и компании: менялись проекты — менялись и приятели.

— Я, Саша, типа талисмана, — захмелев, Антон размяк. — Ничё не делаю. Все имею. Перед отцом неудобно, ей-богу! Он уже говорит: «Хотя бы меру знал». А я, прикинь, иногда забываю за деньгами своими заехать. Мне, вон, уже в кабак их привозят. Такие дела. Сам в шоке.

К середине второй бутылки Топилин понял так ясно, будто прожектор в голове включили: дураком будешь, если не завяжешься с Антоном всерьез. Стать для него одним из многих — все равно что испросить у золотой рыбки корыто.

— Антоха! — сказал Топилин, разливая то ли дынного, то ли грушевого «Кеглевича». — А давай с тобой вместе дело поднимать. Сейчас кроссовки, потом еще что-нибудь. Давай. Не понравится — свалишь.

Антон рассмеялся.

— Да какой из меня обувщик, Саня!

Но Топилин всегда умел подбирать слова.

В «Якорь» к «адидасовцам» наведался ОМОН, больше они не тревожили.

На глаза попался отклеившийся от монитора стикер, на котором Топилин прочитал: «Арк. Сухов — двор и тротуар. Цена?» Этот самый Аркадий Сухов позвонил ему на мобильный на следующий день после инцидента. Интересовался замостить тротуарной плиткой внутренний дворик и часть тротуара перед домом. Топилину часто звонили с вопросами о стоимости работ: его номер ходил по рукам среди вип-клиентов. Но даже випы имеют градации. К тому же в последнее время звонить стали совсем уж левые: знакомые знакомых, бедные родственники, а то и работники випов. По каждому такому звонку приходилось советоваться с Антоном: какую скидку давать, давать ли вообще.

Нужно бы перезвонить Антону насчет Сухова. Но страх как не хочется. Лучше спросить при встрече.

Вернулась Тома, принесла чай.

— Садитесь, Тамара. Поговорим за жизнь. Скорей, за смерть. И немножко коснемся праздного человеческого любопытства. В печатном его варианте.

С некоторой возней, сложно пристроив длинные ноги под стол, она уселась перед начальником.

— Там письмо пришло…

— Я видел, Тома. Так вот… Все, что вам нужно знать: Антон Степанович ни в чем не виноват. Произошел печальный инцидент. Случается. С прессой мы не общаемся. Вы отвечаете журналистам, что ничего не знаете, пусть направляют запросы по факсу.

— Хорошо. Я тогда пойду? Я чай пила недавно.

Проверив за Томой комплект документов на тендер, Топилин пролистал новости: что-то снова утонуло, пенсии повысили, скандал с какой-то неизвестной ему звездой — и задумался.

После разговора с Томой хотелось женского общества, как после желатинового снэка хочется настоящей еды. Мила для этого не подходила: пирожными тоже не наешься. Другое дело — вторая жена Вера, с которой он затеял шашни после развода. Топилин пристроил Веру директором фитнес-центра, куда наведывался по выходным, и роман с уже бывшей женой, которую можно было разглядывать через прозрачный витраж, занимаясь на тренажерах, здорово его заводил. Четырежды они с Верой недурственно переспали, и Топилин уже надеялся на затяжную послебрачную связь (что оказалось удивительно приятно) — но тут Вера снова собралась замуж. Да еще за гороподобного старлея СОБРа. Вредная, торопливая Вера. Топилин вряд ли сумел бы объяснить, почему с ней развелся.

Причину развода с первой женой понимал прекрасно: Наташа хотела ребенка, а Топилин — так вышло — именно тогда осознал, что детей не станет заводить ни при каких обстоятельствах. До женитьбы думал об этом спокойно. «Можно, — думал. — Когда-нибудь». Но когда вопрос деторождения из плоскости теоретической переместился в практическую и был поставлен ребром, внутри у Топилина как будто что-то взбесилось. Будто супруга предлагала ему не размножаться, а застрелиться ради всеобщего блага. Топилин даже пытался себя уговорить, всячески подзадоривал. Чужих младенцев разглядывал. «Какие милые», — внушал себе настойчиво. Но протест был сильней уговоров.

Болезненно расставался с Наташкой. Плакала много перед разводом.

Веру предупредил на дальних подступах к ЗАГСу: никаких детей. Она согласилась без лишних слов, пожав плечами — словно говоря: «Отлично. Как я сама не додумалась». Она так гармонично во все вписалась. Первый год Топилин не уставал поздравлять себя с тем, что женился на идеальной женщине: сексапильна, остроумна, свободна от обременительных инстинктов. Но потом заскучал. Потянулась череда провалов в постели, Топилин решил, что столь радикальный отказ от размножения его не устраивает, — и они с Верой вежливо развелись. А как только развелись, Веру захотелось снова. Случайность провалов была доказана весьма убедительно, и пока не нарисовался собровец, Топилин наслаждался обновленной версией идеальной женщины: соглашается не рожать, спит с тобой после развода.

— Они развелись и жили счастливо, — пробормотал Топилин, глядя в задумчивости на гладиолусы, вянущие за окном.

12

И все-таки живопись.

Рисунок дается мне значительно лучше. Новый преподаватель в студии, куда я теперь вернулся, говорит, что есть задатки. С красками, правда, сложнее. «Тяжелый мазок, — разводит руками Андрей Валерьевич. — Поэтому все плоско. Нужно изживать». Мама ходила к нему без меня, расспрашивала. Вернувшись, сказала, чтобы я хорошенько подумал.

Я понимаю, конечно, о чем ее тревога: талант. Но, в конце концов, успех ведь достигается трудом. И я буду стараться. Буду осваивать технику. Изживать тяжелый мазок. Говорит же отец своим актерам, что ремесленники — самые счастливые творцы. Вот и я буду ремесленник. Нужно упорство, и все будет хорошо.

В училище принимают только со следующего года, есть время подтянуться. Если не получится живописцем, можно стать художником-иллюстратором. Можно — художником по костюмам, тоже интересно.

Кое-кого из моих однолеток, посещающих студию, открыто называют одаренными. Нет, меня это не задевает. Возможно, самую малость. В любом случае я научен не мерить себя относительно других, и уж тем более не завидовать.

Мне скоро пятнадцать, и лихорадка беспричинного счастья больше меня не тревожит. Зато теперь я умею упиваться грустью. Проснуться рано, сесть у окна, уставившись в пустой переулок. Ждать первого прохожего. Родители ушли на работу. Дом затих. Только ходики в гостиной трудятся, перекатывают увесистые секунды. Прохожего непременно нужно дождаться, иначе мне шагу от окна не ступить, не разорвать колдовские путы мной же придуманной игры. Ожидание, бывает, затягивается. Иногда я даже опаздываю на первый урок. Но сладкая утренняя меланхолия, которой я предаюсь, рассматривая наше захолустье, заштрихованное косыми заборами, опутанное мятой лентой грунтовки, осклабившееся шифером в громадину неба, — моя меланхолия не отпускает меня, пока не завершится многоточием — звуком шагов по тротуару. Сам прохожий мне не интересен. Дождался — можно умываться и завтракать или хватать портфель и бежать в школу, если уж совсем припозднился. Толстяки голуби толкаются вокруг хлебной корки. Покосившееся крылечко поймано на веревочный аркан. И потом, каждую осень все клены в округе тянут ко мне растопыренные золотые ладони. По некоторым, дотянувшимся достаточно низко, я скольжу рукой.

— Привет, золотой.

— Шша, — отвечает клен: не любит сентиментальности.

Скоро пятнадцать. Не знаю, жду ли я этого. Три года до совершеннолетия. Три года до взрослой жизни — а что там, с чего начать-то?

Своих новых товарищей в художественной студии я сторонюсь. Недавняя попытка дружбы с Костей Дивным закончилась странно и обидно. Он меня побил.

Полугог отчислил его из школы. О том, что я был единственным из класса, кто не настучал на него в директорской, Костя наверняка знал. Я рассчитывал на благодарность и прочее — но вышло совсем наоборот. Весь месяц, проведенный в школе до отчисления, Костя со мной не разговаривал. Я ждал, полагая, что Костя таким манером переживает собственное предательство: все-таки он назвал меня подстрекателем. К тому же я и сам был в шаге от предательства, и если бы не мама… За несколько дней до начала каникул, возвращаясь с уроков, я завернул за угол «Промтоваров» и увидел Костю. Он был с парнями постарше. Остановился, посмотрел на меня. Я сбавил шаг, заулыбался. Дивный подошел и, не говоря ни слова, саданул меня коленом между ног. Под всеобщий хохот я рухнул на землю, да так неудачно, что расшиб подбородок.

Потом я каждое утро понедельника видел Костю на остановке, где он ждал автобуса, чтобы добраться после выходных в свой интернат для трудновоспитуемых. Он делал вид, что не замечает меня, — я представлял, как когда-нибудь с ним расправлюсь.

Когда я заявился домой с побитым лицом и рассказал маме финал истории с Дивным, она сказал только:

— Держись, боец.

И чмокнула в лоб.

Папа, с которым мы увиделись на следующий день, увел меня в сад и разразился долгим взволнованным монологом о том, что добро должно быть с кулаками и нужно уметь за себя постоять.

Через несколько дней на любимую мамину сливу папой был водружен боксерский мешок. Я долго прогуливался мимо, пробовал плечом вес диковинного плода, выросшего в нашем саду. Присматривался. Почти как к Косте на остановке по понедельникам. Пока не получил свежий стимул: на занятии по живописи мой одногруппник из одаренных, Дима Богуш, толкнул меня, сгоняя с места, которое он считал своим. По возвращении домой я исколошматил мешок так, что кожа на кулаках полопалась.

— Давай, давай, — подбадривал папа в окно, собираясь после больничного дежурства в театр. — Наподдай.

Со временем он и сам стал хаживать к мешку — «спустить пар».

Ссутулившаяся спина с дергающимися лопатками, на которую взвалена неудобная, незнакомая ноша… Застав меня однажды у окна мансарды во время боксерских экзерсисов отца, мама встала рядом, погладила меня по голове. Мы постояли немного вместе, она взяла что-то из шкафа и спустилась вниз. Казалось бы, обыденные проходные секунды, а ведь тоже — хранятся, не выцветают. Даже пятнышко зеленки на мамином пальце помню и то, что, поднимаясь по лестнице, она бубнила себе под нос: «Соединить, не смешивая… хм… соединить, не смешивая», — в очередной раз пыталась разгадать секреты кулинарии.

Отец тоже был бит.

Прошло несколько месяцев после того, как в «Кирпичике» сменился главреж. Отношения между отцом и Суровегиным оставались натянутыми. Эпоха неформального лидерства в «Кирпичике» для отца, похоже, прошла безвозвратно. Увы, начальственное ничегонеделание Суровегина в отличие от Шумейко не устраивало. Он быстро освоился и свои модернистские спектакли, которые папа называл сценическими ребусами, ставил сам. Папиному репертуару: Шекспир, Чехов, Вампилов — пришлось потесниться.

— Прорвемся, — все повторял отец. — Делай что должно, и будь что будет.

Слова эти звучали тоскливо и неубедительно. Все тоскливей, все неубедительней. В них попросту невозможно было поверить, глядя в потускневшие папины глаза.

Лучше бы не говорить ему с мамой о «Кирпичике». Но он затевался снова и снова.

— Ничего, Марина. Дело важнее. По крайней мере, для меня.

А она молчала и улыбалась. Иногда отвечала что-нибудь ободряющее.

— Образуется. Ты, главное, соберись.

Я больше не видел отца таким, как в то субботнее утро, когда он кричал с порога: «Строиться на завтрак!» Или таким, как на зимних шашлыках — преисполненным пронзительного затишья, могучего одиночества. Я больше не видел его таким.

Он стал пропадать в «Кирпичике» дольше обычного. Со смены в больнице ехал прямиком туда. Язвил: «Притираюсь к шефу». Мама смотрела на него с тревогой, во мне сочилась подростковая любовь к отцу, ядовитая и неразрешимая. Как ее выразить, на что употребить — было совершенно непонятно. Дома между нами сохранялась давным-давно установленная дистанция. А театра — папиного театра, который до сих пор так щедро восполнял все пробелы, — почти не осталось.

Дело, конечно, важнее. Для отца, и вообще. Я не забывал себе об этом напоминать.

Многословные утешения в нашей семье были не приняты. Казалось само собой разумеющимся, что слова поддержки отмеряются скупо — как лекарство. Я вдруг узнал, что сочувствие может быть обстоятельным, подробным. Отцовские друзья приходили по одному и компаниями, кто со спиртным, кто с новой книжкой, — и утешали папу вдохновенно, складно переходя от сарказма к панегирикам, от сплетен к философии. Отец, казалось, решил дослушать все, что они ему не договорили сразу после назначения Суровегина.

Маму сострадающие бесили.

— Как грифы над захромавшей кобылой, — ворчала она. — Вот уж не предполагала в них таких рефлексов.

Но никаких сцен. Встретив приветливо отцовских друзей, накрыв на стол, мама обычно уходила в мансарду, а если ее просили остаться, отвечала, что не научилась пока смаковать Гришину невезуху, боится испортить сугубо мужскую беседу.

— Второй номер будто приклеился к тебе, — вздыхал папин друг Ваня Самойлов, бард и геолого-географический доцент. — Что за карма такая? В больнице-то тебе что-нибудь светит, нет? Завотделением, к примеру… нет?

Но карьера врача отцу, кажется, никогда не была интересна. Он пропускал больничную тему мимо ушей.

— Старик хотя бы работать давал, — ностальгически вспоминал он Шумейко. — Ну, придет на репетицию, посмотрит, поумничает. Что-то сделаешь, что-то нет. Он к следующему разу и забудет. К тому же у старика хотя бы вкус был. А этот…

— Ты звони, — приглашали друзья, уходя.

И папа звонил. Все чаще и чаще. Уединяясь на веранде или на кухне — для чего тащил телефонный шнур из прихожей через весь дом.

Я чувствовал, как холодок вползает в отношения моих родителей. Ничто другое не могло так удивить и напугать меня. Так не бывает. Какой-то там Суровегин, которого я представлял себе красноносым и толстозадым, с рыбьим презрительно сложенным ртом…

Становилось все очевидней, что отец смирился со своим новым положением — с реальным статусом второго человека в «Кирпичике».

Вот теперь я скучал по нему. Или это было какое-то другое чувство? Оно не покидало меня и тогда, когда мы были вместе.

Большую часть своего театрального времени отец проводил в общаге, где у него с актерами-любителями образовалась фронда против Суровегина. Бывало, я заходил туда за отцом и заставал его погруженным все в те же мучительные пересуды.

— Вот он же загубит «Кирпичик»! На весь город гремели, и нате, явился! Герострат чертов!

— Ведь всё Григорий Дмитриевич наладил. Лично. Собрал нас.

— Да что собрал! Вырастил, можно сказать.

— Так бы взял комсу поганую за жабры, приподнял над землей, заглянул бы в глаза его…

— Прикроют в два счета. Общежитие вообще нигде не значится. Строиться начинало как склад. Сам строил, знаю.

— Эх!

— И не говори.

Фрондёры, определенно желавшие возвращения отца к художественному руководству, побаивались, однако, репрессий: общага существовала на птичьих правах — коллективный самострой, которому так и не дарован был официальный статус, а как далеко мог зайти комсомолец-модернист в подавлении бунта, никто не знал.

Зинаида в общагу наведывалась часто. Очень хотела со всеми дружить. Приходила с пирогами. Поедаемые в общаге пироги: яблочные, грушевые, с черносливом — первое, чем запомнилась Зинаида. Впрочем, запомнилась она и другим: неодинаковыми стрелками на глазах, молчаливым перемещением по комнате. Она, помню, никогда не сидела подолгу. Не сиделось ей. Вид у нее был такой, будто она только что разбужена будильником и тщетно пытается вспомнить, зачем заводила его на такую рань. Веснушки, соломенная челка. Серебряное колечко в виде дельфина, прыгающего поперек фаланги. «Ой, какое кольцо интересное», — дельфин подхватывал, удерживал на плаву внимание собеседника.

Что-то детское было в ее в лице, младенческая червоточинка.

Она не была безобразной. Если бы наружность Зинаиды Ситник могла существовать сама по себе, как снятая с руки перчатка, она, возможно, была бы привлекательна. Среди римских бюстов полно таких, которые — чуть представишь живыми людьми, превращаются в гадких уродцев. А если не представлять — ничего. Порода, благородство, завитки волос. Вот и внешность Зинаиды производила удручающее впечатление лишь потому, что жила такой куцей, придавленной жизнью. Всё она делала как бы украдкой, как бы стесняясь — начинала шпионить за собой: «Как я выгляжу?» — и деревенела окончательно. Эмоции вырывались из этого плена еле живыми. Когда Зинаида смеялась, хотелось отвернуться, будто застукал ее за чем-то неприличным.

Потом говорили, что всем с самого начала было понятно, ради кого она ходит в общагу, ради чего прибилась к «Кирпичику». Что невозможно было не заметить, как Зина поедает глазами моего отца, как вспыхивает под его ответным взглядом. Наиболее вовлеченные — те, кто бывали у нее в гостях в угловой квартирке с видом на завод и, подкармливаемые сладким, рассказывали о «Кирпичике», вспоминали, как жадно она слушала все, что касалось становления театра, — о вечерах театральных чтений, которые отец когда-то проводил в одиночку… о том, как, сидя в луче настольной лампы, ни разу не встав, не сделав случайного жеста, хрипловатым своим голосом он разворачивал перед зрителями сложнейшие драматические миры, молва о которых разбегалась по Любореченску… как после полугода аншлагов отец устроился наконец к Шумейко, как в городе заговорили о любительском театре, в котором начали ставить настоящие спектакли… Рассказывали, что у Зинаиды тряслись руки, когда она слушала про отца. Ей было совершенно не важно, что эти истории были сплошь из славного прошлого, завершившегося столь печально вместе с уходом Шумейко.

Она зубрила один монолог за другим и ждала, когда отец предложит ей любой, самый бросовый эпизод в каком-нибудь спектакле.

Но я в свои почти пятнадцать всего этого не замечал. Я, разумеется, знал из книг, что у жен и мужей случаются измены, что бывают любовники и любовницы и все это заканчивается большими неприятностями. Полину Лопухову, к примеру, я вычислил бы в два счета. Но представить тусклую кислую Зинаиду рядом с моим отцом — смех, да и только.

Стоит мне подумать, что в те вечера, когда я бывал в общаге вместе с ним, Зинаида и меня ощупывала осторожными своими зрачками, у меня комок подступает к горлу.

Когда Суровегин перетянул на свою сторону администратора Дома культуры, доселе тихого и незаметного Толю Чумакова, который ввел пропуска, сухой закон и утверждаемый на месяц вперед график репетиций, труппа дрогнула и притихла. Отец перестал ходить в общагу. Утрясать график репетиций с графиком больничных дежурств ему было непросто.

Жизнь все еще волнует ощущением нашего уровня.

Кое-кто из тех, чье мнение важно, — всегда на виду. Лев Николаевич белеет бородой со стены гостиной, дядюшка Хем в толстенной водолазке щурится из-за стекла книжного шкафа.

Приятно принадлежать к тайному ордену героев, участники которого обязаны жить, соблюдая опасные правила, непосильные и не обязательные для остальных. Правда, не понятно, с кем, когда и где мы вступим в битву.

Совдепия доживала свое. Никому, кажется, не было до нее дела. Вся антисоветчина в доме, в общем-то, и сводилась к словечкам бабы Жени да шпилькам в адрес Суровегина. Новомодный интерес к политике ограничивался редким просмотром программы «Время», транслировавшей бодрый бубнеж Горбачева вперемешку с напористыми выступлениями депутатов. Было ясно, что поля наших битв располагаются где-то не здесь, далеко от сумятицы перестройки.

13

Позвонила Мила.

— Да, Милочка.

— Ты про меня все-таки забыл.

Голос обиженный. Не кокетливо-хнычущий — такого в их деловых отношениях не предусмотрено, — а обиженный.

Ну да, забыл. Денги.

— Я просто сейчас как белка в колесе. Извини.

— Я так скоро ноги протяну, Саш.

— Извини, Милочка.

— Сегодня можешь?

— Обязательно.

— А можешь сразу заехать куда-нибудь и купить всего? А то у меня вообще шаром покати. И нездоровится.

— Куплю всего и приеду. Жди.

Ближайший гипермаркет на Фрунзе.

Как не стыдно, Саша! Для того ли она честно раздвигает ноги, чтобы их протянуть?

Задумавшись, свернул на Садовую, и прогадал: пробка. А когда-то центральная улица была одной из самых свободных и по ней можно было пересечь Любореченск с запада на восток минут за двадцать. Фраза «он ездит по Садовой» говорила о многом.

Движение было запрещено здесь году в девяносто четвертом. Но не для всех. Достаточно было прикупить корочку помощника депутата или спецномер, и катайся на здоровье. Поначалу гаишники тщательно за этим следили, отлавливая и штрафуя машины, номера которых не входили в серии «ало» (администрация Любореченской области), «мло» (мэрия) и «нло» (налоговая). Но со временем, к стабильным нулевым, спец— и вип-номеров наплодилось столько, что спец— и вип-машины образовывали на Садовой сплошной поток, выдернуть из которого простачка-нарушителя, не создав при этом неудобств остальным, стало не так-то просто. Сейчас центр запружен во всех направлениях. Знаки, запрещающие движение по Садовой, остались. Но гаишники здесь больше не стоят, и по Садовой катается всяк, кому не лень. К неизменному удивлению иногородних водителей.

В «Окее» на Фрунзе набрал полную тележку. Ни один стеллаж не пропустил. Ощутил себя порядочным и обязательным — таким, каким хотела видеть его милая Мила.

Так и писала в своем объявлении, попавшемся ему на глаза в ворохе спама: «Стану любовницей за содержание порядочному и обязательному человеку. Гарантирую ответную порядочность и хорошее настроение».

А все-таки хорошо, что Мила есть. Кто, кроме нее, сумел бы вот так, в один щелчок, его взбодрить…

Но когда доехал до кольца на Космической, руль сам собой повернулся направо, в сторону Северного рынка. Туда, где уже много лет стоит за потрескавшимся овощным прилавком, сама такая же треснувшая, жалкая, с перепачканными руками и калькулятором, выглядывающим из кармана замызганного фартука, — та, с которой отец провел последние несколько лет своей жизни.

Топилину тяжело с ней встречаться. Ничего не меняется от того, что они постоят друг против друга, перебрасываясь пустыми фразами через свеклу и картошку, прерываясь каждый раз, когда Валюша отпускает очередного покупателя. Взгляд равнодушный. У стареющей Валюши других не бывает. Возможно, это лучшее, что могло с ней случиться, — равнодушно стареть.

От прилавка они не отходят, а раньше хаживали в близлежащие кафешки, где вечный гвалт и роится рыночная пьянь. Брали кофе в пластиковых стаканчиках, садились за стол. Минут через пять, когда они замолкали, обменявшись первыми обязательными вопросами: «Как дела? Как бизнес?» (Топилин каждый раз давал понять, что Валюшина овощная торговля в его глазах хоть и небольшой, а бизнес), — кто-нибудь из перегарных мужичков подходил стрельнуть сигаретку или червончик. Иногда прогуливались вдоль общепитовского ряда, вдыхая густую вонь, настоянную на пиве и укропном отваре, в котором готовили раков. Мерзейшая вонь на свете. Валюша ее уже не замечает. Отвар выливают в зарешеченную ливневку, но ливневка давно и навсегда забита. Ветки укропа и раковая шелуха лежат гниющей грядкой. Можно идти, растягивая любезную беседу: как дела, как бизнес, — и ловить взглядом высунувшийся навстречу тебе кончик клешни, рачью ножку, ощерившийся лепестками хвост.

— Какие люди! — Валюша заметила его издали.

Она почему-то не любила здороваться. Возможно, отсутствие приветствия считала знаком дружеских отношений.

— Мимо проезжал, — пояснил Топилин, становясь у прилавка.

— Всю область замостили? Или еще остались куски?

— Еще остались. Но мы стараемся. Как у вас?

— Да коптим помаленьку. Картошка, зараза, подорожала. Стали меньше брать.

— Может, временно? Пока к новым ценам не привыкли.

— Может, временно, — согласилась Валюша. — Посмотрим. Как сам?

— Да в норме.

— Как мама?

— Тоже. Спасибо.

Мимо них под крики «Ноги! Ноги!» прокатилась тележка со свиными головами. Одна из голов показала Топилину язык.

Качнувшись, Валюша прислонилась к прилавку боком.

— Слышала, ты человека насмерть сбил.

Топилин скривил губу.

— Да нет. Не сбивал.

— Брешут?

— Да брешут.

— А-а-а, — протянула Валюша. — Побрехать у нас любят.

Ему тяжело с ней встречаться. Но это необходимо. Как необходимо «поплывшему» боксеру вдохнуть нашатыря. И Топилин, всегда спонтанно, наведывается на Северный рынок, постоять у овощного прилавка, переброситься с базарной матроной короткими бессмысленными фразами, словно шифровками: «Как все паршиво для тебя повернулось, Валюша… Да и ты, Санек, как я погляжу, не шибко счастлив».

— Вам вроде крытый павильон обещали построить?

— Обещали. Даже деньги собрали. В счет будущей аренды.

— И что?

— Обещают. Может, даже построят. Экскаватор вон в июне пригнали. За мясным стоит. Плиткой мостить, я так понимаю, вы будете?

— Да наверное. Кто ж еще.

Обмен информацией, ради которого он сюда пришел, состоялся: все по-прежнему, ничего не изменилось. Но приличия ради нужно хоть немного продлить беседу. В этот раз это особенно сложно. Собравшись с силами, Топилин расспросил Валюшу о стоимости аренды, о том, насколько рентабельней торговать самой, чем нанимать. И, случайно покрутив головой, понял, что следует торопиться. От рыбного ряда со стопкой пластмассовых ящиков в вытянутых руках к ним направлялся Руслан, Валюшин сын от первого брака.

Сложен он был отлично: кряжист, разнузданно плечист. В жаркую погоду любил ходить по пояс голый — весь такой бугристый, тугой. Сводных братьев-сестер у Топилина не было. Но знакомя его с мальчиком Русланом лет десять тому назад, Валюша сказала так: «Считай, твой сводный брат. В каком-то смысле». Все эти годы, правда, обходилось без братаний — но и Топилин не зевал, вовремя успевал ретироваться.

— Ла-а-адно, — протянул он, закругляясь. — Мимо проезжал. Дай, думаю, заскочу.

— Будь здоров.

— И вам не хворать.

И Топилин отправился к выходу.

Нет, дело не в позициях. Положение второго человека при Антоне Литвинове нисколько не тяготило Топилина. Это место он занял сознательно и расчетливо, без трагического заламывания рук. В отличие от многих, прогнувшихся позднее — и против собственной воли.

С самого начала, с судьбоносных посиделок в «Версале», он понимал, что рано или поздно вожаком в их тандеме станет Антон Литвинов, у которого вся родня при портфелях, дальняя — при портфельчиках. Выбор все равно был — нулевой. Страну будто посадили в тюрьму пожизненно. Городами правили вчерашние карманники. Народонаселение — кто скрипя зубами, кто с огоньком неофитов — осваивало азбуку «понятий». Кооператоры откупались от братвы. Власть изображала власть. И всех, казалось, устраивало. Но не могло быть долгим правление урок. Не наблюдалось в этих людях страсти к порядку, без которой долго ведь не поцарствуешь. Не понимали они пользы системности.

Кооператор Топилин догадался быстро: в силу своего босяцкого буйства братва пожрет самое себя, а тихие кабинетные карлики, которых для оптимизации бизнес-процессов подкармливают такие, как он, вырастут в вальяжных великанов. Брататься с будущей — подлинной — властью следует как можно раньше. И Антон Литвинов — человек нормальный, не хам и не подонок, не дурак, кабинетами не придушен — на роль побратима подходил идеально.

— Алло, Саш. Ну, что там?

— На завтра перенесли. Она сегодня не может.

— Почему?

— Днем ее к следователю вызвали для дачи показаний.

— Какие она там показания может дать?

— Мне почем знать… Вечером у нее какие-то дела. Я с бухты-барахты не хочу лезть. Дело тонкое.

— Да понятно, понятно. Правильно. Слушай, но меня этот тупоголовый удивил, следак наш. Ему же сказали, чтобы не торопился, переждал пару дней. Вот упырь в погонах. Развернул тут деятельность.

На Топилина следователь не произвел впечатления упыря. Скорее, напуганным показался. Первый раз, видимо, деликатное дело ему поручили, звонили сверху, неформально с ним беседовали.

— Антон, что ты дергаешься? Всё это они бы проделали в любом случае. Тебе же сразу сказали, что бумаги оформят, не могут не оформить.

— Да понятно, понятно. Сразу звони.

Все-таки удалось вытащить Веру в ресторан.

Пригласил ее в «Европу» на углу Пановой и Кутузовской.

Явилась в легком шоколадном платье, которое замечательно шло к ее теплым карим глазам. Сумочка кофейного цвета с золотистыми крапинками замечательно шла к платью.

— Потрясающе, — улыбнулся Топилин, прилежно любуясь сливочными туфлями.

Вера, как всегда, прекрасно вписывалась в планы Топилина.

— Луи Ветон, — сообщила она, привстав на носочки и слегка повернувшись перед тем, как усесться на предложенный стул.

«Новый наряд от нового мужика», — дошло до Топилина. И он огорчился.

Легкий настрой в первую же минуту рандеву дал серьезный крен и начал заваливаться в сторону ворчливой ревности. Держался как мог. Шутливый тон выдерживал.

— Как делишки?

— Судя по всему, хуже, чем у тебя, Верок.

Выдохнула, как бы попытавшись сдержаться и не сдержавшись:

— Ну да. Что есть, то есть.

— Что, старлей действительно так хорош? — поинтересовался Топилин, раскрывая винную карту.

Вера поднялась, прихватив со спинки стула сумочку. Шагнула туда, где только что привставала на носочки, повторила демонстрацию.

— Вопросов нет. Наглядно.

— Сам выбирал, сам покупал, — хвасталась Вера, вновь усаживаясь за столик.

— Превосходный выбор.

— Спасибо за комплимент, милый. Я долго к Андрюше присматривалась.

Ну вот, нарвался.

— Как это — долго? Мы весной только развелись.

— Ну, Саш… Ясно же было, что к тому идет.

Разговор катастрофически зацикливался на собровском старлее.

— И замуж уж берет?

— Заявление вчера подали.

— Поздравляю. Мы, стало быть, обмываем событие?

— Ты так приглашал… просто совпало…

Официант с лицом услужливого официанта — а это в Любореченске редкость — дожидался, пока его позовут, стоя за зеркальной перегородкой, прикрывавшей проход на кухню. Топилин подозвал его взглядом.

— Мы будем баранину… У тебя, Верок, вкусы не изменились?

— Нет. Барашек моя слабость.

— И вина принесите. Бургундского, например. Пятилетней выдержки есть?

Официант расспросил насчет салатов и закусок, от десерта Вера сразу отказалась.

Вечер был таким же недолгим, как заказ блюд. Вспомнить, о чем говорили, Топилин не смог бы уже через полчаса.

Забирал ее собровец. Она скинула ему эсэмэску, он подъехал минут через двадцать. В зал не входил, позвонил из машины.

— Спасибо, Саша, за приятно проведенное время.

— На здоровье, Вера. С превеликим моим удовольствием.

— Только ты не обижайся… у нас ведь с тобой начистоту. В общем, если реакция Андрюши на нашу с тобой встречу будет такая, какую мне хотелось бы получить… ну, если он справится со своими цельнометаллическими замашками, возможно, это не последняя наша с тобой встреча. И я вас обязательно познакомлю. Хорошо?

Наклонилась, чмокнула его в щеку.

Злая, злая бывшая Вера.

Вызванный к ресторану таксист предложил поехать по Пушкинской: путь длинней, зато пробки короче. Поехали по Пушкинской. Бронзовый Александр Сергеевич, которого любореченский скульптор наделил несколько хитроватым выражением лица, разглядывал запруженный перекресток так, словно готовил какой-то подвох.

В открытые окна «Рено» вливался автомобильный чад и гул работающих двигателей: таксист экономил бензин, не включал кондиционер. Машина проползала за раз метров пять-десять и замирала.

Один из отрезков Пушкинской, долго дремавший под невидящим взглядом Топилина, вдруг дернулся и ожил, кинулся совать ему в глаза старинные потертые виды. Офисной высотки здесь тогда не было. Извилистым проходным двором можно было пройти от автобусной остановки на площадь Зои Космодемьянской, к автодорожному техникуму. Двор, на край которого наступила офисная коробка, обзавелся воротами с магнитным замком.

— Я выйду.

— Полчаса назад проезжал, такого не было. Видно, авария впереди.

— Ничего, я тут про дело одно вспомнил.

— Ну, если дело… А мне, бывает, хочется выйти, хлопнуть дверью, и… гори оно всё… Достало! Лучше на велике, ей-богу. У меня вон сосед…

— В другой раз доскажешь, ладно?

Расплатился и вышел.

Когда-то спортзал Автодора был элитным — «центровым» тогда говорили — местом, чем-то вроде клуба делового общения. Уже достаточно деловые, но еще не отягощенные деловым этикетом любореченцы общались, присев на длинные крашеные лавки, до или после тренировки, а то и между подходами к снарядам; или в раздевалках душевых, обмотавшись полотенцами; или в вестибюле у широченных подоконников, под фотопортретами корифеев и передовиков. Ходили туда и братки, и мирные любители спорта, и начинающие бизнесмены, к числу которых принадлежал тогда и Саша Топилин, обувщик. Функционировал клуб по принципу «свои здесь не платят». На вопрос какого-нибудь новичка: «А сколько здесь стоит в месяц?» — ответить, взглянув наивно: «Нет, братишка, не знаю… Я так хожу… Пацаны пускают», — дорогого стоило. По нынешним меркам — все равно что, выходя из «Майбаха», въехавшего под «кирпич» на виду у гаишника, подмигнуть водителю, отчаянно высматривающему, куда бы припарковать свою «шоху»: «Да тут везде запрещено».

Хаживал в Автодор Георгий Иванович Макаркин, бывший чемпион Любореченской области в весе пера, полутораметровый пенсионер в обвислых штанишках. Приходил, садился на лавку возле ринга. Ни с кем не заговаривал первым. Но через какое-то время кто-нибудь просил его:

— Иваныч, посмотри у меня боковой.

Или:

— Иваныч, посмотри, как у меня ноги.

Иваныч смотрел, морщил размазанный по лицу нос, показывал, как надо.

Топилина, припавшего к открытому окну после очередного нокдауна, сам однажды окликнул:

— Тебе, парень, защиту нужно ставить.

Почему защиту, Топилину было ясно (кончик языка во рту теребил клок разбитой щеки). Но чем он, спортивно обделенный переросток, привлек внимание Иваныча — Топилин не спросил, а старый тренер объяснить не удосужился.

За полгода, пока не пропал из Автодора, Макаркин неплохо его поднатаскал.

— Чего ты встал?! Чего встал?! Вроде как: я ударил, теперь его очередь. Двигайся давай, не спи! Пойми своей башкой: защита — такая же активность, как нападение. Запомни, все твои неприятности из-за того, что ты не успел сделать что-то, что должен был сделать. Вот и все. Ты сам не успел… понимаешь? Не сделал то, что должен был. А противник дело двадцатое.

Ни одна из прочитанных в юности книжек, самых восхитительных, после которых в распаленной душе стоял долгий привкус красоты и полета, не принесла и сотой доли той практической пользы, которую он извлек из советов Макаркина. Посредством нескольких десятков слов бывший чемпион будто перевернул Сашу Топилина с головы на ноги: «Так-то оно удобней будет». Именно там, на ринге Автодора, Топилин не понял даже — в буквальном смысле почувствовал своей башкой, насколько безопасней двигаться, чем стоять. И немедленно употребил приобретенные навыки вне ринга. Начал искать спасения в действии. Под окрик: «Чего ты встал?! Чего встал?» — решение любых проблем давалось намного проще. Так, он одним из первых в Любореченске свернул кроссовочный бизнес. Антон сомневался, стоило ли. Но вскоре в городе наладилась продажа настоящей обуви, а там и цены на фирменные кроссовки поползли вниз. Выгодно продал кооператив молодому армянину, купил магазинчик на Малороссийской, возле которого потом открылся кинотеатр.

Дверь в Автодор оказалась заперта изнутри. В вестибюле слонялся сторож.

— Уважаемый! — окликнул Топилин. — Подойдите на секунду!

Сторож сначала махнул на него раздраженно рукой, но потом, подумав, все же подошел. Щуплый подвижный старик, чем-то похожий на Иваныча. Выражение лица — как у запущенного секундомера: «Время идет, излагайте».

— Вы не могли бы…

— Закрыты! Выходной! — резанул сторож.

— Вы не могли бы меня впустить ненадолго? Я когда-то тренировался здесь, в вашем спортзале.

— И что?

— Да вот, ностальгия. Можно, я пройду в спортзал, посижу там?

— Шутишь, что ли? — он пожал плечами и развернулся, чтобы уходить. — Делать нечего.

— Отец!

Это обращение к посторонним пожилым мужчинам вызывало у Топилина рвотные позывы, но уж очень хотелось пройти.

— Пропусти, в натуре. Только с зоны откинулся, дай молодость вспомнить.

Сторож замялся. Для верности Топилин вынул из бумажника пятисотку, прижал ее к стеклу.

— Пусти, не обижу.

Сторож повертел головой, как будто ему давил воротник, и с примирительным ворчанием подошел к двери.

— Ладно. Раз такое дело.

Открыв дверь, он отступил в сторону.

— Только тсс… Начальство наверху. В комп лазит.

Топилин сунул купюру в брючный карман сторожа.

Тот стыдливо сморгнул.

— Куда идти, помнишь? Там открыто.

Ни ринга, ни тренажеров не осталось. В углу стопка матов. Для любителей побоксировать в дальних углах оставили мешок и грушу на пружинной растяжке. Включил свет. Не глядя в зеркала, прошел по залу. Снял пиджак, бросил его на маты и сел на длинную, винтом перекошенную лавку. Лавка качнулась, сердце екнуло: она и тогда качалась точно так же и громко топала, когда кто-нибудь шлепался на нее с размаху.

Зал арендовал Леха Фердинский по прозвищу Махно. Огромный двадцатипятилетний качок, словно скрученный из корабельных канатов. Лицо ясное, как небо над спящим океаном. Гагаринская улыбка — и красноречивая колотая рана под левой грудью.

— Парни, тренируйтесь хоть до утра, — говорил он, улыбаясь, в сопящий и лязгающий железом зал. — Только кто забудет ключ на вахту сдать, потом не обижайтесь.

Или:

— Парни, об одном всегда прошу: в душевой не ссыте, пожалуйста.

— Да мы не ссым, — отвечали парни.

Свое прозвище он получил, промышляя грабежом на польских дорогах: шерстил там без разбору соотечественников из бывшего Союза.

Топилин смотрел в пустоту зала и представлял, как Леха, разминаясь, идет вразвалочку. Потряхивает рукой толщиной с ногу большинства собравшихся. Приветствует корешков быстрыми крепкими объятиями.

Иваныч однажды занял у Лехи денег. Тот ссужал завсегдатаям Автодора под льготный процент, десять в месяц. Займы происходили на виду у всех, на старенькой школьной парте, стоявшей у входа. Вся бухгалтерия — роспись в школьной тетрадке, в таблице после фамилии и суммы. Беря в долг, Иваныч сказал, на дело. Леха решил, что бывший боксер, как все нормальные люди, занялся коммерцией: купит, продаст. Когда пришел срок возвращать, выяснилось, что Иваныч потратил деньги на то, чтобы отправить дочку за границу, гувернанткой работать. Не хватало до нужной суммы. Квартиру свою продал, снимал теперь жалкую каморку где-то на Соляном спуске. Иваныч предложил Лехе подождать, пока дочка встанет на ноги и вышлет деньги. Но Леха обиделся и ждать отказался.

— Я ж не благотворительный фонд, — улыбнулся Леха из-под штанги: слушая Иваныча, продолжал делать жим лежа. — Брал вроде на дело… Не мог, что ли, по-человечески попросить? Я бы дал… Неделю могу тебе накинуть из уважения. Не больше.

Кто-то из корешков, говорили, пробовал Леху урезонить — мол, прости старика, пусть как-нибудь отработает. Но Леха взъелся не на шутку.

— Мало того что развел в темную, как лошка, так даже не извинился. За человека не держит.

Макаркин в Автодоре больше не появлялся, и никто его в городе не видел. Всем все было ясно. Никто ничего не спрашивал. А Леха по-прежнему улыбался гагаринской улыбкой, говорил что-нибудь вроде:

— Парни, вы, когда блины на другой снаряд переставляете, вы потом возвращайте, откуда взяли. А то ходишь, ищешь. Пожалуйста.

— Хорошо, Леха, — отвечали парни.

После исчезновения Иваныча Топилин несколько раз занимал у Лехи долларов тысчонку-другую — говоря нынешним языком, перекрыть кассовый разрыв.

Двигаться, главное — двигаться. Движение — основа успеха.

Поднявшись с лавки, он снял сорочку, накинул на шведскую стенку. Подошел к зеркалам, на ходу втягивая живот. Втягивай, не втягивай, жирком зарос изрядно.

Приняв стойку, Топилин сделал несколько нырков и уклонов — влево, вправо. Потом апперкот и кросс через воображаемую руку противника. И еще — джеб, джеб, правый боковой.

— Чего стоишь, Саша?! Двигайся! Двигайся давай!

Он принялся кружить перед зеркалом, сыпля ударами. Волосатое пузо резиново качалось над ремнем. Недавний ресторан отзывался тяжестью и винной отрыжкой. Перейдя к мешку, Топилин принялся всаживать в него увесистые удары. В ушах стоял голос Иваныча: «Плечо доводи! Не тянись за кулаком! Опорную на носок!»

Серии давались с трудом: не то, разлаженно, без акцента.

Движуха, Саша, движуха. Но куда ты вырулил со своей движухой? Где оказался ты, чем гордишься? Был всех сметливей? Раньше всех завалился на спинку? Грамотно подстелился, это да. Мало у кого получилось с такой же грацией. Сворачиваются теперь, сердешные, в мучительный крендель.

Из бывших посетителей Автодора выше всех забрался Гоша Трофимчук. Дорос до строительной компании. Пока пробавлялся сборными коттеджами, все шло неплохо. В 2007-м занялся многоэтажным строительством. Арендовал участок, набрал дольщиков, инвесторов привлек. Высотка почти достроена. Когда начинал, договорился обо всем в Стройнадзоре, там обещали кругом уладить. Но человек, с которым договаривался, улизнул по болезни на пенсию — и выяснилось вдруг, что Гошина высотка строится слишком близко от заправки, что стоять она там никак по закону не может.

Топилин скоро выдохся. Большой палец правой руки припух и побаливал. Травмировал сустав с непривычки.

14

В Грековское я поступил, хотя баллы по профпредметам были досадно низкие. Даже карандашные работы, на которые я твердо рассчитывал, приемную комиссию не впечатлили. Прошел едва-едва, в самом хвосте.

Но дело сделано, я учусь в художке.

Мои однокашники — народ для меня загадочный. Я ожидал познакомиться здесь с такими же книжными выкормышами, каким был сам. Но будущие художники держатся странно. Пытаются изображать из себя Костю Дивного. Курят в туалетах. Обмениваются сальными шуточками. Поверить в их прожженную распущенность невозможно. Многих из них после занятий встречают мамы или бабушки. Непонятно, зачем все они решили играть в плохишей.

Положение добровольного изгоя, обживаемое мной, добровольно лишь отчасти. Но шел я к нему долго и последовательно. В школе я все-таки водился понемногу со всеми. Вступал в разговоры. Которые бывали достаточно поверхностны для того, чтобы казаться приятельскими. Здесь же я сразу постарался отмежеваться от всех — отойти и переждать. Художка не навсегда, и эти пижоны тоже. Сначала донимали, пытались растормошить молчуна. Не задружить, так посмеяться. Но потом я влепил самому неуемному в ухо — этот особенно успешно мимикрировал под Дивного, — и от меня отстали.

С первой любовью не задалось. Мерещилось много раз, но при внимательном рассмотрении каждая оказывалась не та, не такая, недотягивала.

А потом нагрянула Нинка.

То, что происходило между нами, любовью никак не назовешь.

Все выглядело довольно несуразно, как сама Нина.

Сначала мы были коллеги по отщепенству. В художке Нина, как и я, держалась особняком, притянув на свою орбиту исполинский спутник — толстушку Злату, которую насильно запихнули в Грековское родители, портные, много лет обшивавшие артистов любореченского цирка.

Нинка была безнадежно — и как-то неординарно, замысловато некрасива. Все, из чего она состояла, выглядело непарным, уложенным мимо пропорций, — но казалось, это не просто так, не от балды. Никаких ошибок — ее некрасивость существовала как будто в своей собственной гармонии.

Не помню Нинку в плохом настроении. Жизнь ее была светла и уютна и надежно заперта от любых обид. Кочевавшие по группе карикатуры Нина не замечала. В остроносых большеротых страшилах не узнавала себя в упор.

Мы с Ниной здоровались. Одалживали друг у друга точилки и карандаши. Обсуждали учебу в художке. В начале нашей путаной дружбы она, конечно же, отметилась банальностью, преследовавшей меня все мое детство: «А! Твой папа почти как Чехов! Врач и театрал». Но от банальности этой редко кто удерживался, это было как закончить поговорку, когда ваш собеседник запнулся и не договорил.

Вот, собственно, и всё. Но взгляды ее меня смущали.

На одном из первых пленэров Нина перешла в наступление. Преподаватель графики и композиции, добрейший и вечно осмеянный Виктор Юсупович, привел нас на лесистый холм за ботаническим садом, с которого открывался вид на восточную окраину Любореченска, и велел рассаживаться. Группа кинулась выбирать места на пологом травянистом пятачке за зарослями орешника. Мне же сразу приглянулся каменистый выступ слева от тропинки. Если смотреть оттуда, три кирпичные трубы: ликероводочного завода, кирпичного и самая дальняя труба районной котельной — выстраивались в ряд с равными просветами. Достаточно было правильно сыграть оттенком, размыв и утопив ненужные края, и низкорослый заводской Любореченск превратился бы в трехтрубный пароход, поставленный к пятнистым ботаническим зарослям на вечный прикол.

Я пристроил папку на колени и стал набрасывать.

Из-за кустов слышались шуточки-смешки одногруппников, призывы Виктора Юсуповича работать, а не хохмить.

Минут через пять ко мне перебралась Нина.

— Тоже здесь хочу, — сказала она, располагаясь левее и ниже по склону. — Отсюда хорошо. А там ничего особенного. К тому же вся толпа.

Она могла бы говорить что угодно. Слова были не важны. Нина источала то, что на моем тогдашнем языке обозначалось жутким словом «похоть» — о которой я с боязливым усердием читал у Толстого и с томительным любопытством — у Бунина. Возле Нины я ощущал похоть всем своим неопытным естеством, как язык ощущает укусы электрической батарейки.

— Ты много успел? — Нина разворачивалась ко мне вполоборота, широко отводя ногу и покачивая ею туда-сюда.

— Нет.

— Покажешь?

— Потом.

Она задрала юбку до бедер: «Жарко» — и развернулась ко мне лицом. Нина была моей ровесницей. Но смотрела глазами взрослой женщины, по какому-то недоразумению задержавшейся среди мелюзги. Ее набросок любореченской промзоны — беглый, еще не отененный — был таким же необъяснимо зрелым: ну, откуда она знает, что нужно выхватывать в первую очередь, рисуя завод или какое-нибудь депо с цистернами? Дюжина линий — и промзона уже на бумаге.

— Молодец, — буркнул Виктор Юсупович, постояв над Ниной.

И принялся тыкать своей складной указкой в мою папку, указывая мне на одутловатость контуров и неравномерность штриховки. Трехтрубного парохода, который я почти закончил, невзирая на парализующие Нинкины флюиды, Виктор Юсупович не разглядел.

Когда после занятия мы спускались с холма и впереди за деревьями показалась брусчатка и заборы, а группа кинулась в ближайший магазинчик в надежде найти там лимонад или мороженое, Нина отделилась от Златы и дождалась меня на развилке тропинки.

— Прогуляемся? — кивнула Нина вглубь рощи. — Если что, Златка скажет, что мы на троллейбус пошли.

— В смысле — прогуляемся? — пролепетал я и почувствовал, как вспотели штаны.

Нина удивленно вскинула брови. Будто мы с ней давным-давно договорились и я в последний момент пытаюсь все испортить.

— Ладно. Если недолго.

И я пошел.

— Я все смотрю на тебя. Один нормальный человек в группе.

«Нина?! — думал я тем временем. — Бред! Бредовый бред!» Но было интересно пройти еще немного, еще шажок, посмотреть, что там дальше.

Мы вышли на поляну с останками недостроенного кирпичного здания. Стройка замерла когда-то на уровне второго этажа, и со временем процесс повернулся вспять: тут и там обвалились края стен, в окнах бушевала зелень.

— Стой, — скомандовала Нина.

Я остановился, она оттянула меня в сторону от тропинки. Мне показалось, ее пальцы жрут меня, как щупальца плотоядного растения.

— Погода классная.

— Да.

— Люблю гулять в хорошую погоду. А ты?

— И я. Да.

— Смотри, что я у предков нашла, — сказала Нина и вынула из сумки несколько листков, испещренных фиолетовыми кривоватыми строчками.

Она стояла очень близко, я прикасался к ней то плечом, то бедром, я вдыхал ее теплый запах, от которого у меня ерзало и ныло внизу живота и в горле словно таял большой кусок масла. Грудь у Нины была маленькая и острая, как маковки инжира, я видел ее в расстегнутую сорочку.

— На.

Это была медицинская лекция «О половых отношениях мужчины и женщины». Заметив в моем лице что-то, что ее насторожило, Нина вырвала у меня листки и, найдя нужное место, принялась читать вслух:

— Тела мужчины и женщины должны быть чистыми, желательно после ванны или бани. Следует снять всю одежду, так как прикосновение голых тел приятно обоим, — Нина остановилась, оторвала глаза от бумаги.

Птичье лицо укололо нетерпеливым взглядом.

— Ничего себе, да? Лекция!

План ликбеза был продуман по-взрослому. Я слушал, замерев.

— Какое-то время следует целоваться в губы, нежно поглаживая чувствительные места друг друга, такие как грудь, бедра, ягодицы. В какой-то момент мужчина почувствует, что его половой член затвердел.

Смотрел в покачивающиеся смоляные волосы и боялся, что она не даст мне шанса сбежать. До сих пор самым… прикладным из того, что я читал, были гусарские письма Лермонтова, стыдливо испещренные отточиями редактора.

Нина со своими листочками была запредельна.

Прервать ее я не смел.

— Нет ничего предосудительного в том, чтобы касаться половых органов друг друга. Однако переходить к этому следует постепенно, убедившись, что ваши действия доставляют удовольствие супруге (супругу). Помните… — Нина повысила голос, собираясь зачитать, видимо, самое важное.

Но что именно призывал помнить автор лекции, я так и не узнал. Из развалин раздался сердитый мужской голос:

— Чё вы там гундосите, пионеры хреновы? Чё вас тут носит, придурков?

Говорившего видно не было. Лишь подрагивало в такт его словам деревце в одном из окон.

Я впервые открыто посмотрел в ее глаза, почувствовав приближающееся спасение.

— Бомж.

Нина наклонилась, подхватила с земли камень и с размаху запустила им в кирпичную стену. Мы побежали вниз с холма, гремя карандашами в фанерных пеналах.

— Там еще столько такого… кранты! — выкрикивала она на бегу.

С того дня Нина слегка приутихла. Она убедилась: мы созданы друг для друга, — и решила подождать, пока я с этим смирюсь.

Свое худое тело с бесконечной талией она носила так, будто его с секунды на секунду прихлопнет закрывающаяся дверь — и нужно успеть прошмыгнуть. И вечная улыбочка, и горящий глаз — казалось, ей хочется похвастаться своей ловкостью: оп, снова успела! В сидящей Нине было столько углов, сколько не в каждой скульптуре кубистов. Не знаю, осознавала ли она свою некрасивость. Отказывалась признавать? Жила ей назло? Или одна разглядела то, ради чего была сломана вся эта рутина стандартов и пропорций?

Улизнуть от Нины оказалось непросто. Притягательность запретного, преподносимого так запросто — как подают разве что в буфете компот, действовала медленно, но верно. Не прогнав ее сразу, я словно натолкнулся в какой-то момент на особый интригующий ракурс, в котором хитрой головоломке, казалось, вот-вот будет найдена изящная разгадка.

Ее работы все чаще хвалили. Мои почти никогда.

Нина терпеливо со мной дружила, время от времени совершая пробные вылазки.

Несколько раз ходили в кино. Однажды на выставку керамики.

Я всегда ее стеснялся. Она не могла не замечать. Но по своему обыкновению не придавала этому значения. Мы оба были белые вороны, для нее это все решало. Мои внутривидовые капризы, заставлявшие меня раз за разом ускользать от неизбежного, она великодушно прощала.

В конце весны Суровегин впервые дал отцу спектакль. Пока лишь новогоднюю сказку «Двенадцать месяцев» — и непонятно, кто будет играть: большинство «кирпичников» готовят с Суровегиным небывалую версию «На дне» — актеры без грима и костюмов, сцена вклинится в зрительный зал. Зато отцу предоставлена полная самостоятельность: никаких модернистских советов, никакого контроля. Суровегин даже деньги на костюмы раздобыл.

Давно мы не видели отца таким воодушевленным.

Его роман с Зинаидой, начинавшийся на моих глазах, я проворонил. Слишком поздно, когда ничего уже нельзя было изменить, раскусил, какую филигранную каверзу готовила нам судьба. Что-то она хотела этим сказать? Каких прозрений от меня добивалась? Или запросто, без всякой задней мысли, забавлялась на досуге своим умением плести парные кружева? Две истории: Зинаида и отец, я и Нина — разворачивались одновременно. И в Зинаиде, и в Нине был свой надлом… да что там, была ущербность: Нина некрасива, Зина пуста и зажата. И обе шли к намеченной цели упрямо, не отвлекаясь на сантименты. Хищницы-инвалиды. Они даже рифмовались: Нина-Зина.

Ни о чем не сожалел я так, как о своем просроченном инфантилизме.

Спектаклям в «Кирпичике» отвели два воскресенья в месяц, остальное время там грохотали рок-концерты и дискотеки да любореченские художники-концептуалисты выставляли свои загадочные, на что-то намекающие творения.

Лето еще в разгаре, но отец уже вовсю занят работой над «Двенадцатью месяцами». Выпросил отпуск в больнице, нырнул с головой. Актеров на спектакль кое-как наскребли. С Падчерицей проблемы. Лопухова отказалась наотрез. Она собралась замуж, и будущий супруг — видавший виды речной капитан запретил ей играть малолетних девиц: «И так разница в возрасте. Неудобно перед людьми». Другие актрисы «Кирпичика» не подходили кто годами, кто габаритами. Отцу предлагали пригласить кого-нибудь из профессионалов Любореченского драмтеатра — они охотно соглашались подшабашить в «Кирпичике» за ставку дворника или буфетчицы, — но папа, ко всеобщему удивлению, отдал роль Зинаиде.

Думаю, тогда они еще не были любовниками. И все могло сложиться иначе, не окажись речник Лопуховой таким самодуром.

В июле мамина директриса Клара Тимофеевна сломала ногу. Они сдружились в последнее время. И мама потащила меня с собой в больницу. На обратном пути заехали с мамой в «Кирпичик».

Во всем районе темень. Веерное отключение. Горят только уличные фонари. Отца в театре могло и не быть. Помялись, но решили проверить.

— Здесь, как же, — скрипит вахтерша. — Вон он, слышите? Голос.

Пропускает нас внутрь за такую же скрипучую дверь, поднимая повыше керосинку, которая мажет ее голову и плечи желтым маслянистым светом.

Из глубины «Кирпичика» доносится нервный гул.

— Что за репетиции в потемках-то?

Вахтерша кричит в самую гущу — туда, где коридор:

— Горррий Дмич-ч-ч! К вам пришлееее!

Стоим втроем вокруг керосинки, ждем ответа. Керосинка начинает коптить, сплевывает черные хлопья с желтого язычка. Голос в глубине здания замолкает, но ненадолго.

— Не слышит, — ворчит вахтерша. — Надо идти.

— Уже иду, — говорю я и ныряю в душную темноту коридора.

— Лампу-то возьми!

Лампа ни к чему. Я собираюсь удивить маму умением ходить по «Кирпичику» в кромешной темноте. «Да он как свои пять пальцев… с завязанными глазами…» Вытягиваю перед собой руки, иду мелкими шажками. Развилка, поворот. Снова коридор, «музыкальные» и «немые» доски, по которым я прохожу почти без промахов. Впереди качается свет. Сцена близко.

— Ты должна прямо сейчас взять и отбросить все это к черту! Взять и отбросить! — кричит отец. — Хочешь играть — играй. Играй! У тебя все для этого есть! Ясно? Я вижу. Сама себе мешаешь, Зина! Мешаешь сама себе! Ты, когда забываешься, и говоришь, как надо, и двигаешься. А потом — рраз! — вся окаменела, захлопнулась. Бе-бе-бе, — гнусавит отец. — Ауу! Зина! Нету Зины! Ты себе хозяйка или нет?!

— Хозяйка, Григорий Дмитриевич, — ноет Зина.

— Тогда бери себя в хозяйские руки и работай!

— Да, Григорий Дмитриевич. Я, что хотите… я все, я на все готова, только не прогоняйте.

— Да не прогоняю.

— Пожалуйста.

— Да не прогоняю! Но нужен прорыв, Зина. Пора уже.

Мимо сундука, на котором когда-то лежала трость, героически переправленная мной Сорину в правую кулису, прохожу на сцену.

Зинаида стоит, вытирая глаза уголком носового платка. Отец смотрит на нее рассерженно. Между ними табурет со свечой, вставленной в граненый стакан. Пламя свечи мечется от одного к другому, будто старается их помирить.

— Пап, — зову я.

Зинаида вскрикивает истерично. Отец молчит.

— Мы с мамой за тобой заехали, — говорю я и запоздало извиняюсь. — Простите, напугал.

Он бросается ко мне гигантскими шагами, хватает за руку и тащит за кулису, откуда я только что вышел.

— Да-да, заработался. Идем, поздно уже.

У самой кулисы останавливается, поспешно возвращается, берет свечу с табурета.

— Извините, Зина, — бросает смущенно, беря ее под руку. — Идемте вместе. Тут с непривычки шею можно свернуть.

…У них скорей всего и случилось в театре. Немного погодя. В какой-нибудь из гримерок? В кулисах? За фанерной перегородкой? В костюмерной, на ворохе сценических платьев, задиравших подолы вместе с рвущейся на волю Зинаидой?

Мама учит Зинаиду риторике. Сама предложила. Рецепт немудреный: почитать вслух, послушать. Папа упирался, но недолго. Зинаида ездит к маме в библиотеку, где в пропахшей клеем каморке слушает записи папиных чтений и сама читает маме монологи из пьес. Вечерами, когда отец на дежурстве, Зинаида приходит с ночевкой к нам домой. Они с мамой устраиваются в гостиной, и Зина учится говорить «с чувством, с толком, с расстановкой».

— «Я к вам пишу. Чего же боле? Что я могу еще сказать?»

— Нет, Зиночка, немного не так, — останавливает мама ее пламенную речовку. — Нужно начинать с обреченностью… «Я к вам пишу. Чего же боле?» Понимаешь, она все это давно пережила внутри, писала мысленно это письмо десятки раз, она повзрослела, сочиняя это письмо. И вот теперь, как будто в омут… «Я к вам пишу…» Попробуй.

Зинаида учится быстро.

Еще бы! На кону вся она цельным куском, все ее неустроенные не первой свежести годы, прожитые в одиночестве вдали от родных. Грязноватая общага при техникуме, пронизанная липким, но недолгим вниманием ровесников, а главное — стареющих бабников из числа преподавательского состава, разведенных, пьющих, считающих молчаливую пигалицу своей законной добычей. Ведомственная квартира. Рабочие с крепкими руками, ногти с кирпичной каймой. Мастера и начальники цехов — люди с репутацией — долго и по-разному ходят вокруг да около, чтобы потом предложить в лоб одно и то же… А на другой стороне жизни — в ореоле признания и всеобщей любви, подло атакуемый темными силами, — Григорий Дмитриевич, мой отец. Режиссер, волшебник. Большего никогда не будет. Ну и что, что чужое. Можно ведь краешком. Украдкой, как привыкла. Никому не помешав, ничего нигде не нарушив.

— Давай, Зина, давай.

— «Я к вам пишу. Чего же боле…»

— Во-от! Значительно лучше!

Если бы я сообразил, о чем на темной сцене при свете свечи прослезилась неисцелимая тихоня, я бы наверняка понял и остальное. Придя в себя, решился бы, возможно, на разговор с отцом. Поговорил бы с ним раньше, чем все полетело в тартарары. Всё могло бы сложиться иначе.

У отца бессонница. За полночь, убедившись, что сна ни в одном глазу, он спускается на кухню за валерианкой, хлопая тапками по ступеням. Я просыпаюсь и слушаю дальше: как он открывает кухонный ящик, как звякает пузырьком о рюмку. Под одеялом уютно. Ярко светит луна. Нежит голову не до конца рассеявшийся сон. Очень хочется пошептаться о чем-нибудь с отцом, все равно о чем, но чтобы по-взрослому и чтобы он не спешил отправить меня в постель — потому что завтра в школу и рано вставать… Но не решаюсь к нему выйти. Не знаю, каким его застану. Боюсь застать раскисшим. В щелке приоткрытой двери мелькает папина спина. Из кухни он пробирается тем же крадущимся шагом вверх по лестнице, только тапки теперь хлопают мягче.

Мама считает, что раз папа не может бросить «Кирпичик», ему нужно бросить работу и поступать на режиссерское. Папа ответил, что такого старого туда не примут. Расстроился, попросил не смущать его несбыточными прожектами.

Зинаида уже на расстоянии вытянутой руки. Но и мама не различает опасности.

Мама:

— Ты талантливый режиссер, Гриша. Настоящий. Если сделаешь Падчерицу из Зиночки, тогда тебе точно нужно все бросать и… Смоктуновский, если помнишь…

Папа:

— Марина! При чем тут Смоктуновский?! Мы же договаривались!

Мама:

— Так давай передоговоримся. Сейчас все только и делают, что передоговариваются.

Папа:

— Ты невозможна.

Мама:

— Ну, мне казалось, ты всегда во мне это любил.

Папа:

— Марина! Перестань! О чем ты? Все рушится! Какой там режиссерский?!

В те ночи, когда отца точит бессонница и он, сам того не зная, делится ею со мной, я погружаюсь в постыдные грезы о Нинке. Подробно думаю о ее ногах и руках. Ноги у Нины прямые и гладкие. О спине думаю. «Спина, — думаю. — Ровная. С лопатками». О затылке думаю тоже, почему бы не подумать о ее затылке. Если думать о Нинке по частям, некрасивости не остается и следа… Думать о губах опасно — о том, как упруго и влажно они впиваются в мои губы… или как они шевелятся, считывая с потрепанных листков слово за словом… Тревожно засыпая после дерзкой анатомической экскурсии, поутру я часто просыпаюсь с пятном на простыне, в слипшихся трусах. Доброе утро, физиология. Я стесняюсь тебя так же, как Нину. У меня слезы на глазах, я срываю с кровати простыню и готов брякнуться в обморок от одной мысли о том, что родители застанут меня нечистым. Это все Нина! Это она! Я не виноват! Благо, шкаф с бельем у меня в комнате, а в ванную со стиралкой можно прокрасться через веранду.

У Нины персональная выставка в фойе училища, где иногда вывешивают работы лучших из лучших. Незадолго до этого там красовались натюрморты и графика Димы Богуша. Нина выставила тематические серии: акварельную «Коты и крыша» и карандашную «Двое». В первой — коты, обитающие на крыше дома, который Нина видит из своего окна, во второй — силуэты, он и она: идут рядышком по парку, лепят снеговика, пьют чай.

Ах да! Времена были трудные.

Советский Союз закончился совсем. В телевизоре все воевали со всеми.

Мой орден героев, живущих по правилам, непосильным и не обязательным для остальных, в этих битвах не участвовал. Мы были готовы. Мы были бы крепки… Но почему-то все битвы обходили славный город Любореченск далеко стороной. Мы даже выступили однажды. Небольшим отрядом. Но не застали сражения.

Незадолго до скандала с Зинаидой-Падчерицей, в дни августовского путча девяносто первого, мы с мамой отправились в центр Любореченска защищать молодую российскую демократию. Был второй день путча. Мама бегала от радио к телевизору, следила за новостями. Я следил за матерью. (До сих пор я был уверен, что политика ее мало интересует.) Губы поджаты, пальцы сцеплены в замок — всё выдавало в ней крайнюю степень взволнованности. Как назло, в районе отключилась телефонная связь. Позже выяснилось: экскаваторщик зацепил кабель. Но в тот вечер этого не знали. Один из телерепортажей от стен Белого дома спустил наконец взведенную пружину. Живое кольцо. Живые, полные решимости лица. Люди стояли ночь и расходиться не собираются…

— Всё! — сказала мама, кладя ладонь на стол. — Нужно ехать в центр. Наверняка там сейчас… — она помолчала, глядя на меня. — И ты со мной.

В ту минуту я понял, что означала мамина отстраненность от политической истерии, захлестнувшей всех и вся вокруг. Плевать в телевизор, как делали соседи? Воевать друг с другом? Совать в равнодушные руки прохожих пафосные, скверно отпечатанные листовки, как делала баба Женя? Втягиваться с друзьями отца в нескончаемые дискуссии о судьбах родины, проклинать тех или этих, предсказывать развязку очередной депутатской бузы? Учитель, библиотекарь — всю жизнь она провела в окружении слов. И вдруг оказалось, что довольствоваться словами не желает.

Схватка Ельцина с Горбачевым, уличные демонстрации, верховные прения и потасовки, да еще неоказаки, колоритные и наглые, которые расхаживали по Любореченску то с хоругвями, то с транспарантами, провозглашая себя хозяевами края, — казалось, ничего этого мама не замечала. Лишь однажды, когда Ельцин, подойдя к стоявшему на трибуне Верховного Совета Горбачеву, ткнул пальцем в листок и, буровя его взглядом, велел под хихиканье зала: «А вот почитайте!» — мама вскочила и выключила телевизор. Сказала, опуская глаза: «Он же перед ним как тряпка».

…Отец пришел тогда после полутора суток работы: ночное дежурство, потом — за очередного уволившегося. Из его отделения тогда часто увольнялись. У мамы уже были готовы бутерброды, чай в термосе. Мы ждали одетые в гостиной.

— Мы к обкому, — сказала мама, выходя к отцу. — Возможно, на всю ночь. Ты с нами?

— Зачем? — удивился отец, застыв с задранным локтем, наполовину вынутым из рукава пиджака.

— Как зачем? — удивилась в ответ мама. — В стране военный переворот. Люди выходят на площади. Ты видел, что в Москве творится? Телевизор включали?

— Д-да, — пробормотал он. — Включали.

— Ты едешь, нет? Мы тебя дожидались.

Отец устало привалился к стене.

— Мариш, всю ночь как белка в колесе. Пятерых приняли. Двое тяжелых. Потом целый день… еле ноги приволок.

— Ясно.

Мама шагнула к двери, я поспешил за ней, хватая с пола приготовленную авоську с термосом и бутербродами и стараясь не встретиться взглядом с отцом. Я понимал, что он устал. Но ведь особый случай — история творится за окном, течет расплавленной лавой, и крепкие руки героев могут лепить из нее новый прекрасный мир…

Долго ждали автобуса. На остановке толпились молчаливые нервные люди. В те годы с транспортом в Любореченске было совсем плохо. Вечер был теплый и ветреный. Как раз подходящий. Я даже успел представить, как на ветру колышутся и хлопают флаги. Пришел автобус. Влезли, слушая вялую перебранку пассажиров с водителем. Ехали молча. Я смотрел на пустоглазых людей, которые окружали нас в вечернем автобусе, и предвкушал встречу с другими — с благородными защитниками демократии, с цветом Любореченска, с храбрецами, способными остановить танки, если придется.

Мы вышли на остановке перед обкомом. Пустая улица. Редкие прохожие. Любореченск тогда рано затихал по вечерам. Ветер гнал обрывки газет и брошенные пакеты. Из парка доносились резкие рок-н-рольные аккорды. Под памятником стоял бомж, закутавшийся в матрас: гитарист мешал ему спать.

— Идем, — кивнула мама. — Значит, возле горкома стоят.

Быстро прошли квартал, что отделял обком от горкома, и, выйдя к мохнатым елочкам, окружавшим серую многооконную глыбу, замедлили шаг. И здесь — ни души. Тишина. Фонари включены только у входа. Обрывки газет вперемешку с пакетами, черные тени.

Мама какое-то время стояла, задрав голову на помпезно-топорный фасад, — а спящий горком смотрел на нее, мутно поблескивая оконными стеклами. И не был этот блеск тревожен или зловещ. Даже как будто наоборот — кроток был и добродушен. Будто сонные очкарики уставились вопросительно: чего прибежали, что за переполох?

— Никого, — сказал я.

Из сумрака к маминым ногам вышла толстая белая болонка. Остановилась, обнюхала.

Мама развернулась и под тявканье перепуганной ее порывистым движением болонки пошла на остановку. Я с трудом за ней поспевал. Чай в термосе булькал.

Родителям стали задерживать зарплату. Наша семья, никогда не голодавшая, осваивала странную пищу — заварную лапшу «Анаком» и «Досирак» (последний, впрочем, вскоре сменил название на более благозвучное «Доширак»).

Мама попробовала продавать книги. Простаивала на толкучке дни напролет, покупали редко.

Отовсюду несло упадком. Жизнь настала балаганная, крикливая. Свобода оказалась не призом, а всего лишь лотерейным билетом. Не похоже, что этот билетик был выигрышный.

Яна Букина из десятого «Б» стала пропускать школу. Ее видели вечерами на Красноармейской, которую облюбовали любореченские путаны. В мини-юбке, накрашенная. Букина стала проституткой. Я впервые услышал это слово вживую. С Букиной мы однажды стояли рядом в спортивном зале на всесоюзной линейке — миллион лет тому назад, когда СССР еще казался вечным. Ей тогда напекло на солнце голову, она вцепилась мне в руку и попросила вывести ее из зала. Мы медленно шли под ручку вдоль шеренги пионеров, а завуч строго окликал нас в мегафон: «Вы куда? Дети, вы куда?» Какой-то шутник ответил за меня: «Под венец!» — и зал грохнул от смеха… Когда слух о Яне докатился до Полугога, он пришел к нам на урок физкультуры, поставил ее, одетую в трико, в белую облегающую футболку, перед строем.

— А правда ли, — спросил он, встав с ней рядом и глядя поверх наших голов, — что ты, Яна, проститутка?

Букина вспыхнула, собиралась что-то ответить. Но задохнулась и выскочила из зала. Было так тихо, что я слышал, как она добежала до второго этажа, как хлопнула дверь туалета.

— Та-ак. Так-так.

И ушел, бросив у самого выхода:

— Продолжайте урок.

Через неделю, утром, прямо на школьной лестнице, Полугога избили. Двое коротко стриженных парней. Сделали свое дело быстро и молчаливо. Когда они ушли, Полугог встал на лестнице на четвереньки, долго не мог подняться на ноги.

Понимать происходящее было трудно. Будто взялся читать книгу, в которой перемешаны страницы и номера страниц зачем-то замазаны.

В поисках разъяснений я еще тесней жался к родительскому кругу. Увы, здесь было все то же. Люди обесцвечивались. Волны потопа, в которых они бултыхались, смывали с них краски одну за другой. Разговоры папиных знакомых сделались полны обиды и ненависти и очень скоро — скучны. В их проклятиях, адресованных то Горбачеву, то Ельцину, не было и тени того щеголеватого сарказма, с которым они совсем еще недавно высмеивали осточертевший Совок. Они приходили такие обычные, такие мелочные. Лирики и вольнодумцы превращались в тех самых мещан, которыми мама так меня стращала.

На время подготовки спектакля отец запретил нам с мамой появляться в «Кирпичике». Сам он пропадал там дни напролет. Похудел, брился редко и кое-как. Однажды заявился в шапке задом наперед.

И вдруг, за две недели до премьеры, Суровегин предложил отменить «Двенадцать месяцев». Падчерица, еще недавно удивлявшая всех неожиданно живою игрой, вдруг начала заикаться, рыдать на сцене. Отец упросил Суровегина постановку не отменять и обещал, что к премьере все будет как надо.

— Как надо, — повторял он на разные лады, бродя из угла в угол. — Как надо.

Весь он был там, в своем «Кирпичике», где вот-вот на волшебной полянке с зимними ландышами решится его дальнейшая судьба.

Незадолго до первой генеральной репетиции «Двенадцати месяцев» маме доложили, что Зинаида-Падчерица, оказывается, не промах и вовсю увивается за ее мужем. Уже срывался с запинками снег и в лужах плавали ледяные корки. То ли баба Женя не удержалась, то ли кто-то из общаги. Знаю точно, что мама с отцом об этом не говорила. Ну, увивается и увивается. На то он и режиссер, чтобы в него молоденькие простушки влюблялись. Казалось, мама даже растрогана известием о влюбленности Зиночки в своего мужа.

На премьеру «Двенадцати месяцев» напросилась Нинка.

15

Одинокий фонарь. Далеко, в конце квартала. Не светит почти. Так… тлеет кошачьим зрачком из-за угла. Мусор, черные провалы дворов. Редкие прохожие, неотрывно глядящие в разбитый тротуар у себя под ногами: не угодить бы в яму. «Дохлый мерзавец!» — думал Топилин, стараясь взбодриться.

Впервые в жизни, кажется, он ненавидел кого-то без стеснения и душевных ужимок, и надо же — это был покойник. Не знакомый ему покойник. Случайный прохожий. Мертвый случайный прохожий. Совершенно случайный в его жизни мертвец.

«Сволочь! Пришел, скопытился. А ты давай расхлебывай».

Смятение, охватившее Топилина в зале Автодора, прошло и забыто. Мало ли что пригрезится. Выстроил то, что строилось. Детальки были только такие — по-другому не сложишь.

Весь день злость на не к месту усопшего помогала держать себя в тонусе. В какой-то момент он даже ощутил вожделенный холодок безразличия. Уладить это дело показалось не сложней, чем уволить проворовавшегося прораба.

Но вот он стоит у подъезда новоиспеченной вдовы, курит вторую подряд, и его знобит от предвкушения непоправимого.

«Готовься, уже скоро. Прямо сейчас. Готов?»

«Нет!»

Страх, черт возьми. Тот самый страх, с которым выскакивал из машины, выискивая в разрубленной фарами тьме силуэт человека: «Живой, пусть останется живой!»

Тогда, на трассе, со страхом справился быстро. Глядя на распластанное тело, подумал: «Не жилец», — и тут же следом, взахлеб: «Не я убил, не я!» И узел распустился, сердце перестало скулить. Траурную возню на виду у бывших шахтеров осилил без труда. А пятиминутного разговора с глазу на глаз со спокойной покладистой женщиной — боялся.

Что за блажь, Саша?

Из-под фонаря вышла молодая пара. Девушку догоняла связка воздушных шаров, бодаясь друг с другом и с ее плечом. Держа ниточку рукой, спрятанной в карман куртки, другой рукой девушка обнимала за плечи своего парня.

Не ожидал. По пути сюда подробно обдумывал, подбирал слова — чтобы коротко и ясно, по возможности с достоинством. «Позволите? Я ненадолго». Войдет, изложит. Скорбный излом в плечах. Чуть-чуть. Чтобы обозначить уважение к горю — но и статус свой соблюсти. В этой истории он исполняет функции посредника. Гражданин А, неумышленно причинивший смерть гражданину Б, имеет, что предложить гражданке В, вдове гражданина Б. Состоящий в приятельстве с гражданином А гражданин Г это предложение излагает. Только и всего. Проблема? Нет проблемы…

«Лучше использовать латинские литеры, — посмеивался он. — А то “гражданин гэ” звучит… с неуместным намеком, да. “Гэ” не должно доставаться тому, кто тащит из говна облажавшегося товарища».

Как бы то ни было, он изложит — ей решать.

Откуда паника, Саша?

Топилин затоптал окурок, покосился на щербатую, будто оспой изъеденную дверь подъезда — и со злостью отвернулся. Как трусливая девственница — сжимался и просил немного подождать. Казалось, попросту не сумеет войти. Сунется — и упрется лбом, шагу не сможет ступить: натурально — стена, куда ж ты прешь?

Позвонить Антону: «Слушай, здесь стена. Не могу. Ты лучше сам».

Парочка с шарами прошла мимо. Парень смеялся, энергично мотая головой. Девушка, улыбаясь, говорила жеманно: «Фууу. Перестааань».

«Нужно бы проще, Саша, проще. Мир пасет простота. Вперед, Саша, левой-правой, хватит сопли жевать».

Переглянулся с далеким фонарем.

В кармане пиджака заиграл мобильник. Топилин в этот момент затягивался, поперхнулся дымом. Вытащил мобильник: Анна.

— Саша, вы собирались прийти…

— Да-да, подхожу уже, — ответил Топилин. — Рядом.

— Алло? Саша, вы меня слышите?

— Анна Николаевна, я возле подъезда, буду через минуту.

— Хорошо.

За оспяной дверью распахнулось дореволюционное парадное. Каменный гулкий пол. Свет еле-еле сочится в слуховые окошки. Смертельно разит мочой. Лестница широкой спиралью уходит вверх, к черной глазнице купола.

«Позволите? Всего на пару слов», — мысленно повторял Топилин, вдыхая трущобный аммиак.

На втором этаже свернул с лестничной площадки в освещенный коридор. В который раз за эти дни — унылая, набившая оскомину картина. Возле дверей квартир выставлены коробки, санки, обрезки плинтусов, ведра, веники, всевозможные шкафы, буфеты, горки: двухметровые амбалы и пигмеи-пузанчики, с клеенкой вместо стекол, с навешенными на врезанные «ушки» замочками. Разномастный хлам, тянувшийся прерывистыми шеренгами по обе стороны коридора, смотрелся как разбитое ополчение, которому почему-то именно он, Топилин, проводит последний смотр. Сейчас дойдет до конца строя, даже не утруждая себя командирским рыком, махнет: «Разойдись», — и все эти хмурые вещи, гремя и поскрипывая, унося погибших и раненых, уковыляют в небытие.

Нужная квартира, двадцать седьмая, под самой лампочкой. Возле двери тумбочка с замком, лыжи, укутанный тряпкой таз.

— Саша, вы? — послышалось из-за двери, едва он подошел.

— Я. Простите за опоздание. Пробки. И за беспокойство еще раз простите.

Дверь открылась. Последние слова договаривал, стоя перед Анной лицом к лицу.

Скулы тяжеловаты для таких тонких губ. Глаза чуть раскосые, остренький нос. Лицо, в которое всматриваешься, гадая: красивое — нет? Антон, к примеру, всматриваться не любит. Его женщины — галерея эталонов. Разные, но считываются с первого взгляда.

«Тьфу ты! Лезет этот Антон! Достал!»

— Может, все-таки пройдете? — повернувшись к Топилину спиной, она двинулась вглубь квартиры.

— Извините. Замотался.

Повесил плащ на крючок возле занавешенного зеркала. В лежбище пыльной женской обуви поискал глазами тапки.

— Разуваться не стоит. Полы не мыла.

Добавила совсем тихо, видимо, самой себе:

— Завтра вымою.

Заведя руки за шею, она подтянула узел платка.

Топилин последовал за Анной через обшитый мореной доской проход шириной с вагонный тамбур.

Высоченный потолок с закругленными углами, с посеревшей от пыли лепниной. Дощатая терраса тянется над тамбуром и дальше до боковой стены, вдоль которой в комнату спускается лестница.

Указала подбородком на стул возле массивного антикварного стола с резными ножками: присаживайтесь. Сама прислонилась к комоду, на котором стояла фотография мужа. Два угла рамки перетянуты траурной лентой.

«Привет, Серега. Снова я. Зачастил, да. Что есть, то есть».

Топилин сел.

Спохватившись, что пауза затянулась, брякнул:

— Много воздуха тут.

Обвел взглядом комнату — будто демонстрируя хозяйке: вон сколько воздуха.

Анна уселась напротив. Сложила руки одна на другую. Узкие ладони, ногти короткие. Чтобы с пробирками, стало быть, сподручней управляться.

В комнате повсюду черно-белые фотографии: на стенах, на полках книжного шкафа. Советский пленочный фотоаппарат «Практика» на стенной вешалке возле входа в тамбур. Фотоувеличитель вытянул из угла стальную суставчатую шею. Рассмотрел два ближайших снимка: букет осенних кленовых листьев на краю парковой скамейки; растрескавшаяся мельничная лопасть, валяющаяся у основания стены.

Никаких следов присутствия взрослого сына.

— Ваши фотографии?

— Сережины.

— Вы говорили, простите, — припомнил Топилин.

— Саша, спасибо вам еще раз за помощь.

— Не стоит…

— Вы говорили, что у вас ко мне вопрос.

— Да-да. Простите.

Выложил руки на стол. Теперь они сидели, зеркально повторяя позы друг друга. С комода его взгляд настырно ловил господин покойник: ему тоже было интересно.

«Э, нет, братец. Ты бы уже не лез».

— А сын с вами не живет? — спросил вдруг.

— Нет, — ответила Анна спокойно. — Он в общежитии. Влад спортсмен. В общежитии при Академии футбола.

— Ясно.

Снимок над диваном: испещренная проводами, прокопченная заводская стена, в стене окно с грязным до матовой непрозрачности стеклом, на котором кто-то недописал: «Мы зде…»

— Не столько вопрос… У меня к вам предложение, Анна Николаевна. От Антона. От Антона Степановича.

Говорил позорно сбивчиво, только что не заикался.

— Антон… Степанович хотел бы как-то загладить свою вину… Понятно, что… это трудно. Невозможно… Жизнь человека… но… Такое стечение обстоятельств. Так вышло… и…

Анна с прежней своей невозмутимостью ждала, когда Топилин доберется до сути.

— Предложение, Анна Николаевна, состоит в том, что Антон… хотел бы подарить вам… предоставить вам… двухкомнатную квартиру. В новом доме. Отличное место! Центр, возле Дворца пионеров… Чтобы загладить вину… хоть как-то.

Поползла опасная тишина. Эту тишину нужно было разогнать поскорее, пока не залепила все отверстия, каждую пору, не склеила руки-ноги. Как капля древесной смолы, падающая на муху: кап — и точка. Была муха, теперь артефакт. Можно любоваться, рассматривать ее усики-ворсинки, выпученные бутончики глазок. «Тараканы прибегали, все стаканы выпивали. А букашки — по три чашки, с молоком с крендельком: нынче муха-цокотуха артефактнулась».

Нет, лучше продолжить говорить. Пусть даже сбивчиво.

— Сергея все равно не вернуть, — Топилин вздохнул печально. — И у Антона могут быть серьезные неприятности. Он очень переживает. А квартира отличная, не сомневайтесь. В элитном доме.

Пока говорил, не заметил, как перевел взгляд на траурное фото. Сергей смотрел прямо перед собой и, казалось, напряженно обдумывал поступившее предложение.

Анна поднялась, медленно прошлась по комнате. Черная ткань льнула к спине. Тонкая щиколотка. Плечи широковаты. Утопив руку в складках занавески, прикрыла балконную дверь. В комнате, отсеченной от уличного шума, стало слышно, как за стеной ругаются дети, два мальчика.

— Девяносто метров жилая. Две лоджии. Большие. На разные стороны. Вид из окон чудесный. Семнадцатый этаж. Лифты на отдельной ветке. Даже если в районе авария, они не отключаются. В общем, элитный дом. Во всех отношениях.

Обхватив себя руками, она медленно дошла до кресла. Сняла висевшее на спинке полотенце. Убрала полотенце в шкаф.

Профиль у нее четкий, но не резкий, уверенным мягким росчерком.

«У вас изящный профиль», — непременно говорил Топилин женщинам с изящным профилем, за которыми начинал ухаживать. Если к профилю прилагался интеллект — высказывался более пространно. Про Венеру Милосскую, на которую противопоказано смотреть сбоку, про рисунки Нади Рушевой, в которых идеальное чувство этого коварного ракурса.

Анна вернулась к комоду. К мужу.

По накатанному не получится, мог бы сразу догадаться. Другой рубеж, трудный. Сложней предыдущего.

— Еще меня просили передать… Только вы поймите правильно, Анна Николаевна… вопрос щекотливый… Антон надеется, что вы согласитесь прекратить дело за примирением сторон. Это несложно. Вполне законно. Абсолютно законно.

Она по-прежнему молчала. Вдруг заметил — улыбается. Присмотрелся: так и есть, улыбка. Грустная. Или желчная?

В дверь вкрадчиво постучали.

— Открою, — будто подумала вслух.

Она скрылась в тамбуре. Топилин принялся рассматривать странную террасу, сооруженную, очевидно, для того, чтобы в комнате появилась спальня: за балясинами перил виднелся краешек кровати.

Анна вернулась с пожилой соседкой в цветастом байковом халате, появление которой Топилин решил проигнорировать. Гостья, впрочем, тоже Топилина не замечала.

— Как ты? — спросила Анну с приторным сочувствием.

Та ответила с прохладцей:

— Как полагается, Софья Петровна.

— Хотела спросить, это… может, чего надо?

— Нет, спасибо.

— А то это… не стесняйся.

Ощущение от разговора — будто смотришь кино с дублированным переводом и понимаешь, что переводчик все нещадно переврал.

— Ты ела сегодня, нет?

— Я ела, Софья Петровна, — ответила совсем уж ледяным тоном.

Пауза. Стоят, смотрят друг на дружку колюче. Явно не в подругах.

— Если что нужно, ты говори смотри. Не стесняйся, — завела по новой Софья Петровна.

— Спасибо.

— Что — «спасибо»? — мягко укорила Софья Петровна. — «Спасибо, спасибо». Соседи все-таки. Хочешь супчика? А? Свежий. Принести?

Женщины играли в какую-то свою игру, смысл которой Топилин не улавливал.

— Спасибо, Софья Петровна.

На этот раз в голосе Анны звякнул металл.

Еще несколько утомительных реплик, и Софья Петровна ушла.

— Супчика она мне принесет, — проворчала Анна.

Пожалуй, довольно. Все сказал, что нужно.

— Я пойду, извините, — Топилин бочком скользнул от стола в сторону тамбура. — Так будет лучше. Вы обдумаете. Завтра созвонимся, встретимся. Все обговорим.

Сумбурно вышло. Но дольше он не высидит. Она его услышала. Все ясно как божий день. Закрываем дело — получаем квартиру, живем дальше. Не девочка, обойдется без уговоров.

— Мы собирались разводиться, — сказала Анна и посмотрела через плечо на фото Сергея.

— Что, извините?

— Незадолго до его смерти договорились окончательно. Он на даче жил. Давно. С прошлой весны.

— Да, вы говорили.

— За неделю до его гибели договорились о разводе.

— Ясно.

Ну, это совсем уж лишнее. Даже вдумываться не станет. Пропустит мимо ушей. О разводе они договорились…

— Анна Николаевна, я пойду. Вы обдумайте. Я вам позвоню завтра.

Она обняла себя за локти.

— Всё твердил, что новую жизнь начал.

— До завтра. Извините.

Пересек комнату, нырнул в тамбур.

Может и отказаться. Тогда суд — и тут уж адвокат всем займется.

— Созвонимся.

Разминулся с толстым задумчивым котом, выскочил в вонючее парадное.

Очевидно, теперь следует напиться. В баре. И кого-нибудь снять там. Студентку из универа. Вся из себя, вся такая разнонаправленная. Напряженно рассуждает о жизни, хохочет над пошлыми шутками.

Возле «Тигуана», уперев руку в заднюю стойку, справлял малую нужду в темноту двора пьяный старикашка.

— Пшел вон, — крикнул Топилин, и старик, не прекращая мочиться, как цирковой медведь, косолапо разбрасывая ноги, ушел за дерево.

Выбравшись из узких ломаных переулков, прошитых стайками мрачных подростков и одиноких прохожих без взглядов и почти без лиц — они напоминали капсулы, посланные по трубам пневматической почты, Топилин выехал на светлый и широкий проспект.

Итак, напиться.

Решил ехать в «Сусанина». Сосновые стволы вместо колонн, колоды вместо стульев. Бар облюбовали манагеры средней руки. Попадется на глаза знакомым — ничего страшного: место не слишком тухлое. По достижении желаемого можно будет, приплатив охраннику, загнать машину во внутренний дворик «Сусанина», а самому взять такси. Можно Милу потом вызвать. Если на месте безрыбье.

Остановился на светофоре. Лицо Владика мелькнуло в потоке пешеходов. Лишь на мгновение повернулся к кому-то из сопровождавших его друзей-товарищей — и снова утонул в трикотажном капюшоне. Шел упруго, враскачку. Руки по локти в карманах.

Загорелся зеленый, Топилин включил аварийку и потащился следом в крайнем правом ряду.

Влад шел в компании с тремя приятелями. Одеты по-разному, разного роста, ухватки разные. Но чем-то главным, чем-то корневым — одинаковые. Что больше всего напрягало Топилина в юношах из переулков — так это их ненарочитая, прирожденная будто, одинаковость. Конвейерный синдром. Будто не у матерей с отцами родились-выросли, а у пары плодовитых станков. Считай-сводный-братец Руслан старше этих лет на пять. А сунь его сюда — и войдет, как карта в колоду. Неужели так было всегда, и любая молодежь — не папино и мамино, а конвейерное? Серия тинейджеров такая-то, номер смены, отметка ОТК… Похоже на то. В своих ровесниках не замечаешь, а как только замелькает перед глазами поколение next, тут все сразу и повылазит…

«Но как с ним Анна язык общий находит?»

Компания расположилась возле подземного перехода. Двое закурили.

Топилин притормозил метрах в десяти. Стоял, мигал аварийкой. Не собирался прятаться. Даже был бы рад привлечь внимание Влада. Интересно, как он себя поведет, если заметит, что за ним следят?

Вот так же мигали оранжевые огоньки над телом его отца, улегшимся поперек обочины.

«Вряд ли Влад захочет сюда приехать», — вспомнил Топилин слова Анны.

Вспомнил, каким увидел его, когда нес венок с лентой «Прости и покойся с миром». Неподвижный, герметичный. Казалось, пришел, только чтобы отцепились… А все же, разглядывая подростка, который вдруг перестал быть одним из нескольких одинаковых, — паренька, умевшего сохранять равнодушный вид на похоронах собственного отца, Топилин не сомневался: присутствие Влада при разговоре с Анной здорово осложнило бы дело.

«Ну да, — нехотя признавал Топилин. — У этого за пазухой припрятано».

Влад развернулся к нему лицом. Не может не заметить он чертовы огоньки. И в салоне светло от уличного освещения. Разглядит, узнает, бросит своим пару слов. Подойдет своей снующей походочкой… или вместе они подойдут.

Надо чё, нет? Чё вылупился?

Топилина почему-то занимало, правильно ли он догадался, что Влад в ссоре с матерью. И был ли он в ссоре с отцом?

Можно и самому подойти: «Вечер добрый, парни. Может, посидим где-нибудь? Выпить надо позарез, не с кем». То есть нельзя, конечно. Лучше бы держаться подальше от Влада со товарищи. Есть вероятность запороть поручение Антона. Но это и заманчиво, по правде говоря.

Телефонный звонок. Незнакомый номер.

— Алло? Саша?

Елена Витальевна. Никогда раньше ему не звонила.

— Здравствуйте, Елена Витальевна.

— Здравствуй, Саша. Не помешала?

— Нет, Елена Витальевна. Слушаю вас.

— Мне очень нужно с тобой поговорить, Саша. Очень важный разговор.

— Конечно, Елена Витальевна.

— Ты не мог бы сейчас подъехать?

— Куда? Нет-нет, никак, — спохватился он и приврал на всякий случай. — У меня встреча важная через десять минут.

— Надолго?

— Думаю, надолго.

— Ой-й-й, — протяжно воздохнула Елена Витальевна. — Правда никак не можешь? Это в центре, возле «Семирамиды».

— Никак. Извините.

Помолчав, она снова вздохнула:

— Ну ладно. Только ты обещай мне говорить правду. Ладно?

— Обещаю, Елена Витальевна.

— Перекрестись.

— Что?

— Перекрестись, пожалуйста.

Топилин почувствовал, что краснеет.

— Вы все равно не видите.

— Я-то не вижу, — согласилась Елена Витальевна. — Но Он все, Сашенька, видит.

Покраснел так, что уши пекло.

Елена Витальевна, должно быть, посчитала, что во время паузы Топилин осенил себя крестным знамением. Она продолжила.

— Скажи мне, Саша… как есть скажи: Антон не виноват… в случившемся?

Топилин молчал, сопел в трубку. Елена Витальевна усилила натиск.

— Как на духу скажи. Я, вот те крест, Антону твои слова не передам.

— Елена Витальевна…

— Может, ты при нем не мог правду сказать, так я специально без него… Скажи, если он виноват. Выпил, может. Или скорость превысил. Или, может, отвлекся.

«Совсем охренела, клуша старая?! Ты что ко мне с такими вопросами лезешь? Я что тебе, за все ответчик? Наемная совесть, а?! Сынок твой взвалил на меня всю эту хрень! Заставить он себя не может! Еще ты тут! Дура елейная!»

Но ничего этого Топилин не сказал. Только в трубку подышал.

— Я так переживаю, Саша. Я места себе… Ой! — вдруг вскрикнула Елена Витальевна так, что Топилин на другом конце невольно поморщился. — Осторожней, что ты! — возмутилась она.

— Алло? — переспросил Топилин.

— Да это мне тут массаж делают, Саша. Невралгия разыгралась, — сказала она. — Ужасно себя чувствую… Ужасно все это, ужасно!

Помолчала.

— Да, вот так лучше.

Топилину:

— Это я массажисту.

Массажисту:

— Нет, масла не нужно.

Топилину:

— Саша?

Топилин:

— Да.

— Скажи же мне, не мучай. Только правду скажи. Виноват?

— Нет, Елена Витальевна, Антон ни в чем не виноват. Ни в чем. Как на духу. Вы извините, мне пора бежать. Человек подошел.

— Ох-хо-хооо…

На том и распрощались.

Пока он разговаривал с Еленой Витальевной, Влад со своей компанией исчез.

Далеко не успели бы уйти. За угол завернули, спустились в переход. Нырнули в ближайшее кафе. Отыскать несложно. Напиться с ним — со всей этой однояйцевой компашкой, так даже лучше. Может интересно получиться… если получится… а в общем, гори оно все.

Отключил аварийку, перевел рычаг коробки на «драйв».

Проще нужно. Попроще, Саша.

16

Нина явилась в бордовом бархатном платье с вырезом на один бок. К закрытому плечу приколота небольшая крахмальная роза с лепестками всех цветов радуги.

— Что, немодно? — виновато спросила она, встретив мой взгляд. — Сама сделала.

Я пожал плечами. Сам я был в школьном костюме и отцовском галстуке, незаметно подколотом снизу булавкой.

Глаза у Нины горели так же сочно, как в роще, когда она отрывалась от листков, испещренных фиолетовыми строчками медицинской лекции. Я был настроен легкомысленно: а что там все-таки дальше, если еще один маленький шажок?

— После спектакля за кулисы пойдем. Если хочешь.

— Конечно, Саш!

— Там будут премьеру отмечать.

— Здорово.

Мама была предупреждена заранее, что Нина никакая не моя девочка, что мы с ней просто дружим — дружим, и всё.

— Хорошо, хорошо, успокойся, — насторожилась мама. — Вы дружите. Так бывает.

Я познакомил маму с Нинкой в зале «Кирпичика» коротко и четко: «Мама, это Нина», — и мама сказала нараспев, ласково при этом улыбаясь: «Я так и поняла», — мол, теперь понятно, сынок, почему ты так на дружбу напирал.

Сражаясь с предательской зевотой — поздно лег, зачитался, я сидел между Ниной и мамой в первом ряду. Нина воровато придвинула свой локоть к моему.

Когда сцена повернулась и хижину с пакостной Мачехой сменила зимняя чаща, где в поисках подснежников должна была замерзать несчастная Падчерица, пришедшие на свидание со сказкой ребятишки и сопровождавшие их взрослые увидели задумчивую голую тетю, на которую сыпался торопливый бутафорский снег. «Охеррреть!» — разорвал тишину голос невидимого осветителя, и луна, дрогнув, из тускло-апельсиновой сделалась ярко-белой. В зале загомонили мамаши. Нина впилась в мое запястье.

У Зинаиды были широкие бедра с выпирающими костяшками крестца и низкая грудь, выкатившаяся крохотными бочонками. Бумажные снежинки, помедлив, соскальзывали на бок, в стороны от темных сосков. От ее лица, доработанного гримером, было не отвести глаз.

Повзрослев, я часто думал: для скольких мальчиков и девочек — вчерашних октябрят и пионеров явление голой Зинаиды на сцене «Кирпичика» стало событием немеркнущим, багажом, который пришлось тащить через перевал половой зрелости… Сколько фобий и постыдных перверсий зародилось в ту самую минуту, когда поворотная сцена Дома культуры открыла изумленным детским взорам все то, что должны были скрывать поэтичные обноски Падчерицы.

В моем мозгу бумажный снег дал щедрые всходы.

Когда примерно через полгода на развороте журнала «Огонек» я наткнулся на репродукцию картины Аркадия Пластова «Весна. В бане» — от нахлынувшего желания чуть не задохнулся. И начались мои навязчивые грезы о девах нагих в кисее снегопадов. После армии, сделавшей меня более-менее нормальным, по крайней мере жизнеспособным человеком, я при случае норовил заманить обнаженных под снег. Но как-то все не сходилось: то отношения сворачивались до первых морозов, то девушка оказывалась мерзлячкой и не желала выскакивать из сауны. Когда у меня завелись первые нормальные деньги, я вспомнил, что на войне все средства хороши, — и решил расправиться со снежной дурью без церемоний. Несколько раз, дождавшись снегопадов, нанимал проституток, которые за двойную плату, крепко разогревшись спиртным, соглашались исполнить мой придурошный каприз. Не помогло. За деньги это не лечилось. Но с годами прошло само.

17

— Антон, она сегодня ничего не ответила. Завтра будет ответ. Потерпи до завтра.

— Может, я подскочу к тебе? Расскажешь подробно. Ты где?

— Слушай, я сейчас не в кондиции. Спать хочу, не могу. Рассказывать нечего.

— Не ответила?

— Ни слова.

— Совсем? Так, может, — нет?

— Что?

— Говорю, может, она откажется?

— Не откажется, не должна. Всё хорошо будет. Но только завтра.

Вместо «Сусанина» очутился в местечке под названием «Дыра». Пропустил нужный поворот, начал объезжать квартал, чтобы вернуться, — и заметил вывеску.

«Сусанин завел в дыру», — хмыкнул он, оценив приключившийся каламбур, и нырнул вправо, в пустой кармашек парковки.

В «Дыре» было громко и дергано. Компании кислотных юношей и девушек, прибившиеся к ним, еще не достаточно кислотные, товарищи — скованные, неосвоившиеся. Ровесник Топилина затих в дальнем углу в волнах сигаретного дыма. Как мурена в засаде: мягкотелый, но сразу видно — хищный. «Не помешаю?» — мысленно обратился Топилин к мурене.

Музыка наглая. Лезет нахрапом, будто лапает.

Уловил в пульсирующем полумраке заинтересованный взгляд. Что там? Маечка, штанишки. Пожалуй, сойдет.

Три подряд виски под сигаретку — и по телу поползло щекочущее тепло.

Маечка, далеко не уходи! Еще немного.

— Налей-ка. Односолодового.

— У меня односолодовый закончился. Нужно в кладовку сходить. Подождете?

— Ну нет. Лей, какой есть.

— Вы мне назовите какой, я налью.

— Тьфу ты! Ну, «Джим Бим» давай.

— Ваш «Джим Бим», сто граммов.

Проще, Саша, проще. И не верти же ты носом: простота — не удел простаков. В простоте зоркость нужна. Чтобы не вляпаться. А интеллигентские мессы своей маменьки оставь ее интеллигентским катакомбам. Это не про то, как выжить, это про то, как умирать. Правильно и красиво. Любя невозможное. Блюдя осанку и биографию.

Напротив — уже порядком поднабравшаяся Катя в занятной маечке: на майке кот, на каждой сиське по глазу. Катя наклоняется к столу — глаза прищуриваются. Опускает плечо — кот подмигивает. Откидывается на спинку стула — выпучивает глаза так, что, кажется, вот-вот вылезут из орбит.

— Катя, ты любишь котов?

— Обожаю.

Делает вид, что не улавливает ход его мыслей. Выпрямляет спину, смотрит в сторону, давая ему возможность наиграться с котом в гляделки.

— У меня дома ангорский. И они не лезут, кстати. Нет, лезут. Но пылесосом прошлась, и чисто. Я ангорских люблю. И персов еще. А у тебя есть? Какой?

— А у меня нету. Никакого.

Опьянеть не получилось. Сначала показалось, всё идет как надо. Вроде бы разобрало. Но теперь — чем больше пьет, тем дальше от хмеля. Глупо. Да и кот на самом деле — не радует.

— Ты учишься, Катя?

— Уже отучилась. На мерчендайзера.

Катя при теле. Пожалуй, даже с некоторым перебором. Наверняка быстро вспотеет, будет источать тот сладковатый сдобный запах, свойственный свеженьким пышкам, который каждый раз сбивает Топилина с сексуальных позывов на гастрономические. Бывает, везешь в гостиницу — порох. Перед таксистом неловко. Заведешь в номер — нимфа, только успевай. А в постели вдохнешь поглубже: булочка, сытная булочка… чего бы такого сжевать?

— Я вообще-то сестру жду. Задерживается что-то.

— Как сестру зовут?

— Роня.

— Что? Это кто? — удивился Топилин. — Роберта, ро-о-о… Рояна? Рамаяна? Арина?

— Да не. Ну, по паспорту Оля. Но она так не любит.

— Ааа… И где же Роня?

— Приколись! — Катя будто все это время ждала этого вопроса. — В пробке стоит. На мосту авария. Прикинь, «Газель» с цветами перевернулась.

— С цветами?

— Жесть! Полмоста в гвоздиках. Может, поехали, глянем? А? По приколу.

Не поехал. Катя немного поуговаривала и пустилась в подробный рассказ о том, как в прошлые выходные потеряла мобильник в маршрутке, но потом нашла.

«Хорошо, что болтливая, — мимоходом отметил Топилин. — Слова сейчас не помешают. Особенно такие. Вот какие-нибудь такие в самый раз».

И Катя — в самый раз. В часы мимолетных депрессий, следуя классическому рецепту, Топилин предпочитал сисястых, которые глупей. Они тонизировали и примиряли с окружающей средой. В то время как глупые без сисек обостряли ощущение бессмысленности.

— А еще я в последнее время стала замечать, что цифры забываю. Это вообще засада. Например, к подружке потусить пришла, а номер квартиры забыла. Капец. То ли 22, то ли 33. Наугад набираю, они, козлы, меня не впускают. Ваще! Потом на работе забыла номер ряда, в который бакалею выкладывают. Потом день рождения сестры. Не этой, а другой, двоюродной. Пятого мая или седьмого?

Из Катиных цифр в голове соткался и раскосматился буйной бородой математик Перельман, который сначала доказал неведомо что, а потом учудил неведомо что.

— Катерина, — переходя вдруг на «вы», перебил Топилин очередной монолог о забытых цифрах. — А давайте-ка выпьем за Перельмана.

— За кого?

— За Перельмана. Который математик.

— О! Я один анекдот знаю про математика. Короче, встречаются две подруги. Одна такая: «Как твой парень? Все еще занимается математикой?» Другая: «Не хочу больше слышать об этом мерзавце. Вчера позвонила ему, а он сказал, что приехать не может, потому что трахается с тремя неизвестными».

Пить за Перельмана расхотелось.

— Так что за Перельман? — спросила Катя, отсмеявшись.

— Сотрудник мой. У него вчера день рождения был.

— Ты что, математик?

— Почти. Инвестор.

Задумавшись над услышанным, Катя пожала плечом, отчего кот на ее майке удивленно шевельнул бровью.

Выпили.

— Так вылетит что-нибудь, и хоть ты лопни, — сказала Катя, ставя фужер на стол и облизывая губы. — В последний раз, прикинь, забыла пароль на пластике. И бумажку, где записывала, потеряла. Не могу вспомнить, и все. Неделю мучилась.

И Топилин вспомнил про Милу. И про полный багажник еды, купленной позавчера.

— Почапала я в банк, что делать. Вышла на остановке — и вспомнила. Вот, блин, как будто на стене передо мной циферки написались: девяносто восемь… — она осеклась и огляделась. — Короче, вспомнила.

Скоро Катя отправилась в туалет, Топилин расплатился и вышел из бара.

Было начало первого, но казалось — глубокая ночь. Тишина, машин не слышно.

«Ничего, — решил Топилин. — Разбужу, извинюсь».

Телефон милой Милы был отключен, и что-то подсказывало Топилину, что для него он отключен навсегда. Внесен в черный список, отлучен и предан анафеме. Ехать и просить прощения не хотелось ни в коем случае. Да и как знать, вдруг кто-то другой уже занял его место в этом гнездышке гарантированного позитива.

Мэйл пошлю: «Решил жениться. Не поминай лихом».

Ватное небо свесилось низко, на самые крыши. В клочковатый разрыв выглядывала луна. На лавочке возле автобусной остановки лежал, подрагивая, человек — икал.

Топилин пристегнул ремень, завел и медленно, на черепашьей скорости, отправился на набережную. Уже и не припомнит, когда садился за руль под мухой. Боязно. Есть мнение, что беда не ходит одна. Мало ли… Подсунет ему костлявая Сережиного товарища. Одного из тех, бывших коллег, — в ботиночках, измазанных рыжим суглинком. Выйдет такой на середину дороги, галстук по ветру, макушка в лунном отливе, прокричит на весь ночной Любореченск: «От Сереги, дружка моего незабвенного, пламенный привет!» — и шлеп под колеса… А все же нужно рискнуть. Устроиться с бутылкой у реки, пустить себя корабликом по течению. Посмотрим, что из этого получится. Вдруг подумалось: давно не оставался наедине с собой. Странное наваждение. Холостой, бездетный — что и говорить, он часто оставался один.

Встал подальше от моста, вышел. Вокруг густые тени. За каменным парапетом тлеет река. Противоположный берег, застроенный складами и причалами, изодран фонарями в черно-белые лохмотья. В районе грузового порта заломлены к небу остроугольные конечности кранов.

В багажнике пованивало протухшим мясом. Взяв пакеты, Топилин пересек аллею и выложил ношу на лавку.

Отошел в сторонку, устроился с бутылкой бурбона над бормочущей зыбкой водой, облокотившись на широкий парапет. Вокруг не было ни души, но откуда-то из темноты доносился истошный дурашливый смех, напоминавший лай гиены. Подростки: помечают ночную территорию.

Под эти зверские звуки Топилин отпил — и обреченно подумал, что вряд ли посещение набережной принесет ему что-то, кроме очередного приступа любореченского неуюта.

У Анны с мужем все было кончено еще до того, как он шагнул Антону под колеса.

Зря она об этом заговорила.

Прицепилась как банный лист.

Вот делать тебе, Саша, больше нечего, как думать о ее отношениях с покойным мужем.

Река разливала угрозу — некормленая пустота, подползающая вплотную. Даже хохот гиен — для пущего правдоподобия.

Снова лезла в глаза полоска шеи под обрезом траурного платка.

Отпил еще. Алкоголь наотрез отказывался входить в контакт с организмом.

На западе, на далеком изгибе реки, вырос луч прожектора, поднялся, лизнул один, другой берег, установился посреди фарватера. Топилин смотрел, как в приближающемся мареве отраженного света медленно тяжелеет контур баржи. Выглядело в общем умиротворяюще, но тут баржа коротко взвизгнула сиреной — и со стороны набережной грянул ответный многоголосый визг.

Боже, какая тоска.

Заткнув бутылку, спихнул ее в воду. Она поплыла, призывно виляя и посверкивая горлышком. Сюрприз какому-нибудь глазастому рыбаку.

Вернулся к машине, уселся возле нее на лавку, запрокинув голову.

Плоскость. То ли борт баржи, то ли пасмурное небо. Луна. Или прожектор. Неважно.

Задремал.

Проснулся от озноба. Колотила частая крупная дрожь. Собаки, урча, рвали прижатый к парапету пакет, разбрасывая бананы и шоколадки, мешавшие добраться до мяса.

Он встал и быстрым шагом пошел к машине.

Он знал, чего хочет.

Будь что будет. Пусть звонит ментам. Режет ножиком.

Взять ее, трахнуть, отыметь светлоглазую сучку.

Спастись, выжить в проклятой пустоте.

Представил, как это будет.

— Пусти.

Она непременно бросит ему: «Пусти». Холодно, с презрением.

Будет сопротивляться.

Ногти гвоздями впились в горло, поверх кадыка. Знает куда. Больно. Давай-давай. Положено.

Оттолкнул ее руку, прижался губами к шее. Засопела, ослабила хватку.

Возня. Ее ладони.

— Пусти, тварь!

Так скажет: «тварь». «Пусти, тварь».

— Не пущу.

Дернулась. Ждал этого, успел перехватить поперек поясницы.

Дышит часто, но ровно. Не задыхается. Крепкая одинокая самка. Не кричит, не зовет на помощь. Всё по-честному, кто кого.

— Я не отпущу, — прошептал, смеясь. — Ни за что.

Забилась с силой, с которой он не смог уже совладать. Вырвалась. Вполоборота к нему. Поймал ворот халата, стащил вниз, до сгиба локтей…

Не спала, открыла сразу. Анна была без платка. Из-под халата белели лодыжки. Окинула его быстрым взглядом с головы до ног.

— Ты плавал?

Топилин проследил за ее взглядом, оглядел себя. К куртке на животе прилипло речное растение. Прилетело откуда-то на парапет. А он прижался.

— Гулял, — сказал он, отклеил бурый стебель и запихнул в карман. — По набережной.

Прислушивался к себе: от исступления не осталось и следа. Тихо и тепло.

Куда подевал? Только что было.

Развернулась и пошла в комнату.

Узкие голые пятки. Ухоженные, как и ожидалось, беленькие.

Топилин закрыл за собой дверь, повесил изгвазданную куртку на вешалку и прошел следом.

Она действовала на него как волнорез: мчался, предвкушая, как обрушится и сомнет, — но вот добрался, и сам не заметил, как утих.

— Решил не звонить. Заявиться по старинке.

— Я у окна стояла, когда ты подъехал, видела… Вино будешь? Хорошее.

На столе стояла полупустая бутылка красного.

— А я виски хлестал.

— Тогда не надо, наверное, вина. Голова будет болеть.

— Ну уж нет. Давай пить вино.

Анна переставила бутылку к нему поближе.

— Не берет сегодня, — сказал он. — Но я бы не прочь за компанию.

— Соседей не встретил?

— Нет, никого.

— За компанию, — повторила она, как бы обдумывая эти слова, и кивнула в сторону кухонного закутка. — Бокал возьми.

Он пошел и взял бокал в настенном шкафчике. Бокал не натерт, заметил машинально, в разводах после мытья.

Все шло не так, как представлял.

Возвращаясь, поискал глазами Сережу. Не нашел.

— Убрала, — сказала Анна. — Хотя бы до утра. Хотелось одной побыть.

— Не ладили с ним?

— Нет. Особенно в последние годы. Плохо жили.

Стоя у стола, Анна допила, поставила бокал. Топилин подошел, поставил свой бокал рядом, налил обоим. Они отпили по глотку, поглядели друг на друга вопросительно.

— Садись, — кивнула она. — Что стоим?

Они сели.

— Какой-то ты другой пришел.

— Так сколько выпито.

— Так не берет же.

Улыбнулись. Анна покачала головой. Смотрела на него и качала головой.

— Сережа работу сначала бросил, — сказала она, как будто продолжив недавно прерванный разговор. — Говорил, надоело чужую тупость опылять. Говорил, сам тупеет, растрачивается… Журнал затеялся выпускать. Поиграл, одним словом, в издателя. Все, что мы на квартиру копили, — вбухал, меня не спросил… Вообще-то он всегда в семье добытчик был. Пока не надоело ему.

«Нет, не сейчас, — взмолился Топилин. — Пожалуйста, не сейчас».

Поднялся, подошел к ней.

Она посмотрела на него снизу вверх — все так же спокойно, будто и теперь не происходило ничего необычного.

Топилин наклонился, потянулся к ней руками. Анна поставила бокал на стол.

— Да-да, конечно, — сказала она и поднялась навстречу.

Целовал ее тонкие, устрично скользкие губы и думал: нужно будет время, чтобы ужиться с этими верткими губами.

Нужно будет время.

Отстранился немного, распустил пояс халата. Анна отвела плечи назад, помогая халату распахнуться. Вот они, крошки. Все это время помнил их короткие толчки через ткань — ветер тогда был сильный, сорвал с нее шелковый платок. Топилин подул, и ожившие соски вздрогнули, затвердели. Поцеловал снова.

— Анечка.

По слогам просмаковал — мягкое, плавное.

Ну, всё. Наконец-то.

Присела, навалившись плечом. По очереди подкидывая колени, сняла трусики и медленно выпрямилась.

Топилин разделся тут же, где стоял. Тихо посмеиваясь, она придерживала его, пока он возился с брючинами, потом с носками.

— Не убегу, — шепнула, сбрасывая халат за спину. — Не убегу же. Постель наверху.

Потом постель, потом.

Притянул ее к себе, пробежал руками по спине, по кругленьким крепким ягодицам.

Когда начал ее разворачивать, она вдруг уперлась, собиралась что-то сказать, но в следующую секунду уже поддалась, встала послушно к нему спиной, расставив ноги. Он положил руку ей между лопаток. Легла локтями на стол.

— Только не грубо.

Перед ним кишели женские тела. Извиваясь и ворочаясь, слепо наползая друг на дружку, они все тянулись куда-то, чего-то искали. Словно прожорливые гусеницы на только что обглоданной ветке. Было весело за ними подглядывать. У него долго не получалось, но потом он сосредоточился и крикнул. Гаркнул погромче. И похотливые гусеницы тотчас прянули в его сторону, замерли — а потом начали складываться, пускать отростки, превращаясь в стройную голенастую саранчу.

— Потише, мужчина, — сказали ему.

Он обернулся и с заискивающей улыбкой извинился перед пышнотелой голой бабенкой, сидевшей за компьютерным столиком возле двери. Та глянула на него строго и продолжила месить клавиши. Она наклонялась к лежащему на столе листку, с которого перепечатывала, и груди ее устало присаживались на клавиатуру, а в мониторе с бешеной скоростью начинали сыпаться буквы.

Террариумные женщины с легким шлепком бились о стекло и падали навзничь, широко раскидывая руки и ноги.

Мимо со стопками документов ходили настоящие женщины. Разумеется, голые. Топилин умело сохранял невозмутимый вид. Нельзя показаться мужланом, непривычным к присутствию настоящих голых женщин.

За возвышавшейся перед ним дверью кабинета его ожидало что-то важное.

Он точно не знал что.

Сегодня долго не принимают.

Открыл глаза, приподнялся на локтях. В голове приключился короткий обвал, будто повернулся неловко в темном чулане.

Анна сидела на краю кровати, к нему спиной.

Горел неяркий свет внизу.

Топилин растер ладонями лицо, разгоняя сон.

— Сейчас, сейчас, — бормотал он. — Уснул, прости. Ухожу.

Она кивнула.

Спустился вниз, собрал рассыпанную возле стола одежду. Как водится, не сразу отыскались носки. Один обвился вокруг ножки стула, второй дожидался хозяина у комода.

Последний час, два… или сколько там это заняло… оно того стоило.

Вспомнил, как мир возвращался по крупицам. Ее вдох — и выдох. Шаги под окном. Стук трамвайных рельсов издалека, цокот голубиных коготков по жестяной крыше. А потом этот дурацкий сон.

— Ухожу.

Что еще забыл сказать? «Спасибо? Увидимся? Созвонимся?»

Второй раз за ночь Топилин уходил по этой лестнице. Вдруг представил, что идет по ступеням и никак не дойдет до конца. Виток, еще виток, и еще… Что-то там заело в изработавшемся пространстве — он так и будет гулять взад-вперед по темной каменной спирали. На всякий случай ускорил шаг.

На улице двинул прямиком к тому дереву, за которое вечером отогнал писающего старичка. Справил нужду, отправился к машине.

Плюхнулся на сиденье, заводить не стал.

Как хорошо… почему так хорошо? Ну да, ну да — сладость греха и так далее… Думать сегодня, к счастью, не обязательно. Завтра.

Опустил окно, закурил.

Вспомнилось вдруг, как в юности натолкнулся на парочку — согрешившую, видимо, совсем недавно. Была зима. Безлюдный морозный вечер. Припозднился в городе, долго ждал трамвая. Шел домой с остановки, слушая, как поскрипывает под подошвами снег, — и, завернув за угол, увидел их. Шарахнулся от неожиданности. Мужчина и женщина. Молодые. Он уходил, она вышла его проводить, стояла в проеме приоткрытых ворот. Он был одет по-зимнему: меховая шапка, толстая куртка. Она в легком халатике, в тапочках с помпонами, прикрывает ладошкой вырез под горлом. Согнула одну ногу, так что внутренняя сторона ляжки — разгоряченная розовая плоть, выглядывает из-под приподнявшейся полы.

Мужчина явно смущен — тем, как она стоит открыто в проеме ворот. И тут еще какой-то отрок из-за угла. Только что поцеловались, сожрали друг друга поцелуем, он сказал: иди, холодно. И сам сделал несколько шагов, уходя. А она осталась стоять. И тогда он вернулся и вот стоит, мнется, пускает носом пар. Ей не холодно. Она улыбается, и в лице у нее такое, что у юного Саши Топилина бегут мурашки… Возможно, эти двое были любовниками. Возможно, он наведался к ней, пока муж в отъезде. До утра остаться нельзя. И прощаться на улице нельзя. Соседи увидят. Но длится утробная нега, держит на привязи…

В окнах у Анны свет стал ярче. Включила торшер. Скоро появилась сама с сигаретой. Дымок потянуло в открытую форточку.

Анна наверняка его видела. Покурили так, на расстоянии, но вместе.

Пусто. Блаженно пусто. Все осталось там, наверху. Растеклось, размазалось по молочной коже. Нечем ему закончить эту ночь, кроме как пылким воспоминанием из юности. За долгие годы черты их стерлись. Но главное: выражение губ, глаз, розовая мякоть под халатом — сохранилось нетронутым… Топилин без труда переместился туда, в морозную ночь. Стоял в меховой шапке, чуть разведя в стороны руки, в легком недоумении:

— Почему не уходишь? Иди.

А она улыбается ему лукаво и счастливо и не уходит.

В ее окне погас сигаретный огонек. Топилин вдавил окурок в забитую пепельницу.

Теперь бежать. Пока темно, пока никто не видит.

Сейчас хорошо. Остальное завтра.

18

Я видел Суровегина только однажды — когда он вышел на сцену, чтобы увести голую Падчерицу. Я совсем иначе его представлял. Он был живчик. Совсем не красноносый. Шел, разворачивая на ходу шумный плащ и перетягивая на себя внимание обалделой публики. Укутав Зинаиду плащом, махнул кому-то за кулисами, потом погрозил кулаком вверх. Луна тут же погасла, на сцену выскочили несколько Месяцев. Они подходили к Зинаиде с опаской, будто боялись, что она оскалится и прыгнет, выпустив вампирские клыки.

— Уважаемые зрители! — сказал Суровегин, когда актеры, едва касаясь плаща вытянутыми руками, повели Зинаиду со сцены. — Примите мои глубочайшие извинения. Нервный срыв. Простите великодушно.

На следующий день Суровегин позвонил и попросил отца уйти из «Кирпичика».

С Нинкой все закончилось вскоре после этого. На субботнике, когда мы украшали большую аудиторию к Новому году, я собрался духом и нагрубил ей гадко и отвязно, при свидетелях. Она сказала, опуская глаза:

— Зря ты, Саша, — но с тех пор ко мне не подходила.

Зинаиду поместили в психиатрическое отделение Первой городской больницы.

Баба Женя была осведомлена о том, как развивались события. Она рассказала маме по телефону. Телефон у нас был старый и громкий. И баба Женя была — старая и громкая. Я подслушал, затаившись на лестнице, — впадая в потливый ужас от мысли, что мама может меня услышать или заметить мое отражение в зеркале прихожей.

Баба Женя рассказала так. Когда слухи о папе и Падчерице доползли до мамы и папа об этом догадался, он решил прекратить свой производственный левак. Объяснение состоялось в кабинете Суровегина, куда на время постановки «Двенадцати месяцев» отец получил допуск. Зинаида реагировала бурно. Рыдала. Папа прыскал на нее водой. После этого посыпались одна за другой провальные репетиции, и спектакль едва не был отменен. Зина караулила отца возле «Кирпичика», добивалась с ним встречи. В конце концов они о чем-то договорились.

— Видимо, у нее, — повторила баба Женя дважды, тщетно дожидаясь маминой реакции. — Или еще где. Потому что в «Кирпиче» ходили на отдалении, как корабли в нейтральных водах.

— Дальше.

— А дальше, Марина Никитична, ты сама все видела. Ты прости, что я вот так… на Григория Дмитрича доношу… Но как мне быть? Мы с тобой подруги… не знаю, женская солидарность…

— Как она?

— Зина? Ну, как… шизофрения.

— К ней никто не ходил?

— К Зине?

— К Зине, да. Никто не ходил?

— Нет. А что к ней сейчас ходить? Она не в себе, на лекарствах.

— Гриша узнавал, из кататонии ее сразу вывели. Первый раз у нее.

— Ну… не знаю… думаешь, надо к ней сходить?

— Нет, не надо. Я сама.

19

Въехав на территорию «Ауры», Топилин притормозил и отключил звонок на телефоне: предстоял вечер в семейном кругу Литвиновых. Подрулил к гостинице — и охранники поморгали ему прожектором. Никак не запомнит: прошлым летом перед гостиницей постелили белый мрамор. Идея Антона. Сам предложил Голикову, сам все организовал. Теперь там парковаться нельзя — покрышки, как выяснилось, мрамор портят. Паркинг на мраморе — только для самых важных столичных гостей.

Переставил машину на асфальт поближе к въезду, пошел пешком.

В голиковской «Ауре» останавливались гастролирующие поп-звезды. Сам Литвинов-старший, любореченский министр строительства, проводил здесь иногда выходные.

История успеха Голикова всегда нравилась Топилину изяществом и лаконизмом. Женя Голиков, в советские времена директор Главного универмага, купил участок, когда на нем располагалась незаконная свалка, а на противоположном берегу догнивала брошенная еще при Брежневе автобаза. Голиков отстроил на месте свалки гостиничный комплекс «люкс», пригласил Литвинова-старшего, только что возглавившего областное министерство строительства, сообщил ему, что лучший номер в гостинице зарезервирован за ним на год, и за десертом как бы невзначай посетовал — мол, вид из номера, увы, подкачал. Министр присмотрелся — действительно, увы. Через полгода заброшенный недострой на противоположном берегу снесли, на его месте высадили рощу. Теперь из «Ауры» открывается лучший вид на Любореченск — тот самый, который Женя Голиков разглядел еще тогда, когда здесь простиралось царство твердых бытовых отходов.

Министр Литвинов расположился на мощенной пегим плитняком площадке, метрах в ста от реки. От площадки вниз, к привозной нежно-бежевой гальке пляжа, убегал пологий склон, засаженный газоном с вкраплениями клевера и душицы. По пляжу гуляла невестка с внуками.

— Мам, там сколько лягушек! — крикнул Вова, показывая Оксане в сторону камышей.

— Ну да, — рассудительно заметила Маша. — Они как прыгнут.

Человек, вылавливавший сачком мусор у берега, шутливо квакнул.

На дубовой резной скамье, с клетчатым пледом на коленях, Литвинов-старший смотрелся живописно. Спокойная вольготная поза — рука заброшена на спинку, загоревшая кисть свисает расслабленно. На столе пузатый коньячный бокал, наполненный на два пальца. Топилин с удовольствием признавал в министре Литвинове человека, умеющего пользоваться своим положением со вкусом — в отличие от высокопоставленных чурбанов, заполонивших любореченскую администрацию. Все свои дела, в том числе отпускные, умел он устроить без сучка, без задоринки. В семье Литвиновых наверняка догадывались, что семинары для частных инвесторов, на которые Степан Карпович ежегодно уезжает в Сочи и с которых возвращается умиротворенный и загоревший, вряд ли имеют прямое отношение к инвестициям — скорее, к потреблению. Но он столь добросовестно соблюдал конспирацию, ограждая Елену Витальевну от неприятных слухов, так твердо придерживался принципа «не во вред семье» — любые эксцессы в связи с сочинскими семинарами Степана Карповича были совершенно исключены.

— Выпьешь чего-нибудь? — предложил Литвинов-старший вместо приветствия.

— Спасибо, Степан Карпович, чуть позже.

— Что так?

— Я бы кофейку.

— Ааа… Cafe, cognac, cigare? Блюдешь? Ну-ну.

Он несколько раз отрывисто нажал на кнопку рации.

— Слушаю, — откликнулась рация.

— Нам бы кофе.

— Большую чашку черного, — подсказал Топилин.

— Большую чашку черного, — повторил Литвинов-старший.

— Большая чашка черного, — согласилась рация. — Это всё, Степан Карпович?

— Пока всё.

Топилин поискал глазами, куда присесть.

— Да садись, — Степан Карпович похлопал по скамье.

Топилин сел на свободный край.

Солнце клонилось к западным холмам, от реки наползал сырой холодок. Издалека помахав рукой Топилину, Оксана не спеша отправилась с детьми к гостинице.

— Как же так вышло, Саша? — вздохнул Степан Карпович, переходя к делу. — На трассе.

Пожав плечами, Топилин ответил:

— Выскочил под колеса. Невозможно было среагировать.

Ждал, конечно, что и Степан Карпович вслед за Еленой Витальевной примется расспрашивать его лично, с глазу на глаз, как все случилось. Подготовился. Знают ведь наперед, что он скажет. Но словно обязательную церемонию исполняют — непременно спросить у него: «Как все вышло? Антон виноват?»

— Антон не пьяный был, нет? — продолжил Степан Карпович.

— Ни грамма.

— Так он же тебе машину эту продал в тот день. Не обмывали с ним, нет?

— Нет.

— А то люди разное болтают.

— Зря. Антон, кстати, тест после ДТП проходил.

— Ну… тест, — теперь министр Литвинов пожал плечами.

— Нет, Степан Карпович, тест реальный. Точно. Без дураков.

— Ладно, что ж… На месте Антона любой мог оказаться.

— Да.

— Антон говорит, ты ему помогаешь дело уладить? Вдова там осталась… Нужно ей помочь, это правильно, — одобрил Степан Карпович. — Нужно.

Принесли кофе, Топилин выпил его не спеша, любуясь закатом под рассуждения министра Литвинова о том, построят ли когда-нибудь в Любореченске метро.

Подъехал Антон с Еленой Витальевной.

— Подай руку, Тоша.

— Сейчас, мам, секунду.

Елена Витальевна, с укладкой по случаю возвращения мужа, на шпильках и в новом шарфике поверх легкого светло-серого плаща, подошла к мужчинам, расположившимся на дубовой скамье. Степан Карпович поднялся ей навстречу, придерживая на весу плед. Супруги молча обнялись. Поднялся и Топилин, уступая место Елене Витальевне.

— Здравствуй, Саша, — поздоровалась она печально.

— Здравствуйте, Елена Витальевна. Как ваша невралгия?

— Спасибо, Саша, полегче.

Здороваясь с Топилиным за руку, Антон немного оттер его боком в сторонку.

— Чего она тянет? — спросил нервным шепотом. — Не хочет?

— Обдумывает, — ответил Топилин. — Не нужно торопить.

— То завтра, то послезавтра, — проворчал Антон. — Больше ждать не могу. Мне уехать нужно.

— Уехать? — удивился Топилин. — Сейчас?

— Позже обсудим.

Елена Витальевна вздохнула.

— Такая неприятность, Стёпа. Я прямо места себе не нахожу.

Степан Карпович молча дотянулся до бокала, глотнул коньяк, словно приглашая жену выговориться.

— А в городе, Степ, знаешь как говорить станут… Никому же не интересно, как на самом деле было. Публика у нас какая… Скажут: еще один гонял как сумасшедший, человека сбил ни за что, — всплеснула она руками. — Сколько раз ему говорила, езди осторожно, езди осторожно. И вот.

— Да, Лена. Ни добавить, ни убавить.

Насколько сумел разобраться Топилин, к своей супруге Литвинов-старший относился тепло, но иронично. И приласкать успеет, и подколоть.

— Ох, Степ, — Елена Витальевна пожала его запястье. — Ты не представляешь… Так меня эта история измучила, сил нет.

— Антон вроде не виноват, — сказал Степан Карпович. — Вон и Саша говорит. И гаишники, кстати.

— Ох, матерь божья… Не виноват… Но как же неприятно все это, Степа! Все равно. Как тяжело!

Антон показал глазами: пойдем, уже можно. Они двинулись мимо гостиницы к березовой посадке. Под ноги им бросились длинные синие тени, шагавшие будто на ходулях — отвесно вверх-вниз.

— Коньяка тебе заказать? — предложил Степан Карпович жене. — Вина? Джина? Что будешь, говори.

— Коньяка, наверное… И ведь молодой был этот… который… Тридцать семь всего. Ребенок остался, мальчик. Я уж думала, если б совсем сиротой остался, мы б его тогда усыновили.

— Это само собой.

— Антон решил им квартиру подарить. Знаешь?

— Угу.

— Степ, знаешь, пусть лучше вина принесут. Красного.

В березах шумно и вертляво хлопотала сорока.

— Документы на квартиру я в твой сейф положил, — сказал Антон, когда стихли голоса родителей.

— Хорошо.

— Всё на мази, Саша. Вопрос только в ней. Чего она тянет?

— Обдумывает.

— Что тут обдумывать? Да — да, нет — нет!

Они подошли достаточно близко к березам, чтобы разглядеть причину сорочьего переполоха: на земле сидела белка и грызла кукурузный кочан.

Не доходя до берез, Антон остановился.

— Очень меня выручаешь, Саша. Спасибо тебе.

— Да ладно.

— Не скажи. Одно дело партнер. Другое дело в такой вот ситуации не скурвиться, плечо подставить.

Солнце висело над окраинными высотками, окна чешуйчато сверкали, превращая цепочки домов в гребенки рептилий — туповерхие, раскрасневшиеся от притока крови.

Нельзя думать про Анну. Только не здесь.

От ворот в сопровождении охранника шла женщина в длинной юбке, в платке. Охранник указал ей на Антона и, развернувшись, возвратился обратно.

— Это ко мне, — сказал Антон. — Только собирался сказать. Я в субботу уеду, — помолчал, глядя на приближающуюся гостью.

Против света ее сложно было разглядеть. Только силуэт — узкий, прямой.

— В Озерцы поеду. При монастыре поживу Свято-Успенском. Исповедуюсь, поговорю со старцами. На недельку. Пожертвование сделаю. В общем, поеду. Так надо. Здесь всё тебе можно доверить, — он уже отвлекся на подходившую к ним женщину. — Я сейчас, минутку.

Сделал несколько шагов ей навстречу.

Посверкивал бритый череп. Простенький платок светлел матовой каплей.

— Батюшка велел билеты вам отдать.

— Отлично.

— Это вот на поезд. На вокзале, как выйдете, ищите человека с табличкой «Паломник». Не пропустите. Телефон водителя мобильный вот, на листке. Вы просили, чтобы вас проконсультировали, как там себя вести.

— Хотелось бы. В общих чертах. А то, знаете, чтобы маху не дать.

Предзакатное марево, склоненные друг к другу головы, неспешные руки передают и принимают.

Топилин зашел за гостиницу, уселся там в одной из беседок.

Здесь нельзя думать про Анну. Здесь — нельзя.

Из-за усеянного ягодами куста шиповника появилась Маша, подошла к беседке. Она скучала. То ли с братом опять поссорилась, то ли захандрила перед сном. Села рядом. Посидели, глядя через реку, на лохматую рощицу.

— Видал? — Маша протянула ему небольшой блокнот, усыпанный стразами.

— Ух ты, — восхитился Топилин.

— Да ты внутри смотри.

Топилин раскрыл блокнот. Несколько страничек были разрисованы витиеватыми гербами с замками и драконами.

— Ты здорово рисуешь.

— Да при чем тут, — вздохнула Маша нетерпеливо. — Это же Сания.

И на непонимающий взгляд Топилина ответила:

— Сания! Гербы Сании. А тебе мама не рассказывала, что ли? Наши все знают.

Топилин вернул ей гербовик Сании. Маша спрятала ее в карман.

— Мы с твоей мамой в последнее время мало общались, Маш. У меня все дела. Она не успела мне рассказать.

— Как же… Уже давно…

— Так о чем речь, Маш? Что за Сания такая?

— У меня же своя планета!

— Да?

Кокетливо покивала головой.

— Сания называется. Сама придумала. Я сейчас там сочиняю ловителей демонов.

— Ловцов?

— Да, ловцов. Но демонов я пока тоже не всех придумала. Троих пока придумала. Демон вредности, демон сна, — каждого она отмечала глубоким кивком головы. — Это который проснуться мешает. Тебя будят, а он мешает. Потом, демон злости. Ну, тут понятно. И демон обжорства. А какие еще бывают?

— Демон страха, — предложил Топилин.

— А, да-да-да-да. Забыла. А еще?

— Еще демон смеха. Они такие непонятные, — неопределенно покрутил рукой. — Обычно добрые, но некоторые как разойдутся, и засмешат человека до смерти.

Маша развернулась к нему вполоборота, прищурилась.

— Хм, а ты умный.

— Потому папа и взял дядю Сашу на работу, — у открытого гостиничного окна стояла Оксана. — Доча, иди кофту надень. Прохладно уже.

Это не должно было повториться. Приключилось — и забыли. Затмение нашло. Нервы. Приличные люди в подобных ситуациях не вспоминают о случившемся. Держатся, будто ничего не было.

Они так и держались. Два дня. Что было совсем несложно: Топилин позвонил, спросил, приняла ли она решение, готова ли дать ответ относительно предложенной мировой. Анна прохладным и гладким своим голосом — не ухватишь — ответила, что не готова. Прощаясь, Топилин обещал перезвонить. А на следующий день столкнулись возле следственной управы.

Топилин подходил к ней с тыльной стороны: от Грибоедовской пешком по лестнице, дальше через сквер. Анна стояла в том углу сквера, который обрывается крутым уступом к Базарному переулку. Смотрелась необычно: потерянной. Шла-шла и вдруг остановилась — забыла, куда идти. Над ней пышно желтела липа. Навстречу Топилину пробежал мальчишка в толстенных наушниках. Кто-то, смеясь, кричал парню вдогонку:

— Куда ты, Василек? Куда же ты?

Анна заметила Топилина. Поздоровались взглядами.

Двадцать ступенек, двадцать неспешных шагов — у Топилина было время обдумать предложенные обстоятельства.

Встал в двух шагах, чуть наискосок: уйти или поговорим?

Вот так, уважительно, на дистанции. Он умеет быть деликатным с женщиной, с которой так хорошо переспал в таких нехороших обстоятельствах.

— От Тарасова? — спросил.

Кивнула. Топилин чувствовал — она рада их встрече.

Неплохо бы спросить насчет мировой. Но лучше дождаться, пока заговорит сама. Для чего еще нужны эти случайные встречи?

— Целый час мурыжил, — сказала Анна. — Достал совсем.

— О чем спрашивал?

— Да он не спрашивал ни о чем. Объяснял, что дело ему в суд передавать не резон. Антон Литвинов невиновен, а шума будет много. И он окажется крайним. И у них реформа… и что-то еще говорил…

— Ясно.

— Нервничал очень. Вот, стою, в себя прихожу после разговора.

— Я, стало быть, следом за тобой? Разъяснения какие-то буду давать. Как ехали, куда смотрели. Из пустого в порожнее.

Посмотрел на часы. Просто так, никакой спешки. Сверился на всякий случай, который час. Загнул краешек рукава, глянул мельком. Стоим, беседуем, двое приличных людей. Тарасов подождет.

— Саша, я сегодня позвоню, — сказала Анна, перекладывая что-то в кармашке сумочки. — Мне сейчас нужно домой. Ладно?

— Звони, — ответил Топилин. — В любое время.

— Я соберусь с мыслями… еще раз. Можно? Я позвоню.

— Ты не спеши… ничего…

Сделала движение, чтобы уходить, задержалась.

— Саша, — сказала совсем тихо. — Спасибо тебе.

Догнал ее на ступеньках.

— Сейчас, Анечка, сейчас. Ну, хоть немного.

Отпускал и через секунду снова ловил, сгребал в охапку неспокойное, томящееся под одеждой женское тело.

— Сейчас.

Губы, поцелуй которых легок и уклончив. Руки, обвившие ему шею.

Девчонки-старшеклассницы закричали им из сквера: «Ай-яй-яй! Как не стыдно!» — а потом тянули ободряющим хором: «Ооо-ооо».

— Пойдем, Саша. Скорей.

— Сегодня моя очередь, — сказала она, толкнув его на кровать.

Разделась и, потуже стягивая волосы заколкой, села ему на грудь.

Шалел моментально, когда она улыбалась вот так — с нетерпеливым предвкушением.

Сережа, перечеркнутый черной ленточкой над ухом, — вон он, внизу, на подоконнике. Тут как тут. Выглядывает из-за гардины.

«Такие дела, чувак… Не знаю, как оно тебе оттуда. Думай что хочешь. Да, наверное, грех. Но я такой чистоты звенящей давно не испытывал…»

Топилин не хотел слушать про Сергея. Но она все-таки рассказала.

Окончил любореченский архитектурный, по специальности не работал. Сначала места не нашел, потом увлекся рекламой. Десять лет проработал дизайнером. Придумывал рекламу. От одиночных билбордов в жанре «Заходите, и будет вам счастье» до масштабных рекламных кампаний. Любил свое дело. Увлекался, горел. Особенно вначале. Всегда старался придумать что-нибудь остроумное. Небывалое. Дома был скучноват, обидчив, зато на работе — креативный, светлый человек. Клиенты со вкусом его ценили. Вначале. Не любил дубоголовых заказчиков, которым как ни втолковывай, ни за что не поймут. Тех, для кого придуман закадровый смех. Когда-то он мог от них отказываться. Начальство когда-то позволяло ему такие вольности. Он был звезда. Мог сам решать, брать ли ему заказ. Много зарабатывал вначале. Мечтали скопить на квартиру. Постепенно все изменилось. Платить стали меньше. Рекламное остроумие Сергея как-то вдруг оказалось не у дел. Все хотели теперь «что-нибудь пообычней». Даже многие из старых любимых клиентов просили: «Только без зауми, Сережа, сегодня это не в тему». Начальство стало строже. От звездности не осталось и следа. Сергей переживал. Сменил несколько агентств. Везде скандалил, начал грубить клиентам, потом начальству. Семья поползла по швам. Постоянные обиды. Мелочные вспышки. Невнятные примирения. Сын устал от всего этого и перебрался в общежитие при Академии футбола. Пять тысяч коменданту в карман, ежемесячно. Владику нужна спокойная обстановка. У него режим. Владик с шести лет занимается футболом, собирается стать профессионалом. Вдвоем с Сергеем стало совсем уж мертво. Если бы он просил помочь. Но он не просил. Только смотрел тоскливо. Часто в чем-нибудь обвинял. Потом, не посоветовавшись, тайком, снял со счета все, что было, что копили на ипотечный взнос, — и запустил собственный журнал. Назвал его «Купон». Вышел один номер. На второй рекламы уже не набралось. Полтора года, как Сергей перебрался жить на дачу в «Яблоневых зорях». Улица Окраинная. Домик с сараем и видом на степь, за которой казармы и вертолетное поле. Не объявлялся подолгу, не звонил. И она не искала встреч. Приходил иногда. Похудевший, мрачный. С потухшим взглядом. Говорил, что начал новую жизнь. С ней ругался реже. Тупорылые времена ругал. Дурацкий Любореченск. Дурацкую страну. А потом попал под машину.

— И еще эти психи вокруг.

— Психи?

— Соседи, — Анна округло повела рукой. — Софья Петровна…

— А как же супчик? Сю-сю-мусю…

— А так. Водяное перемирие. Думаю, пока сорок дней не прошли. Ненавидит меня. А Сергея любила. Сорок дней пройдет, закончится перемирие, Софочка мне задаст.

И куда подевалась ее обычная молчаливость? Долго ждала, когда можно будет выговориться. Дождалась вот.

— Он тут у многих любимчиком был. Умел с ними ладить. Не знаю… я не научилась.

Топилин слушал ее вполуха. Ему было о чем подумать и помимо Сережи.

В какой-то момент слова у Анны исчерпались.

— Почему так долго не разводились? — решил все-таки спросить.

Долго молчала.

— У него ведь и так было — всюду провал. Сбежал. Мучился. И тут еще последнюю ниточку оборвать.

— Надо же…

— Что?

— Этим разве еще живут?

— Чем?

— Жалостью.

— Ну, как живут… перебиваются…

Она поднялась, чтобы поправить подушку. Он нырнул ей под руки — и все снова завертелось, и они влипли друг в друга, торопясь так неистово, будто их вот-вот растащат по углам: не сметь!

20

Отец трусливо отрицал. Говорил, что согрешил разве что в мыслях своих, но вовремя остановился. Из-за чего у Зинаиды и случился припадок. Объяснил ей по-хорошему. Кто ж знал, что она нездорова.

Он так испугался, был подавлен случившимся.

Мама делала вид, что ему верит.

Отец:

— Мариша, этого не было. Клянусь.

Мама:

— Хорошо. Не было. Не клянись ежеминутно.

Отец:

— Да, признаюсь, чуть не поддался. Черная полоса. Этот бедлам, передряги в театре, Суровегин этот. Такое давление… Сволочь Суровегин… Не помню, ну, может, мы поцеловались несколько раз…

Мама:

— С Суровегиным?

Папа:

— Марина, пожалуйста! Не надо втирать меня в асфальт… Нет, втирай, если хочешь, но… Это все, Марина, больше не было ничего. Ни разу.

Мама:

— Я же сказала, Гриша, я тебе верю.

Отец:

— Но тогда зачем?! Зачем ты теперь тащишь ее в нашу жизнь? Зачем ты ездишь к ней?

Мама молча идет к двери.

Папа (хватая ее за руки):

— Давай я выйду на людей, попрошу, чтобы к ней было особое отношение.

Мама:

— Ты выходил. На людей. Просил.

Папа:

— Давай я попробую перевести ее в лучшее место.

Мама:

— Ты пробовал.

Папа:

— Слушай! Но это…

Мама (очень тихо):

— Гриша, я, кажется, все тебе объяснила. Дело не в тебе. И не в ней. Дело во мне. Я — понимаешь, я — не могу бросить живого человека в таком состоянии. В таком месте.

Отец (отпуская мамины руки):

— Но это невозможно! Это же черт знает что!

Мама молчит.

Отец:

— Так ведь можно… Ведь каждого не вытащишь, Марина.

Мама (отворачиваясь к стене):

— Каждого — нет. Так она и не каждая. Я знаю ее слишком подробно. Как она начинает пришепетывать, когда волнуется. Как наблюдает за своей рукой, когда режет ножом: достаточно ли элегантно. Любит все делать элегантно. Старается. Поэтому жуткая копуша. Как разглядывает пятачок возле себя, прежде чем выйти из-за стола… будто боится в яму ступить…

Отец (поднимая ладонь к маминым губам):

— Марина! Подумай хорошенько.

Мама (опуская его руку):

— Гриша, я не смогу переступить… Прости. Я понимаю цену.

Долгое время я считал, что мама сделала это исключительно из жалости к недотепе Зине, которую угораздило влюбиться в ее мужа. Искушение жалостью наверняка было мучительно для мамы. Со временем я стал осторожно допускать, что ею могла руководить еще и месть. Изощренная и тотальная: мама не стала бы размениваться по мелочам. Вот тебе твоя любовница-калека под бок — живи и мучайся, гад.

Не пришлось бы даже ничего изобретать. Все можно было подглядеть в соседнем переулке. В котором жил Петя, мой ровесник. Петя не ходил и не говорил, только мычал. Инвалид детства. Летом его вывозили в каталке во двор, под навес, и он сидел там часами, а вокруг прогуливались куры, поклевывая блики на спицах колес. Изредка Светлана, Петина мать, катала Петю по близлежащим улочкам, стирая платком слюну с его обнесенного красными прыщами подбородка. Каждый год пятого сентября, в день рождения Пети, она одевала сына в костюм и везла к соседскому дому, через дорогу наискосок. Ставила каталку, садилась рядом на лавку и просиживала так несколько часов, лузгая семечки и стреляя у прохожих сигареты. В этом доме жила врач, которая приехала по вызову, когда Светлана рожала. Ехала «скорая» долго, роды уже начались. Это была одна из первых рабочих смен молодой фельдшерицы Насти. Только после училища, а старшего в смену не дали: штат не укомплектован. Одна. Сказали: если что, вызывай другую бригаду. Но она не вызвала. Поздно было вызывать. Роженица орала: «Помоги, что стоишь?» Настя кинулась помогать и повредила ребенку позвоночник. У самой Насти через несколько лет родились погодки, Саша и Ксюша. Занимались бальными танцами. А в доме наискосок жил Петя, и каждое пятое сентября мать одевала его в костюм и привозила к ее дому.

Но, может быть, это лишь мои выдумки и мама совсем не думала о мести. Какая месть, когда так плохо тихоне Зиночке, которую она так подробно изучила, помогая заговорить в полный голос?

— Я к вам пишу. Чего же боле…

Пожалуй, я надумал лишнего. Маме все-таки было не до мести. Нет. Предстояло разворотить вселенную, спасая несчастную мышку-норушку.

Однажды — Зинаиду только что перевели из психиатрического отделения ЦГБ в Долгопрудненский диспансер — я ездил к ней с мамой, помогал тащить баулы. Мама отвозила Зинаиде теплое одеяло и постельное белье, своего в диспансере не хватало, и родных просили помочь, кто чем может. К слову, родные Зинаиды, отчим и сестра, которым мама — чтобы дать людям шанс, как она говорила, — написала в самостийный Донецк, телеграфировали, что приехать зпт выслать посылку не могут связи полным отсутствием денег тчк.

Тогда мама еще не собиралась забирать Зинаиду в наш дом. Начальный план был не такой кардинальный. Навещать, снабжать лекарствами, следить, чтобы не обижали. Вполне гуманный и уравновешенный подход… Очевидно, я недостаточно знал свою маму, если мог предположить, что этим все ограничится.

До нашей совместной поездки она наведывалась в Долгопрудный несколько раз, на автобусе. Теперь, из-за обилия вещей, решила ехать на электричке. Была середина марта, солнечного и слякотного. Мы долго стояли посреди перрона, на который прибывали плохо одетые, крепко пахнущие люди с рюкзаками и спортивными сумками. Многие курили. Молодежь густо материлась, доставляя мне нестерпимые мучения: их было много, они были старше меня, я не решался их одернуть… Мама делала вид, что их не слышит. Когда электричка наконец подошла, начался штурм, сопровождаемый многоголосой руганью и безжалостной работой локтей. Благовоспитанным и робким — таким, как мы с мамой, — не было места на этом поезде. Мы стояли, растерянно наблюдая, как наполняются вагоны. Но тут какой-то человек в форме, машинист или кондуктор, проходивший мимо, остановился, посмотрел на нас, скомандовал:

— А ну-ка!

И, подхватив самый большой баул, ринулся в самую сечу. Мы бросились следом.

— Ну-ка! — кричал человек в форме. — Посторонись! Спецконтингент! Кому сказал, пропускаем! Сейчас всех высажу! Пропускаем спецконтингент!

Скоро он впихнул нас в тамбур, сунул маме в охапку развязавшийся баул и, буркнув: «Так вы до второго пришествия стоять тут будете», потрусил дальше по своим делам.

Поездка запомнилась на всю жизнь. Когда кто-нибудь в тамбуре решал сменить место или позу и людской брикет приходил в движение, мне казалось, что ребра мои вот-вот — теперь-то уж непременно лопнут. Наш багаж крайне раздражал наших попутчиков. Его пинали, его требовали убрать, его грозились выкинуть на ближайшей станции. Концентрация хамства была столь велика, что я уже никак на него не реагировал — наблюдал, притаившись, как наблюдают за выходками стихии.

Доехали. Дошли от станции до диспансера. У мамы в одной руке узел с простынями и полотенцами, в другой подушка. У меня перепачканный сверток с одеялом.

Когда проходили под вязами, высаженными перед входом в диспансер, мама остановилась, чтобы передохнуть, и вдруг принялась вполголоса читать вступление из «Мцыри»:

— Немного лет тому назад,

Там, где, сливаяся, шумят,

Обнявшись, будто две сестры,

Струи Арагвы и Куры,

Был монастырь…

От торжественности происходящего у меня щипало в носу.

Заспанный сторож пропустил нас через проходную, велел идти в главный корпус и ждать главврача. Снизу синие, сверху беленые стены — как у папы в театре. План пожарной эвакуации. Плакаты о пользе гигиены. Мухи. Пришел главврач, разрешил маме отнести Зинаиде Ситник белье и гостинцы. Меня «в палаты» не пустил. В помощь маме отрядили пожилую медсестру гренадерских размеров. Я остался дожидаться их возвращения в коридоре главного корпуса. Жужжали мухи. В глубине здания предсказывало погоду радио. По двору ходили бледные нечесаные женщины в толстых зеленоватых халатах поверх полосатых пижам. Молодые выглядели хуже старых: морщины добавляли этим лицам содержания. Возле одного из корпусов сидели на длинной лавочке женщины, одетые кто в линялую робу, кто в спортивный костюм, и неспешно что-то обсуждали. Они были другие. С осмысленными, недобрыми лицами, с четкими, тяжеловесными жестами. Зэчки. Оседают здесь после тюремных сроков: идти некуда, жить негде, с нервами сложно — им выправляют бумаги на принудительное лечение и прописывают в Долгопрудном. Мама рассказывала об этих зэчках папе, стараясь втолковать ему, в какую передрягу угодила со своим диагнозом его недавняя Падчерица.

— Ты понимаешь, как это ужасно? Она… совершенно безоружна. Она там не выживет. О выздоровлении вообще говорить не приходится. Мы не можем ее там бросить.

Зэчки чешут у себя между ног, закуривают «Беломор», сплевывают сквозь зубы. Впечатляют. Но я думаю не о них.

Я думаю о том, что у нас с мамой в этом пропащем месте — особое дело. Мы здесь для того, чтобы спасти человека. Зинаиду. И вроде бы не за что ее спасать. А все-таки нужно. Нам самим так нужно. Потому что мы тоже — другие. Мы не можем иначе.

Я еще весь с потрохами маменькин сынок и доверяю ей беспрекословно.

21

Анна сидит на краю кровати. К плечу прилипла пушинка.

— Я в душ, — роняет она. — Дождешься?

Топилин молча улыбается ей в спину, наблюдая, как капелька пота сползает по ложбинке позвоночника — короткими рывками, огибая каждый позвонок. Он только что поднял с пола и повесил на перила террасы брюки. Рылся в карманах в поисках зажигалки. Анна решила, что он собрался уходить. Она хочет, чтобы остался, но просить не станет.

Надевает халат.

— Дождись, — говорит она, поднявшись, и размашисто захлопывает полы халата. — Позавтракаем.

Уходит, оставив Топилина лежать с неприкуренной сигаретой в руке. Зажигалки нигде не видно. В доме напротив тараторит русский рэп.

Медленно угасают отголоски ее тела. Пойманного в ладонь, скользящего по коже, тающего на языке.

Он разминает в пальцах сигарету и представляет, как Анна идет по коридору. В тонком халате. Мимо разнообразной рухляди, вываленной тут и там в припадке вещевого эксгибиционизма. Бесхвостый кот смотрит ей вслед осведомленным взглядом. Она несет свою слабо защищенную наготу, прилипшую к плечу пушинку мимо исцарапанных, исписанных стен — в затхлую душевую, где ей придется сторониться оставленных этими людьми следов: мыльных пучков волос, плевков, раскисших ватных дисков, бутылок, пакетиков, окурков, вдавленных в трещины стен. Странно: воображая детали коммунального паскудства, начинающегося сразу за дверью, Топилин не испытывает ни малейшей брезгливости.

Бабочка на левом бедре. Простенькая, наколотая синей тушью. Наверняка давно, сейчас такие не колют. На передней стороне бедра, на самой мякоти. Вспорхнула и летит. Перелетает с места на место.

Когда Анна вернется, им предстоит самое сложное: «после постели». Пока лежишь голый в белом прямоугольнике — все хорошо, все правильно. Ничего не нужно делать. Все сделано только что. Можно молчать. Можно и говорить, конечно. Каждое сказанное слово — такое же голое, как ты сам. Без вранья. Но за пределами белого прямоугольника без вранья уже не обойтись.

Позавтракаем… Что ж, тоже вариант.

«Утро с одноклассником», — думает Топилин. В школе дружбу дружили, никаких амуров. Потом встреча выпускников. Оркестр, выпивка. Атмосфера. Разговор по душам в темном школьном коридоре. «Помнишь, какие мы были?» — «Да ты и сейчас такая». Как-то само собой случилось, а теперь непонятно, чем закончить.

Собирался подумать злобно — вышла обычная грусть.

Если бы можно было просто отвернуться, закрыть глаза — и, открыв, оказаться в другом месте. В своей постели, например. В своей жизни. В своей отдельной, тщательно огороженной жизни. Каким бы ни вышел этот постельный постскриптум, непременно выйдет натянутым.

«Почему бы нет? Взрослые люди. Ты только не рассказывай никому».

До сих пор он был капризен. Любой дефект женского тела расправлялся с его либидо, как гвоздь с воздушным шаром. Однажды сбежал от знойной красотки, разглядев ее выпяченный пупок: «Так и будет мне кукиш пузом показывать?» Анины изъяны нисколько его не отталкивали. Не нужно было учиться не замечать их. Счастье было вот такое — такие руки-ноги, такие формы, такой пупок… Под кожей на копчике обнаружилась некая жилка, незаметная, но отчетливо играющая под пальцем… когда он впервые нащупал ее, Аня пробормотала извиняющимся шепотом: «Особенность организма. Хрящик небольшой»… даже этот хрящик умилял и распалял Топилина.

Все повернулось удивительным образом в эти дни. Обычное тело обычной женщины стало главным занятием его жизни. Такого он не переживал даже в ранней молодости, когда азартно расправлялся с затянувшейся девственностью, в любую свободную минуту готовый кинуться голодной трусцой по городу, добывать новую неиспробованную плоть.

Домой к себе Топилин Анну не возит. Дома ремонт в разгаре. Всюду пыль, по утрам приходят штукатуры. Уже и не рад, что затеял. Но, с другой стороны, если бы не ремонт, как объяснить женщине, с которой спишь, почему в ее коммуналке можно, а в твоем двухэтажном — нельзя… Есть еще одна причина, о которой Топилин не хочет распространяться: он живет в квартале от Литвиновых. Машины могут встретиться на перекрестке. Да и в гости Антон захаживает.

Анне до ее соседей будто и дела нет. Поначалу, случалось, спрашивала, не встретил ли кого на лестнице или в коридоре. Но потом перестала. Если и переживает, что все может закончиться срамом, вида не подает.

— В следующий раз в гостинице, — договариваются они.

Но и в следующий раз Топилин является в коммуналку на Нижнебульварном — и Анна ни о чем не спрашивает, не напоминает об уговоре.

Здесь хорошо. А как будет в гостинице, неизвестно. И все-таки Топилин пытается образумить самого себя:

— В следующий раз в гостинице.

— Уболтал. Вот же черт настойчивый.

— Нет, в следующий раз точно.

В прошлую пятницу у Анны выдался неурочный выходной: на заводе меняли какие-то фильтры, ей предстояло принимать работу в воскресенье. И Топилин остался у нее на ночь. Провалялись в постели до позднего утра. Уже схлынули стальные волны, поднятые трамваями, покинувшими депо. На лестнице отгрохотали каблуки. Из-за штор расползалось солнце. Лежали, держась за руки, слушая молчание друг друга.

В то утро заявился Влад.

В замке поковыряли ключом, следом раздался стук в дверь.

Топилин оторвался от подушки.

— Кто?

— Сын, — шепнула Анна, выдергивая руку.

Встала, схватила халат.

— Ты что, собираешься открыть? — удивился Топилин.

Оглянулась.

— А ты как думаешь?

— Дурная привычка каждый раз открывать, когда постучат, — ворчал он, натягивая трусы и вспоминая, что остальная одежда снова осталась внизу, на диване.

— Он вообще-то сегодня доложен на игру уехать, — вслух размышляла Анна, затягивая пояс на халате.

Подцепила на ходу тапки, крадучись сбежала вниз, вернулась с Топилинской одеждой.

— Ты сядь там пока, — сунув ком одежды под одеяло, указала на стул, стоящий за выступом деревянной перегородки. — Уже ничего не изменишь. Попались, значит, попались, — руками развела. — И не одевайся пока, не вошкайся.

Ушла. Топилин сел, где сказала. В трусах, затаивший дыхание, с руками, уложенными на колени, — он напоминал себе призывника перед медкомиссией.

— Призывник Топилин!

— Я!

— Экий вы нескладный.

— Так точно!

Нельзя было на ночь оставаться. Непозволительная, непростительная опрометчивость.

Судя по доносившимся снизу звукам: шуршанию одежды, смущенному подростковому сопению, — Анна обнимала сына.

— У меня пять минут, мам, — услышал Топилин ломкий юношеский бас и облегченно выдохнул.

Они остановились посреди комнаты.

— Ты на игру едешь? — спросила Анна, и Топилин услышал, что она улыбается. — У тебя же сегодня отъезд?

— Поезд через час. Наши на вокзале уже. Я решил заскочить. На тачке доеду. Не смотри так. Пожалуйста.

— Как?

— Сама знаешь.

— Не могу.

— Мам…

— Не могу. Люблю тебя. Редко вижу. Домой переедешь, буду видеть каждый день — тогда, скорей всего, перестану так смотреть.

Топилин вслушивался в ее голос. Вся поглощена Владом. Про раздетого мужичка, припрятанного наверху, успела забыть.

Давно ли сидел, одетый и безмятежный, в доме Литвиновых, слушая кряхтение Елены Витальевны, вспомнил Топилин. Подумал: «А ситуации, в общем, не сильно отличаются». Что тогда, что сейчас: сидит, подслушивает чужую жизнь. Подивился нелепому повтору, чуть в голос не хмыкнул.

— Мам, я тут подумал… Короче, я был неправ тогда.

— Когда именно?

— Ну, чего ты… понимаешь же…

— Сынок, ты если пришел извиняться — извиняйся. Или передумал?

— Ничего не передумал, — Влад помолчал. — Да, пришел извиняться, — сказал он громче. — Прости. Я был неправ. Ты не виновата. Он сам тебя бросил. А ты — да, ты до последнего старалась. А он сам не хотел. Прости.

— И ты меня прости. Ладно?

— Да что… Ты старалась же, — голос его дрогнул, он басовито кашлянул и заторопился. — Все, мам, пойду. Поезд скоро.

— Тебе перед игрой, может, и не стоило приходить? Мог бы после. Я-то знала, что ты сгоряча, как всегда.

— Я тоже сначала думал: может, не надо. Но… не смог, короче.

— Поехать с тобой? Хочешь, одеваюсь и еду?

Топилин представил, как будет выбираться из запертой квартиры по карнизу, разгоняя недовольных голубей…

— Нет, мам. Не надо. Мне лучше одному, как всегда.

— Соперник трудный?

— «Локомотив». Не очень. Но у нас вратарь запасной. Основного поломали немного. Ладно, мам. Мне правда бежать пора. Тренер ругаться будет.

— Беги. Когда я тебя увижу?

— Как вернусь, приду.

— Обещаешь?

— Мам…

Обнялись.

— Молодец, что пришел. Мужчина.

Она закрыла за сыном дверь, но возвращаться на террасу не спешила. Стояла у окна. Топилин оделся, сел на лестнице.

— Владька, в общем, не совсем был неправ, — сказала Анна, играя краешком шторы: окунет в утренний свет и отпустит. — Если бы я готова была ради Сережи себя забыть… скорей всего, вытащила бы. Ездила бы к нему на дачу, уговаривала, терпела бы его концерты… Но я не захотела. Даже не то чтобы устала. Нет. Просто не захотела… ходить за ним как за немощным, потакать. Не захотела.

Многое бы отдал за то, чтобы отделить Анну от надоедливой реальности. Чтобы волшебная ночь не прерывалась вторжением сына-подростка и не приходилось выслушивать отравленные слова о выборе между жертвенностью и жизнью.

«Теперь-то уж точно следующий раз в гостинице», — думал он тогда.

И вот снова здесь. И тихо улыбается потолку.

Укусила его за плечо, когда кончала. Плечо теперь сладко ноет. Две дуги друг над другом, восемь красноватых впадинок. Топилин проводит по ним пальцем.

«Спутались», — вспоминалось ему темное словечко, которым наверняка отметят их здешние психи, когда пронюхают. Точнее ведь не скажешь: спутались. Так бы и жить — спутавшись.

Зажигалка нашлась. Лежит преспокойно на тумбочке, под Аниной кофтой.

Заверещал мобильник. Антон.

— Да какого хрена?!

Никогда не звонил в такое время, будь он неладен. Вставал обычно не раньше десяти. Надо же было именно сейчас.

Поколебавшись, Топилин решил ответить. Все равно будет перезванивать, не отделаешься. Лучше уж сейчас, пока Анна не вернулась.

— Привет.

— Саша, а ты где?

Сел. Увлекательное начало.

— А что?

— Ты говорил, на работе будешь с утра. Я заскочил, хотел поговорить. Порасспросить надо…

— Нет, я в лицей решил заехать. Посмотреть, как там.

— Ясно. Говорить можешь?

— Могу.

— Ну так говори. Ты же знаешь, чего я звоню. Как там? Что?

Топилин матюгнулся, прикрыв трубку рукой.

— Антон, слушай. Ты просил меня этим заняться, я занялся. Но сейчас мне все еще нечего тебе сказать. Пока не ответила. Ответит, я тебе сообщу. Сразу же.

— Ты же меня знаешь, Саш, мне такие туманы-растуманы — хуже некуда.

— Антон, ты меня тоже знаешь. Сделаю все, что от меня зависит.

— Ты хотя бы скажи, как она, на твой взгляд?

— В смысле?

— Ну… Расположена?

Топилин помолчал. Гадко. Но нужно же как-то закончить разговор.

— Расположена.

— Ладно, — сказал Антон. — Жду.

И отключился.

Внизу раздалось грюканье посуды.

Не слышал, как Анна вошла.

— Ты чай будешь? — спросила, зажигая плиту.

— А кофе?

— Кофе закончился.

— Тогда чай буду.

Топилин лежал, слушая, как она расставляла чашки, вытряхивала в ведро старую заварку из чайника.

— Передай ему, что я согласна, — сказала она.

22

К моему поступлению в Грековское приступы у Зинаиды не повторялись, и ее бы, наверное, выписали из диспансера на амбулаторное лечение: из-за нехватки мест койки в корпусах Долгопрудного стояли уже в коридорах, по той же причине психиатрические отделения Первой городской и Больницы водников принимали только самых тяжелых или общественно опасных больных. Но выписывать Зинаиду было некуда. Ведомственный дом, в котором она жила, передали муниципалитету под приватизацию, и ее квартиру успели продать как бесхозную. Приватизация полным ходом шла и на самом Кирпичном заводе — и контролершу из отдела качества, не мудрствуя лукаво, сократили вместе с сотней-другой рабочих. Маму, которая продолжала регулярно наведываться в диспансер, предупредили: устроиться на работу с такой инвалидностью Зинаида Ситник не сможет. С папой мама обходила эту тему гробовым молчанием.

23

Позвонил Антону, припарковавшись на углу Соляного спуска и Ефимовской.

— Антон, все нормально, она согласна.

— Ну, слава богу. Наконец-то. Я уже думал, она отказываться хочет.

— Договаривайся со следователем, — Топилин торопился закончить разговор. — Вам нужно будет вместе к нему явиться.

— Да следователь как бы на больничном, — усмехнулся Антон.

Топилин скривился.

— Надолго?

— Я просил на неделю, — сказал Антон и хохотнул громче.

— В смысле?

— А что ты хотел? Она все тянула. Я занервничал. Попросил, чтобы следаку намекнули больничный взять.

— Ладно. Ты все равно уезжаешь.

— Не передумает она, нет?

— Мне почем знать. Все, сейчас неудобно говорить. Позже.

На углу Ефимовской и Маяковского нарвался на свежий затор. Гудки, ругань в открытые окна, моргающие фары.

Подпереть Топилина не успели. Круто вывернув перед мордой какого-то «цивика», нырнул во дворы. Этой дорогой он ходил к Анне, для конспирации оставляя машину подальше от Нижнебульварного. Если обогнуть дворами старую АТС, протиснуться в щель между детским садом и трансформаторной будкой, можно выскочить прямо на Горького, далеко обогнув гудящий и звереющий затор.

За телефонкой свернул во дворы.

Медленно, вертя головой от одного зеркала к другому, чтобы не поцарапать бока, Топилин протискивался между забором детсада и бетонной будкой электрической подстанции. На выезде слегка придавил газ — и в последний момент успел наступить на педаль тормоза. Остановился в сантиметрах от металлических столбиков. Жильцы вкопали, сволочи. В сердцах Топилин надавил на сигнал.

Делать нечего: включил заднюю, принялся пятиться прочь из тесной щели, в которую влез. Долго возился: забор садика, как назло, в этом месте изгибался — то левый, то правый угол заднего бампера норовил упереться в преграду. Выбрался, развернулся, поехал обратно.

Въехал в следующий двор, проехал его насквозь. Впереди открылась улочка. Знак «только направо». Снова остановка. Вспомнил — однажды уже попадал впросак с этой улицей. Одностороннее движение. Придется ехать до самого моста, и только после моста можно будет взять в сторону Третьего поселка коммунаров.

— Черт бы вас побрал! — прорычал он, стискивая руль. — Не город, а загон какой-то!

Стал разворачиваться. Обратно — туда, откуда начал поиск объезда.

Выехать на перекресток со двора не так-то просто. Пробка вызрела. Прорываются уже, не глядя на светофор. «Левей возьми, мудак! Левее!» То тут то там машины приходят в движение — толчками, с пугающим ревом движков, который нередко заканчивается воем сигнала. Между машин перебегают пешеходы.

Топилин несколько минут постоял, моргая просительно фарами. Желающих дать ему проехать и вклиниться в поток не было. Невзирая на вип-номера. Вообще ни на что не взирая. В Любореченске не любят пропускать машины, выезжающие из дворов и переулков. Ненавидят пропускать… презирают себя, если пропустят…

И внутри что-то лопнуло.

Топилин вынул из бардачка «Стример», открыл окно и трижды выстрелил в воздух. Подождал, выстрелил еще раз.

Вскоре он стоял в пробке на Ефимовской, тянущейся из центра на юг, и с каменным лицом смотрел прямо перед собой. Из окружающих машин его разглядывали с любопытством. Он чувствовал себя законченным идиотом.

В этот же день Антон отправлялся в Озерцы. Ехал поездом. Собирался в купе почитать духовную литературу. Позвонил, попросил встретиться с ним на вокзале: нужно по работе кое-что передать, не телефонный разговор, а до вокзала у него все расписано, никак не пересечься.

— Подскочишь?

— Какие вопросы.

Топилин был уверен, что никакой необходимости в этой встрече нет. По телефону они что только не обсуждали. Нужно было Антону, чтобы он на вокзал к нему притащился, проводил, постоял на перроне. Лишь бы опять не поперло из него исповедальное, как на утиной охоте. Шутка ли, уже и в монастырь едет — а все ему неймется. Подайте ему Топилина, человека «два в одном», дружка сердешного и порученца не за страх, а за совесть.

У входа в вокзал рамка и полицейский наряд. После взрыва в «Домодедово» всюду поставили рамки. Тревожный сигнал верещал, не умолкая. Проносимый через рамку багаж никто и не думал досматривать.

Набрал Антона.

— Саш, я на втором. Подходи.

Нашел его за столиком кафе, с початой бутылкой пива и ноутбуком.

— Пиво не предлагаю. Ты за рулем.

Топилин уселся за столик.

— Я и сам за рулем никогда не пью, — зачем-то добавил Антон.

Что-то резануло в его голосе. Наигранность какая-то.

— Самое обидное — живешь по-людски, не пакостишь, — продолжил он. — За руль, опять же, пьяным не садишься, как некоторые… одномандатники, блин. И вот на тебе…

Ситуация прояснилась. Антон готовится к встрече с монастырским старцем. Настраивается. А «некоторый одномандатник», только что им упомянутый, — депутат любореченского заксобрания Леня Каширин. По пьяной лавочке устроил гонку с пацанвой по Большой Садовой, смял несколько такси в гармошку, одного таксиста убил. Посадить не посадили, но с депутатством пришлось расстаться.

Антон повернул ноутбук так, чтобы Топилин мог видеть экран.

— Шестнадцать тыщ с начала года. Понял? Шестнадцать тыщ!

— Что это?

— Число погибших в ДТП. Нет, ты понял? Шестнадцать, Саша! А ведь я раньше думал, только отморозки конченные людей давят. А оказалось вон что. Сам в статистику угодил… То есть… не в ту, слава богу… В общем, ты понял. А мог, кстати, просто развернуться и уехать. И никто бы не нашел. Камеры там не работают.

— Так ты чего звал? — поторопил его Топилин. — Что за разговор?

— Да все то же, — сказал Антон и откашлялся. — Как там наша вдова?

Топилина передернуло от этих слов.

— Ты же говорил, у тебя разговор по работе.

Антон отпил пива.

— И по работе тоже. Как она?

— Тебя что интересует? Ты же все знаешь. Она согласилась.

Снова хлебнул из бутылки, пожал плечами:

— Согласилась… Хотелось бы узнать подробности. Как согласилась, что сказала. Это важно, Саша. Ты же понимаешь.

Забыл совсем о старце. Сделался таким же давящим, теснящим, каким бывал обычно. Не сдержал натуру.

— Все интересует. Это важно. Я от всей души… И мне важно. Что тут непонятного?

Если бы не было несколько часов назад тела ее, рвущегося навстречу…

Заговорил глухо, с трудом сдерживая скопившуюся злость:

— Антон, я еще раз повторяю, мне нечего тебе рассказать.

Не ожидал от себя такой резкости. Но почувствовал облегчение.

— Да ладно, ладно, — неожиданно просто уступил Антон. — Нечего так нечего. Я-то понимаю. Тебе тоже нелегко. Всем нелегко.

— Кроме Сереги, пожалуй.

Антон, услышав имя покойного, оглядел Топилина настороженным взглядом, но промолчал. В три больших глотка допил пиво.

— А по работе вот что, — сказал как ни в чем не бывало. — Пока я буду отсутствовать, нужно будет тиснуть рекламу в газеты. Самую дорогую давай. Сегодня в одну, завтра в другую. Закинь им какую-нибудь новость. Типа, рассматриваем возможность расширения и диверсификации, планируем, прогнозируем, уверенно смотрим в будущее. Ты лучше моего знаешь. Хорошо?

— Хорошо.

— А то мне тут маякнули, что они продолжают копать. Ментам названивают, запросы запрашивают.

— Сделаю.

Все-таки пришлось идти с ним до вагона.

Дорожная сумка мягко строчила колесиками по плитке «Роза ветров», уложенной в прошлом году. Проводницы в эффектной светло-голубой форме. Отбывающие, провожающие. Курильщики жадно тянули последние перед отправкой сигареты — последние, которые будут выкурены на свежем воздухе, а не в задраенном дергающемся тамбуре, где сквозь прожаренный туман проступают лица собратьев по вредной привычке, которым нужно покурить непременно сейчас, вместе с тобой, будто нельзя подождать пять минут. Топилин вдруг вспомнил про Аркашу Сухова — «двор и тротуар — цена?». Но заговорить о нем было все равно что лизнуть плитку у себя под ногами.

Доверенность на продажу давно лежала в машине, в юстиции была найдена и предупреждена нужная барышня — чтобы приняла быстро и культурно.

Анна согласилась осмотреть квартиру в пятницу, в обеденный перерыв.

Оба старательно выдерживали отстраненный тон. Дескать, это другое. Вообще не с нами — в параллельном мире с параллельными людьми.

В пятницу в час дня Топилин забрал Анну от ворот «Марфы» и повез смотреть элитный стройвариант, который должен был отойти ей по условиям мирового соглашения. В машине попытался вести разговоры о меняющемся климате, о пробках, о бездарно организованном в Любореченске движении. Молчала, потом положила ему руку на колено: «Не надо, Саша, чего уж…»

Никак не мог сладить с дверью. Собрался звать на помощь маляров из соседней квартиры, которые с оглушительным шорохом шкурили потолок, утопая в гипсовом облаке. В последний момент передумал. Накинулся с ожесточением.

— Сейчас… заедает, зараза…

Анна стояла возле лифтов, внимательно наблюдая, как Топилин терзает дверь. Ключ проворачивался, язычок втягивался, но, видимо, не до конца. Оставались какие-то миллиметры, но держали намертво. Крутанул ключ, одновременно придавив дверь коленом. Открылась.

— Готово.

Анна успела выйти на лоджию, соединяющую лифтовую площадку с подъездной лестницей. Пошел к ней.

— Открыл. Можно заходить.

Кивнула, но с места не сдвинулась.

Внизу рабочие разравнивали граблями будущий газон. Овощные ларьки, парикмахерская, аптека. У фонтана перед Дворцом пионеров собачники выгуливали своих питомцев. Дальше, за хрущевками, — цеха ликеро-водочного завода, через несколько кварталов — руины неработающей котельной.

— Покурим?

Топилин подкурил и протянул ей зажженную сигарету.

— Никогда не бывала на таком высоком этаже, — сказала Анна, разглядывая крыши.

— И как? — поинтересовался Топилин.

— Высоко.

Закурил сам. Угадать, о чем она думает, Топилин не пытался. Тем более спрашивать. Лучше не лезть. Все ненадежно.

Под самым домом с громким шипением тормозов маневрировал самосвал, приехавший за строительным мусором. Докурив, Топилин вынул карманную пепельницу, стилизованную под очечник, раскрыл.

— Бросай.

Разобравшись с окурками, протянул Анне пакетик с влажными салфетками. Она рассмеялась:

— Ты прям как Филеас Фогг.

Вытерли руки, отправили салфетки к окуркам.

Анна вернулась в подъезд, двинулась в сторону своей новой квартиры.

— Прихожая двенадцать метров. Тут вот, слева, напрашивается шкаф-купе, — рассказывал Топилин, следуя за Анной по бетонному коробу. — Стяжка, как видишь, уже есть, стены оштукатурены. Неплохо причем. Сам в первый раз здесь.

Пройдя прихожую, Анна остановилась перед кухней. Топилин решил: пытается представить квартиру, которая вылупится из бетона и штукатурки. Здесь, стало быть, кухня — стол, стены теплого оттенка, магнитики на холодильнике, облака в окне… здесь — спальня… большая кровать… Топилин смотрел ей в спину, в ее голубую джинсовку, и с обстоятельностью бывалого риелтора расписывал достоинства жилья.

— Кухня пять на четыре. Удобно. Потолки три метра. Кладовка. Примыкает к ванной, так что можно туда стиралку убрать. Очень удобно.

Развернулась к нему лицом.

Топилин отвел взгляд и продолжил:

— Комната налево — двадцать два, направо — восемнадцать.

Обратно гнал как ненормальный. Проскакивал на красный, моргая фарами, выдавливал с полосы каждого, кто мешал. Перерыв у Анны заканчивался, нужно было успеть. Но главное, пока он так гонит — можно молчать.

24

Вечером я вернулся с занятий домой и впервые увидел, как выглядит взбешенный отец. Меряя быстрым шагом гостиную, подергивая низко наклоненной головой — будто бодал сгустки воздуха, мешавшие пройти, — он не ответил на мое приветствие.

— Что-то случилось?

Отец остановился, навел на меня лихорадочный взгляд. Видно было, что изо всех сил старается держать себя в руках. Открыл рот с таким видом, будто собирался рассказать мне всё спокойно и подробно, и застыл так, с открытым ртом, немой, меняющийся в лице.

— Нет, это же черт знает что! — закричал наконец. — Это же… беспредел!

Он убежал в мансарду, а я огорошенный уселся на диван и раскрыл попавшийся под руку сборник рубаи. Отец вышагивал наверху, я цеплялся за Омара Хайяма. Примерно через час слепого блуждания по строчкам, проголодавшись, я отправился на кухню. На столе лежала записка, написанная маминой рукой: «Уехала в Долгопрудное за Зиной. Зина сломала ногу. Будет жить у нас. В холодильнике вареные сардельки». Почему-то именно ритм этой записки — рваный и сбивчивый, навевающий ассоциации с грубым заедающим механизмом — передал мне отцовский испуг. С изумлением я понял, что боюсь и не желаю маминого возвращения.

«Смесил-слепил меня Господь. А я при чем?» — завертелась в голове единственная запомнившаяся строчка.

— И что теперь? — спросил я записку, стол, стул, темное окно, баночки с крупами, шкафчики на стенах, двухкамерный холодильник ЗИЛ.

Появился отец. Одетый. В руке щекастый рыжий портфель, подаренный мамой. Папа подошел ко мне и остановился как-то внезапно, будто заметил преграду в последний момент.

— Это невозможно, — буркнул он в пол и пошел к выходу.

В дверях, застегивая пиджак, сказал:

— Я в больнице. Не знаю, когда буду, — пожал плечами и добавил тоном скорей вопросительным: — Завтра… — и снова сорвался на крик: — Не знаю!

Я впервые остался в столь позднее время один. Я стал ждать.

До сих пор всё улаживалось, уладится и теперь.

Ждать пришлось долго. Переулок ворочался во сне, то потрескивая сучьями, то покашливая из темноты. Я успел доделать одно из скучных заданий — акварельный рисунок греческой колонны. Читать больше не пытался.

Уселся на диван, потом прилег. Слушая бесконечную считалку ходиков, я уснул, а когда проснулся, в открытых окнах сверкало и щебетало утро. Я полежал немного, покрутил в памяти странную вчерашнюю новость и услышал, как во дворе отрывисто крякнули ворота.

Выскочил во двор и увидел ее. Поддерживаемая под руку мамой, она только что шагнула во двор. Образ Зинаиды, который подсовывала мне застигнутая врасплох память, не совпадал с действительностью. В бесцеремонном утреннем свете перемены, произошедшие с ней после приступа и жизни в Долгопрудном, кололи глаз. Она была как разорванная на клочки и неумело склеенная фотография. Правая ступня Зинаиды была уложена на гипсовую лонгету. Она стояла, перенеся вес на здоровую ногу, и рассматривала дом. Мне показалось, искала в окнах силуэт отца.

— Здравствуйте, — сказал я.

Зинаида несколько раз кивнула. Мама почему-то со мной не поздоровалась, совсем как папа вечером.

— Проходи, — сказала мама и повела ее к дому.

Они оказались в точности одного роста. Зинаида тяжело заваливалась на загипсованную ногу, прижимаясь к маме плечом, их головы при каждом шаге почти смыкались и через мгновение расходились — и, отклонившись на равные углы, начинали движение навстречу… монотонно, четко, как бы повторяя и продолжая механический текст записки: «Приехала из Долгопрудного с Зиной. Зина сломала ногу. Будет жить у нас. В холодильнике сардельки нашли?»

Они проследовали в дом, даже не взглянув на меня. Будто я не успел еще проявиться в этой новой реальности, переехавшей в наш дом из больничных палат, в которые меня не пустил однажды долгопрудненский главврач. Какое-то время я стоял в прихожей, слушая, как за моей спиной стихают Зинаидины шаги: короткий стук левой, длинный шарк правой, короткий стук левой, длинный шарк правой. На линолеуме после нее оставался прочерчен белёсый пунктир.

Мама с Зинаидой зашли в кладовку между моей комнатой и кухней. До сих пор кладовка оставалась необжитой ввиду своей ненужности: хранить в ней было нечего. Она и располагалась сбоку припеку, и пахла так, будто не была полноценной частью жилища — камнем, деревом. Там стояла лишь старая металлическая кровать с облезлыми золочеными шишечками, под которой зарастали паутиной пустые трехлитровые банки.

Ушел на кухню, поставил на огонь чайник. Нужно заварить чаю: в доме гости.

Мама пришла ко мне через минуту. Достала из стенного шкафа бутылку ореховой наливки, подаренную кем-то из гостей. Налила рюмку, села напротив.

— Зина упала и сломала ногу, — сказала мама, указав на записку и как бы предъявляя ее в качестве доказательства. — В столовой. Там полы скользкие.

Мама молчала, я тоже молчал.

— Зинаида Аркадиевна будет жить теперь у нас, сынок. Пока все не наладится.

Я послушно кивнул. В ушах вдруг взорвался крик отца: «Невозможно!»

— Папа ушел на работу, — сказал я.

Вращая приподнятую над столом рюмку так, что бурая жидкость ползла вдоль самого края, мама сказала, будто не расслышав про отца:

— Не вижу другого выхода.

Она добавляла понемногу — какие-то подробности. Отыскивала нужное среди обломков: а, вот, еще нашла.

— Родным в Украине Зинаида Аркадиевна не нужна. Я звонила им недавно. Сказали, приедут навестить. Но не думаю.

Она отпила наконец наливки и скривилась.

— Черт. Прогоркла.

25

Следователь сам его нашел. Позвонил с незнакомого телефона на мобильник «для своих»:

— Нужно встретиться, есть вопросы.

— Какие?

— Ну, какие… Нужно встретиться.

Топилина вдруг осенила догадка, от которой он чуть было не расхохотался: капитан Тарасов хочет денег. Тут же усомнился: да нет же, не стал бы он лезть на рожон. Полковник Дмитраков, первый замруководителя следственного управления области, общался с капитаном лично. И заверил Литвинова-старшего, что проблем не будет.

— Вы уверены, что вам нужен я? — уточнил Топилин, стараясь потянуть время, прислушаться.

— Уверен.

— Опять? Я уже давал показания. И пояснения. В третий раз, что ли?

После особенно продолжительной паузы капитан перешел на «ты».

— Слушай, есть вопросы. Встретимся, обсудим.

— Со мной? Вот именно со мной?

— С тобой, а с кем же еще.

— На стороне, да?

— Перестань дурака валять. Пожалуйста.

Молодой да ушлый, раздраженно подумал Топилин.

Иерархический нюх капитана Тарасова сработал четко, безошибочно подсказав ему, каково истинное положение Александра Топилина — свидетеля, попутчика, совладельца.

— Давай завтра с утреца.

Что ж, гол засчитан. Один — ноль.

— Ладно, капитан, давай встретимся. Только не завтра, а сегодня, — заявил Топилин, решивший непременно добиться от следователя ответной уступки, окоротить хоть немного.

— Да нет, лучше завтра.

— Завтра никак, завтра я не в городе, — соврал Топилин. — Либо сегодня, либо назавтра с ним договаривайся. Либо жди меня, я на неделю уезжаю. Решай.

Ответное «ты» закрепило новую фазу отношений Топилина с капитаном Тарасовым.

— Хорошо, — согласился тот через силу. — Но сегодня только по-быстрому. Давай возле нас. Позвонишь, я выскочу.

— Давай возле вас. Я выезжаю. Буду минут через сорок.

Теперь ничья.

— Жду, — закончил следователь тоном начальника, который вызвал к себе на ковер нерадивого сотрудника; пошли гудки.

«Два — один» на последней минуте.

Очередная канитель, а ведь казалось, все скоро закончится.

Проходя через приемную, Топилин бросил Тамаре:

— Занят буду часа полтора. Без крайней необходимости не звоните.

Пока строилось новое здание следственного управления, следователи квартировали в городской прокуратуре, в четырехэтажном сером здании с бронзовыми орлами на фасаде. Остановившись на противоположной стороне улицы, Топилин набрал Тарасова.

— Сиди в машине, — велел тот. — Иду.

Ждать пришлось минут десять. Не исключено, что и эта пауза была тактической.

Заскучав, Топилин принялся разглядывать людей, выходивших из здания.

Некоторые были парами — оживленно переговаривались, перешептывались на ходу. Другие, едва оказавшись снаружи, хватались за телефоны. Были и такие, кто стоял с потерянным видом, будто решая, в какую сторону идти. В развертывающейся галерее лиц особенно притягательны были те, что выражали контрастные — и одинаково сильные эмоции: подавленность — или торжество. Дом с бронзовыми орлами производил сильные эмоции весьма продуктивно, заметил Топилин и решил: «Приемный день, наверное».

От стука в водительское окно он вздрогнул. Тарасов подкрался незаметно, как опереточный сыщик.

Достал, однако.

Капитан обошел машину, уселся вперед. Был он в пиджаке и джинсах, на правом безымянном золотой перстень с щитом и мечом.

— О чем будем говорить?

Тарасов хмыкнул.

— Сам как думаешь?

— Лучше тебе не знать, как я думаю, — заверил его Топилин. — Обидишься.

Потянулась очередная ментовская пауза, которая оказалась настолько противной, что Топилин не выдержал, заговорил первым.

— Поправь меня, если я что-то упускаю. Стороны договорились о мировой. Закон разрешает. Оформляем соглашение, закрываем дело.

— Оформляем.

— Ну? — начинал заводиться Топилин. — Что-то еще?

— Ты не нервничай, — бубнил Тарасов. — Нервы последнее дело.

— Какие проблемы, ты объясни.

— Никаких проблем. Какие проблемы?

Верно догадался: мент хочет денег. За просто так. Боится, но хочет. Оно бы и ладно. Но Топилину решительно не нравился тон.

— Ты это хотел мне сообщить? Что никаких проблем? О’кей, я тебя понял.

И потянулся к кнопке зажигания — мол, все тогда, разговор окончен.

Счет снова равный: два — два.

— Слушай, не все так просто, понимаешь? — Тарасов сделался ласков.

— Ты мог бы не темнить, а? — попросил Топилин почти по-дружески.

— Никто не темнит.

Капитан все-таки предпочитал, чтобы слова из него тащили, как на допросе.

— Что именно не так просто?

— Оформить примирение, вот что.

— Почему?

— Нет, все по закону. Никто и не спорит. Но есть установка, чтобы такие дела за примирением сторон больше не закрывать, передавать в суд.

— Установка?

— Да. И установка была прямиком оттуда, — Тарасов вскинул кверху указательный палец. — Потому что слишком много случаев и так далее. А кое-кто… я с тобой буду прямо говорить, хорошо? Кое-кто об этом не хочет подумать. Кое-кто звонит и говорит: так и так, дело чистое, нужно просто закрыть по соглашению.

Заговорив прямо, Тарасов стал полон недомолвок. С трудом Топилин догадался, что следователь повел речь о полковнике Дмитракове.

— Сами же они и доводили до нас после того, как озвучено было. У нас уже года два такие дела, если летальные, по примирению не закрываются. А кое-кто как будто не в курсе. Давай, Тарасов, оформляй… И оформим, я ничего не говорю. Оформим. Но ты пойми меня тоже, — слегка наклонил голову в сторону Топилина. — Два года не закрывались, а тут следак такой пофигевший — раз, и закрыл… Ему-то что… с него не спросят. Никаких указаний не давал, ничего не знаю… Будет он меня отмазывать, если что? Если проверочка? Или наверху кто-нибудь посмотрит и прицепится? А иди-ка сюда, капитан Тарасов, раздвигай-ка булки, докладывай, что да как. И там уже не объяснишь, что никак, ни сном ни духом. И что вообще все как бы по закону. Была установка? Была. Тарасов забил? Забил. Значит, имело место быть… А если наверху закрутится, уже и твой человек не поможет. Бывает, знаешь, и на старуху проруха, и…

Тут капитан Тарасов выдал матерный эквивалент поговорки, прочувствованно завершая шифрованный свой монолог. Помолчав, подытожил с измученным видом:

— Совсем ни во что не ставят… так тоже нельзя… как будто игрушки играются… Он распорядился, а ты своим задом рискуй.

— Так ведь и вправду по закону, — попытался возразить Топилин.

— Саша! — вздохнул следователь. — Я тебя умоляю!

Посидели, глядя каждый перед собой в лобовое стекло.

Размышлять особенно не о чем. Нарушать установку оттуда, когда здесь все так непрочно, капитан не желает, пока не получит свои бонусы за риск. Что ж, аргументы ясны и убедительны. Дмитраков слишком легкомысленно подошел к вопросу.

— Ладно, — сказал Топилин. — Антон сейчас в отъезде. Будет через десять дней… девять уже. Сам я, как ты понимаешь, это не решаю. Я ему сообщу.

— Другое дело. Мужской разговор, — улыбнулся во весь рот капитан. — Только ты объясни подоходчивей. Можно на меня, конечно, и стукнуть. Можно. И меня, конечно, отымеют по самые гланды… Но с другой стороны, ситуация щекотливая. И, если подумать, всем нам есть куда постучаться.

Тарасов посмотрел Топилину в глаза, как бы говоря: да, рискую, но есть и у меня козыри в рукаве. Топилин пожал плечами — не по адресу, мол, послание.

— А по-хорошему сказать, — вздохнул Тарасов, отворачиваясь. — Это так не делается. Направил бы ко мне человека, мы бы с глазу на глаз все с ним по-людски обсудили, поняли бы друг друга. А так… — он цыкнул зубом. — Мне не за хрен собачий нарываться совсем не улыбается… Ты объясни человеку.

— Объясню. Сколько?

Оглядев улицу и прилегающий тротуар, следователь вынул из кармана бумажный квадратик, на котором значилось: «100 000».

— Однако, — удивился Топилин капитанскому аппетиту.

— Ну, — развел тот руками и, спрятав листок в карман, открыл дверцу. — И человек твой не бедный.

Он проснулся и смотрел на дождь.

В сыром воздухе запах пыли окреп. Пыль повсюду. Никак от нее не спастись. Сто раз пожалел, что затеял. Всего-то две комнаты, но с приглянувшейся ему «шелковой» фактурой мастера провозились месяц. Наконец-то всё позади. Строительный мусор вывезен. Расставляй мебель и живи. Если бы не пыль. Пыль никак не хочет покинуть его обновленный уютный дом. Придется еще подождать. Не отдавать же под мерзкую пыль новенькие гарнитуры, гардины, люстры. Забьется в каждую щель, расползется по кухонным тарелкам.

Купил матрас в «Икее», постелил прямо на пол в спальне. Сойдет. Пока пыль на первом этаже осядет. Есть своя прелесть в такой бивуачной жизни.

Если встать и выглянуть направо, виден угол Литвиновского особняка. Южные Дачи, бывшее СХ «Дачник» — в последние годы лучшее место в Любореченске: до города десять минут, дорожки асфальтированы, зелень. Публика сплошь приличная, случайные люди здесь не строятся. А он ночует на полу, на матрасе из «Икеи».

Пахнет, кстати, так же, как в Анином стройварианте. Пыль она и есть пыль.

Нашел пачку «Парламента» на полу, пепельницу, достал сигарету, следом зажигалку, прикурил.

Обошлось без похмелья, но это его ничуть не радовало. Похмелье предопределило бы дальнейшее развитие утра: встать, умыться, отправиться в аптеку. Никогда не любивший эпилогов, Топилин отвергал опохмел, а с утренней местью алкоголя привык справляться посредством таблеток. Черство, зато без сюрпризов. От поселка три километра до первого светофора, направо, дальше пешком по узкой извилистой улочке под чересчур широким зонтом, цепляющимся за столбы и деревья. За магазином «Сто и одна покупка», напротив пивной «Пиво есть!», — аптека с декадентской вывеской «Просто аптека». Вернулся бы в машину в грязнущих ботинках, в заляпанных по колено брюках. Дома выпил бы порошочек и ждал — покуривая, разглядывая ворон, деловито ковыряющих клювами в поблекшей траве. Приобщаясь к ландшафту, страдая смиренно.

Схватка с похмельем заняла бы его по крайней мере на час. Целый час. Немало.

Да уж, с похмельем не задалось. Лежал, бодрый, слегка голодный, смотрел в витражные окна на дождь — на далекий край Любореченска. Мерцающие стежки сноровисто пришивали холщовое небо к бетонным крышам. Этот дождь ненадолго. Но скоро польются настоящие дожди — обложные, холодные.

Прислушивался к тому, как сознание медленно, но неотвратимо расправляет свои беспокойные крылышки.

Анна.

Что дальше?

Жениться на Анне.

Что бы из этого ни вышло.

Развестись с Анной, если не сложится.

Или стать счастливым.

Побыть счастливым, сколько бы это ни длилось.

Сел на матрасе, подогнув ноги по-турецки.

В ближайшем будущем предстоит заняться новой Аниной квартирой: Антон сообщил, что передаст ее вдове уже с ремонтом.

— Где хребет оставил, Саша? Где просрал хребет свой?

На дне бутылки золотилось мартини. Дотянулся, глотнул. Липко. Выдохлось. Привкус пыли, куда без него.

Вчера был День учителя. Вчера в качестве почетного гостя Топилин ходил в лицей литвиновских детей. Вместо Антона. Антон все еще не вернулся из Озерцов. Прислал Топилину электронное письмо — теперь они поддерживали связь посредством электронной почты:

«Сашок, понимаю, что загрузил тебя просьбами. С меня причитается. У меня еще одна небольшая просьба к тебе. Меня достали из лицея, звонят, просят, чтобы я пришел на День учителя. У них торжественная линейка, они хотят поблагодарить спонсоров. Мы им площадку делали, помнишь? В общем, просят. Говорят, готовились. Там, кстати, Ромчик будет. Он в последнее время совсем странный какой-то. Здоровается через раз. Сходишь, Саш? Там и с Ромчиком повидаешься. Как бы невзначай.

Я по-прежнему провожу время в труде и молитве. Надеюсь завтра встретиться со старцем. Святой человек. Волнуюсь.

Обнимаю, Сашка. Сходи, пожалуйста, в лицей».

Сходил в лицей.

По дороге без всякого предупреждения, без предварительного созвона завез Тарасову оговоренную сумму. Поскольку пропуск заказан не был, позвонил, вызвал его на проходную. Насладился его испугом, протянув конвертик с деньгами на виду у группы товарищей. Взял, куда он денется.

Шеренги учеников были выстроены «покоем» во дворике лицея. Директриса Наталья Ильинична встретила «фирменной» жутковато-счастливой улыбкой. Слева от входа расцвели бантами и шариками первоклашки. Топилин рассматривал лицеистов, шеи которых обвивали желтые галстуки, и думал, что желтый — это недозревший красный. И пока не дозреет, пионерскую линейку начинать нельзя. Отыскал взглядом Машу и Вову. Оксана помахала ему с противоположной стороны двора. Протиснулся поближе к Роману Ступину, мэру Любореченска, которого у Литвиновых было принято называть Ромчиком: при советской власти тот начинал завхозом в обкоме, где Степан Карпович уже возглавлял отдел.

Ромчик важно кивнул Топилину, подумал и поздоровался за руку. Огляделся, не увидел позади себя никого подозрительного. На всякий случай сделал шаг в сторону, к стволу каштана. Топилин обошел каштан с другой стороны.

— Что же вы, олигархи хреновы, гребете всё подряд? — негромкой скороговоркой произнес Ромчик, когда директриса, дунув в микрофон, начала торжественную речь.

— Почему всё подряд, Роман Алексеевич? — поинтересовался Топилин.

— Это я спрашиваю, почему. Тебе статистику показать? Показать итоги муниципальных торгов по области? Больше семидесяти процентов.

— Ну, не знаю… побеждаем. У нас же условия выгодные, Роман Алексеевич.

— Саша! Ты это знаешь кому расскажешь… Побеждают они… условия…

— Роман Алексеевич, а у вас интерес?

Грубовато получилось. Но было лень исправляться.

Когда-то «Плита» сделала немалые деньги на негласном распоряжении мэра: всем офисам-магазинам в городе замостить тротуар тротуарной плиткой не меньше, чем на пятнадцать метров по обе стороны от входа. Сам Ромчик имел с этого только десять процентов, не жадничал. Бизнес «Плиты» давно уже мало зависит от Ромчика. В Любореченске основную прибыль компании приносят целомудренные рыночные отношения — ну, почти целомудренные. Формально никакой монополии нет: в городе работает с десяток фирмочек по производству тротуарной плитки. Однако любой серьезный бизнесмен не только в городе, но и в области знает, в какой именно фирме следует заказывать тротуарную плитку, чтобы не только привести в благообразный вид свои территории, но при случае претендовать — в пределах разумного, конечно — на благосклонность Литвинова-старшего, областного министра строительства, ЖКХ и, что немаловажно, территориального развития. Что до муниципальных заказов по Любореченску, то объемы их в последние годы неуклонно падали: незамощенных участков почти не осталось. А недавно Ромчик, который за долгие годы его мэрства выторговал себе семнадцать процентов с каждых выигранных торгов, совсем отказался от сотрудничества. Думали, Ромчик перешел дорогу кому-то из областного или федерального крупняка, за что попал в антикоррупционную разработку, и теперь прячет концы в воду. Но Литвинов-старший выяснял — нет, ничего такого. Вроде бы кое-какие догадки на этот счет были у Антона, но с Топилиным он не успел поделиться.

Пока Ромчик обдумывал, стоит ли осадить Топилина за его дураковатый вопрос или лучше не обострять — все-таки литвиновский человек, — директриса объявила номер второклашек: «Песня о школе! Похлопаем».

— У меня, Саша, ребенок институт окончил, — сказал Ромчик тоном, в котором разборчиво слышалось: «а и хрен с тобой, недоумок». — Строительный. В строительстве уже год.

— Д-да, — припомнил Топилин. — Он у вас в «Строй-Паласе»? Верно?

— Абсолютно.

— Так они же не занимаются тротуарными покрытиями.

— Уже занимаются, — Ромчик сердито посмотрел на Топилина. — Вы газеты читаете, нет?

— Да как-то, видимо, пропустили.

Поаплодировали певцам. После песни о школе две пары из шестых-седьмых классов станцевали фокстрот. Поаплодировали танцорам.

— Антон в отъезде, — сообщил Топилин. — Как вернется, непременно устроим встречу. Думаю, придем к консенсусу.

— Уверен. Но лучше бы нам и Степана Карповича пригласить.

После детского концерта приступили к чествованию благотворителей. Мэр, который презентовал лицею автобус, получил сплетенный из макраме букет гвоздик. Топилину вручили рисунок гуашью в дубовой рамке: детвора играет в баскетбол на новенькой площадке, мяч летит в корзину, поперек синего неба: «Спасибо, ООО “Плита”!».

— Повесите в кабинете, — подсказала Наталья Ильинична.

Его сфотографировали посреди спортплощадки с подаренным рисунком в обнимку. Из окон нависающих над лицеем девятиэтажек глазели унылые блеклые люди. Курили, пуляли окурками.

«Когда-нибудь все это закончится, — думал Топилин, расхаживая по комнате. — Пыль осядет. Все устроится».

Укутался в махровую простыню, подошел к окну. На подоконнике рисунок в рамке: «Спасибо, ООО “Плита”!». Сверху газета. Дмитрий Анатольевич кому-то натужно улыбается.

Дождь что-то недоговаривал: сыпался беззвучно, не оставляя ряби на поверхности луж. Смазанное пятно солнца смотрелось как голое плечо, приклеившееся к душевой кабинке.

Взял из пачки предпоследнюю сигарету, закурил.

Чужая жизнь.

Чужие дети ходят в лучший лицей, окруженный обшарпанными панельками, в окна которых выглядывают обшарпанные люди. Люди курят, молча отходят от окон. Директриса улыбается так, что отбивает охоту улыбаться на несколько суток. Чужие дети окончат лицей и уедут учиться дальше, в Германию или Швейцарию. Не исключена Британия.

Преуспел ты в чужой жизни, Топилин, поднаторел.

Нужна Анна.

Что бы их ни связывало, оборвать это страшно. Все остальное — чужое.

Анна нужна.

Бабочка ее набедренная знает, где летать.

Скажи ей, что любишь ее. И будь что будет. Разберешься, не маленький.

И тут она позвонила.

— Привет, Анечка.

— Привет.

— Саш, ты что делаешь?

— О тебе думаю.

— Саша, я хочу с тобой встретиться сейчас. В городе. Ты можешь?

«Что-то случилось, — подумал Топилин. — Влад?»

— Конечно. У тебя с Владом неприятности?

— А? Нет. Почему с Владом? С Владом, слава богу, все хорошо. Ты можешь подъехать в центр, на Пушкинскую? Знаешь, здесь есть кафе «Остров-78»?

Улыбался.

— Алло, Саш?

— Да. Кафе «Остров». Семьдесят восемь. Но у меня предложение получше. Давай за город махнем. Есть отличное место… «Old Place» называется. Тебе понравится. Там камины…

— Нет. Давай в «Острове». Я уже здесь, жду тебя.

— Хорошо, сначала «Остров», а потом в «Old Place».

Кафе тихое, без громкой музыки, отметил Топилин, входя. Что-то журчит еле слышно из колонок. В самый раз, чтобы посидеть, поговорить неспешно — и махнуть под дождичком за город, в первоклассный гостиничный комплекс.

Никак не привыкнет видеть ее без траура. Одета в джинсы, в толстый зимний свитер. Мерзлячка. На столике перед ней пустая кофейная чашка и раскрытое меню. Долго ждет, стало быть, — заказывает во второй раз.

Подойдя, приобнял ее за плечи. Она сказала:

— Вот и ты.

Пока Анна листала меню, Топилин представил, как они отправятся в «Old Place».

«Тигуан» будет мягко лететь по полупустой трассе, в разлетающихся фонтанах брызг. Анна заберется на сиденье с ногами. Скинутые кроссовки на резиновом коврике будут легонько покачиваться, толкаться носами.

На окраине станицы проедут мимо коровника, где их дожидается — на бис, по просьбам городских ценителей, та самая мизансцена, которую застал Топилин, когда ездил на открытие «Old Place». Пегая буренка следует через двор в сопровождении фигуры, закутанной в армейский резиновый плащ салатного цвета. Корова круглобокая, фигура угловатая.

— Иди давай, — слышится ворчание из резиновых складок. — Вредина какая!

Корова смотрит на людей в проезжающей машине, словно предлагая рассудить спор, которому они стали невольными свидетелями.

Анна пошлет корове воздушный поцелуй.

— Скорей давай! — крикнет резиновый пастух. — Тоже мне… Я к тебе теперь неделю не подойду. Увидишь.

За поворотом всплывут яркие охряные крыши по-над простыми черепичными и шиферными, густые хвойные кроны, небольшой электрический ветряк. Дождь, конечно, подыграет: в «Old Place» не будет ни души. Номера пустуют, весь персонал, за исключением метрдотеля — совершенно городской с виду женщины лет пятидесяти, — распущен по домам.

Оглядевшись, Анна прижимается к его локтю:

— Здо-орово, Саш!

Стены, сложенные из подкрашенного, в обхват, кругляка. Столбы, балки. Старинные охотничьи ружья, натюрморты, патефон, надраенный медный самовар. Камин чернеет из дальнего угла квадратным зевком. Холл освещается одним лишь зеленым абажуром, свисающим низко над стойкой. Абажур слегка покачивается: входя, они впустили ветер. По углам разлеглись живые мохнатые тени. Так и кажется, что сейчас выйдут навстречу, подслеповато оглядеть гостей, потереться о ноги. Пахнет деревом сухим и душистыми травами. Душа урчит от удовольствия. Тихий сыпучий дождик, толстый свитер Анны, запах, свет, тени — из каких простых вещей все сложилось.

— Ой, а вы бы позвонили, — суетится хозяйка. — А я всех отпустила. И повара, и горничную…

— Мы обедать не будем, — успокаивает ее Анна. — Да, Саш?

— Не будем, — соглашается Топилин, хотя только что успел подумать о том, как вкусно, наверное, будет съесть что-нибудь горячее, расположившись у мокрого окна. — Вот только поужинать бы, если можно.

— А к ужину повар поспеет. Это не волнуйтесь.

— Есть у вас номер с камином? С настоящим?

А как же, у них есть номер с камином. Медвежий.

— Называется «Медвежий», — поясняет хозяйка.

Кровать с балдахином. Медвежьи шкуры: на полу, на стенах. Множество всевозможного антиквариата, от выцветших дагерротипов с котелками и кринолинами до чугунных щипцов для колки сахара.

По бокам от камина душистые поленницы. Хозяйка предлагает разжечь.

— Спасибо, мы сами, — отвечает Анна.

Дождь шелестит.

Будет хорошо.

— Саш, я тебе хотела кое-что сказать. Важное.

— Я так и понял, — ответил Топилин, поспешно возвращаясь за столик в «Острове-78».

— Мы… — начала она и тут же себя оборвала. — Нет, не так. Когда ты появился, Саша, я знала, что все у нас закончится постелью. Я хотела тебя с первой минуты, — сказала Анна ровно и уверенно. — Как только ты подошел там, на ветру. Возле морга. Хотела так, что все ныло внутри. Смотри, рукав намочишь.

Топилин поморщился, тщетно пытаясь уловить смысл последних слов.

— Рукав, — указала пальцем на обшлаг его рукава, низко нависший над чашкой.

Он послушно отодвинул руку.

— В ту ночь, когда мы в первый раз переспали… перед тем как ты приехал, я тоже думала о тебе. Пила вино, думала о тебе. Но не ожидала, что ты придешь, — улыбнулась такой нежной улыбкой, каких он не получал, кажется, даже в постели.

— Ты не представляешь, как это приятно, — подался Топилин к этой улыбке. — Слышать, что тебя хотели с первой минуты.

— Мы расстаемся, Саша. Все стало очень, очень серьезно. Кажется, я люблю тебя, Саша. И не могу больше продолжать наши отношения. Дальше будет хуже. Я думала вначале: ничего такого. Случалось, Сереже живому изменяла, изменю мертвому. Мужчина такой приятный, и я так его хочу… Но нет, мой хороший, — снова улыбнулась. — Хочу, но не могу. Такая вот неженская ситуевина.

Топилин одурело молчал. Ему нечего было ответить.

Ответить ему, как оказалось, — нечего. «Скажи, что любишь ее. Женись. Побудь счастливым», — закончилась лирика с видом на дождь. Окостенел и выпал в осадок, как только позволено сказать, жениться, побыть. Не по плечу мужская ситуевина. Что делать, Саша, не по плечу.

Все хуже, чем ты думал.

Медвежья шкура свалилась со стены и улеглась зубастым меховым комом.

— Все серьезно и, кажется, безвыходно.

Анна убрала со стола руки, и Топилин подумал: «Наверное, боится, что я стану хватать».

— Как скажешь, — поспешил он согласиться — это было короче фразы: «Не бойся, я не буду тебя трогать».

Она кивнула.

— Да. Так.

Официант принес заказ: фруктовый салат и бисквит для Анны. Все было очень, очень серьезно — но она собиралась съесть бисквит с фруктовым салатом.

— Прости. У меня всегда зверский аппетит, когда нервничаю.

26

Снова и снова я возвращаюсь к бестолковым своим попыткам объяснить, а лучше бы оправдать мамин выбор. Каждый раз, выстроив по ранжиру все крупное и существенное, я выуживаю из памяти тот ничем не примечательный вечер.

Я мою на кухне посуду: сегодня моя очередь. Мама сидит за столом и разговаривает по телефону с бабой Женей — точнее, слушает ее рассказ о поездке в Петербург. Баба Женя произносит новое старое название города полностью, смакуя каждый слог: Санкт-Петербург. Съездила туда на деньги, вырученные от продажи ваучера. Специально, чтобы побродить по Эрмитажу: «Когда еще получится, времена-то какие».

— Какая-то фря с начесом пускать меня не хотела. Я, видите ли, в затрапезных кедах. А у них, видите ли, музей мирового значения.

Баба Женя кричит так громко, что маме приходится держать трубку на отлете, — мне слышно каждое слово.

— Подправить бы ей начесик, так милиционер на входе. Пришлось бабушке комедию ломать. Глянула по сторонам — вроде иностранцев нет. Обложила ее по-французски с головы до ног, фыркнула возмущенно. Пропустила, куда она денется — «пардонема, пардонема»… Мариночка! Я вечером вышла ни жива ни мертва… Это невероятно! Ватто, Сезанн, Матисс! Зарядилась лет на сто вперед!

На кухню заходит папа и кладет под хлебницу деньги.

Там нечто вроде семейного сейфа. «Пап, мам, у меня на проезд закончилось. — Возьми в сейфе».

Зарплаты задерживали по несколько месяцев. Папа стал приносить деньги с дежурств. Иногда как давали — в конвертах. Так же, в конвертах, и совал под хлебницу.

Сделав дело, папа собирается уходить — а мама смотрит на него так, что я краснею и утыкаю взгляд в мокрую тарелку. Папа с нервной поспешностью поворачивается к маме.

— А я при чем? — бросает он хмуро. — С голоду сдохнуть, что ли?

И выходит из кухни.

Мама сворачивает телефонный разговор, кладет трубку — и долго смотрит в темное окно тоскливым ищущим взглядом.

Я расставляю посуду в сушилке. Вставая в металлические пазы, тарелки хрустят и цокают.

Мамин мир разваливается по кускам, как застигнутая дождем бутафория. Нерадивые грузчики ушли на обед, бросив декорации под открытым небом, — тут-то и хлынуло. Сейчас ливень размоет клей, просочится в щели, побежит по стенам, слизывая обои. Вывалится окно, тарелки из шкафчика посыплются на вязкий пол…

Какой у нее был выбор?

27

Однажды Топилин перестал верить в сумасшествие Зинаиды. Что она всерьез и неизлечимо больна. Что любой припадок может стать последним — и она не вернется оттуда, куда уходит. Не верил, и всё. Как не верил, к примеру, в полтергейст, фэн-шуй и всеобщее равенство. Неизлечимая болезнь — так он рассуждал — подобна вражеской армии, которой некому дать отпор. Всё совершается быстро: ранил, ранил, убил. А Зинаида живее всех живых. Сериалы смотрит, читает журналы. От гибели откупилась — да и то не за свой счет. Неубедительная какая-то шизофрения: без галлюцинаций и бреда, без жутких мимических калейдоскопов. Невелик труд трижды в год в течение двух недель, пока длится курс лечения, потерпеть соседство настоящих психов в клинике доктора Хорватова. В палате «люкс», в компании своей спасительницы Марины Никитичны. Птички в вольере, кабинет релаксации. Лафа полнейшая: круглосуточный присмотр, рацион отменный, каждый год курорт. На такую жизнь несложно найти желающих среди самых что ни наесть здоровых. То есть Топилин допускал, что в самом начале психические проблемы имели место быть (бутафорские снежинки в памяти заметали молодую бедрастую Зинаиду с косичками Падчерицы). Допускал. С кем не бывает. Короткое замыкание. Психоз. Его самого, случалось, нервы заставляли выделывать презанятнейшие кульбиты.

— Запаситесь терпением, — отрезал доктор Хорватов, когда Топилин поинтересовался, может ли эта болезнь длиться так долго, проявляясь так редко.

«Запаситесь терпением»… Решил, что Топилин пытается выяснить, сколько проживет Зинаида. Не пожелал развивать тему. А мог бы, учитывая величину гонораров. Впрочем, не в интересах доктора правильно понять этот вопрос — именно ввиду размера гонораров. «Вы правы, Зинаида симулянтка. Она совершенно здорова. Я не буду ее больше наблюдать», — глупо было рассчитывать, что он так скажет.

Но Топилин и без его признаний не верил. Довольно долго.

Наведываясь к маме, присматривался к Зинаиде, искал несоответствия между ее поведением и параграфами психиатрических учебников. Собирался показать ее каким-нибудь незаинтересованным нездешним светилам.

А потом звонила мама и произносила эту ненавистную фразу, которую он распознавал еще по первому зудящему звуку: «Зине плохо, Саша». И Саша бросал все и мчался к маме. А вчерашняя симулянтка, которую он чуть было не вывел на чистую воду, торчала из своего небытия, как морковка из грядки.

Пока в клинике Хорватова не появилась «скорая» для перевозки больных, возить приходилось самим. Они ехали, мама придерживала Зинаиду, чтобы та не заваливалась. Фантастический Зиноовощ — с морщинистым лицом, с маникюром, с хлипким хвостиком на затылке. И кажется, что мчатся они не в психиатрическую клинику, а на выставку достижений народного хозяйства, где ждут их салют и медали.

Сегодня подходящий день, чтобы вновь перестать верить в ее болезнь. Мама с Зинаидой возвращаются из Греции.

Топилин много раз подумывал отменить их ежегодные вояжи: вдруг приступ случится на курорте — не оберешься хлопот. Каждый раз приходится оплачивать Зиночке медицинскую страховку, которая обходится чуть дешевле билета туда-обратно. Будто летают втроем — что с учетом диагноза добавляет этому обстоятельству пикантности. Но как отменить то, что позволяет выглядеть в собственных глазах заботливым сыном — и вообще человеком сугубо правильным?

Взгляд выхватил парочку из стайки туристов, направлявшейся к транспортеру для получения багажа. На этот раз хитоны. Вернуться из турпоездки без небольшого маскарада Марина Никитична не могла. Не могла нарушить традицию. Обычно обходилась головными уборами: из Турции они приехали в фесках, из Египта в клетчатых арафатках. Из Греции явились в хитонах. Поверх джинсов и кофт.

Две состоятельные дамы на склоне лет. Бодрые и веселые.

— Здравствуй, Сашенька, — Марина Никитична обняла сына.

Зинаида улыбчиво выглядывала из-за ее плеча.

— Там холодно, — напугал он, указав большим пальцем в сторону выхода.

— А мы сейчас куртки получим. В багаж сдали, чтобы не таскать.

Чмокнул ее в щеку. Соскучился.

— Здравствуй, мама.

Кивнул мельком Зинаиде. Та пошевелила в ответ губами. Топилин иногда перебрасывается с ней короткими фразами, при крайней необходимости. Сейчас не тот случай.

— Как там Закинтос?

— Сказочно. И с погодой повезло.

— Ну и замечательно.

— И не жарко было. Да, Зин?

Вот если бы то же самое, только без Зинотавра, притаившегося за ее спиной. Нормальная человеческая история: мама вернулась из Греции, довольная, посвежевшая, на парковке ждет неплохая машина, можно заехать в ресторан перекусить…

Но Зинотавр прилагается обязательным пунктом. И Топилин с этим смирился.

Давным-давно сознался себе в том, что, не будь Зинаиды Аркадиевны Ситник, в девяностые он вряд ли выбрал бы кооператорскую дорожку, — а стало быть, никакой Греции, машин и ресторанов. Схоронился бы от балаганной страны в интеллигентских катакомбах. Закончил бы свою художку. Вряд ли имелись шансы добиться большого творческого успеха. Не было таланта. Ну не было. Жил бы, скорей всего, с родителями. Эрудит и книголюб. Зачитанный до дыр переросток. Мама библиотекарь, отец врач. Скорей всего, рядовой врач: вряд ли он мог рассчитывать на продвижение — и время упустил, и характер не тот.

Бедность, печать второсортности. Штопаные носки. Переквалифицировался бы со временем в дизайнеры. Газетные, например. Есть же такие? Или рекламные. А чем черт не шутит. Сдружился бы в свое время с великим Сережей Митрохиным, был бы у него на подхвате… ну потому что зачем себя обманывать: второй номер — это судьба, всюду, куда бы ни подался, суждено было сделаться вторым… С Сережей и его женой Анной пили бы в коммуналке портвейн и жигулевское, по праздникам — поддельное французское вино. Много лет подряд. Много, много лет подряд.

Обсуждают артхаус и киберпанк, хиты блогосферы. Сын Сережин Влад называет Топилина дядей Сашей. Случается, просит рассудить свои споры с родоками — пока не становится достаточно взрослым, чтобы его перестали занимать любые второсортные умники в штопаных носках. Топилин стремительно стареет. Вернее, нет, не стареет — тухнет, как рыба, забытая в герметичном пакете. Словосочетание «смысл жизни» вызывает у него нервную икоту.

Однажды без звонка — по старинке — заявился в гости к другу. Проходил мимо, решил покалякать за бутылочкой. А Сережа третьи сутки как домой не показывался. Семейная ссора. У них это часто. И Владик уехал на игру с «Локомотивом». И тот, другой Топилин не спешит уходить. Такое настроение… одиноко и вообще… и Анна, понятно, грустит… Они садятся с ней за стол, пьют вино. В тот раз что-нибудь полусладкое — покупая, вспомнил про Анну: она ведь полусладкое любит. О Сереже не говорят. Вообще мало говорят, не идет разговор. Когда бутылка допита и тот, другой Топилин поднимается, чтобы уйти, Анна делает два неторопливых шага навстречу и, проведя ладонью по его небритой щеке, целует в губы. Он сначала пугается — тот, другой Топилин. Думает суетливо: не пахнет ли у него изо рта — справа сверху кариес, давно нужно было сходить к стоматологу, но там такие очереди — и о том, что Сергей его друг, и заперта ли все-таки дверь… обычно она запирает, но мало ли.

Все заканчивается отвратительно быстро. Анна курит, отрешенно глядя в потолок.

— Ты прости, я…

— Все, Саш, проехали.

— Все-таки не каждый день…

— Саша, пожалуйста! — и через некоторое время, ища взглядом пепельницу: — Все было как нужно.

Он лежит еще какое-то время рядом с ней, раздавленный стыдом — за свой пугливый второсортный организм, за то, что Сергея все-таки предал… да и Анну подвел… за чертовы, будь они прокляты, носки!

По залу разлился перезвон, диктор объявил о том, что московский рейс задерживается.

— Мы вчера на лодке прокатились, — сказала Марина Никитична. — Далеко отплыли. Метров на сто, да, Зин? Вода чистейшая. Видно, как рыбки плавают.

— На моторной?

— А нет, — Марина Никитична подбоченилась. — На вёсельной. Я на одном весле, Зина на другом. Так-то.

— Ты что, мам? А если бы перевернулись?

Она отмахнулась.

— Ну, не перевернулись же. И на нас жилеты были. Мы проверяли: захочешь не утонешь. А на вышке грек дежурил, спасатель. Огроменный такой, мышцы и усы. Да, Зин?

— Как Аякс, — Зина наконец решилась подать голос.

На транспортере появилась сначала сумка Зинаиды, потом Марины Никитичны. Топилин водрузил багаж на тележку, и они отправились к выходу мимо любореченских бомбил, вопрошавших мрачновато и, казалось, без всякого желания получить утвердительный ответ: «Такси не нужно?» Перед милицейским постом остановились, Марина Никитична достала куртки. Оделись.

В машине, как только отъехали, она включила телефон, и тот заверещал, не умолкая: эсэмэс приходили одна за другой.

— Соня звонила, — комментировала Марина Никитична сообщения. — И Варя. И Федор Алексеевич еще… Случилось что? Как с цепи сорвались.

Вскоре ей позвонили.

Не вдаваясь в подробности, Марина Никитична объяснила звонившему, что телефон был отключен на время авиаперелета и что она едет из аэропорта домой. Потом раз десять повторила: «Да», — каждый раз прибавляя градус заинтересованности.

— Отлично, успеем.

Закончив разговор, Марина Никитична села вполоборота, чтобы лучше видеть сына.

— Голеев приехал, — улыбнулась она. — Сидит в гостях у Воропаевых.

Топилин принялся хмурить лоб, вспоминая, кто таков Голеев и почему мать рада его появлению в Любореченске.

— Саш, — с упреком сказала Марина Никитична. — Забыл? Голеев Петр Николаевич. Второй могильщик в «Гамлете». Балагур такой. В Москву уехал. Играл сначала в каком-то театрике, потом в кино стал сниматься. Ну, вот, сериал про адвокатов…

— «Трудное дело», — подсказала Зинаида.

— Вот. «Трудное дело».

Давненько не присутствовал при Больших Сборах. Кавардак в квартире быстро достиг апогея. Плевался паром утюг, гудел фен, пшикал лак для волос. То и дело что-нибудь круглое и верткое — какая-нибудь юркая баночка, плошечка, крышечка — прыгало на пол и закатывалось под диван.

— Зина, напомни мне потом под диван залезть.

Зинаида сосредоточенна, занята важнейшим делом: разглядывает через очки распяленные на руке колготки — нет ли дырок. После того как колготки проходят проверку, Зинаида садится на стул и ждет. Топилин отворачивается, замечая боковым зрением, как к ней подходит Марина Никитична, натягивает на нее колготки: сначала на больную, потом на здоровую ногу.

Духи, крем для рук. Одежда, какая подвернется. Успевает подгонять Зинаиду:

— Не нужно наряжаться, Зина. Не тот случай. Кремовая юбка в самый раз. И кофта с кармашком.

— Мама, давай-ка я с вами пойду, — попросился Топилин, когда сборы подходили к концу.

Зинаида вылупилась на него в зеркало. Марина Никитична была удивлена не меньше, но виду не подала.

— Ты это серьезно? — уточнила она, складывая на весу хитоны. — С нами хочешь пойти?

— Серьезно. Посмотрю наконец на твоих знакомых.

— Что вдруг?

В ответ Топилин лишь тряхнул головой: а вот такой каприз, имею право.

Размахнувшись, Марина Никитична отправила хитоны в полет через всю комнату. Они приземлились на спинку дивана, опрокинув перед этим ночник на тумбочке.

— Зина, оставь. Потом поднимем. Что ж, — повернулась она к сыну. — Идем. Только так. Заскучаешь и соберешься бежать, придумай какой-нибудь убедительный повод.

— Соврать?!

— Нет. Убедительно соврать. Хозяйка оч-чень обидчивая.

— Ладно, — согласился Топилин. — Скажу, охранник из офиса позвонил, в кабинете сигнализация…

— Вот это точно не нужно, — заявила Марина Никитична и замахала руками на Зинаиду, которая застряла перед зеркалом, выбирая помаду: — Да пойдем, красивая уже! — продолжила с сыном: — Не нужно там выставлять напоказ свой достаток.

У Воропаевых Топилин до этого не бывал. По дороге Марина Никитична аттестовала их как рьяных патриотов Любореченска.

— Гордятся своим провинциализмом, представь. Да, Зин? И такие знатоки здешней культурной жизни — диву даешься, откуда что берется. Каждого поэта, барда, каждого художника, каждого начинающего драматурга знают со всей подноготной. Чуть кто появился, сочинил что-нибудь, пяток пейзажей вывесил — они ему тут же квартирник устраивают. Презентацию готовят, обсуждение со зрителем. Неутомимые. Да, Зин?

Будто не было еще утром острова Закинтос — лазури, душистых олив, Аяксов на спасательных вышках, долгого перелета. Чувствовалось, что Марина Никитична взволнованна: сын впервые за много лет отправился с ней в гости.

— Меня, Саша, до знакомства с ними такие люди мало привлекали. Ну, думала, вузовский квасной патриотизм, скукотища, суконные лица. Но ты знаешь, нет, — она хлопнула себя по коленке. — Все так насыщенно. Живенько. Да, Зин? Понятно… не буду преувеличивать… качество добываемого там культурного вещества… ну, по большей части ниже среднего. Увы. Междусобойчики, как ты понимаешь, не лучшая среда для роста. Но явление само по себе мне импонирует. Нам с Зиной. У нас это зовется «воропаевщина». Кстати, некоторых из воропаевской компании совершенно не интересует то, что происходит вне междусобойчика.

— Это, мам, как раз понятно, — наблюдая весь этот ажиотаж по поводу совместного выхода в свет, Топилин и сам раззадорился. — Лучше быть большой рыбой в тесном пруду, чем мелюзгой в океане.

— Ну да, — между делом согласилась Марина Никитична.

Поддерживать с ней разговор при помощи трюизмов по-прежнему было затруднительно.

— Но не пугайся, у большинства бывающих там людей горизонт широкий. Многие политикой интересуются. Кстати, есть нюанс… занятный. Все в той или иной степени не любят Москву. Дорогую нашу столицу. Ну, не любят! Всю от «а» до «я», от гэбэшного режима до креативного класса. Правда, Зин? Ты заметила? Дай им волю, наверное, стеной бы отгородились… Мне интересно, как там Голеев себя покажет. Его ведь не просто так позвали. На заклание. Ох, они его потравят!

Сидевшая позади Топилина Зинаида позевывала, не раскрывая рта. Прячась от Марины Никитичны, отворачивалась к окну и наклонялась так, что зевок приходился аккурат на ушко Топилину.

Притиснувшись к стене прихожей, чтобы не мешать рукопожатиям, Марина Никитична представила хозяев по полному параду:

— Игорь Юрьевич, доцент кафедры общей физики Любореченского университета. Ольга Вадимовна, преподаватель химии в Любореченском университете, кандидат наук, — и коротко: — Саша, мой сын.

— Проходите, ждем, — сказала Ольга Вадимовна, одаривая каждого улыбкой. — С гостями в процессе перезнакомитесь, хорошо? Там сейчас дискуссия в полном разгаре.

Топилин вошел и будто в детство провалился — в один из тех бурлящих вечеров, когда гитара и шутки в сторону и за столом раскручивается яростный спор, который, кажется, вот-вот сорвется в скандал, в рукопашную, закончится перевернутым столом и общей свалкой. А потом настает время расходиться, и спорщики в прихожей подают друг другу пальто, раскланиваются, обещают приходить еще. Когда-то мальчик Саша обожал такие вечера.

Комната обросла книжными шкафами, словно многоцветной слоистой корой. В одном лишь углу равномерно темнел узенький платяной шкаф. Посередине стоял стол с опустевшими чайными блюдцами и покупными сладостями в коробках. Гости сгрудились в дальнем конце, вокруг пары спорщиков.

— А ты не готов допустить, что люди оттого оскотинились, что не увидели альтернативы?

— Костя! Стадо не может оскотиниться. Это тавтология.

Марина Никитична с Зинаидой отправились поближе к эпицентру.

— Устраивайтесь, — прозвенев за спиной подносом с чашками, шепнула Топилину хозяйка.

Стараясь никому не помешать — не вспугнуть мираж из детства, Топилин пристроился на подлокотник кресла, в котором сидел плохо выбритый мужчина, листавший альбом с почтовыми открытками и совершенно безучастный к происходящему вокруг.

— Ах, какие мы снобы! А я, Петя, настаиваю. Революция общественного сознания возможна. И мы близки к ней как никогда.

Оба спорщика выглядели лет на пять старше Топилина. Любореченец Костя в растянутом свитере, с тревожным взглядом пророка. И человек в пристойном твидовом пиджаке, взглядом и жестом расплескивающий вокруг себя иронию. Судя по всему, это и был Петр Голеев, игравший второй сезон подряд героического адвоката в популярном сериале и приглашенный на заклание компанией проголодавшихся любореченских патриотов. И Косте-пророку доверено произвести ритуальную казнь беглеца-в-столицу.

— Перестань, ей-богу. Какая такая революция? Да еще сознания… общественного. Что было, то и будет. Тем более там, где ничего-то и не было, по совести говоря.

— Когда-нибудь общество осознает, что оно и есть источник силы.

— Костя, ау! Ты сейчас про какую страну мне вещаешь?

Через головы гостей передали стулья для Марины Никитичны и Зинаиды.

Голеев подождал, пока женщины устроятся. Обнялся с Мариной Никитичной, пожал пальцы Зинаиде. Попытался завязать светский разговор, желая, видимо, улизнуть от Кости. По воцарившемуся молчанию было понятно, что зрители желают продолжения. Марина Никитична, насколько могла быстро, свернула неуместную болтовню.

— Ты же не был таким! — накинулся Костя на Голеева. — Я помню. Ты был нараспашку для всего нового, для надежд. Для тебя идеалы не были пустым звуком.

— Мало ли, кто каким не был, — вздохнул Голеев.

Костлявый зад пророка ерзал по краешку стула, столичный господин сидел как влитой.

— Ты, казалось, любую несправедливость как личное оскорбление воспринимал.

— Это казалось, Костя. Я бы с таким заскоком долго не протянул.

При слове «заскок» Ольга Вадимовна, разливавшая чай, сделала Голееву глаза и покосилась на Зинаиду.

Топилин вспоминал, о чем спорили тогда, когда он был восторженным отличником, — в доме, где роль хозяйки, разливающей чай, исполняла Марина Никитична. О том, например, плох ли коммунизм изначально или был извращен в процессе. Могли за Николая Второго схлестнуться: мерзавец он или святой. Это уже когда Саша был постарше — когда все развалилось и на Красной площади торговали матрешками.

— Мы нация старенькая, — продолжал Голеев. — Смиренно вымирающая. И на любые революции после Бори Ельцина у нас жестокая аллергия. Включая, Костя, придуманную тобой… от избытка, видимо, невостребованной учености. Дай-ка угадаю. Доктрина эээ… социоментального… — Голеев замялся, подбирая слово.

Костя вдруг перешел на Путина.

— И что, этот путинский лохотрон, ты хочешь сказать, навсегда?!

Разволновался, глаза засверкали. Голеев почесал в затылке.

— Вот читаю твои посты в интернетах, — произнес он, понизив голос и слегка подавшись вперед. — Давно хотел спросить… Ты что, действительно думаешь, что эти ваши нескончаемые разоблачения режима, твои круглосуточные посты-перепосты… знаешь, вот это вот: «Они окончательно оборзели!», «Кто мне объяснит, что происходит в стране?»… что этим можно что-то изменить? Серьезно? Так считаешь? Что более-менее сытая родина пойдет бузить из-за такой вот ерунды?

— Нет, это ты мне ответь, — потребовал Костя. — Как ты живешь с таким беспросветным пессимизмом?

Голеев развел руками:

— Насыщенно. Пятого ребенка хочу от третьей жены. Прыгаю с парашютом. Остальное тет-а-тет, ладно? И, ты уж меня прости, не собираюсь загибаться в связи с тем, что какие-то впечатлительные мудрилки диагностировали несовпадение реальности с идеалами.

— Но несовпадение смертельное!

— Опять?! — Голеев привстал, будто порываясь немедленно вмешаться. — Что ж такое! Кто на этот раз?!

— Хватит ерничать, пожалуйста.

Вот уже и Голеев вертится, говорит на повышенных тонах.

— Кто в девяносто шестом тут землю рыл? Кто мотался с ельцинской агитбригадой по городам и весям? Аж захлебывался: демократия, демократия! Кто этой зомбогазетой «Не дай Бог!», — он притопнул ногой, — весь город тогда усеял? Лохотрон ему не нравится, видите ли… Не ты ли, Костя, помогал его строить по мере сил? Или модификация сегодняшняя тебе не по сердцу? Так и лохотронам полагается апгрейд… Сам же лохонулся, до сих пор стыдно признаться. Предпочитаешь об идеалах попранных рассуждать.

— Это долгий разговор, Петя. Что было тогда, в чем суть момента… Не об этом сейчас.

— Да у тебя всегда не об этом, стоит о том самом заговорить.

Голеев откинулся на спинку.

— На ошибках, Петя, учатся. И потом, из двух зол все равно нужно было выбирать меньшее. Сегодня важно изменить общественную среду. Понимаешь? Чтобы семя упало в плодородную почву.

— Ну да, — проворчал Голеев. — Унавозить-то вы умеете. Для понравившегося семени.

Устав ютиться на подлокотнике, Топилин присмотрел себе местечко получше: между платяным шкафом и стеной у балконного проема оставалась ниша, которую занял поставленный на попа старый советский телевизор. Его, правда, пришлось освободить от лежалого тряпья, в процессе естественного перемещения вещей в жилище наскочившего однажды на мель: брючные ремешки вперемешку с наволочками и майками, нитяные перчатки, пожелтевший пуховый платок, чехол от зонта. Топилин воровато сунул тряпки в шкаф и уселся на телевизор. Кажется, никто не заметил.

— Вот ведь что Московия с людьми делает, — Костя начинал злиться, и чем больше он злился, тем более пафосно говорил. — Ненавижу этот рассадник средневековья.

— Московию, Костя, я бы каждому оголтелому идеалисту из города N, который мнит себя паровозом мирового прогресса, прописывал в небольших количествах как витамин, — Голеев уже не сдерживался, только что за свитер Костю не хватал. — Обязал бы фээсбэшников выслеживать вас, отлавливать и — этапом. Вот чтобы каждый, кто перечитал пяток библиотек в своей тмутаракани и душа его страданиями человеческими уязвлена стала, отправлялся всенепременно на годик-другой в златоглавую. Чтобы понять, как оно всё «в реале»… И стоит ли уязвляться. У вас ведь тут на сто бед один ответ, со времен царя Гороха: рыба гниет с головы. А от рыбы-то одна голова и осталась.

— А вот и неправда твоя. Жизнь в России, как всегда, по сусекам, по углам припрятана. И всё еще сложится. Вот увидишь. Из провинции придет и мысль, и действие, когда настанет время.

Голеев удивленно ойкнул.

— Это ты как-то совсем уж, брат, хватанул. Мысль, действие…

«Какая нестандартная казнь», — усмехнулся Топилин. Приговоренный оказался малый не промах, отобрал у палача секиру и кромсает его, потешаясь, на четвертинки.

Топилин нашел взглядом мать. Марина Никитична выглядела заинтересованной.

За приунывшего Костю поспешила вступиться хозяйка.

— Совсем вы, Петр Николаевич, в нас не верите, — пожурила Ольга Вадимовна Голеева. — Не всё же рыбьей голове нас хрумкать.

— Так-то да, — отозвался Голеев. — У самих револьверы найдутся, — и поняв, что на этот раз сам хватанул лишку, затих.

Слушая Костю, который принялся доказывать, что времена столичного диктата проходят, он молчал и лишь тер устало глаза.

— Что ж, давайте пока конфеток похрумкаем, — решил сгладить углы Игорь Юрьевич, приобняв насупившуюся жену. — Чай остывает.

Топилин вышел на балкон покурить.

Под домом трое мальчишек играли в футбол: один на воротах, двое в поле друг против друга. С балкона открывался вид на самую середку Муравьиной Балки: крыши «частного сектора» ввиду рельефа разбросаны беспорядочно, будто костяшки домино перед тем, как их начнут разбирать игроки.

Если не принимать в расчет ненужную эмоциональность, с которой Голеев вспоминал о девяносто шестом, — взгляды бывшего земляка на установившийся порядок Топилин разделял на все сто. Но высказываться в подобном духе отрыто, по любореченским меркам публично, полагал Топилин, значит, расписываться в собственном непрофессионализме. Во всеобщем лохотроне каждый волен запустить свой персональный лохотрончик — что и делал вчерашний Второй могильщик из «Гамлета», которого кормил сериал о суперадвокате, пылком защитнике униженных и осужденных. Но зачем объяснять мухосранским донкихотам, что крутящийся барабан построен из ветряных мельниц? Несолидно. И негуманно, как ни крути.

Когда, докурив, Топилин вернулся в комнату, происходящее там окончательно превратилось в привет из детства: гости наперебой обсуждали, была ли выставка любореченских художников-авангардистов «Требуха», прошедшая в восемьдесят восьмом у проходной скотобойни, антисоветским выступлением или сугубо аполитичным культурным жестом. Вроде бы сходились на том, что любой истинно культурный жест неизбежно становился антисоветским выступлением — в силу антидуховности всего советского.

— Так уж и всего?! — кричал мужчина, рассматривавший до сих пор альбом с открытками. — Протестую!

— Уточнись.

— А Юрий Гагарин?

— Ну-у-у…

Мама что-то спросила у Зинаиды, та кивнула. На лоб съехала прядь волос, Зинаида заправила ее за ухо.

Помявшись немного в комнате, Топилин вернулся на балкон, встал лицом к балконной двери. Отсюда была видна вся комната.

Ему вдруг стало по-настоящему грустно оттого, насколько второсортно — непоправимо, унизительно второсортно, вторично, периферийно, безнадежно — все это провинциальное бурление.

Зря они схлестнулись из-за девяносто шестого. Послушать бы им, как вспоминает о тех выборах Литвинов-старший. В девяносто шестом команда столичных спецов размещалась в «Ауре», а министр Литвинов был доверенным лицом губернатора. Однажды в кругу своих да под коньячок Степан Карпович разоткровенничался и рассказал Антону с Топилиным, какими волшебно простыми средствами за несколько часов до оглашения итогов гроссмейстеры демократии превратили неизбежный провал в убедительную победу… Впрочем, что-то такое патриоты-воропаевцы наверняка знают. Оттуда, возможно, и вся их нелюбовь к Московии: они-то с чистой совестью заблуждались, выбирали сердцем — а державное жулье устраивало свои делишки… Злопамятные. Только свистни — все московитам припомнят, если вдруг и эта родина затрещит по швам.

Топилин и сам злопамятный. Нормальный провинциал. Только камень за пазухой у него для своих, любореченских. Доведись ему втравиться в подобную разборку — возможно, и он, как господин Голеев, растерял бы к чертям благоприобретенную отчужденность. Окрысился бы всерьез. Нашел бы, кому из здешних теоретиков припомнить свою последнюю попытку выйти на площадь — в 2004-м, когда случилась бесланская бойня.

Он был уже совладельцем «Плиты» — в самом ее расцвете.

Потрясенный и напуганный, буржуин Топилин не спал двое суток.

По телевизору снова показывали тысячи людей, собравшихся вместе. Они стояли на площадях западных городов — со свечами, в траурном молчании в память о погибших в бесланской школе. Минута памяти была объявлена и в Любореченске. Губернатор выступил по местному телевидению, машины с громкоговорителями проехались по городу. Предполагалось, что любореченцы, взявшись за руки, образуют цепь, которая протянется по всей Садовой. Топилин пытался себя отговорить, но все же поехал. «Мало ли, — перебирал он сумбурные обрывки. — Времена изменились. А вдруг времена изменились?» Приехал ровно в полдень, к самому началу акции. Припарковался недалеко от здания бывшего горкома — как раз там, где стоял с матерью в девяносто первом, когда они надумали противостоять путчистам. Из машины выходить не стал. Мелькали прохожие: ныряли в переход, выныривали из перехода. Прикрикивая и грозясь пожаловаться директору, преподаватели пригнали группу старшеклассников, человек двадцать. Те постояли несколько минут, покурили, поплевали себе под ноги и разбрелись. Топилин подождал еще немного и уехал на работу.

— Разве кто-то тогда по-настоящему верил в ребят, — доносилось из комнаты. — Разве кто-то понимал глубину их искусства?

— Вы правы, по-настоящему никто.

Марина Никитична рассказывала о чем-то устроившейся напротив хозяйке, не забывая окликать Зинаиду: «Да, Зина?»

Костя сидел, уныло откинувшись в своем кресле. Голеев тоже не выглядел триумфатором. Похоже, жалел, что пришел, что наговорил лишнего.

Разглядев сына на балконе, Марина Никитична извинилась перед Ольгой Вадимовной и поднялась.

Топилин не понимал, что она здесь делает. Все эти люди говорящие напоминали ему присяжных заседателей, много лет назад запертых в комнате для вынесения вердикта — и забытых судом вследствие некоего бюрократического казуса. За пределами комнаты дело давным-давно забыто. Но пристав регулярно приносит им еду, выпускает в туалет — а они лупцуют друг друга почем зря, ссорятся насмерть и сходятся во мнении.

— Ты еще долго собираешься здесь пробыть? — спросил Топилин мать, когда она вышла на балкон.

— Не знаю. Уже заскучал? С непривычки… Не всегда так, — заверила Марина Никитична. — Сегодня публика такая собралась. Ну и Костя Булыгин, поэт, художник, этнограф и вообще… здешнее наше всё…

Топилин полез за сигаретой. Прикурил.

— Мы, пожалуй, посидим. Ольга Вадимовна может обидеться, если рано уйти.

— Я, мам, слиняю. Доедете на такси, ладно?

— Ладно-ладно.

— Скажу, начальник вызвал. Подойдет такое алиби?

— Подойдет.

— Не дуйся только.

— Брось, о чем ты. Делай как хочешь.

Поколебавшись, приобнял мать за плечи.

— Мам, — сказал он. — Зачем они тебе?

Она посмотрела на сына с грустной улыбкой.

— Для компании. Зачем еще.

Зинаида клевала носом, умудряясь при этом ежеминутно проверять верхнюю пуговицу на кофте, не расстегнулась ли.

Часть вторая. Анна нужна

1

— Мужики! Я все царапины на этом столе запротоколировал, учтите, — бросает Антон в каменный мешок подъезда. — Стараемся, несем аккуратно.

Грузчики что-то гудят в ответ. Антон весело оглядывает обшарпанную расселину переулка и, сунув руки в карманы, щурится в октябрьское небо.

Утро субботы. Тишина. Где-то жарят рыбу. По округе разносится и рыбный запах, и звук шипящего масла. Мать ругает ребенка. Мурлычет радио в забравшейся на тротуар «Газели». В лице Антона читается отчетливо: ах, как все славно устроилось.

— Э! — оборачивается он в подъезд. — Что там за стук?! Стол задели? Устали — отдохните.

Антон сказал: «Надо, чтобы ты тоже был. Мало ли что ей понадобится. Чтобы уже на уровне все сделать». Понятно. Надо так надо. Так и ответил. Повторил для верности, будто сам хотел расслышать получше: «Надо так надо, Антон».

Ему безумно интересно наблюдать за собой сейчас. За тем, как парит в глухом своем затишье, опускаясь в ожидании дна.

Здесь?

Нет, еще не здесь, погоди. Еще немного.

В присутствии Антона Топилин с Анной непринужденно переходят на «вы».

Тот нелепый покойник, с которого все начиналось, — его будто и не было. Покойника все трое ловко обходят стороной. Сережа? Сережа… ммм… Погоди, дай вспомнить…

Уродливый треугольник. Вообще заканчивается все исключительно трудно и мерзко. Но Анна и с этим справляется без видимых усилий. Приняла игру в посторонних легко — как все, что она делает. Тебе это нужно, Саш? Не проблема. Щелк — и становится отстраненно-церемонной, чуть не по слогам выговаривает «Александр».

— Александр, здравствуйте. Александр, спасибо.

Ее самообладание начинает бесить Топилина. Хочется увидеть Анну растерянной. Чтобы сломалась наконец, сдалась. Осыпала слезливыми проклятиями и его, и Антона… мерзавца Сергея — никаких поблажек! — который сначала бросил ее на съедение трущобе, потом придумал погибнуть под машиной любореченского мажора — будь он проклят со своей мировой, с этой квартирой, со своим помощником, затащившим ее в постель… могла бы и себя, для полноты, присовокупить к окаянному списку. Заплаканные глаза этой женщины, которая порвала с ним потому, что «все очень серьезно», — облегчили бы его существование. По крайней мере, вывели бы из отупляющего сонного морока, не прекращающегося ни на один день… Но ждать от нее слез и надлома бессмысленно. Забьется в угол, перетерпит.

Скорей бы закончилось. Устал.

Скорей бы выпутаться из всего этого, из самого себя.

Так или иначе.

Да, Анна нужна бы. Хорошо бы. Если бы… вот бы… Но нету сил. Ну, нету.

И потом, как все будет выглядеть?

Пожалуй, главная причина этой финальной апатии, из тех внутренних — вбитых гвоздем — причин, которых всю жизнь так боялся Топилин, состояла в том, что он завидовал Анне. Теперь, когда они перестали быть любовниками и закончилась иллюзия обладания, спрятаться от зависти негде. Завидовал страшно. Простота, понятая им столь кондово, — простота, которой всю свою взрослую жизнь он добивался через не могу, не имела ничего общего с тем, что дано было Анне сполна. Не простота, которая пустота. А простота, которая легкость. Легкость, Саша, от нее же ясность и цельность — и та неразменная витальность, которая так тебя заводит. Терять, смиряться, грешить, любить и говорить «прощай», хоронить и ломать комедию — все дается светлоглазой сучке легко. И при этом получается до того искренне и полновесно, что завораживает: «Как ты это делаешь? И я хочу».

Особенность организма, Саша. Не пытайся повторить. У тебя не получится.

Грузчики выволокли стол из подъезда, переругиваясь и обливаясь потом.

— Несем-стараемся! Раритетная вещь!

— Несем, — кряхтит бригадир грузчиков. — Стараемся.

И стол отплывает к распахнутой дверце «Газели». В таком виде: толстобокий, с мускулистыми ножками, задранными к пасмурному небу, — он похож на погибшего в битве коня, которого несут похоронить с почетом. А кожаная макушка героя — вон она, сверкает неподалеку.

Антон выглядит бодрячком после монастыря. Бывает несколько забавен, когда принимается изображать Антона преображенного, «человека, реально наконец-то воцерковившегося, хотя и немалой ценой».

Его имейлы, выглядевшие как отчеты о проделанном и писавшиеся кому-то другому, взыскательному постороннему, Топилин перечитывал по нескольку раз. Случалось, под выпивку и органную музыку.

«Ты не представляешь, Саша, как благотворна для меня эта поездка. Хотя со старцами встретиться не получается. Никодим болеет. Отказывается в больницу ложиться. А Феофан и Петр в отъезде. Уехали на какую-то конференцию. Жаль, нужно было заранее выяснить. Зато с игуменом много общаюсь. Хорошо, что сюда приехал. Перед отъездом клинило. На домашних срывался. Доходило, что детей не мог видеть. Теперь в себя прихожу. Руками тут поработал. Клал кирпич. И даже ровно получилось. Раствор месил, песок таскал. А игумен Михаил, кстати, наш человек. Дело тут наладил. Пасека у него. Еще мази делают. Восемь видов. Стенку, кстати, для нового цеха клали. Развиваются мощно. И в районе всё у него схвачено. Всем здешним на мобильники звонит. Наш человек, в общем».

Впрочем, преображение, о котором докладывал в пространных имейлах Антон, не нарушило привычного образа. Прежний Антон Литвинов — мало не бывает. Только крестится часто. После подписания мирового соглашения, прямо в кабинете следователя, проникновенно зажмурившись и отвернувшись от всех — получилось к плакату «Не забудь снять сигнализацию!», — перекрестился и прошептал молитву. Капитан Тарасов замер и, кажется, не дышал. Анна вышла не попрощавшись.

Обзавелся пунктиком: отслеживает в прессе ДТП со смертельным исходом. Коллекция набралась немалая. Особенно примечательными случаями делится с Топилиным.

— Представь, на скорости за сто км в час она сносит на хрен остановку. У самой шишка на лбу и каблук сломался. И что ты думаешь? Позвонила кому-то… звонок другу. Там ей сказали, что делать. Она подходит к чувакам за остановкой. Говорит, не поможете номера с машины скрутить. Я, говорит, хорошо заплачу. И что ты думаешь? Кто-то из этих чуваков берет и скручивает ей номера. Она их кладет в багажник и ждет ментов. Нет, ты понял?

После стола грузчики снесли в «Газель» фотополотна, украшавшие стены коммуналки. Больше Анна ничего перевозить не собиралась. Топилин двинулся к подъезду.

Антон тем временем позвонил ей по телефону.

— Они закончили, Анна Николаевна. Можно отправляться.

Послушав трубку, он помахал Топилину: иди сюда.

— Просит тебя подняться, — сказал Антон и добавил, качнув шутливо головой. — Вы тут сроднились, смотрю.

— А то.

Еще недавно и Топилину бывало легко. Разживался у Анны. Стоило представить, как будет в постели, вспомнить ее кожей своей — все делалось ясно и хорошо. Халява кончилась. Дальше сам. Но легкости не дано ему, хоть убей.

— Как ты на все это смотришь? Мне важно, — не удержался он, спросил недавно, когда они стояли по разным концам ее новенького с отделкой «под ливадийский мрамор» холла.

Антон оплатил Анне царский ремонт — но руководил работами Топилин. Он же привез ее принимать готовую квартиру.

Долго крутила колесико выключателя, меняя свет на двухуровневом потолке. Топилина устроило бы самое банальное: «Сережи все равно не вернуть. Мне нужно было о Владе подумать». Могла бы вполне банальностью отделаться. Напоследок.

— Поздновато ты вопрос этот задал, — сказала она. — Я раньше ждала.

— А я вот сейчас спросил.

— Что тебе ответить? — пожала она плечом. — Что я в судах ваших не видела? Лишний раз унизиться? Откупился бы там… А скорее даже с Тарасовым уладил бы. Тот разве собирался что-то расследовать?

Поиграла иллюминацией, включила свет поярче.

— Вот так и смотрю, Саша, на все на это. Доходчиво объяснила?

— Доходчиво.

Она тогда не стала ждать, пока Топилин соберется уходить. Попросила сама: «Иди. Я одна хочу остаться».

…Когда Топилин вошел, Анна стояла посреди комнаты, без фотографий на стенах и без стола сделавшейся вмиг необитаемой — и собственной необитаемостью напуганной: любой громкий звук, оттолкнувшись от стен, долго мечется из угла в угол, пока не затихнет под потолком. Брошенные шкафы замерли с выдвинутыми ящиками, как пойманные воришки с карманами, вывернутыми на всеобщее обозрение. Все надраено, ни паутинки. Можно подумать, не уезжает, а вселяется.

— Не могла его бросить, — сказала она.

Руки согнуты в локтях, кулаки сжаты. Будто в руках у нее скакалка.

— Ты про что?

— Стол, — кулаки по-прежнему подняты, сейчас размахнется и пойдет скакать. — Стол не могла бросить. От бабушки достался. Прабабкин еще.

— Ты говорила.

— Единственное, что сохранилось из ее вещей.

— Ты говорила, Аня.

Сил нет слушать про этот стол. Сколько можно.

Вот-вот, кажется, вот уже совсем близко. Добрался почти.

Скоро там?

Скоро. Потерпи немного. Упадешь и ты.

— Саш, мне больше некого просить. Владу не дозвонилась, не отвечает на звонки. Переживает. Ничего. Перезвонит. У него всегда так. Сначала цапнет, потом задумается. Характер. Не нравится ему, что я согласилась.

Говорит ровно, осторожно складывает слова — ни одно не выскользнет бесконтрольно, не выдаст волнение.

Опустила наконец руки. Топилину за спину кивнула:

— Там вещи Сережины.

Топилин обернулся. В нише под террасой его дожидался черный пластиковый мешок для мусора.

— Некрасиво в мусорный мешок, я знаю. Коробки не нашла подходящей.

— Мне привезти это к тебе? На новую квартиру?

— Нет. Я хочу, чтобы ты это сжег где-нибудь. Там одежда в основном. Влад говорил, ему не надо. Я тоже не хочу хранить. Для галочки… Говорят, друзьям раздают. Но я не знаю его друзей. Не хочу. И бросать здесь не хочу. Софочка непременно сюда влезет. Не хочу, чтобы в его вещах кто-то из них ходил. А выбросить…

— Да ладно, ладно. Понял. Что ты так уж расписываешь. Понятно все.

— Сожги, пожалуйста.

— Сожгу.

— Думаю, мне лучше с тобой поехать. Так будет лучше.

— Не знаю. Какая разница?

Стояла, раздумывала.

— Нет, давай все-таки вместе.

— Давай вместе. Только, если можно, без цветов и оркестра.

«Все-таки дала трещину, — отметил Топилин. — Но держится».

— Так ты едешь? — спросил он. — Антон тебя внизу ждет.

— С ним? — повернулась к окну. — А в «Газели» можно?

— Там места нет. Там же грузчики.

Подошла к окну, раздвинула шторы.

— Тогда ты меня отвези. Пожалуйста. Пожалуйста, скажи ему… Ничего, я сама. Отвезешь, нет? А потом сразу вещи Сережины… где это можно сделать?

Позвонила Антону.

— Антон, вы меня не ждите. Я с Александром поеду. Да, встретимся на месте.

Развернулась к нему.

— Всё. Идем.

И рванула к двери.

Топилин прихватил мешок, вышли в коридор.

— Там внутри спички и смесь для розжига. Такие, знаешь, походные.

Внизу Анна, ни на кого не глядя, отправилась прямиком к машине Топилина.

Когда, выйдя следом за Анной, он спустился с крыльца, Антон шел ему навстречу.

— Да, сроднились вы не на шутку, чего там.

И подмигнул.

Так вышло, что первым же ударом Топилин раскроил ему нижнюю губу.

Нога поехала, и удар пришелся вскользь.

— Ах ты блядь! — удивился Антон, согнувшись и прикрывая лицо руками.

На подбородок его выползла струйка крови. Антон распрямился и встал перед Топилиным, улыбаясь. Губа лопнула глубже. Разбитая губа его не остановит, понятно.

— Да-а, Санечек, — сипло хохотнув, он смерил Топилина цепким холодным взглядом. — Далеко у вас тут зашло, слишком далеко.

Топилин отбросил к стене мешок.

«Как тебя задело, — подумал он, разглядывая Антона. — А казалось бы, только на руку. Всё под контролем».

— Не ожидал от тебя такой прыти.

Грузчики один за другим повылезали из «Газели», двинулись к ним неуверенно.

Антон вытер ладонью подбородок, картинно размазал кровь по свитеру, по куртке.

А что ж теперь… Так вышло. Будто под руку кто толкнул.

— Я тебя что просил сделать? Ради чего всё это затеяно, а? — он говорил негромко, растягивая слова. — А ты что? Совсем охренел?

Шагнув вперед, Антон махнул правой. Метил в челюсть. Топилин отступил, Антона развернуло боком.

— Мужики, вы чего? — сунулся к ним водитель «Газели». — Перестаньте.

— Назад! — рявкнул на него Антон. — Стой, где стоишь.

Топилин ударил и попал — снова по зубам.

Антон отскочил, мотнув головой, и не спешил вернуться на прежнюю дистанцию. Рассматривал Топилина с ухмылкой, подробно. Будто в первый раз видел. И Топилин рассматривал — разбитую губу Антона, кровь. И чувствовал себя исключительно.

— Ни хрена ты не понял, как я посмотрю, — сказал Антон и сплюнул в сторонку длинную розовую слюну. — Опоганил мне всё. Баб тебе в Любореченске мало?

Топилин успел поднырнуть под удар, но неудачно: Антон зацепил его по затылку. Топилин ткнул в ответ левым кулаком в грудь, запустил следом правый в голову. Мимо. И, уже распаляясь, злясь на себя за промахи, выбрал необходимые полшага, запустил двойку и левый боковой. Два угодили в лоб, один в висок. Антон пошатнулся, но не упал. Башка — как кувалда. Отступил к «Газели», налетел плечом на зеркало. Получив нижний в челюсть, Антон закрылся предплечьями и ушел влево.

Надо же, никогда б не подумал, что сможет бить Антона. Приятно.

У обоих в машинах припрятана пневматика. Интересно, дойдет ли до перестрелки.

От первого удара Топилин ушел, следующий пропустил. Увесистый правый джеб угодил ему под глаз, между скулой и носом. Мутно стало вокруг и зыбко. Потекла и у него юшка. Вытер тыльной стороной ладони. Ждал, что Антон бросится его добивать, готовился встретить правым прямым — но Антон не торопился.

— Вот я и спрашиваю, тебе что велено было делать? — говорил он, шумно переводя дыхание. — Велено было уладить по-людски. Так? А ты? Ты что, гнида, учудил? Я тебя спрашиваю! Вы простите, Анна Николаевна, — бросил Антон в сторону, не отрывая взгляда от Топилина. — У нас тут разговор. Скоро уже закончим.

Анна стояла у дома напротив — ровно, неподвижно. Губы дрожали. Губы наконец-то дрожали.

Антон поднялся с проезжей части на тротуар: там почище, подошвы не так скользят по грязи. Топилин последовал за ним. Встали удачно: за спиной у Антона стена. Нужно бить.

— Честно сказать, я так и знал, что ты тварь неблагодарная. Все эти годы. Так и знал. Весь такой правильный. И вроде бы свой. Но как будто в маске. Постоянно. Чувствовал тебя, гниду.

На этот раз Антон раскатал его как хотел. Удары сыпались со всех сторон, почти все достигли цели. Особенно удачно въехал в левый глаз. Ощущение такое, будто в глазницу вдавили что-то огромное, намного больше глаза. Яблоко антоновка — с колючим черешком и листьями.

Из последних сил потыкав друг другу в бока, разошлись на несколько шагов.

Топилин потряс головой, будто пытаясь исторгнуть из нее залетный фрукт.

Зрителей повысыпало в каждом окне.

Решающий удар пришелся Топилину по печени. «Печеночной котлеткой подавился», — сказал бы Иваныч укоризненно. Под кулаком Антона печень его съежилась, и Топилина сложило пополам.

Антон добавил упавшему Топилину носком по ребрам.

— С удовольствием раздавил бы гниду. Только ради вас, Анна Николаевна, не стану.

Шаги. Голоса зрителей.

Топилин перекатился на бок, обвел уцелевшим глазом переулок. Анны нигде не было. Вдруг услышал, как она прошла совсем рядом.

Нужно сказать ей… Что? Что сказать? Вылетело…

Приподнялся на локте. Анна поднималась на крыльцо. Опрокинулся, сплевывая налипшую грязь, на спину.

— Хозяин, а вещи куда?

— Куда, куда! Назад тащите! — крикнул Антон.

Зашелестели купюры.

— На, держи. Выгружай назад. Сами разберутся.

Топилин оторвал голову от холодного и мокрого — но тут же улегся обратно: все плыло, оглушительно схлопывалось.

— Башкой вертит. Ниче вроде. Целый.

— Это который? Тот самый?

— Ну.

— Так кто из них-то?

— А кто их поймет.

— Да этот же, этот.

Худощавая испитая баба крикнула выглядывавшей этажом выше Софочке:

— Слышь, подруга, так который из них-то?

— Вроде тот, что прилег, — ответила Софочка. — А там кто их знает. Может, оттого и повздорили. Тесно обоим-то.

Раздался многоголосый хохот.

— Вот так Анюта!

— Хваткая вдовушка!

— А ну закрыли рты, твари! — гаркнул Антон, и на переулок обрушилась тишина.

Она продержалась недолго. Вновь послышались осторожные смешки, кое-кто огрызнулся.

— Я кому сказал пасти закрыть! — взорвался Антон. — Кто тут самый болтливый? Ты, что ли? Ты? Кому тут язык в жопу затолкать? Спускайся сюда. Или мне подняться? Ты, овца, слышишь меня?

Поворачиваясь из стороны в сторону, он обращался то к одному, то к другому окну. В паузах Топилин слышал, как чавкают его подошвы.

— Сюда иди, если сказать хочешь! Бегом! Или я сам к тебе поднимусь! Что ты вякаешь? Мне подняться? Ты! Слышь ты, задохлик, что ты там лыбишься? Иди сюда. Спускайся, я сказал! Слышишь меня? Сюда иди. Или засунься поглубже, чтобы я тебя не видел! Каждого, — рычал Антон, — каждого, мрази, кто хоть словом эту женщину обидит, каждого дерьмо свое жрать заставлю. Досыта! Досыта наедитесь!

Окна опустели.

— С тобой позже договорим, — бросил Антон Топилину, проходя мимо.

И уехал, раскатисто газанув на прощание.

Топилин сел, посидел, дожидаясь, пока перестанет уползать тротуар. До конца так и не дождался, но приноровился, встал.

— Проиграл, — сообщил сам себе Топилин и неверным шагом двинулся к машине.

По дороге прихватил пластиковый мешок.

Нужно было поторапливаться. Из яблока в правом глазу вылупился еж. Ежик дремал, свернувшись в клубок, но в любой момент мог проснуться, распрямить залежавшееся тельце.

— Ну как-то так, — подытожил Топилин, забравшись на сиденье. — Глупо, конечно. И рожа разбита.

Под фиолетовым холмиком глаза вовсю орудовал проснувшийся еж, обустраивался в новеньком жилище. Тесновато, но если постараться: поднажать спинкой, поскрести лапками — можно устроиться чуть просторней… Главное, сообразил Топилин, не переводить здоровый глаз с одного предмета на другой слишком резко. Еж тогда пугается, топорщит иголки.

По дороге Топилин заглянул в «Просто аптеку». Простоаптекарше в том виде, в котором он перед ней предстал, Топилин не понравился. В ответ на его просьбу посоветовать что-нибудь для несчастного глазика она брезгливо послала его в поликлинику. И эта брезгует. Впрочем, как иначе? Брезгливость — норма жизни. Все брезгуют всеми. Любой посторонний вызывает брезгливость неодолимую, всепроникающую. Брезгливость пронизывает здесь всё — как магнитное поле. Брезгуют улыбаться, заговаривать, встречаться взглядом. Иметь что-то общее, одно на всех, — брезгуют больше всего. Смотришь на них: как брезгливо терпят они соседство себе подобных, как страдают от чужого суждения, брезгуя обосновать свое, как воспитывают собственных детей, как едут в набитых маршрутках, от попранной брезгливости зверея, как заходят в лифт, как сидят за соседними столиками в ресторанах, как водят машины, как они молчат, как спрашивают дорогу, как покупают, как продают, как требуют долива после отстоя пены, — и брезгуешь принимать их всерьез.

Эти? Шутишь… Да кто они такие?!

Купил просто бодяги. Единственное средство от синяков, которое сумел вспомнить.

Испачканную одежду снял в гараже. Разделся до трусов. Одежду отфутболил к летним покрышкам.

Прижимать примочку к глазу быстро наскучило. Сделал себе марлевую повязку, встал покурить к окну.

— «Вот пуля пролетела, и ага», — напел он, любуясь своим отражением.

«А еще бывает, — продолжил он тему, навеянную простоаптекаршей, — один из них звонит другому из них, и тот, другой из них, которому звонят, вдруг расплывается в счастливой улыбке, сладостно прижимает телефон к уху и громко, так, чтобы слышали все другие, которые вокруг, говорит: “Рад тебя слышать, брат! Как дела? Когда увидимся, брат?” Чудо! Аллилуйя! Другой, который в телефоне, умудрился сломить его брезгливость… Но телефонный припадок заканчивается, лицо гаснет, улыбка прячется за сдвигающиеся хитиновые чешуйки».

Антон проехал к своему дому. Заметив свет в окнах Топилина, издевательски посигналил.

— И тебе приятных выходных.

«Все эти годы чувствовал, что ты гнида в маске», — или как он сказал? Как бы там ни было в оригинале, «гнида в маске» — шедеврально.

Дальше, следовательно, будет — вша на аркане, ветер в кармане.

Антон сделает, как обещал: разберется до конца. Интересно, как именно? О фирме можно забыть, понятно. Долю свою продать не даст. Но наверняка будет что-то еще, контрольное в голову.

Да, не вышло ничего.

Чему тут удивляться?

Всю жизнь учил себя трусости. Думал — учится жить. Проще, Саша, как можно проще. Без нравственных причуд, без хотелок нереальных. Без возвышенных излишеств, от которых квелые души пучит, как слабый желудок от экзотических блюд. И вышел полный пшик. Ужасно вонючий. Несварение жизни, Саша. Чем лечить, непонятно.

Ладно, выяснили: жил вторым номером. Чужим пробавлялся.

Но какой был выбор, Саша? И когда был упущен, черт возьми? Где приключился подлог?

На виду лишь визит рэкетирской делегации. Но ведь смешно полагать, что — именно тогда. Что вчерашние пэтэушники унесли в бездонных карманах своих адидасовских курток настоящую жизнь, подкинув взамен туфту…

Эй! А ну положь, где взял!

Ерунда. Не было никакого подлога. Сам отдал Литвинову: держи, Антоха, верю в тебя, распоряжайся. Инвестировал — и угадал же. Угадал, дивиденды получил немалые. Так ведь цель такая и была: деньги и свобода. Не та площадная свобода, которой подманивали в стойла разбежавшееся стадо, — а реальная, подкрепленная твердой валютой.

Допустим, согласился бы отстегивать прыщавым быкам из «Якоря»… не побежал бы к Антону… попросту не нашел бы его, не встретил возле «Версаля» — и что? Здравствуй, моя настоящая жизнь! Все пошло бы иначе: суетись, буржуйчик, плати быкам, не забывай ментов… ищи общий язык, ищи, адаптируйся. А там одну крышу сменит другая, потом этих перестреляют, тех пересажают… налоговая полиция, вместо быков — маски-шоу… и это в лучшем случае, если успел подняться… если не успел — точка. Большая жирная точка. Двери захлопнулись. Стой, не дергайся. Ковыряйся за грошовую прибыль, пополняй местный бюджет — и завидуй тем, кто умело его приходует. Шансы вырваться своими силами из мелких лавочников, по всему судя, были мизерны.

И вот тут — надо же, какая встреча — привет, Антон, давно не виделись. Сколько лет, сколько зим. Отлично выглядишь. Чем занимаешься, как поживаешь? Я? Да так, не жалуюсь… Комфортабельное стойло, первосортный корм — не то что у этих, из общего коровника… Пора бежать, дела? Конечно-конечно. Рад был встрече. Забегай, если что… Мууу!

Ближе к вечеру Топилин вспомнил о мешке с вещами Сергея. Спустился в гараж, вынул мешок из багажника, принес в каминную комнату.

Стол пришлось расчехлить, обнажить беспомощно перед коварной пылью, невидимо затаившейся в воздухе.

Гардероб был пестрый.

Футболки, четыре штуки. Махровые перчатки.

Кроссовки «Найк», сорок третий размер. На размер больше топилинского. Жаль, что не «Адидас». Да, ежик?

Полушерстяную водолазку темных тонов Топилин приложил к плечам, примерил. Великовата, но сойдет. Когда-то носил такую.

Две настоящие, новенькие сорочки «Хуго Босс» Топилин выложил на стол, не разглядывая. Интересно, как Анна отнеслась к тому, что Сережа купил себе «Хуго Босс»? Сама она ни разу не шиканула перед Топилиным в дорогом и стильном. Даже когда траур сняла. Вряд ли попрекала бы, но, скорей всего, огорчалась… Как она себя вела, когда они ругались? Отходила к окну? А Сергей — тот, скорее, метался. Пинал некстати подвернувшийся стул, стучал кулаком в прабабкин стол, пытаясь выбить из клокочущей пустоты самое точное, самое обидное слово.

— Как камень на шее! — кричал. — Ты как камень на шее, не дернешься. Из дурости живу с тобой.

— Жил, — поправляла она негромко.

— Что? Что ты сказала?!

А она не отвечает. Смотрит на него и не отвечает. И так ложится свет на ее лицо, что он не может разглядеть — как она на него смотрит. Не видит, как в оливковой ее роговице он падает навзничь… летит спиной вперед, широко раскинув руки, округлив бубликом рот. И не поняв ничего, не разглядев — а может быть, наоборот, разглядев наконец слишком разборчиво, — он бросается к ней, словно усталый, затурканный салажонок на амбразуру.

Что ж, далее.

Две пары брюк. Ничего примечательного, этикетки липовые, сшиты подпольно. Куплены, скорей всего, на вещевом рынке «Атлант», который держат братья Шахназаровы, вольные борцы и большие филантропы: известны своими новогодними пожертвованиями на детские дома.

В брюках звякнули ключи. Вынул, вытащил из мятого клетчатого платка, в который они были завернуты. Один ключ массивный, с длинной рельефной бородкой, побуревший от времени, на колечке алюминиевый овал с выдавленным номером «132». Второй ключ плоский, с треугольными зубками в обе стороны.

А вот и носки. Хм, ни одного штопаного.

Однобортный теплый костюм — среднестатистический, сшитый на любореченской фабрике «Саншайн Престиж». Владелец фабрики Александр Шанин — Саня Шанин, бывший ЗК по части инвалюты. Любит проводить планерки матом и метать в нерадивых подчиненных пепельницы.

На зоне был Шанин петухом. Сел уже миллионером. Думал, всё у него схвачено. Думал: он человек при деньгах, и уважение гарантировано. Попал на красную зону. Начальник в первый же день предложил поделиться нажитым. Шанин отказался. Нагрубил опрометчиво. За что и был опущен.

К его освобождению за валюту уже не сажали. Валютой торговали банки и менялы на каждом углу. Припрятанные перед арестом доллары многократно выросли в цене, и Шанин выкупил полуживую швейную фабрику, с которой в Любореченске началась приватизация.

О его тюремном прошлом в городе зашептались много лет спустя — фирменные магазины «Саншайн Престиж» открывались уже за пределами области. Столько лет обходилось — но вот высунулся, попался на глаза кому-то из бывших сокамерников. Шанин тогда пропал на несколько дней, хотели даже в розыск подавать, — но он объявился целый и невредимый. Топилин был уверен, что Шанин гостил у Хорватова. Наверное, доктор Хорватов и научил его, как разобраться с проблемой: Шанин начал сам рассказывать про зону. И продолжал рассказывать даже тогда, когда, покрутив пальцами у висков, любореченский бомонд перестал об этом шептаться. На пафосной вечеринке, при расфуфыренной жене под боком, говорил, с вызовом поглядывая на слушателей: «Когда меня на зоне изнасиловали в первый раз…» И не дай бог кому-нибудь хмыкнуть или отпустить какое-нибудь двусмысленное замечание…

Интересный Саня Шанин. Полоумный, но живой.

Среди ночи распахнул здоровый глаз, уставился в темноту. Разбудил при этом ежа. Тот всполошился, истыкал полголовы иголками. Прижал ежа ладонью. Тихо ты, успокойся.

Сна как не бывало. Будто так и пролежал полночи, ворочал мысли свои негабаритные, муздыкался с ними и так и эдак, пытаясь хоть как-то рассовать-пристроить.

Самое мерзкое из предстоящего — встреча с Антоном. А без этого не обойтись никак. Антон и в армии любил встретиться с тем, кого недавно отоварил: поговорить по душам, выяснить планы на жизнь, уточнить, понятно ли, за что получил. Общителен Антон после драки. Настоящий альфа-самец: не просто так подминает — все растолкует, объяснит.

Выпил кофе, стоя у окна, глядя в растекающуюся над синей рощей молочную струйку. Затопленные этой струйкой звезды нервно мерцали, отбивали тревожную морзянку.

— Все, хватит, — сказал он со злостью.

Вытащил провод кофемашины из розетки, отправился в каминную.

Одежки Сергея скинул обратно в мешок, сверху пристроил кофемашину. По условиям игры, одну вещь можно взять с собой. Не считая сигарет. И теплых носков, и шапки. Ну, еще белье… мыло… шампунь. И бодяга. Да, ежик?

Набралось две сумки, считая провиант.

Главное — переодеться в Сережину одежду. Переоденешься — и нет тебя. Ищи-свищи.

Выбрал саншайновский костюм.

Все должно выглядеть пристойно и оптимистично. Это не бегство, это организованное отступление. Временно. До подхода основных сил. Всем сохранять спокойствие. Паникеров и саботажников расстреливать на месте.

Рукава длинны, сидит мешковато. Но в целом не так ужасно, как ожидал. Правда, кроссовки под деловым костюмом делали его похожим на начинающего бомжа. Решил побриться. Душ принять напоследок. Обязательно.

— Симку сменить не забудь, — напомнил он себе в последний момент и полез в ящик стола, где хранил разную мелочовку.

«А что если путь этот не имеет ответвлений? — испугался он в последний момент. — И приведет туда же, куда Сергея привел?»

— Можно, конечно, прогнуться, — сказал Топилин одноглазому человеку в зеркале ванной комнаты. — Извиниться. Будет не намного противней, чем было. Не ты один такой.

Постоял, послушал — что там, внутри? Вроде, ничего особенного. Только страх. Это нормально.

Любореченск у него за спиной сиял гигантской рухнувшей люстрой, в «Яблоневых зорях» было темно по-деревенски. Никакого электричества. Лишь луна из-под густых облаков.

На въезде шлагбаум, закрытый на обычный навесной замок. Граница. Город кирдык. Дальше — настоящая глушь, исконная неприукрашенная провинция. В нескольких дворах лениво тявкнули собаки. Топилин бросил машину на обочине: утром загонит, когда проезд будет открыт или сторож объявится. Поднырнул под шлагбаум и пошел, время от времени выставляя вперед руку. Отвык от такой темноты — слепой, сплетенной с тишиной в единую ткань. Та самая — глухая дремучая тьма, сосущая мозг через беспомощный зрачок. Шепотки ветвей, блики и царапины света — для того только, чтоб подманить, помочь тебе кануть в беспросветность. Где-то в ней посеяны люди — разные, но одинаково страшные. Жестокие, несчастные, глупые и всезнающие, мятущиеся и мирно тонущие в скуке, даже влюбленные, — и те опасны. Люди из темноты. Прорастают тихонечко, впитывают силу. В чем сила, брат? Ответят пошлостью попсовой. Но вдруг шагнет тебе навстречу другой, промолчавший — и нож под ребро. А может учтиво спросить, который час. И все равно напугает до смерти. Так-то. Провинция: привет из мрака. Здесь вам не тут. Отсюда — туда, незнамо куда. За семь морей, в огонь и в воду. Поди, в ногах-то правды нет. На семито ветрах всё за семью печатями. Потому и некому нашего чеботаря перечеботарить, а колпак его перевыколпаковать.

Чтобы рассмотреть номера и названия улиц, подходил поближе к воротам. Кое-где просыпались собаки, и тогда тишина взрывалась пронзительным лаем.

Номер сто тридцать два по Окраинной улице — на самом краю поселка. Озяб, пока шел. Справа соседский участок, вдали военный аэродром. Двухэтажный кирпичный домик. Сбоку прилеплен металлический сарай с широкими двустворчатыми воротами. От ворот до крыльца — утоптанная тропинка. Другая — от крыльца за угол дома. К туалету, догадался Топилин.

Как он тут вообще жил, вчерашний креативщик? Как и чем здесь можно продержаться полтора года? Деньги у него, наверное, оставались. От тех сбережений, которые растренькал на журнальную затею. Но чем тут заниматься? Утро, и целый день, и потом долгий неподвижный вечер.

Голосовал ли он на трассе попуткам, когда все-таки отправлялся в город? Или шагал по обочине к автобусной остановке, не глядя на проносящиеся мимо машины?

Участок обнесен рабицей, натянутой на вкопанные в землю обрезки труб.

Навесной замок. Старый, массивный. Лег в руку, как холодная металлическая лапа. Возвращался, брал увесистую лапу в свою ладонь. Чаще всего мрачный. Особенно если от Анны.

Кстати, обзавелся ли он другой женщиной? Женщинами?

Входил, не глядя на свой лоскут земли, и сразу в дом… огородное, дачное совсем не интересовало его… творческая, стало быть, личность. Походка быстрая, уверенная — так он шел навстречу вывернувшему из-за угла «Рендж Роверу», так проходил и эти двадцать шагов к крыльцу.

Топилин вставил ключ в замок.

А вот оно и дно. Располагайся.

Первым делом пришлось поработать в сарае. Вполне сойдет за гараж — наверное, так и строился, с перспективой. Машину с утра лучше загнать внутрь, чтобы не выдавала. Топилин раскидал по углам завалы: рейки, лопаты, бидоны, ржавые ведра, ящики и еще бог весть что, покрытое плесенью и утратившее узнаваемый вид. Заодно согрелся.

Хорошо было Сереже в девяностые, когда девственную советскую серость Любореченска раскрасили первые карнавалы рекламы. Сам Топилин тогда полной грудью вдыхал разогретый ацетон, клея самопальные кроссовки, — а вслед за этим по крохам выстраивал собственный кооператив. А Сережа, модный создатель билбордов и баннеров, уже смаковал вкуснейшие творческие деньги и говорил наседающим клиентам: «Нет, раньше никак. У меня очередь», и еще, строго так, говорил: «Я не прикоснусь к чужим эскизам. Я все делаю сам, с нуля». Стращал зарвавшееся начальство, что уволится, если снова станут давить. В плохую погоду брал до работы такси. Думал, так будет всегда. Но серость вернулась — небывалая, умеющая маскироваться под все цвета радуги. Серость эволюционировала и набрала силу. Всем вокруг стали заправлять серые квадратные люди, для которых хорошо все то, что серо и квадратно — ибо практично. И закончились кормившие Сережу карнавалы. Потому что серое и квадратное смастерит любой недоумок. За три рубля, между прочим. И лучше делай, как сказано. Здесь никого не держат.

Топилин встал на крыльце, прикурил. Не торопился входить — втиснуться в этот кирпичный пенал с видом на вертолетное поле.

Мог бы запросто оказаться на его месте, да. Закончил бы художественное училище, перед дипломом и сразу после — курсы компьютерной графики. И вперед, к вершинам билбордов.

Как здесь жить, однако? Без всего?

Какое-то время разглядывал свои первые следы на Сережиной тропинке.

«Ты как Филеас Фогг», — мелькнула в памяти ее фраза.

— Вовсе я не Филеас Фогг, Анечка, — пробурчал он. — Я, Анечка, Жюль Верн. Понятно? Вот увидишь.

Ладно — без всего. Дело привычки. Но ради чего? Приперся сюда ради чего?

Предстояло придумать — ради чего жить. Давненько этим не занимался.

Рассвело. По тугому осеннему воздуху покатились слитными колоннами жестяные бочки: на вертолетном поле, отделенном от Топилина несколькими километрами непаханой степи, начали прогревать моторы.

— Хорошо, что он здесь собаку не держал, — сказал Топилин, накрывая ладонью подмерзшего своего ежика. — Пришлось бы зверушкам привыкать друг к другу.

Достал телефон. Вытащил из телефона сим-карту, бросил себе под ноги. Посмотрел на нее — на кукольный ноготок, вцепившийся в подмерзшую слякоть. Вставил новую симку, позвонил маме.

— Слушаю.

— Это я, мам. Не разбудил?

— Нет, я проснулась.

— Это мой новый номер. Сохрани, пожалуйста.

— Ты сменил номер?

— Мам, меня не будет какое-то время на связи, ладно? Я тут в область уезжаю. Заброшенный хутор, телефон толком не ловит. Отдохнуть хочу. От всех подальше.

— Давно пора.

— У тебя с деньгами как?

— Нормально. С деньгами нормально.

— Буду названивать, но не регулярно.

Подумал, спросил как бы между прочим:

— Как там Зинаида?

Мама молчала.

— Алло, мам?

— Сынок, у тебя всё в порядке?

— Почему вдруг спрашиваешь?

— Потому что ты вдруг про Зину спросил. Впервые, кажется.

— Нормально у меня всё.

— Видимо, врешь. Ладно, лишь бы на пользу. А с Зиной все как обычно. Только простыла немного в гостях. На балкон выходила.

Стоило Топилину перешагнуть скрипучий порог, из каждого угла на него недоуменно уставились обитавшие там вещи — дачной сохранности, сомнительной чистоты. Филиал коммунального коридора.

Выключатель щелкал впустую. Включив подсветку в телефоне, все, что высовывалось из темноты навстречу открытому глазу, Топилин оглядел почтительно — и даже как будто головой покивал, как делал, знакомясь с важной персоной. На первом этаже, где под лестницу втиснулась кухня, его внимания удостоились:

…сковорода…

— А, сковорода! Очень приятно, надеюсь, сойдемся.

…кастрюля…

— Нужно будет замутить какой-нибудь совместный проект, не против? Обсудим!

…плита на газовом баллоне…

— Наслышан, давно мечтал о встрече.

…и далее: тарелки, полотенца…

— С остальными позже, если позволите. Дела, дела.

На втором этаже его встретили кровать, стол со стулом, простыня на спинке стула, чугунная «буржуйка», простенький металлический сейф, оказавшийся к тому же незапертым. В сейфе ноутбук. Поспешил включить.

Ура! Сережа клептофобией не страдал — ноутбук загрузился без пароля.

На рабочем столе картина Аверкампа Хендрика «Зимний пейзаж с катаниями на льду»: крошечные голландские человечки выписывают коньками по обледеневшей площади… Пристроил ноутбук на кровать, на расстеленный спальный мешок. Сел рядом, выдавив из кровати оглушительный скрип. Поторопился Сережа, выставив на ноутбуке зимнюю заставку.

2

Черные груди сопок. Гладкие, с приплюснутыми вершинами. Груди со спрятанными сосками. Теперь я знаю, что бывают такие. Старшина Бану завел в военном городке женщину с такой грудью. Тоня — новенькая продавщица в военторге. Каждый день Бану рассказывает о ней в столовой, подкатывая глаза и причмокивая. В ключевых местах подкрепляет рассказ жестами — вроде тех, какими пользуются рыбаки, описывая чемпионскую рыбалку. «И тут она разворачивается. У-у-у-у, как-кой вид. Стоп, говорю, сто-оп. Или экстренная посадка случится». Азартно копает ложкой в гороховой каше. Откусывает половину хлебного ломтя, вталкивает большим пальцем. Приближаясь к кульминации, немного понижает голос. Но говорит еще четче, слышно каждое слово. С ним за столом его компания — прапорщики и дембеля. Слушают, замерев, с напряженными полуулыбками. Перебирают под столом ногами, головы склонили в напряженном внимании. Диверсанты в засаде. Погодите, диверсанты в засаде, Бану еще не кончил. «И тут наши сосочки выползааают. Такие махонькие. Зубами так — хвать, а ну, иди сюда! А второй? Вылазь-ка, давай, давай, иди ко мне, я тебя съе-е-ем».

Я сижу на бордюре за полосой препятствий. Отошел подальше от казарм. Этот ночной пикантный ракурс, этот грудастый ландшафт только и спасает меня от свальной дневной тоски, которой — по уставу и без — на огороженном куске солончаковой степи самозабвенно предаются полторы тысячи молодых мужчин цвета хаки. Днем здесь натоптано. Тяжелые подошвы звонко терзают плац, утюжат тактическое поле. Днем здесь солдатские шумные сапоги, грубые солдатские дела. Ночью весь этот вздор прекращается. Через час после отбоя, когда вместе с фонарями гаснут цвета и ночь застывает мозаикой силуэтов, здешнее пространство раскрывается по-настоящему. Нужно лишь повернуться лицом к сопкам. И сразу видишь, какое это женское пространство. Плавное. Текучее. Спелая плоть развалилась в бархатистой духоте. Над женщиной широко развешено парчовое лунное полотнище. Улыбаясь, протягиваю руку, пробегаю пальцем между черным и парчовым. Теперь — спасибо старшине Бану — я знаю, что бывают груди с сосками, которые нужно выманивать. Терпеливо, как глупенького зверька из норки.

— Вылазь давай, вылазь.

3

Реальность изменилась на ощупь, что вызывало у Топилина стойкое тактильное любопытство. Как женщина, с которой не был лет десять. Инвентаризация перемен поначалу занимала его всерьез и всецело. Всюду нужно было пропутешествовать ладонью, запустить любопытные пальцы: как здесь, а здесь теперь как?

Стол на кухне покрыт мягкой клеенкой, которая, если навалиться, прилипает к локтям и, отклеиваясь, издает еле слышный чмокающий звук. Недопитый чай, оставленный слишком близко к щелястому окну, к утру горбатится в кружке ржавым обрубком сосульки — его интересно растапливать кончиком языка и глотать добытую горькую влагу.

В первый день ноября сорвался мокрый снег, полежал немного и растаял. Заметил, что мокнет стена: вода не стекает по забитому водостоку. Полез вычищать. В мятом жестяном желобе — залежи павшей листвы. Выгребал ее пригоршней вместе с льдинками и сбрасывал вниз. Листья падали отвесно, без выкрутасов. Стоя на хлипкой стремянке, переглянулся по-новому с притихшим прозрачным садом, с линялым простором над ветками. Будто, утопив пальцы в прохладной склизкой листве, переступил интимную черту.

Так что же дальше? Ради чего?

Анна нужна.

Однажды — она еще не успела решить, что всё очень, очень серьезно, Топилин заметил: он не чувствует ее запаха.

Это всегда было для него важно. Если женщина нравилась, ждал с волнением во время первой близости, когда парфюм иссякнет, и он впервые вдохнет ее собственный запах. Многие романы заканчивались на первом вдохе. Угадать невозможно: умопомрачительные красотки, случалось, пахли удушающе. С другими, чья внешность притягивала его несильно, Топилин задерживался ради приветливого утреннего запаха, то горько-сладкого, то с прозрачной кислинкой. С Анной и здесь было необычно. Она вообще не пахла. Просыпались рядышком утром, когда духи ее выдохлись, смыты под душем, стерты его ладонями, — и она не пахла.

— Ань, не могу понять. У тебя нет запаха.

— Договаривай, чего уж. Ань — прозрачная жидкость без вкуса и запаха…

— Ну, Ань!

— А, точно! Правильно говорить «Нуань» — это по-древнекитайски. Прозрачная жидкость…

— Да погоди ты! Дело в том, что ты первая женщина, запаха которой я не чувствую. Совсем.

— Да ты что? Ай-яй, некомплект. А нужно, да? Может, меня начать кормить чем-нибудь? Не знаю… чем-нибудь с запахом… ананасами там, малиной или, наоборот, солеными огурцами, воблой — ты пиво любишь? — только от этого жажда, а мне по ночам в туалет далеко. Шоколадом можно. Шоколадом хорошо. Тебе вообще какие запахи нравятся?

— Знаешь, почему так? — прошептал он, уткнувшись в ямку под теплым маленьким ушком. — Все это знают. Тоже мне, технолог.

— Ой-ой, как прокололась!

— Так-то. Двоечница, — он тронул губами ее висок. — Не чувствую твоего запаха, потому что ты совсем своя. Как оказалось. Я же своего запаха не чувствую. Вот и твоего тоже. Где ты? Где я?

Помолчав, поцеловала его коротко в губы, прижалась.

— Да вот же. Вот ты. Вот я.

Сразу после краткосрочной простуды, когда, устроившись на стуле, приставленном спинкой к перилам крыльца — так, что вытянутые ноги удобно улеглись на противоположные перила, Топилин наслаждался исходом болезни, вкусом капучино из кофемашины и первой сигаретой, от которой слегка кружилась голова, во двор сквозь дыру возле ворот прошествовал Боб. Топилин узнал его сразу: в ноутбуке отдельная папка с фотографиями коренастого двортерьера. Чертыхнулся про себя: «Значит, был у него пес. Приперся все-таки». Первую минуту знакомства Боб с крайне удивленным выражением на крупноватой бело-рыжей морде изучал сидящего на крыльце незнакомца в знакомой одежде. «Ты кто?» — гадал он, задумчиво подергивая хвостом.

— Чего надо? — осведомился в свою очередь Топилин, и едва прозвучал его голос, Боб залился истошным лаем.

Гавкая навзрыд, нарезал по двору стремительные круги, задерживаясь иной раз у крыльца:

— Уходи! Уходи вон! Уходи сейчас же, захватчик!

Собачья психоделия какое-то время смешила. Но уж больно громок был Боб.

Он умолк, стоило Топилину вынести из дома шмат колбасы. Пес разделался с колбасой прямо на крыльце, умудряясь при этом с чувством глубочайшей симпатии заглядывать Топилину в глаза: «Другое дело. Так ты здесь новый хозяин? Я тут питаюсь, имей в виду».

Очень выручал Сергеев ноутбук с множеством фотографий, еще на какое-то время занявших внимание Топилина.

Вертолетное поле под разными углами, в разных нарядах: в вечерних — пурпурных и синих, в будничных рыжеватых. Дачи. Кривые заборы. Бочки для полива с одинаковой надписью «Соляра, в/ч 31278». Рассохшаяся кадушка, в щелях которой поселился мох. Кровать с просевшей до земли сеткой, на которую выложены оранжевые тыквы. Фотосессия ворон: вороны на ветках, вороны на снегу, клюют, целятся зрачком в объектив. Много портретов. По большей части люди пролетарского вида. Но радующие глаз. Чаще всего Сергей фотографировал их за работой. Автомастера на фоне гаражей, вымазаны машинным маслом. Портные обоего пола — эти сняты в производственном интерьере, среди швейных машинок и раскроечных столов. Портреты портных особенно удачны. Лица, взгляды. Образцово-показательные портные — любо-дорого.

Дача располагалась на приподнятом крае поселка, немалая его часть как на ладони. Первая же прогулка убедила Топилина в его открытии: «Яблоневые зори» — царство гаражного бизнеса. Ближняя к трассе линия почти сплошь состояла из гаражных мастерских. В двух-трех дворах, судя по обилию коробок и ящиков, выложенных высокими рядами, торговали овощами и фруктами. Где-то в глубине поселка спрятался и тот швейный цех, в котором Сергей фотографировал портных, — наверняка нелегальный.

Мама говорит, Антон звонил несколько раз.

Сначала интересовался как бы между прочим. Потом стал налегать: куда Саша подевался, срочно нужен, где его найти. Разволновал маму. Мама заключила, что у старинных партнеров случился обычный буржуйский разлад. Кое-что о жизни по законам барышей и чистогана мама знала: однажды деньги перестают делиться на два — и друзья превращаются во врагов.

— Ты поэтому и спрятался. Ты ведь не станешь строить козни. В тебе-то я уверена. А он, видимо, затеял с тобой враждовать. Так?

Чувствовалось, что готовилась к разговору.

— Саша, ты в серьезной опасности? Скажи. То есть… в криминальном смысле?

— Нет, мама, — ответил он искренне. — В криминальном — это вряд ли. Не волнуйся.

— Но Антон за тобой охотится? Мне так показалось.

— По-дружески. Просто соскучился.

— Саша, можно я к тебе приеду? Ты далеко?

— Не очень, мам. Но не надо ко мне, ладно?

— Как всегда.

— Ну почему же «всегда»…

— Саша, я не буду взывать к твоим сыновним чувствам, жаловаться на свои переживания. Сам все понимаешь. Раз ты прячешься, значит, тебе так нужно. Значит, я… подожду, пока у тебя все утрясется. Но ты не пропадай, пожалуйста. Присылай мне каждый день эсэмэску. Хорошо?

— Хорошо.

— Саша, вот еще что. Если речь о деньгах, ты просто отдай их. Просто отдай, и всё. Не нужно из-за денег.

— Ладно, мам, как скажешь.

Топилин усмехнулся, повторив про себя: «отдай, и всё». Даже обидно.

Не что иное, как деньги, добытые им в расчетливой дружбе с Антоном, превратили тягостный уход за Зинаидой в предприятие, не лишенное комфорта. Врезаны в крест удобные мягкие поручни, облегчены балки, уменьшена нагрузка на позвоночный столб… появилась возможность поставить свой подвиг на паузу и передохнуть. Периоды обострения можно пережидать в клинике именитого профессора, а не в бесплатной клоаке с общими палатами.

Будто подслушав его мысли, мама продолжила:

— Саш, не сомневайся. Мы с Зиной вполне сможем жить, как когда-то. А ты снова…

— Мам, извини, — не выдержал он, перебил. — Не нужно об этом. Рано пока.

Что задевало его особенно остро — он понимал, что так и будет: она сможет. Сможет без сиделок и отдельных палат, и запросто вернется к сухарям и овсянке, и будет ходить за бедной Зиной до самого конца.

Знать бы, что и сам сможет — начать жизнь заново. И, что немаловажно, начать свою собственную.

Когда подсохла намокшая из-за забитого желоба стена, Топилин сумел хотя бы отчасти ответить себе на вопрос, чем занимался целыми днями Сережа, когда не фотографировал. На фанере, которой была обшита верхняя комнатенка, отчетливо проступили матовые круги размером с кулак. Кругов было много, они сходились в большой круг, постепенно сгущавшийся к центру. Облезлый теннисный мяч с самого начала лежал на полке рядом со спичками и неработающим фонариком. Сунув под голову подушку, Топилин откинулся поперек кровати, запустил мячом в стену, и мячик послушно к нему вернулся, выбив из фанеры крепкий барабанный звук.

— Отлично. Проблема досуга решена.

— Идешь? — спрашивает он Боба. — Я за дровами.

Решил быть строгим хозяином. Но с Бобом это не очень-то проходит. На всю топилинскую строгость у мордастого кобелька один ответ: сам знаю, как лучше. Лежит себе на крылечке, постукивает по доскам хвостом:

— Вот щас все брошу… А кто хозяйство охранять будет? Пока ты со своими деревяшками? Иди, я как-нибудь один справлюсь.

— Знаешь, собака, вряд ли мы уживемся. Я из-за тебя на диету сел, а ты со мной идти отказываешься. Лентяй блохастый.

— Да иди уж, дровосек.

И Топилин уходит один.

На ближнем краю лесопосадки, среди иссыхающих деревьев, — особенное место. Топилин забрел туда в один из первых дровяных походов. Мусор застилал землю под ногами настолько густо, что местами скрывал ее напрочь. Картина для Любореченска обычная. Но Топилин разглядел подробней и, не в силах оторваться, пошел от ствола к стволу. Вперемешку с пивными жестянками, стекляшками, пакетиками из-под чипсов, сигаретными коробками и окурками у него под ногами морщились раздавленными червячками использованные презервативы. Другие были вдавлены в кору, резиновыми капельками болтались на кустах. Невысокое дупло заполнено слипшимся резиновым клубком. Надорванные квадратики упаковок — как опустевшие скорлупки.

Вряд ли в посадку наведывались с клиентами плечевые, промышлявшие на трассе. Скорей всего, местечко на отшибе недалеко за городом облюбовала неприхотливая любореченская молодежь. Топилин вспомнил, что часто по вечерам замечал габаритные огни среди деревьев: «занято», сигнализировали они.

Долгие годы Топилин грезил о том, как прекрасно было бы встретить — или хотя бы закончить старость — подальше отсюда, в чистенькой провинции у моря — европейской, нетронутой. Никаких понаехавших, ни тех, ни этих. Только он, один-единственный. Любимый местными за трогательный русский акцент и глубокий взгляд с въевшейся вековой усталостью. По утрам сухопарый, седой как лунь Топилин выходил бы выгуливать своего интеллигентного пса, который не сядет гадить иначе как на специально выбранном для этого газончике по дороге к набережной. Это вам не Боб-засранец. Погадит и отойдет культурно в сторонку, посидит, отвернувшись к морю, пока хозяин, напялив специальные целлофановые перчатки, собирает результаты его трудов в специальный целлофановый пакет, чтобы выбросить в ближайшую урну. Спасибо, хозяин. А теперь пойдем с тобой на чистый хрустящий берег, подышим чистым соленым морем, думая каждый о своем и немножко друг о друге.

Мечта об ухоженной европейской старости умерла однажды естественной смертью — от возраста. Топилин вдруг заметил, что ее не стало. Больше не хочет выгуливать интеллигентного пса в направлении чистого моря со специальными перчатками для дерьма в боковом кармане (и запасными на случай форсмажора — во внутреннем). Не хочет, нет. Расхотелось.

Войдя в лесопосадку, он быстро выбирает подходящий поваленный ствол, принимается обламывать ветки. Ветки сбрасывает в кучу. Их он заберет в следующий раз, связав с валежником, который подберет тут же.

На обратном пути выходит на целину — на нейтральную территорию, отделяющую вертолетное поле от дач. Широкая тропа утрамбована лошадиными копытами. Перестук этих копыт будит Топилина по утрам, в начале девятого. Регулярно — в четные будние дни и в один из дней выходных. Тяжелый плотный галоп слышен издалека. Гнедой конь мощно молотит ногами, разбрасывая земляные клочья. Наездницу видно плохо. Округлый абрис бедра, пунцовые щеки. Остальное — карандашным летучим наброском. Но и этого достаточно: наездница прекрасна. Она проносится со стороны воинской части, обратно возвращается другим маршрутом, ближе к лопоухим вертолетным тушкам. Дачники говорят: новая полковничья жена. Летом вообще — экстремальное шоу. Держите меня семеро. Коленки сверкают, бюст рвет жилет. Конная прогулка у нее вместо зарядки, по возвращении она отправляется в спортзал.

Если не занят чем-нибудь неотложным, Топилин наблюдает за скачущей полковничьей женой из окна верхнего этажа. В ноутбуке Сергея, в отдельной папке с мечтательным названием «Верхом», множество ее снимков, сделанных с той же точки. Жаль, ракурс неудачный. Слишком далеко, высоко — линии под этим углом спрессовывались, теряли экспрессию. Нужно было выйти в поле, откуда наверняка открывался отличный вид на краснощекую всадницу.

Топилин пожалел, что не прихватил своего фотоаппарата: Сергеев был разбит во время ДТП и остался в качестве вещдока у капитана Тарасова. Было бы интересно сделать то, на что не решился Сергей, — подкараулить ее в поле, поймать в объектив струи пара из конских ноздрей, сапожки, вдетые в стальные стремена, взгляд из-под жокейского шлема.

Пресловутой рекламы, вознесшей когда-то Сергея Митрохина на профессиональный олимп, Топилин в ноутбуке не нашел. Даже в корзине. Пусто. Видимо, Сережа действительно верил, что начал новую жизнь.

Топилин тщетно пытался понять, в чем она состояла.

В голове его вертелась назойливая мысль: случался ли секс у Анны с Сережей, когда он приходил к ней из «Яблоневых зорь». На ночь принципиально не оставался. Но пятиминутки страсти вполне могли иметь место. «А вдруг, — думал Топилин, — вдруг в какой-то из своих визитов Сергей тоже взял ее нахрапом… почти что силой…» Ему показалось, конечно, что — силой. Анна позволила ему так думать… Наверняка не смотрел ей в глаза, где жалость, и собранность, и безнадега волчья, тянущая душу, — и черт еще знает что, страшное и ослепительно нежное.

Позволила ему так думать. Позволила ему…

Топилин прекрасно помнил, как это выглядит.

С Сергеем было бы точно так же.

Сунула себя алчущему, перепуганному: «На! На, не плачь».

Никаких загадочных и опасных, которых ожидал встретить в первые минуты, отыскивая в кромешной тьме Сергееву дачу. На редкость спокойные, предсказуемые люди. Подходящее окружение для решившего отлежаться на дне.

Примерно над каждой третьей крышей поднимался дым. Многие из обжитых домов были кирпичные, толстостенные: люди перебрались в «Яблоневые зори» из города, продолжая ездить туда на работу. Но было немало и тех, кто жил здесь круглый год неотлучно. Топилин прозвал таких полярниками. Далеко не все здесь держали гаражный бизнес. Кто-то сдавал квартиру в Любореченске, кто-то успевал заработать денег на зимовку в теплый сезон. Другим приплачивали состоятельные дачники за охрану брошенных до весны участков. Некоторые были заняты в старинном бизнесе живущих возле воинской части: варили и поставляли солдатам самогон.

Топилина эти люди интересовали с практической стороны: у них он подглядел, как очищать талую воду замораживанием, у них — с переплатой и долгими уговорами, покупал тележку-другую угля и баллонный газ. Но поселковые полярники притягивали его не только этим. Их объединяло одно поразительное качество: умение довольствоваться малым, считая его вечным.

— Витек, у тебя фундамент просел, ты видел?

— Видел, чего.

— Может стена обвалиться.

— Да он два года, как просел! — отвечал Витек насмешливо.

Они умудрялись жить в такой концентрации пофигизма, в которой Топилин усматривал биологическую несовместимость с жизнью. Поговорка «Голь на выдумку хитра», казалось, описывала для них достоинство высшего порядка — с такой неутомимостью полярники пускали в дело любое подвернувшееся хламье. Сетки от кроватей складывались в беседки, вкопанные покрышки становились клумбами, потенциал пластиковых баллонов был безграничен: ведра, совки, абажуры, метлы. В нескольких дворах красовались ветряные динамо-машины, собранные из железяк, цвет и вид которых выдавал их военное происхождение.

Особый шик состоял в том, чтобы питаться всю зиму собственной картошкой, а круче всего — одной лишь картошкой, даже если хватало денег разнообразить рацион.

— И половины не съели. А только картоху, считай, и едим, — с гордостью заявлял один полярник другому.

— Совсем ничего больше? — почтительно уточнял второй.

Глядя на этих людей, отказавшихся от прелестей миллионного города в пользу полунищей жизни в поселке без канализации и водопровода, электричество по расписанию, — Топилин удивлялся даже не их многочисленности, а тому, что они определенно довольны своим положением.

— Тю! Да что я там не видел, в вашем Любореченске?

Сосед по участку объявился, когда Топилин конопатил ватой окна, готовясь к скорой зиме. Приехал на старенькой золотистой «CRV». Широк в кости, лысоват, с виду лет пятидесяти.

— Сосед! — позвал он, стоя за сетчатым забором.

Подозрительно оглядел показавшегося на крыльце Топилина, но не стушевался.

— Что-то ты на себя не похож, сосед! — крикнул весело. — Одежка вроде твоя. А внутри ктой-то незнакомый.

«Так и есть, ты верно заметил, — всем своим видом подтверждал грустивший на крылечке Боб. — Аж не знаю, что делать». После того как Топилин запретил ему гадить у крыльца и стал выставлять за дверь на время своих завтраков и обедов, Боб выглядел разочарованным и обделенным.

— Саша, — представился Топилин, подходя к сетке.

— Сема, Семен, — представился сосед. — Серега-то говорил, небось, про меня. Мы с ним нормально так контачим. Он-то сам на месте, нет? А то я давненько не заезжал.

Пожали руки, Сема молча уставился на Топилина, ожидая пояснений.

Из слов Семена было понятно, что о смерти соседа он не знает, и Топилин — сказались, видимо, недели, проведенные в скуке, — решил воспользоваться его неосведомленностью.

— Меня Сережа пустил пожить.

— Я так и понял.

— Мы одноклассники.

— А сам где?

— К тетке уехал. В Саратов.

— Я по-о-онял, — протянул Сема таким тоном, будто был искренне удивлен тем, что действительно понял Топилина.

— Весной обещал наведаться. Я пока присматриваю.

— Понял. И за моей заодно присмотришь. Сразу видно, приличный человек, не колдырь. И Сережа такой же. Не пил, ничего… Так, значит. А то вдруг съехал, не предупредил… У тетки он, значит.

Сема начал похихикивать, пригласительно эдак: «Не правда ли, смешно как? Весело как, не правда ли?» Налаживал контакт.

Разыграть перед соседом бездомного горемыку, одноклассника Сергея, показалось Топилину недостаточно. Сема располагал к большему. Вся его оплывшая, но подвижная фигура, и звенящая бодрость, и плохонькие ботинки, натертые до блеска, — предупреждали: внимание, счастливый обыватель.

— Слушай, — сказал Сема вкрадчиво и замолчал с таким видом, будто уже догадался о чем-то важном, но решил подумать еще секунду. — А Сережа не собирается, случаем, дачу продавать?

— Собирается, — сходу согласился Топилин.

— А за сколько?

— Не знает пока. Просил меня выяснить к весне насчет цен. Покупателя подыскать.

Сема колыхнул бедрами, напомнив Топилину Боба, когда тот принюхивается и всматривается, пытаясь понять, пора ли молотить хвостом в знак величайшего уважения к кормильцу — или этот подозрительный тип опять вынес несъедобную гадость.

— Мил человек, так я ж тот, кто ему нужен, я, — выдохнул Сема с тихим стоном и погладил себя по груди. — Пусть мне продаст. Я и цену дам, — он улыбнулся. — У меня ж свояк на пенсию собрался. Хорошо бы ему дачкой на пенсии обзавестись. Нам бы тут бы рядышком.

Вскоре они сидели в доме Семена, возле шипящей, трепещущей синим цветком газовой плиты, и пили из термоса чай с малиной. Чай с малиной был хорош.

— Я еще такую наливку делаю… ммм, — подкатывал Сема глаза. — А какие у нас тут огурцы! Сергей, тот не любитель с землей возиться, факт. А нам бы только дорваться.

К чаю прилагались теплые домашние пирожки с рисом и яйцом, напеченные Семеновой женой. Знал, знал толк в мелких усладах. Ехал всего лишь дачу осмотреть, проверить, не потекло ли где, не разбило ли ветром окно, — а на десерт себе припас малиновый чай с пирожками, с видом на заснеженный сад: заботливо подрезанные деревья, кусты, обвязанные на зиму мешками. В том, как Сема промокает пролитые мимо чашек капли — уголком салфетки, чтобы не переводить сразу всю, как он долго пристраивает стул — чтобы на удобном расстоянии от стола, но и в стенку не утыкаться взглядом, в том, как улыбчиво и благоговейно он обхаживает нужного человека, — чувствовалась основательность, с которой не пропадешь.

И она всерьез раздражала Топилина.

Он понимал, он видел, что и сам, по большому счету, — такой же Сема. Разве что сортом повыше. По крайней мере, был.

«Нет, позвольте! — мысленно возражал Топилин. — Изначально-то не ради мещанского рая старался. Так вышло. Само приложилось… А этот, с малиновым чаем…»

— Если рядышком со свояком здесь осесть, может, и совсем сюда перебрались бы. Протянут же сюда когда-нибудь газ и воду. Тут раздолье. А что вертолеты, так то ерунда. В городе машины, какая разница. Мы бы на двух участках чего бы только не вырастили. Может, даже улей бы завели. Свояк у меня мозговитый.

Рассказывал вроде о даче — получалась одиссея о путешествии по молочной речке вдоль кисельных берегов: сорок банок огурцов этим летом закатали, пять банок малины, а как хорош шашлычок на свежем воздухе, да с помидоркой, только что сорванной с грядки… Слушая Сему, Топилин вспоминал о своем собственном, брошенном на произвол судьбы свежеотремонтированном доме.

Он съездил домой неделю тому назад.

Выстирал одежду, принял пенную ванну, как любил — с коньяком и сигарой. Походил по комнатам в халате и мягких тапочках, пиццу в микроволновке разогрел.

Проклятая пыль была повсюду. Рита Анатольевна явно забросила уборку. На кровати в спальне — записка: «Александр Григорьевич, месяц я доработала. Жду дальнейших указаний. Позвоните, пожалуйста».

«Ну вот, доработала, — усмехнулся Топилин. — А как же, позвольте, ответственность? Преданность? Как же забота о хозяйском имуществе? Хозяин пропал в круговоротах эпохи, но старая верная служанка продолжает содержать вверенный ей дом в идеальном порядке. Ждет, так сказать, и верит, все тряпки стерла, дожидаючись… А сколько было преданности холопской во взгляде, упреждающей угодливости. “Завтра, Александр Григорьевич, ветер обещали. Вы, я заметила, окно на ночь приоткрываете. Так я теплое одеяло на нижнюю полку переложила. Если, не дай бог, замерзнете ночью, чтоб долго не искать”. Обманщица! Вот всё мне ненастоящее досталось, всё. Даже холопство».

— Хорош кочевряжиться, — сказал он вслух, усаживаясь в любимое кожаное кресло. — Ты и сам ненастоящий.

Вот кресло — настоящее. Мэйд ин Итали, Gardini. Пять лет как куплено, а до сих пор как новое, кожа мягкая, ласковая.

В окне, в дальнем конце улицы, — угол дома Литвиновых.

Когда он был женат на Вере и они занимались любовью в этом кресле, Вера просила не задергивать шторы: все равно стекла тонированные.

Дом нужно будет продать.

Документы на фирму Антон вполне мог отредактировать. С фирмой можно не рыпаться, наверное.

Всё придется начинать заново. Без Антона. А без Антона он не умеет.

«Рано пока. Чуть позже», — заверил он себя и уехал в «Яблоневые зори», прихватив теплые носки и фотоаппарат.

— Все хочется тебя Сергеем назвать.

— А?

— Задумался? Говорю, всё хочется тебя Сергеем назвать. Одежда-то его. Так и вертится на языке.

— Как говорится, хоть горшком, только в печку не ставь.

— Кстати, он у меня кипятильник одалживал.

— Да, на кухне лежит. Принести?

— Не-не. Пользуйся. Это я так. Вспомнил. Ты с Сережей-то созваниваешься?

— А как же. Часто. Отсюда, правда, плохо берет.

— С других мест еще хуже. Здесь лучше всего по поселку прием.

— Созваниваюсь. Раз в неделю.

— Так, может, ты меня и сосватал бы. Как покупателя. Чего тянуть-то? Аж до весны?

— Я цену пока не выяснил.

— Я и цену тебе выясню.

Сема смотрел влюбленным взглядом.

— Ты ж смотри… Я не могу друга подвести. Буду цену проверять.

— Проверишь, само собой. А если что, так мы со свояком в долгу перед тобой не останемся, — сказал Сёма и подмигнул многозначительно.

Топилин многообещающе промолчал.

Рассмешил его Семён.

Такие же простофили попадались Топилину в его любореченской жизни среди муниципальной мелочовки, субподрядчиков, начальничков по хозяйственной части. Вскочить бы сейчас да рявкнуть: «Вы что же, мне взятку предлагаете?!» Уделается от удивления. А потому что не понимают, малохольные: в благородном коммерческом откате ничуть не меньше результата важно ощущение избранности. Важен стиль. Он срабатывает как система «свой — чужой». Не упрашивай женщин, не выгляди похабно, предлагая откат.

Сёма придвинул судок с пирожками поближе к горящей конфорке — чтобы не остывали и заглянул в чашку Топилина: не пора ли подлить дорогому гостю.

«Нет, с этим тошнотиком нужно кончать».

Сам собою вспомнился Шанин. Чокнутый капиталист, городской сумасшедший от бомонда. Вот таким же гладкокожим, которые не пропадут, — вываливал он, заталкивал в уши свои признания тюремного петуха. Чтобы не лыбились уж слишком благостно.

Топилин проследил за тем, как Сёма сложил вчетверо льняную салфетку, накрыл ею крышку заварного чайника, — и уселся поудобней.

Придется немного подправить, адаптировать к современности…

— Откинулся гол как сокол, — вздохнул Топилин и отхлебнул чаю. — Ни одежды, ничего. Жить негде… Я ж один, без семьи.

Он неторопливо выбрал самый румяный пирожок, понюхал, откусил половину.

— Хорошо вот так, домашнего пожевать после казенных харчей.

Сёма покивал сочувственно.

— А-а-а, ты из тюрьмы? То-то я смотрю, в чужой одежке. А за что сидел, если не секрет?

Топилин скорбно задрал брови.

— Валюта. Банкоматы в городе потрусили. Так, несильно.

— Вон что. И много дали?

— Пять лет общего режима. А взял-то сущую мелочь.

— Ого. Пять лет.

Помолчали, прихлебывая.

— Так что, поможешь с покупкой? — потащил его Сёма назад, к животрепещущему.

Топилин невольно поморщился. Сделал вид, что не расслышал.

— Когда меня в первый раз на зоне изнасиловали, — сказал он, глядя Сёме в глаза, — я вешаться пошел.

Полюбовавшись разинутым Сёминым ртом и зардевшимися щеками, продолжил:

— Ремешок у меня был. Узкий такой, брезентовый. Место нужно было присмотреть. Не везде же и повесишься.

Смотрел на Сёму так, как смотрел на своих слушателей Шанин, тихо и неторопливо рассказывая свою историю — с насмешкой: «Что такое, лапочка? Не ожидал услышать такое? А ты послушай».

— Вышел за бараки, иду. Слева бараки, справа стенка, цеха. Вышка сзади. Иду, в горле ком. Ни за что, по беспределу козлы опустили. Начальник им приказал. Ну и вот… Пошел, значит, вешаться. Возле медпункта надзиратель стоит, звонит кому-то. Переглянулся с ним. Он отвернулся. Думаю: последний человек, которого я в жизни своей увижу. А небо синее. Воздух медовый. Решил: за предпоследний барак зайду, там — к водосточной трубе, и до свиданья… Дошел. Труба. Что, говорю себе, давай. Как теперь жить? И все такое. Отомстить не сможешь. Это ж не кино, и ты не Ван Дамм. Будешь теперь петушком. Пять лет впереди… Стою так, смотрю на трубу… ржавая такая… И голос внутри: не торопись, отобьешься в следующий раз… опаской резанешь, отобьешься. Я ему: заткнись. А он опять: да не парься, вот увидишь, отобьешься, покури пока. И сигарета, как назло, последняя в пачке. Как издевка. Сигарета, говорю ему, последняя, это знак. А он мне: какой, на хрен, знак, у тебя в другом кармане еще пачка. Уговорил. Не повесился я.

Топилин жестом попросил долить чаю из термоса. Сёма долил остатки, катышки малины упали в чашку.

— Так с домом поможешь? — сипло пробормотал Сёма. — Или как?

— Или так, Сёма, или так, — бодро ответил Топилин, вставая и похлопывая Сёму по плечу. — Не парься, все уладим.

Вышел, не прощаясь. Ему нужно было договорить. Чужая жизнь шла у него горлом, не захлебнуться бы.

Зайдя в дом, Топилин взял со стола пакет с остатками сервелата и выглянул во двор. Боб лежал на крыльце, тоскливо разглядывая мутный горизонт.

— Иди сюда, — позвал его Топилин, покачав пакетом, и Боб влетел внутрь, хлеща себя хвостом по бокам.

— Спрашиваешь, что дальше? — говорил Топилин, сидя на табурете и бросая Бобу полукружья колбасы, которые отрезал неторопливо узким, наполовину сточенным ножом. — Недели две меня не трогали. Берегся как мог. А потом меня изнасиловали во второй раз.

Не отбился, как и предполагал. Хотя попробовал. Опаской себе все пальцы изрезал. Тоже, оказывается, уметь надо.

В ожидании очередного куска Боб нетерпеливо поскребывал когтями по дощатому полу.

— Такие дела. А знаешь, что самое хреновое? Знаешь, нет? Вот самое, самое во всем этом хреновое? Не знаешь, вижу… Самое хреновое — живешь и думаешь: а может, зря тогда послушал этот свой внутренний голос, не надо было? Может, зря?

Дожевав последний кусок, Боб облизнулся и осторожно лег, не отрывая взгляда от притихшего Топилина.

— Все, — сказал Топилин. — Теперь пошел вон.

Сергею незачем было отсюда выбираться.

Вернуться домой, в коммуналку, где пришлось бы каждый день вспоминать о разбазаренных деньгах — несостоявшемся начальном взносе за ипотеку… вернуться на работу, где нужно было всего-то забыть о прошлом и встать в общий строй, — но как отдать на поругание серому стаду свое звездное прошлое… вернуться к жене, с которой невозможно поскандалить, к сыну, взросление которого неприступней китайской стены… Зачем всё это? Когда можно остаться здесь, в тихом лагере тихо сбежавших. Покинуть неудобную любореченскую жизнь — с ее неподъемными понтами, на которые денег все равно не хватит никогда, с вечными пробками, с ее окончательным и провинциально карикатурным разделением на бар и людишек. Остаться здесь — и снимать закаты. И уважать себя за то, что научился выживать без магазинов и канализации.

Каждый раз, включая Сергеев ноутбук, Топилин рассматривал льдистую картину Аверкампа — и думал: «Сергей не случайно выложил ее на рабочий стол». Голландские человечки, что чинно катаются на коньках, гоняют шайбу, отправляются на рыбалку, сплетничают, таскают воду, — немой живописец выписал их с такой любовью, по-детски земной и чистой, не алчущей горних высот, — кисть его будто шептала: «Да нет ничего другого. Только это: благонравные соседи, налаженный быт. Маленькие радости маленьких людей». А это кто, распластавшийся ничком — да так, что свалилась шляпа и отлетела трость? Не сам ли Сережа? Ничего, сейчас к нему подкатится человечек в синих штанишках и поможет подняться.

— Вот ваша шляпа. Ушиблись? Позвольте, я вас докачу.

— Окажите любезность.

Топилин придумал, чем завершить свою дачную отсидку: он устроит выставку фотографий Сергея. Наверняка Сергей был бы рад такому событию.

И Анне должно понравиться.

4

Армия не была предусмотрена в моей жизни. Из художки не призывали уже третий год, после того как Горбачев отменил службу для студентов вузов.

Но лучшего выхода из лабиринта Зинотавра я не нашел.

К чужой невзрачной тетке, хромой и вроде бы сумасшедшей, которая хоть и не откалывала ничего противоестественного, но, по словам мамы, в любую минуту могла, — я привык быстро. Запах тлена, взбрызнутого фурацилином, то ли выветрился, то ли перестал беспокоить. Сломанная кость плохо срослась, Зинаида отказывалась ложиться на операцию, словно не хотела портить законченный образ. Молчаливый колченогий призрак, оставляющий после себя загадочные следы: стопку разглаженных конфетных фантиков, коробо́к с высушенными косточками от яблока, мандарина и абрикоса, тяжелый фигурный ключ на шнурке (судя по длине шнурка, носившийся на шее), — особых неудобств не доставлял. Ее голос не дотягивался дальше ее руки. Казалось, смысл ее жизни — производить как можно меньше звуков. Однажды я подглядел за тем, как она съела суп, ни разу не зацепив ложкой тарелку. Съела, остатки промокнула хлебом, встала к раковине и принялась мыть посуду под тоненькой струйкой воды — так трубы меньше шумели. Лишь со своей негнущейся ногой не могла она справиться — подволакивала, чиркая по полу тапкой. Но и это делала невыносимо тихо.

Когда нам случалось оставаться с нею вдвоем, Зинаида почти не показывалась из своей комнаты. Выходила в туалет и к телефону — если ей звонила мама с работы, справиться о самочувствии. Уверен, отца Зинаида не вспоминала, ни о каких душевных переживаниях относительно их коротенькой интрижки, окончившейся катастрофой для семьи Топилиных, не могло быть и речи. Не знаю достоверно, как выглядела ее большая трагическая любовь во времена «Двенадцати месяцев», но в наш дом въехала особа простая, как табурет. Ни слова сожаления, ни слезинки, ни единого всхлипа в подушку.

Ей было неудобно (надеюсь, ей было хотя бы неудобно) оказаться в доме своего бывшего любовника на попечении его бывшей жены. Но воспоминания о диспансере в Долгопрудном наверняка помогали Зинаиде справляться с любой неловкостью. А навыки незаметной жизни, освоенные в совершенстве (даже наши рассохшиеся двери она умудрялась открывать и закрывать без единого звука), полагаю, вселяли в нее уверенность, что она здесь никого не обременяет: Мариночка сама позвала, а я же тихонько, я и ем немного, и никуда не лезу.

Одним словом, сама Зинаида была досадный, но легко избегаемый феномен. Беда была в другом. Предстояло смириться с тем, что отец не вернется. Родители оформили официальный развод. Папа поселился у челночницы Валюши и бросил работу врача. Но главные приметы необратимости папа приносил с собой на наши встречи. С каждой такой встречей на нейтральной полосе — чаще всего в том самом парке, где я часами просиживал за своими рисунками возле читавшей мамы, — он делался все более чужим. Шел чужой походкой. Говорил чужим голосом. Смотрел чужим взглядом издалека. Пугался этого взгляда и старался исправить, посмотреть как положено, — но получалось еще хуже. Воспринимался — чужим, едва ли не таким же чужим, как Зинаида.

Я встречался с ним, кажется, для того лишь, чтобы снова и снова удивляться: разве так бывает? и так быстро? Поначалу я думал, это игра — это он играет со мной, хочет донести нечто важное, то, чего не доверишь словам. Режиссерские штучки… Но скоро понял: никакой игры, это мой новый папа.

Он никогда не заговаривал со мной о Зинаиде. Виртуозно избегал любых поворотов беседы, которые могли завести в запретную область. Зато мы много говорили о его новой работе — турецких поездках за шмотками и коврами. Мама тоже не расспрашивала об отце, когда я возвращался домой после наших с ним встреч. Будто я, как когда-то, уходил гулять в компании с томиком Анны Андреевны.

— Что читал? Что понравилось?

Я начну:

— Двадцать первое. Ночь. Понедельник.

И мама подхватит:

— Очертанья столицы во мгле…

Никто ни о ком не вспоминал. Никто ни о ком не говорил. Будто и не было ничего до Зинаиды. Не было нашей особенной — особенным счастьем счастливой — семьи. Они жили и вели себя так, словно выбрались на необитаемый берег после кораблекрушения. Надежды на возвращение нет, но главное — нет и сожалений.

Наше с мамой путешествие по священному книжному миру закончилось раз и навсегда. Пока она налаживала новый быт, вращающийся вокруг больной Зинаиды: оформляла медицинские бумажки, записывалась в списки ожидающих лекарств, ездила с больной на осмотры, — я как мог демонстрировал ей полное равнодушие к вчерашним святыням. Стопка книг, принесенных специально для меня из библиотеки, пылилась в гостиной. «Колымские рассказы» так и остались недочитаны. В доме начали появляться любовные романы: остросюжетные, ироничные, классические, — с приторными названиями и вызывающе безвкусными обложками. Их читала Зинаида.

Я усиленно делал вид, что увлечен учебой в художке. На самом деле учеба моя давно была заброшена. Я хоть и посещал занятия, работы сдавать перестал, прилежно зарабатывал по всем предметам «неуды» и, бравируя перед однокашниками многочисленными «хвостами», картинно сползал к отчислению. К живописи я таки остыл. Перспектива стать посредственным художником, отчетливо открывшаяся передо мной, ничуть не вдохновляла. Впрочем, сама по себе судьба посредственности не пугала меня. Как говорится, не до жиру.

Настоящая причина моего бегства от литературы и живописи состояла в непреходящем чувстве опасности, исходившей от всей этой высокой культуры, которая, конечно же, и научила маму притащить Зинаиду домой. Запретила перешагивать через одно и прогибаться под другое. Истончила так, что стерла грань между «могу» и «надлежит». Больше неоткуда было взяться сокрушительному фанатизму. Ни в ком из известных мне людей не ощущал я столь неподдельной, безоговорочной общности с несуществующим миром — напечатанным, нарисованным, сыгранным… Остальные знали меру и видели разницу — вот и убереглись.

Все сходилось. Я сделал выводы. У сказки о высоком, Саша, прескверный финал. Появляется Зинаида и ковыляет по разоренному дому на своей костяной ноге.

Думаю, мама все понимала. Про мои выводы. Молчала. Ждала. Давала мне время прийти в себя. Как всегда, не хотела мельчить. Ждала — я чувствовал это каждую секунду, проведенную с ней, — как она ждет, как тикают усталые часики, как тяжело ей наше нежданное отчуждение, которое я ни за что не решился бы преодолеть: тишайший Зиномонстр обитал на ее берегу. В самых безжалостных моих кошмарах повторялась одна и та же нестерпимо немая сцена: мы втроем сидим в парке и читаем, по очереди переворачивая страницы… А ведь, скорей всего, так и было задумано: в ее скандальном подвиге мне отводилась сложная роль сподвижника и адвоката — помогая ей отбить Зинаиду у болезни, у диспансера, заселенного зэчками, я тем самым должен был оправдать всё и узаконить.

Ну уж нет. Мы так не договаривались.

5

Конюшня расположилась за лесополосой, на краю вертолетного поля. Построена она была из дорогого «итальянского» кирпича — но без единого прямого угла — и казалась заваленной сразу на все четыре стороны: солдаты строили как умели. Напротив конюшни — такой же кривенький домик, за ним какие-то хозяйственные постройки. «Не всё же сиднем сидеть, нужно и в люди иногда выйти», — решил однажды Топилин и отправился знакомиться с конюхом утренней амазонки, прихватив для облегчения коммуникации коньяк «Remy Martin» с сигарами «Ashton Drake».

— Отметим день лапландских ВВС? — сказал Топилин щуплому солдатику, открывшему дверь. — Больше не с кем. А надо.

Солдатик поначалу задумался.

— Командир вроде в части, — печально рассуждал он, разглядывая бутылку, — лазит… мало ли…

Широко шагнул назад, пропуская Топилина.

— Да ну на фиг!

Познакомились. Конюха звали Колей.

Полы подметены, на столе вымытая тарелка. На тумбочке семейная фотография на фоне военкомата — папа и мама: в глазах тревога, на губах улыбка, — и Коля, уже стриженный наголо, уже примеривающий суровый взгляд защитника отечества. На стене возле двери — другая рамка: выдержка из устава, напоминающая о том, что ждет солдата, самовольно покинувшего часть.

— Мне тут до Нового года чалиться, — сообщил Коля. — Немного осталось.

Голос негромкий, но внятный — вполне соответствующий внешности: черты мягкие, покатые, но лицо не похоже на обмылок, не выскальзывает из-под взгляда.

— Живем, считай, через поле. Скоро год как. А всё незнакомы. Я сначала и сам к тебе собирался. В гости.

Котировки росли. Коля принял его за Сергея.

Подумав недолго, Топилин решил, что такой поворот его, пожалуй, устроит. В конце концов, не для того ли и затевался маскарад? Спрятаться от самого себя, от самого себя отвлечься… Побыть усопшим? Почему бы и нет? Здесь его считают живым. К тому же их многое сближает.

— Мне тебя видно, когда ты в сортир идешь. Это ж на мою сторону… Смотрю, думаю: надо бы познакомиться. Всё откладывал. Думал, как прийти, чё сказать.

— Зря думал. Просто пришел бы.

— Да о то ж…

Нужно было решить, какого именно Сергея разыграть перед Колей. Реальный Сергей — дачник-неудачник был исключен сходу. Перед ним был самый натуральный дембель, уже дождавшийся приказа министра обороны об увольнении в запас и доживающий в армии последние месяцы. А представить служивому неудачника — все равно что войти с женским макияжем в футбольный бар. Без пяти минут дембелем, правда, Коля совсем не смотрелся: никакой отвязности, весь в сомнениях, как новобранец.

Конюшенное хозяйство освещалось электричеством от хрипатого дизеля, запертого в тесный бетонный короб. На двери красовался значок-трилистник «Осторожно, радиация!». За дизельной высились две кучи, угольная и навозная.

Коня звали Ятаган. Коля величал его Яшкой.

— Только хозяйка запрещает его Яшкой звать.

— Почему?

— Хрен ее знает. Антисемитка, что ли? А вообще, Юля дура больная. Между нами говоря.

И Коля завел долгий рассказ о том, сколь много претерпевает он от Юли.

— Если, к примеру, стремя плохо держал, когда подсаживал, она может и по спине хлыстом зафигачить. Нервная, бля. На прошлой неделе приехал на нем к столовой без подхвостного мешка, он посрал, а Юля из окна заметила — командиру нажаловалась.

Так и закончилась, щелчками хлыста и подхвостным мешком, сказка о волшебной наезднице, что будоражит осеннюю натуру стремительным гулким галопом. Четырежды в неделю. В ветер и в дождь.

Бутылка «Remy Martin», распитая из армейских болотного цвета кружек, сделала их друзьями.

Сергей сочинился сам собой.

Синяк сошел не до конца — желтел широкий развод под глазом, и нужно было объяснить его происхождение. На подоконнике лежала резиновая полицейская дубинка. Глядя на нее, Топилин вспомнил, как однажды стал свидетелем разгона пикета любореченских несогласных возле Дворца спорта. Это место, как узнал в тот день Топилин, специально было отведено для митингов молодых, да борзых: тихий центр, вокруг позднесоветские девятиэтажки, начавшие когда-то вытеснять частный сектор, но остановившиеся на полпути.

Когда Топилин вывернул с Пантелеевской, несогласную ребятню уже прессовали. Уже волокли в спецавтобус какого-то буйного, спешившего прокричать о свободе слова и гражданском долге. По тротуарам сонного перекрестка как ни в чем не бывало шагали прохожие, за спиной у Топилина остался буднично шумевший проспект. Тем верней приковали его внимание эти странные дети, самоотверженно подставлявшиеся под полицейские дубинки при полном отсутствии зрителей.

Топилин вышел из машины. Несколько полицейских оглядели его с ног до головы и молча отвернулись.

Один из митингующих стоял посреди фонтана, сбежал туда от разгоняющих. С виду чахлый, с тонкими длинными руками. Затевался кричать длинные, явно не подходившие для кричалок, фразы: про конституцию, про полицейское государство. Наконец в фонтан спрыгнул здоровенный полицейский. Подкрался сзади, с размаху приложил дубинкой по спине. Парень дернулся и упал ничком, обдав полицейского водой по самую промежность. Тот постоял, поиграл желваками и, ухватив за ворот несогласного, принялся окунать его в воду. Выдергивал богатырским рывком, как гирю в качалке, и снова топил.

Коля опрокидывал первосортный коньяк с таким задором, так трогательно сопел и прикрывал от удовольствия глаза, что Топилин наливал себе поменьше: пусть поблаженствует солдатик. К сигаре тот прикладывался редко. Туго надувал щеки и, выдыхая, вытягивал шею, как делает большинство сигарных новичков, — будто помогая дыму добраться до намеченной точки.

— А ты пропал, я смотрю. Не видно тебя было.

Топилин посмотрел пристально. С мужественным прищуром.

— Акцию проводили, — сказал он и густо пыхнул сигарой.

Клуб дыма ударился в низкий потолок, вывернулся лохматым бубликом и пополз к приоткрытой для вентиляции двери.

— Чуть не повязали, еле ушел, — продолжил Топилин, с удовольствием осваивая упругие интонации подпольщика, решившегося на откровенность с достойным собеседником. — Отлежусь немного, пока утихнет, — и на новый адрес.

Всматриваясь в настороженно притихшего Колю, Топилин чувствовал себя актером, длящим паузу при гробовой тишине в зрительном зале. Пыхнул сигарой еще раз, плеснул коньяка в кружки.

— Так ты, — Коля понизил голос. — Ты, что ли… — он так и не договорил.

— Да, — важно кивнул Топилин. — Левоцентристский крайне правый маргинальный радикал. Политический супостат, деструктивный элемент, заноза в бетонной жопе. В Любореченске налаживал партийную сеть.

— Фу ты, — с облегчением выдохнул Коля. — Я думал, террорист.

Топилин дурашливо всплеснул руками.

— Ты как скажешь! Миру мир. Я вообще в душе вегетарианец.

— Думал уже, ты за мной пришел.

— За тобой? Для чего бы это?

— А хрен вас всех знает. Отравить или еще что. Завербовать.

Они посмеялись.

— А я еще думаю, что за тип. Шарится тут с фотиком, щелкает всякую хрень. И ты тут такой про акцию… Даже струхнул малёхо. Что за акция-то?

— Осенью дело было. Наши парни по всему городу стрелок на асфальте понарисовали: «Элитные бляди». И стрелочки эти сходятся прямиком к разным государственным зданиям: к администрации, к прокуратуре, к представительству президента. И под каждой стрелкой — мобильник какого-нибудь высокопоставленного хрена. Министра там, прокурора.

Коля хохотал так, что Яшка в своей конюшне нервно заржал, ударил копытами. Сдерживая смех, Коля подбежал к двери, выглянул.

— Нормально все, Яш, — крикнул он. — Не бесись.

Досмеялся, сказал:

— А в части ничего про это не слышно… Никто не рассказывал ничего.

Топилин фыркнул насмешливо.

Вообще-то он никогда российской политикой не интересовался — тем более с оппозиционных колоколен. В ЕдРе тоже не состоял. В отличие от Антона Литвинова мог себе позволить (были в положении второго лица свои плюсы, были). Взгляд иногда задерживался на каком-нибудь особенно выдающемся конфузе, но интересоваться предметно затяжным русским затишьем Топилин не видел смысла: простоватое большинство, неплохо, в общем, накормленное и пока нетрудно забалтываемое, покрытое качественным телесигналом, определяет ситуацию на много лет вперед. И сломать инерцию дремы, очевидно, некому. К тому же тучные прибыли «Плиты» были возможны исключительно в рамках того, чем не стоило интересоваться предметно.

Но так уж сложилось. Ухватившись за образ политического смутьяна, не сулившего, казалось, ничего, кроме провала, Топилин почувствовал себя так, будто набрал не тот номер и попал на старого знакомого. Забытый напрочь, не очень-то близкий — но сейчас почему-то его чертовски приятно слышать.

— Прикольно вот так, наверное, — сказал Коля. — А семья как?

— Никак. Семья в нашем деле непозволительная роскошь.

— Ну да. Ясен-красен.

Выпили за успех следующего предприятия топилинской организации, название которой он разглашать отказался, сославшись на конспирацию (на самом деле не успел придумать названия — а примыкать к существующим маргиналам и борцам не решился, поскольку ничего о них толком не знал).

На гражданке Коля жил-поживал с родителями в Светлограде Ставропольского края. Занимался конным спортом. Поступил в вертолетную часть «прямиком по спецзаказу» полковника Мурашова, которому нужен был конюх: молодая жена увлеклась верховой ездой. Вот-вот на дембель, и Коля пребывает в пьянящем предвкушении вольной жизни: старых корешков, новых телок, пенистого пива на свежем воздухе.

— Хотя, блин, вопрос. Есть тема, чтобы здесь остаться. Полкан предлагает на сверхсрочку. Кричит, квартиру выделю, оклад хороший. А сюда какого-нибудь чурека посадить, чтобы я им, значит, командовал… Оно и можно бы. Если бы не Юля. Сильно вредная, блядь. Властная. Хочется в морду ей дать, хоть она и баба… Любит, чтобы перед ней пресмыкались. А сколько можно? Вот где, — он резанул себя ладонью по горлу. — Хватит. Достала.

Потянул сигару, сказал задумчиво в покатившийся дым:

— Если бы Юля не была такой мразью, а так…

Теперь, глядя на летящую по заснеженному полю всадницу, Топилин вспоминал, что зовут ее Юля и конюху Коле хочется дать ей в морду, хотя она и баба. Впрочем, обмен был равноценный. Вместо прекрасной амазонки Топилин получил увлекательную игру в подпольщика, преследуемого, но несгибаемого.

Мальчики и девочки, которых хлебом не корми, дай отведать дубинки, — сделались немного понятней. Тоже игра. Контактная. Очнуться вдруг посреди чужой отупляющей жизни, испугаться: так будет всегда. И кинуться против течения, не особенно понимая — куда и зачем. Лишь бы против. Лишь бы прочь из чужого, тесного, затмившего горизонт. Сшибиться с плотоядной махиной — до крови, до сломанных ребер — и вздохнуть облегченно: жив, вырвался, все-таки жив. Игра беспроигрышная. Нужно только к дубинкам привыкнуть. И что там еще бывает.

А что, если бы Сергей на самом деле подался в политические хулиганы? Не первой молодости мужичок, достаточно упрямый — жить, как хотелось, не дали изверги-злодеи… Да нет, вряд ли. Здесь это не принято.

6

Возвышенное лжет. Доказательством стало стремительное исчезновение из нашей жизни всех тех напичканных возвышенным людей, которые заполняли ее до водворения Зинаиды. Возвышенное вплывало с ними в дом, как первомайским утром вплывают задорные марши… Какое-то время они приходили, высказывали маме проникновенные слова поддержки, протокольно сюсюкали с Зинаидой, прискорбным шепотом сожалели об уходе отца — но большинства из них не хватило даже на второй визит.

Даже то, что окружало меня в художке, подтверждало мою правоту.

К слову, вскоре после моего поступления училище возвели в статус академии (переименование в университеты и академии было тогда повальным).

Здание давно обветшало. Фасад осыпа́лся фрагментами и фрагментиками — об этом складывались студенческие анекдоты: кто-то получил куском пилястры по темечку или откусил пончик, припорошенный штукатуркой. Приземления наиболее крупных фрагментов, потенциально чреватые серьезными последствиями для проходивших мимо, становились поводом для попоек на бульваре перед училищем, во время которых на середину скамьи выкладывались перевязанные траурными ленточками или раскрашенные во все цвета радуги осколки. Все это продолжалось до тех пор, пока от новоиспеченной академии не отвалился балкон. Стоявшие на нем студенты сильно покалечились, но по счастливой случайности остались живы: балкон упал на хлебовозку, подъезжавшую к соседнему магазину.

В художке после этого появился новый завхоз — сотрудник Погорской воспитательной колонии для малолетних Николай Феоктистович Ртищев. Бывший вертухай, получивший по начальным слогам своего ФИО прозвище Нифертити, оказался не в меру деятельным и сразу предложил ввести форменную одежду для учащихся. «Форма не обязательно должна быть консервативной, черной или синей, — заявил он. — Она может быть и творческой». «В полосочку», — шутили в ответ студенты. Кирилл Агафонов даже заявился на занятия в полосатой пижаме и был отправлен преподавателем от греха подальше домой. С эпохой Нифертити не угадал: его инициативу с формой высмеял даже ректор, любимый студентами Леонид Бавальский. В отместку завхоз собрал свидетельства того, что Бавальский практиковал зачисление бесталанных абитуриентов за мзду, и передал компромат в прокуратуру, присовокупив фотографию, запечатлевшую Леонида Мартыновича с выпускниками на фоне художки, в окнах которой красовались голые натурщицы Ирка и Танька. К всеобщему удивлению, Бавальского покарали. На исход дела повлияла, видимо, и заинтересованность самого Нифертити, а также его связи в карающих органах. Бывший вертухай занял место изгнанного Бавальского и стал ректором Любореченской художественной академии.

Человек пятнадцать старшекурсников, цвет студенческой богемы, среди которой было модно всякое вольнодумство, от пренебрежения канонами ремесла до карикатур на нелюбимых преподавателей, затеяли забастовку, примкнуть к которой великодушно было предложено и мне — единственному первокурснику. Я был удивлен, но от нечего делать примкнул. Многие мои однокашники сочли бы за счастье принадлежать к компании «отпетых», как их — не без симпатии — называл уволенный Бавальский. Костяк компании состоял из студентов, большинство которых хотя бы раз либо отчисляли, либо прорабатывали на педсовете: за пропуски, за пьянки, за экстравагантные выходки. Случалось, и за приводы в милицию. Коротко говоря, всё это были люди хоть и не самые одаренные (одаренные просиживали в студиях до позднего вечера и норовили окончить экстерном) — зато с репутацией.

— Топилин, пойдем с нами против Нифертити бастовать!

И я пошел. Всё одно лучше, чем отправляться на «три одинаковых буквы» — лекцию по истории изобразительного искусства.

Почему позвали, я не спрашивал. Моя фамилия красовалась в списке кандидатов на отчисление, вывешенном возле деканата. Забить на учебу накануне призывных восемнадцати — такой крутизной не каждый из них мог похвастаться.

— Ну что, прогоним тюремщика из храма искусства?

— Прогоним!

— Тюремщики не пройдут!

— Не пройдут!

— Разливай.

Забастовка проходила так. Вместо того чтобы идти на занятия, мы собирались на бульваре, скидывались — и кто-нибудь отправлялся в «Ракушку», пивную недалеко от набережной. Дожидаясь гонца, забастовщики курили, цепляли проходивших мимо девушек и произносили язвительные речи в адрес Нифертити. План, кажется, состоял в том, что к авангарду со временем примкнут остальные — «и мы заставим их вернуть нам Бавальского».

О том, что бывший ректор брал взятки, среди бастующих было принято говорить так:

— Брал-то он только с бездарей. И что? Кому от этого плохо? Зарплата у него с гулькин хер. Человек-то хороший.

По мере опустошения пивных емкостей насмешки над «вертухайской хунтой» и возмущения по поводу того, что «по всей стране демократия, а у нас введут строгий режим», сменялись темпераментными дискуссиями об искусстве, о предназначении художника, о личности и толпе. Особенно темпераментно говорил Агафонов, призывавший взорвать наконец любореченское болото, провести какую-нибудь сногсшибательно-ошеломительную выставку.

По своему обыкновению, Агафонов сразу же выбился в лидеры пивной забастовки. Не знаю, как это у него получалось, но к какой бы компании ни прибивало переменчивого Кирюшу, всюду он занимал место вожака и вдохновителя.

В студенческой среде Кирюша слыл гением. Он водил избранных к себе домой и показывал полотна, выдержанные в придуманном им жанре «инстинктивного концептуализма». О его работах было принято говорить исключительно в превосходной степени, потрясенно склоняя голову, смешивая слова «аллюзия» и «бессознательное» с умеренными порциями мата — для остроты восприятия. Кроме того, Кирюша постоянно пребывал на грани отчисления, а однажды даже был отчислен. Работы его — те, которые я видел (а я однажды побывал в числе избранных экскурсантов), — не вызвали во мне ничего, кроме недоумения. Оголтелый эпатаж лишь выпячивал банальность образов. Эйфелева башня с выросшим между ног кабаньим членом (генезис детали разъяснялся в названии: «Эйфелева башня с кабаньим членом»). Толстая волосатая задница под фетровой шляпой, в строгом костюме (названия не помню). Синий ангел с бутылкой «Столичной» и килькой в томате («Синий ангел»). Картины были выполнены топорно, в манере «тяп-ляп-наив», говоря языком Робика Патканяна, преподававшего живопись и композицию младшим курсам. Почитатели Кирюши, однако, рассуждали о влиянии Матисса и Гогена и даже в потеках краски выискивали замысел мастера. В любом карандашном наброске Нинки искусства было больше, чем во всех Кирюшиных полотнах. Но кто знал Нинку? Зато Кирюша мог прийти на занятия в пижаме, или оставить в унитазе кирпич, накидав сверху комков туалетной бумаги, измазанной цементным раствором, или бегать по тротуару, распугивая прохожих трелью велосипедного звонка. И вокруг вздыхали:

— Художник.

Глупо рваться в статисты к дутым героям. Еще один повод порвать с миром искусства (хоть и было все решено, аргументы следовало копить для поддержания боевого духа).

Сходил и я однажды за пивом в «Ракушку». К пивной выстроилась очередь терпеливых страдальцев, делившихся прогнозами относительно объемов и качества завезенного пива и обсуждавших плюсы и минусы других любореченских «точек»: на Театральной наливают по полной, но и разбавляют больше, на Стрелке хрен достоишься — пива там всегда мало, половину портовые забирают сразу. Я послушал пивные мантры и раскис. Что я здесь делаю? Как это связано со мной? Эти бессмысленные пенные люди… Впрочем, и в том, что я оставил на бульваре перед художкой: в речах о предназначении художника, в призывах взорвать болото, в групповом соитии с харизмой — виделась мне такая же бессмысленность, завернутая в драгоценную обертку.

Я вспоминал, что дома у нас живет Зинаида, — несоразмерность этого с забастовкой в защиту Бавальского, с инстинктивным концептуализмом Кирюши была дичайшая. Как соседство «Титаника» с утлой старенькой шхуной.

Стоявший поодаль бугай в клетчатой сорочке долго меня рассматривал. Потом поманил за угол.

— Из художки? — спросил он утвердительно и довольно приветливо.

— Да.

— Агафонова знаешь?

— Да.

— Так хрена ж ты менжуешься? Твои не предупредили, что ли?

— О чем?

— Давай пятихатку сверху и баклажку. Я тебе вынесу, как обычно.

Я отдал деньги и баклажку, и он мне вынес. И даже проводил до угла мимо беспокойных взглядов других бугаев, оставшихся стоять в терпеливо страдающей очереди.

— В другой раз сразу подходи. Х-х-худ-дожник!

Через двадцать минут я отхлебывал из баллона вместе с остальными художниками и слушал Кирюшу. Но лишь до того момента, как он завелся о том, что предназначение творца — будить задремавшие души, а искусство есть то ли инстинкт, вооруженный концепцией, то ли концепция, вооруженная инстинктом.

Я смотрел на пятнистый, грубо залатанный цементным раствором фасад Академии художеств, слышал, как стучат каблуки по тротуару, как воюют коты на крыше, слышал шелест листьев и скрип гончарного круга в скульптурном классе, — я слышал все, кроме слов, разлетающихся над летним бульваром. Зато как никогда остро я чувствовал своих тогдашних товарищей, о чем-то вдруг бурно заспоривших под жиденькое любореченское пиво, — среди этих людей, если одумаюсь и выучусь-таки на х-х-худ-до-жника, мне предстоит жить.

Будущее — как оно виделось борцам за изгнание Нифертити — сводилось к самоутверждению творческой личности в косной и враждебной среде. При этом рецепт такого самоутверждения был вопиюще прост и состоял, собственно, в непрекращающемся противопоставлении творческой личности тупорылой вертухайской власти, узколобому официозу, провинциализму Любореченска, диктатуре попсы, — далее подставлять по вкусу. Жизнь как антоним. Они попса — мы авангард. Они ничтожны — мы глубоки. Они лицемеры — мы правдорубы. Они деградируют — мы растём. Они проиграют — мы победим. Они сволочи — мы молодцы.

Было в этом что-то паразитическое. Какое счастье, что все они есть!

Один наносил краску случайными предметами: кухонной теркой, медицинской банкой, мухобойкой. Другой налегал на инсталляции из разобранных кубиков Рубика, оловянных солдатиков и бутылок из-под кока-колы. Третий делал аппликации из ржавой жести и битого стекла.

Перед тем как покинуть академию, я немного сблизился с ними. Побывал на нескольких вечеринках, на квартирнике, на котором выставлялась чья-то графика. Успел и свои творения показать. И выслушать столько комплиментов, сколько не слышал до тех пор никогда. Здесь оценивали искусство в комплекте с прилагаемым художником. А у меня уже наметилась кой-какая репутация. К тому же я уяснил в общих чертах, как держаться, чтобы удовлетворить запрос здешней публики на настоящего художника. Можно было упросить преподавателей, сдать в авральном порядке все «хвосты»…

Но к тому времени идея-фикс о целебных свойствах казарменного опыта созрела и вела меня прямиком к выбранной цели. По телевизору тогда много говорилось о дедовщине, о голодном пайке. Я был уверен, что такое испытание пойдет мне на пользу. Стачка против Нефертити закончилась недели через две. К ней мало кто примкнул, новое руководство ее игнорировало.

Тем же летом в любореченском кооперативном туалете прошла выставка, гвоздем которой стали работы Кирюши Агафонова.

Здравствуй, армия. Лечи, как умеешь.

7

Его давно тянуло в этот дом с мезонином — резиденцию председателя дачного кооператива. Дом хоть и был обшит пластиковой вагонкой, выделялся среди остальных устарелым фасоном: окна поуже, крыша острей. Несколько раз Топилин проходил мимо массивных ворот с наваренными проволочными львами, но за отсутствием убедительного предлога войти не решался. Одно дело — военно-воздушный конюх. Совсем другое — Иван Рудольфович, председатель «Яблоневых зорь».

Наружность пожилого председателя Топилин детально изучил по фотографиям в ноутбуке Сергея. Натура действительно была щедра и фотогенична. Нос крупный, но стройный. Мужественная линия рта. Морщин умеренно. Волнистые волосы, посеребренные сединой точно в меру: благородная примета мудрости, моложавый патриарх. Больше всего Топилину понравился Иван Рудольфович в контурном свете, сидящий нога на ногу, обхватив колено руками: голова чуть вбок, во взгляде смесь упрека и призыва.

Однажды Топилин наблюдал за тем, как председатель, высунувшись из окна, тряс кулаком и кричал кому-то:

— А ну, перестали дурью маяться! Я два раза повторять не стану!

Четырежды в день Иван Рудольфович совершал путешествие от своего двора к располагавшейся неподалеку трансформаторной будке: в девять утра, чтобы включить электричество в поселке, в полдень, чтобы выключить, потом вечером, в семнадцать ноль-ноль, — чтобы снова включить, и в двадцать один — выключить окончательно на ночь.

В один из первых морозных дней, надев парадный Сергеев костюм марки «Сан Шайн» под привезенное с собою пальто «Iceberg» — зимний гардероб Сергея состоял из пуховика и куртки, — Топилин отправился к председательскому дому. Подгадал точнехонько к полудню. Иван Рудольфович, лязгая ключами, выходил из трансформаторной будки. На плечи накинута парадная офицерская шинель без погон, под шинелью коричневый свитер домашней вязки.

— И опустилась тьма на «Яблоневые зори», — сказал Топилин с шутливой торжественностью, подходя к председателю со спины.

Тот развернулся всем корпусом, посмотрел на Топилина долгим серьезным взглядом — излишне серьезным, как показалось Топилину.

— Как видите, обошлось без тьмы, — ответил он сухо, растягивая слова.

И вроде бы настал момент рукопожатия и знакомства — но что-то в председательском взгляде останавливало Топилина.

— Я тут у вас живу, — сказал он, заняв руки замысловатым жестом, похожим на движение плавающего брасом. — Месяц.

— Больше, — поправил его Рудольфович и оглядел совсем уж подробно, всмотрелся в каждую деталь и даже, казалось, о каждой успел что-то такое подумать.

Встреча была прохладной.

— Д-да, — подтвердил Топилин. — Точно. Чуть больше. Никогда не дружил с календарем…

Председатель провернул ключ в замочной скважине трансформаторной будки и, вынув его решительным офицерским жестом, сунул в карман — как пистолет в кобуру.

— Чем обязан? — поинтересовался, поправляя шинель.

И тут же взглядом пригласил Топилина в сторону дома.

— Легко оделся, — пояснил он. — Как бы не простыть.

Они неспешно зашагали по гравию, которым была засыпана дорожка от трансформатора до председателева дома.

— Да, похолодало.

— Минус два.

— Теперь уж подержится.

— Да.

— И снега может навалить.

— Не исключено. Так чем обязан, Антон Степанович?

Топилин споткнулся от неожиданности.

Это было уже слишком.

Перебор! К одиннадцати выпал туз, а внутренний голос уверял-божился, что будет ровно двадцать одно.

— Осторожней, кое-где ямки, — заметил председатель, с деланым любопытством поглядывая по сторонам.

Времени на обдумывание не было.

Он, конечно, успел побыть здесь и бывшим зэком, и деструктивным маргиналом. Но напялить маску Антона…

Метко, Иван Рудольфович. Не в бровь, а в глаз. Вот даже левый глаз кольнуло как будто. Ой.

«А давай! — Топилин покосился на председателя. — Семь бед один ответ, однава живем, два сапога пара, трое с сошкой, один с ложкой, ни эллина, ни иудея. Была не была».

— Так вы знаете? — спросил Топилин, торопливо склеив грустную мину.

— Я здесь все знаю, — ответил председатель, с особенно четким звуком ступая по гравию. — Положено.

Дальше молчали. Топилин внимательно слушал хруст гравия. Антон вряд ли стал бы говорить об этом на ходу — и уж точно не стал бы без специального приглашения.

Подойдя к воротам, Иван Рудольфович толкнул приоткрытую створку:

— Милости прошу.

— Благодарю, — ответил Топилин в тон председателю и засомневался: не решит ли, что его передразнивают. — Обалденный дом, — добавил он на всякий случай.

Во дворе неожиданная встреча — Боб собственной персоной. Лежит на деревянном настиле, которым укрыта на зиму клумба под окном. Морда мечтательная. Переглянулись, Боб нехотя поднялся и, держа хвост и голову к земле, отправился за угол. «Ну ладно, спалил, — говорила его понурая спина. — А потому, кормить нужно лучше».

— Этот у всех помаленьку пасется, — махнул на Боба председатель.

Верхнюю одежду оставили в темной прихожей. Топилину были выданы тряпичные бахилы с резиночкой. «Не в музее, но чистоту чтим», — с достоинством заявил хозяин. Сам он переобулся в домашние кожаные туфли. В комнатах ярко горел свет, глухие французские шторы закрывали окна. Прошли в гостиную с включенным электрокамином.

— У меня отдельная ветка, — сообщил Иван Рудольфович, приглашая гостя в низкое кресло перед журнальным столиком. — Должны же быть какие-то привилегии за мои административные мытарства…

Дождавшись, когда Топилин усядется в кресле, Иван Рудольфович занял кресло напротив: закинул ногу на ногу, руки сложил на колене.

— Полагаю, у вас ко мне дело, Антон Степанович?

— Совершенно верно, Иван Рудольфович. Хотелось бы угольком разжиться в следующий завоз. Это возможно?

— Для нас ничего невозможного нет, — он покрутил носком туфли. — Сколько?

— Тут я профан… кубов, думаю, десять.

— Он, знаете ли, в мешках продается. По пятьдесят килограмм.

— Мешков десять.

— Десять… Извольте, десять так десять.

Председатель задумчиво опустил глаза. Топилин заметил, что они снова изъясняются на чистом тургеневском, — но исправляться уже не стал. Тем более что Иван Рудольфович держался без малейших признаков неудобства.

— А позвольте встречный вопрос, Антон Степанович. Вы что же, надолго собираетесь у нас задержаться?

— Да как получится, знаете.

— Угу.

Топилин никак не мог сообразить, чем расположить к себе Рудольфовича. Коль скоро тот видит перед собой Антона Литвинова. И непонятно при этом, как он к Антону Литвинову относится. Или не относится никак? Просто так надувает щеки, от пристрастия к надуванию щек? Да уж, непреднамеренное убийство, как выяснилось после недавних событий, — тот еще геморрой. Быстрые современники давно приноровились хватать готовые мнения, как товары в гипермаркете, ориентируясь по вывескам. Вот полка с убийством обыкновенным умышленным: так, «око за око», то да се… здесь церковное… здесь отклонения… там с миру по нитке — примеры, статистика… есть еще чисто взбодриться: «Такого ты еще не видел!», «Не для слабонервных!», «Страна содрогнулась»… но нет, нету, разобрали опять… Загвоздка, собственно, в том, что полки «непреднамеренное убийство» не существует, мерчендайзеры никогда не вывезут в просторный зал готовых мнений, с пылу с жару, которые можно хватать и бросать в тележку.

— Таким образом, сроки пока не известны и даты остаются открытыми? Правильно ли я уяснил, Антон Степанович?

— Ну как-то так.

Впрочем, да — Ивана Рудольфовича сложно было причислить к разряду современников. Председатель потчевал не то что рафинированной интеллигентностью, но интеллигентностью консервированной, закатанной в банку лет эдак сто назад в уездном городишке N, что знаменит своим университетом и ротондой с видом на порт. Ну, не изъясняются так сегодня. Не наклоняют вот так вот голову, не молвят: «Чем обязан?»

— Ванюша! — пропел из соседней комнаты женский голос. — У нас гости?

Вошла жена Ивана Рудольфовича. В мета-файлах Сергеевых фотографий она значилась как Жанна К. На совместных с мужем портретах либо стояла рядом, уложив руку на мужнино плечо, либо обнимала его из-за спины. Лет пятидесяти. Одета в свитер фиалкового цвета. Разглядев гостя, упорхнула, не дожидаясь, пока ее представят.

Иван Рудольфович наклонился вперед.

— А ведь я с Сережей дружил, — сказал он, высыпав пальцы на журнальный столик, как на клавиатуру рояля.

Топилин почувствовал, что Рудольфович созрел высказать нечто существенное.

— Какой он был? — спросил почему-то Топилин.

После драки с Антоном всё чаще и, главное, всё охотней он действовал и говорил импульсивно. Начинало нравиться.

Председатель в очередной раз препарировал его холодным взглядом.

— Какой, говорите? Вдумчивый. С хорошим вкусом. Человек, здраво оценивающий реальность. Словом, такой, каких немного теперь осталось.

— Я так и думал, — пробормотал Топилин, поощряя председателя продолжить начатый рассказ.

— Именно так, — он заговорил с подъемом, внезапно отринув свой могильный снобизм. — Именно такой человек, Антон Степанович, закончил жизнь под колесами вашей машины.

Топилин молчал, с интересом глядя прямо в лицо председателю: так-так, и что дальше? Иван Рудольфович принялся ходить по комнате, от окна до электрокамина, где успевал погрузиться в зыбкие танцующие блики.

— До сих пор, бывает, ловлю себя на том, что мысленно заговариваю с Сережей… Как бывало раньше, когда он был жив и радовал меня своими визитами… В перерывах между нашими встречами я частенько продолжал диалог, всё не мог остановиться… досказывал то, что упустил… Он был исключительно интересным собеседником.

— Ванюша! — плаксиво позвала его супруга. — Тебе нельзя волноваться.

Председатель остановился, облокотившись на спинку кресла.

— Мне его очень не хватает, — медленно проговорил председатель и посмотрел на потолок.

Топилин вздохнул.

— Поверьте, — сказал. — Мне искренне жаль, что так получилось.

Иван Рудольфович взял с журнального столика пульт, уменьшил мощность камина. Вернувшись в свое кресло, запрокинул голову на спинку. Так они посидели какое-то время, слушая кухонную возню Жанны К.

— Не мог понять, куда он пропал. Мобильник отключен… Потом одного из наших дачников встретил в городе. От него и узнал. Кинулся расспрашивать. Нашел телефон Юрия Кирилловича, у него тут участок. Какая-то шишка в МВД. Он сначала отпихивался, мои расспросы ему не понравились, но я напомнил ему о кое-какой оказанной услуге, и он под большим секретом назвал ваше имя… и статус в общих чертах описал… Потом вы объявились. Я поначалу порывался к вам сходить, — сказал он, прикрывая ладонью глаза. — Хотел высказать… все… Но вдруг задумался. Этот ваш поступок, приход сюда… из комфортабельной жизни… в дачную аскезу, в которой так долго прожил Сергей… и то, что вы оделись в его одежду… Это выдает в вас человека неравнодушного, страдающего.

Он оторвал ладонь от лица.

— И это меня остановило.

Топилин выбирал между слабым позывом открыть председателю правду о себе — и желанием доиграть эту нешуточную партию, в которой партнер зашел уже так далеко.

«Простите, Иван Рудольфович, что не открылся вам сразу, голову дурил. Я не Литвинов, я не убивал вашего друга. Свидетель, ехал в той же машине».

Имелась, однако, некоторая сложность. Если дойдет до расспросов — а дойдет обязательно, председатель человек въедливый, — чем продолжить и, главное, закруглить свое признание? Как объяснить Рудольфовичу, кто таков Александр Топилин, что связывает его с настоящим Антоном Литвиновым и по какой такой причине оккупировал он дачу покойного Сергея?

«Я, Иван Рудольфович, давнишний приятель Антона. Очень давний. Долго рассказывать. А оказался здесь потому… потому, Иван Рудольфович, что это происшествие, Сережина смерть и… все, что за ней последовало… и его вдова… всего я не могу вам сейчас рассказать… словом, я здесь потому, что вдруг понял… не сочтите за экзальтацию… словом, что меня на самом деле как бы и нет. Понимаете? Не понимаете? Как бы вам… От моего имени жил посторонний человек. Нажил постороннюю жизнь. Понимаете? Не понимаете? Короче, не убивал я никого, до свиданья».

И на выход (не забыть снять бахилы). А если остаться сидеть, Рудольфович наморщит лоб и спросит вкрадчиво: «Извините, кто вы такой, вы сказали? Я как-то не вполне…» — и пальцами воздух потрогает, будто нащупывая… Но ничего не нащупает.

Топилин навалился локтями на колени.

— Вы всё поняли. Мне, в общем, нечего добавить.

Но все же добавил:

— Тяжело.

Иван Рудольфович плакал, ковырнул слезинку сгибом указательного пальца.

— Трагическая история, — произнес он бархатистым полушепотом.

На кухне хлюпала носом Жанна К.

— Когда ко мне пришел Семен с расспросами о стоимости дач, — сказал Иван Рудольфович, — и рассказал, что Сережин друг обещал договориться с ним о покупке…

Топилин насторожился.

— Вы ему не сказали?

— Что вы, — председатель горестно поднял брови. — Но я вдруг с особенной остротой почувствовал, как мучительно ваше теперешнее положение, как вам непросто принять случившееся. Как вы… мечетесь.

Они молчали как-то по-новому. Совместно.

«Какое на этот раз шикарное ненастоящее. Прямо-таки гран-при оторвал, Топилин», — думал Топилин, рассматривая возможность разбить журнальным столиком электрический камин. Затем откланяться и молча выйти (бахилы не забыть!).

— Хорошо, что вы пришли. Хорошо.

У председателя зазвонил мобильник. Взглянув на экран, он извинился перед гостем и нажал на «ответ».

— Да! — бросил Иван Рудольфович в трубку совершенно другим, сухим командирским голосом.

Послушал, добавил:

— Иду. Пороть вас нужно, да некому.

Они вышли вместе.

Возле крыльца председателя дожидалась небольшая делегация — три субтильных мужичка, одетые в серые комбинезоны. Двое из них выглядели лет на тридцать пять, третий был постарше и покрупнее. Всех их Топилин опознал по фотографиям из ноутбука.

— Снова косяк, Иван Рудольфович. В смысле, ну, ошибка. Разнобой пошел, — сказал старший, услышав шаги на крыльце.

Председатель попрощался с Топилиным, побаюкав его руку в своих чутких ладонях, и, придерживая наброшенную на плечи шинель, зашагал, сопровождаемый людьми в комбинезонах, в сторону разлапистых сосен, темневших наискосок от его дома. Взглянув вслед удаляющейся четверке, Топилин заметил, что переулок в той стороне спускается в глубокую, искусственно расширенную ложбину, в которой вытянулось странное подслеповатое здание с узенькими ветровыми окошками там, где должны бы располагаться обычные. Увенчанные покатыми пластиковыми навесами, окошки вытянулись вдоль монотонного фасада. В здании было два этажа, оно напоминало обрубок тракторной гусеницы.

Бросая теннисный мяч о стену, Топилин раздумывал, сумеет ли сыграть того, в чьей жизни квартировал так долго. Наверняка непросто — второму сыграть первого.

К тому же предстояло побыть человеком, который убил — да-да-да, случайно, совершенно случайно — убил другого человека и теперь мается всем своим крепким нутром, не понимает, что с этим делать. Смущен, потерян. Ищет себе хоть какой-нибудь кары… говорят, помогает… потому что — ну кто еще накажет, если не сам — он же Литвинов… не положено ему, как обычному лоху, по судам… не положено, не по чину, нельзя.

Вернувшись из своего монастырского вояжа и уладив мировую, Антон лип к Анне постоянно. Анна Николаевна то, Анна Николаевна это. Отвезти ли вас? Встретить ли? Прислать ли водителя или, может быть, Сашу?

А Саша брал себя в руки и делал лицо.

Как много его — Антона Литвинова. А ведь казалось — только бизнес, ничего личного. Жаль, не удалось его побить… Ребячество, конечно, но хоть что-то.

8

Когда месяц светит тускло, как сейчас, черные груди, торчащие на востоке, особенно хороши. Без лишнего света, разъедающего иллюзию подробностями, я легко представляю себя степным великаном, явившимся на свидание к степной великанше. Раскинулась нагая в ожидании любви. Я готов. Но я не спешу… Спасибо старшине Бану — теперь я знаю, что чем дольше, тем лучше. И что когда ей приятно, она всё для тебя сделает, всё. Про «всё» в исполнении Тони старшина Бану повествует с особенной гордостью.

Жизнь, оставленная мной на гражданке, раздражала бесконечной болтовней. Что в телевизоре, что в студенческой богеме — всюду зудели, жужжали, свербели разговоры, не только не подразумевавшие никакого дела, но почитавшиеся за дело первостепенной важности. Я никак не мог предположить, что в армии погружусь в атмосферу не менее болтливую, чем в компании «отпетых» из моей художки. Здесь, конечно, не рассуждали о творцах и толпе. Солдатский досуг был насквозь пропитан порнобайками.

Деды, предвкушающие увольнение в запас, на посиделках после отбоя, в прокуренных каптерках, под самогонку или чифирь, мечтают о том, как дорвутся до своих Светок и Люсек или завалят наконец когда-то несговорчивых Наташек и Татьян. Перекур салажат, затянувшийся без офицерского или дембельского присмотра, почти неизбежно заканчивается сагами о половых подвигах на гражданке — и даже самым зачуханным, истерзанным казармой в хлам, дают досказать, прежде чем высмеять. Болтают не только о случайных секс-трофеях, но и о девушках — своих невестах, говоря высоким штилем. Женатые — встречаются в части и такие, — поддаваясь общей болтливости, пускаются в воспоминания об исполнении супружеского долга.

Жара здешняя, что ли, влияет? Или это мне всюду чудится порнушка?

Кажется, я единственный девственник в полку. В рядах вооруженных сил, в окружении говорливых самцов, готовых обсуждать любой половой акт — не только собственный, но и виденный в кино, — девственность превращается в неподъемный груз.

К пошлости привыкаешь легко. Достаточно чем-нибудь ее объяснить: трудной жизнью, грубой средой, — да чем угодно, назови хоть защитной реакцией, и пошлость становится поводом для жалости. Впустить пошлость внутрь, чтобы сделаться как все, чтобы стать простым, как я мечтал, отправляясь в армию, оказалось нелегко.

Я попробовал. Написал письмо Нинке — лирическое, гнусное по замыслу. Написал, что многое понял, очутившись здесь, осознал, насколько она мне дорога. Просил приехать. Под свидания с приезжающими телками сослуживцы освоили штабеля металлолома за ремротой. Управлялись между закатом и вечерней поверкой… «Приедет, трахну, а на гражданке сразу брошу», — простую эту мысль я вертел в голове целыми днями. И еще — придумал, как отвечать тем, кто съязвит насчет Нинкиной внешности: «Вы бы знали, какая она мастерица!»

Письма того я не отправил. Сначала ждал, пока уйдет в отпуск почтальон Величко, про которого было известно, что он вскрывает письма и особенно понравившиеся придерживает на время — перечитывает. А потом я получил письмо от мамы, в котором она — чудесное совпадение — сообщала, что встретила на улице Нину. Только и всего: встретила на улице. Нина была, как всегда, приветлива, очень интересная девушка, подрабатывает рисованием детских комиксов, передавала тебе привет. Но и этого — упоминания Нинки в письме матери — хватило по уши. Спохватившаяся совесть устроила мне такой разнос, что я впал в бессонницу на двое суток. Реальность плавилась, как асфальт на дневном солнце. Тогда-то я и начал ходить сюда, к сисястым этим сопкам.

Да уж, простота дается непросто.

Вряд ли я выдержал бы испытание, к которому себя привел. Возможно, месяц-другой я бы продержался. Нахватался бы понемногу, научился притворяться. Даром, что ли, детство провел за кулисами. Но казарма не ошибается в выборе жертвы. И наверняка раскусила бы чистюлю.

А кто такие «чмыри» и каково им приходится, я узнал в первую же неделю карантина: одних присылали выпрашивать сигареты, другие вкалывали на хоздворе.

Повезло. Служу штабным писарем. Казарменных радостей не вкушал ни единого дня. Блатное место, одно из лучших.

Под конец карантина, который проходил в брезентовых палатках, растянутых возле медпункта, всех нас, стриженых салажат, выстроили в три шеренги, и начальник штаба подполковник Стебли́на сказал рыкающим хрипловатым басом:

— Кто умеет писать без ошибок и рисовать? Шаг вперед.

Я к тому времени уже прочувствовал, куда попал. Поджилки уже тряслись. Было несложно догадаться, что на армейской помойке, где я собирался научиться нормальной жизни, умение писать без ошибок и рисовать — навыки спасительные.

Подполковник Стеблина взвалил на меня большую и срочную работу: перепечатать списки личного состава, «залитые вследствие протечки крыши дождем» (источавшим, правда, сильный кофейный аромат). На все про все было выделено двое суток, которые я и провел в штабе безвылазно. Управился чуть раньше срока. Стеблина остался доволен. Так с тех пор и повелось, я обосновался в штабе.

Живи, повезло.

И я живу.

Офицерского самодурства здесь немного, терпеть его несложно. Это ж не портянка в рот и не сапогом «в фанеру». Целый день в штабе, за переписыванием приказов — кое-что от руки, кое-что на печатной машинке. Раз в неделю выпуск «Боевого листка»: сообщения об отправленных на гаубтвахту, «актуальные» цитаты из устава, календарик Великой Отечественной (в этот день подразделения Краснознаменного, Ордена Ленина… и т. д.). Ночую там же, в штабе, на диванчике. На зарядку не бегаю. На поверку выхожу не всегда — только если дежурный из принципиальных. В расположение роты заявляюсь изредка по собственной прихоти — на людей посмотреть, новости послушать. Моя койка в роте стоит заправленная. В тумбочке зубная щетка, пустой тюбик от пасты, мыльница — на случай какой-нибудь непредвиденной дотошной проверки. Когда я выдвигаю ящик и смотрю на эту мыльницу в белесых потеках, на разлохмаченную неведомо кем щетку, мне кажется, я подглядываю за жизнью моего двойника, которому не повезло: он не умел писать без ошибок и рисовать, место писаря ему не досталось. Двойник мой всегда в отлучке — то ли на постирушке, то ли заслан раздобыть сигареты «Космос» сухумского производства… здесь почему-то принято считать, что сухумские вкуснее… или сапоги кому-то надраивает… да мало ли дел у ротного чмыря.

Я задвигаю ящик — и мне хорошо. Не зря все-таки книжки читал, не зря по холсту кисточкой елозил. Видишь, пригодилось.

Почти в каждом письме — пишу я регулярно, однообразно-успокоительно, — я убеждаю маму не приезжать ко мне в часть. Она столь же регулярно сетует, что приехать ко мне не может: боится оставлять Зину одну, а присмотреть за ней некому, у всех теперь дел невпроворот. К своему дню рождения на всякий случай подстраховался, написал и ей, и отцу, будто бы на это время в полку намечен полевой выход и мы целый месяц пробудем в палаточном лагере где-то на границе с Калмыкией — хоть и не Кавказ, но почта туда все равно, говорят, не доходит. Просил, чтобы и в часть посылку не присылали: пропадет. Сработало. Ни посылки, ни телеграммы. Никто из сослуживцев не поздравлял меня в столовой, не требовал проставиться. Я был избавлен от казарменной пьянки в мою честь, пусть даже рискнув прослыть жлобом.

Мне было бы это тяжело. Разделить с ними свой праздник. Мне казалось это столь же отвратительным, как если бы меня вывели перед строем и заставили рассказать о себе правду — всю, подчистую. Даже про то, как я нес Сорину трость. И как всё закончилось Зинаидой. А пока я рассказывал бы, они передавали бы друг другу мои детские фотографии, как совсем недавно передавали сложенные по размеру внутреннего кармана кителя, измятые и засаленные, в пятнах и брызгах, картинки из «СПИД-инфо».

После отбоя посидел перед любимыми сопками — вот и вся днюха.

Было немного грустно. Оно и неудивительно: разбазаренные закрома нечем наполнять. Гуляет по ним ветер, метет шелуху. Когда ожидания задраны до неба, а совесть тиранствует без меры, не признавая скидок на времена и обстоятельства… Главное убеждение, с которым я добрался к своим девятнадцати: интеллигентность, нацеленная в святость, ведет к катастрофе.

С этим разобрался. Но дальше — ни тпру ни ну.

В армии — там, где не положено рассуждать, — я надеялся опроститься до нужного уровня. Спастись от смертельно высокого. Разведать секреты живучести. Но служба подошла к экватору: забыты злобные деды, топтавшие салажат моего призыва, близится время, когда мой призыв будет ходить в «черпаках», а там каких-нибудь полгода, и они сами станут дедами — и примут в свои нетерпеливые повзрослевшие руки новеньких салажат. Будут давить и ломать, лепить себе смену, как когда-то лепили из них. Я же, как в самые первые дни, болтаюсь в пустоте. И не знаю, как подступиться. Чтобы и слиться — и душу не выблевать. Хоть и поднаторел в амплуа штабной блатоты и парня такого, как все, на самом деле не изменился ни на йоту.

Весь этот год с небольшим я наблюдаю за ними со стороны — за тем, как они там кублятся в дебрях своей дедовщины. Свободного времени у меня много, вот уж точно — хоть отбавляй. Я встаю к окну моей писарской, прилепившейся к командирскому кабинету, и наблюдаю. Из окна виден плац, на котором в дни строевой подготовки деды муштруют салаг, пока офицеры прячутся от жары на складах или в комнате для политзанятий. Видны две казармы, вторые этажи просматриваются насквозь. Казарменные будни однообразны, как вращение шестеренок. Но если стоять достаточно долго, непременно дождешься демонстрации того, что приводится в действие этой скучной механикой. Вот у салабонов проверяют крепость фанеры: нужно выдержать удар в грудь, сначала кулаком, потом, если выстоял, сапогом. Потом — сапогом в прыжке. Награда за стойкость не предусмотрена, но все почему-то стараются выстоять до последнего. Или предусмотрена? Поди знай. Вот салаги до полуночи подшивают дедам кителя. Вот какой-то провинившийся стоит после отбоя в проходе между кроватями на кулаках — будет стоять, пока не рухнет. Когда рухнет, его поднимут пинками, а если не сможет подняться, напоследок выхватит сапога и, скрючившись, уползет драить унитазы зубной щеткой.

Я наблюдаю за казармой, казарма наблюдает за мной. Принимают меня в любой компании — все-таки штабной писарь, первым узнаю много важных вещей: когда ожидается марш-бросок, когда приходит дембельский приказ. Но все выдерживают дистанцию, будто я известный стукач. Или беглец, которого только что отловили и на первый раз вернули обратно в часть, не стали отправлять под трибунал, дабы не портить полковую статистику. И вот все ходят вокруг беглеца кругами. Вроде бы учить его надо, в землю втаптывать: сбежал — самый умный, что ли? Но вдруг опять в бега подастся — не оберешься трендюлей от командиров. Даже с представителями своего призыва не получается сблизиться.

С другими здешними блатными складывается чуть лучше. Все-таки все мы: хлеборезы, почтальоны, медбратья, водители командиров и особистов — отдельная каста. Везунчики, отдаленные от общего дерьма, приближенные к какому-нибудь благу.

Стоя у штабного окна, я, случается, представляю, будто я — как есть, писарь — отсиделся в неприступной башне, покамест кочевой сброд потрошил павшую крепость. Отшумели кровавые пиры, завоеватели предложили к ним примкнуть. И половина срока, отведенного на раздумье, вышла. Я бы и рад. Жить-то хочется. Но никак не могу себя заставить. Уж очень оно мерзкое, это племя, изъясняющееся на тарабарском языке, присягнувшее зверству.

Где ты, Кирюша? Прими меня обратно в свою творческую свиту.

9

Снег собирался долго, но выпал скудный, а небо так и висело свинцово набухшее, будто размышляя, не насыпать ли еще. Любореченск серел на западе, за лоскутной пеленой промзоны, примыкавшей к некогда колхозным полям. По утрам Топилин завтракал, глядя на эти поля.

Одно из них могло бы принадлежать ему. Лет пять назад их кто только не скупал в инвестиционных целях. Стоили недорого, в муниципалитетах дело было налажено. Топилин тоже приценивался, но в последний момент передумал: слишком расплывчаты были ценовые прогнозы.

Потом земельный бум утих, шарахнул пресловутый мировой кризис, и цены на участки упали в цене. А поскольку новый закон предписывает изымать у владельцев не используемые по назначению угодья — их начали засеивать недорогим подсолнечником. Убирать его незачем. Хлопоты ради грошовой прибыли земельным инвесторам ни к чему. Летом засеют новый подсолнечник поверх погибшего урожая — и формальность об использовании земли соблюдена.

Зимой инвестиционные поля пронизывал сюрреализм: гектары сухих бурых стеблей, припорошенных снегом, выглядели как диковинное штормящее море — в пене, но без волн.

Первым, недели за три, на Новый год его пригласил Иван Рудольфович. Вручил открытку с мордатым Дедом Морозом, на которой изящным петлистым почерком было выведено приглашение: «Дорогой Антон Степанович! Почтем за честь и получим несказанное удовольствие видеть Вас в ночь с тридцать первого декабря сего года на первое января будущего…» От таких церемоний у Топилина в зобу дыханье сперло — хотя само приглашение неожиданностью для него не стало. Расстояние от знакомства до приятельства они с Рудольфовичем проскочили на всех парах.

На следующий день после топилинского визита председатель навестил его сам, с утра пораньше, — якобы для того, чтобы уточнить, сколько угля заказывал Топилин. Крикнул снизу:

— Антон Степанович!

Дремавший в спальном мешке Топилин с перепугу чуть с кровати не свалился. «Ты для него Антон! — напомнил он себе, дергая заевшую на полпути змейку. — Ты с ним Литвинова играешь». Змейка так и не поддалась, из мешка пришлось выползать, встав руками на пол.

Рудольфович попросил спуститься во двор. В дом зайти наотрез отказался: в доме все будет напоминать ему о Сереже, это тяжело. Записал в блокнотик количество мешков, они обсудили вероятность мороза в ближайшие выходные.

— Приходите в гости, — сказал председатель, заглядывая в глаза. — В одиночестве вам здесь совсем нелегко. Не каждый решится… Всегда буду рад, Антон Степанович. Если мое общество, конечно, не будет вам в тягость.

И Топилин стал захаживать.

Иван Рудольфович полжизни проработал начальником собеса, а до этого перебивался то учительством (труды, кружки́ «Умелые руки»), то разведением на продажу хомячков и попугаев. Несколько лет назад вышел на пенсию и осел в «Яблоневых зорях», где сменил предыдущего председателя кооператива, проворовавшегося вдрызг.

Вцепился в Топилина мертвой хваткой. Готов был откладывать дела ради их встреч, напоминавших чем-то встречи анонимных алкоголиков. Его алчное сочувствие к тому, кого он принял за убийцу своего приятеля, заслуживало профессионального внимания доктора Хорватова. Но Топилину оно было только на руку.

Собираясь к Рудольфовичу, он подолгу репетировал. Приноравливался к манере говорить, складывая слова проворно, пусть бы и не попалось точного, пичкать собеседника жестами. Без всяких разногласий, просто увлекаясь — обрывать, сбивать с толку, теснить. Будто учуял самку, от которой нужно отогнать соперников.

Роль Антона Литвинова с кондачка не осилить.

Встречи с председателем проходили по одному и тому же сценарию. Устраивались в натопленной гостиной, вытянув ноги к мультяшному пламени электрокамина. Жанна Константиновна подавала им кофе, шоколадки-печенюшки в хрустальной конфетнице и, посидев немного для приличия, отправлялась готовить обед. А Рудольфович рассказывал Антону о Сергее. Душещипательно.

— Я сразу его приметил. Таких видно. Речь, манеры. Увлечения. Разве посредственность разглядела бы в нашей глухомани всю ту красоту, которую нафотографировал Сережа? Вы видели? Видели?

— Я был очарован.

— Думаю, он и в тот вечер… в свой последний вечер… собирался что-то снять. Увлекся, вышел на трассу и…

— Вон что…

— Он был такой… одаренный… Это проявлялось во всем. В его фотографиях, в общении с людьми. Он всегда так точно все подмечал. Сегодня это редкость, люди стали близоруки. Да и жизнь, по правде сказать, какая-то размытая, не ухватишь. Ни то ни се. Как про нее ни скажи, хорошо или плохо, все выйдет невпопад. Все будет — ни правда, ни вранье.

— Это да, Иван Рудольфович. Туманы-растуманы сплошные. Куда ни кинь, всюду хрень.

Топилин тоже старался быть точным, изображая Антона. Головой поводил, как он: слегка закидывал назад, как бы ощупывая затылком воротник. Так увлекался, что к концу беседы нет-нет, да и проверит макушку: на месте ли волосы.

— Безвременье окружает нас, Антон Степанович. Эпоха Междупрочим. Ничего нигде. Это, кстати, Сережины слова… Да-а-а… А жить-то надо!

— Согласен на все сто, Иван Рудольфович. Чем больше от вас узнаю, тем ближе он мне становится.

— Неудачник! — усмехался Рудольфович, словно потешаясь над невидимыми оппонентами, называвшими Сергея неудачником. — Только человек недалекий мог так считать. Ему удача выпала, какая мало кому выпадает: вырваться. Из фальшивого вырваться, освободиться.

— Да-а-а… и вот так всё… кхм…

Председатель отвечал долгим уважительным молчанием.

— Непростое у вас положение, Антон Степанович. Даже не знаю, что посоветовать.

— Непростое, Иван Рудольфович.

— Жаль, жена его не поняла… не поддержала в трудное время. Видел ее несколько раз. Не понимаю, как он мог на такой жениться… Ледышка.

Готовность председателя превратить в мексиканский сериал поминки по Сергею несложно было объяснить желанием самому подольше не сходить с экрана. Или претензией на роль поводыря и наставника: я знал Сергея, ты должен знать о нем все, иди на мой голос, найдешь, что искал… Это могло быть обычной реакцией болтуна, истосковавшегося по слушателю. Но было еще что-то.

Вскоре Топилин узнал, что именно. Бездетный председатель не только питал к покойному Сереже чувства почти что отцовские — он растил из него наследника. Точнее, преемника в управлении швейным цехом, располагавшимся в ложбине — в здании, похожем на кусок тракторной гусеницы.

— Предприятие, как вы догадываетесь, нелегальное… ну, в бумажном смысле, так сказать. Надеюсь, вам это не претит?

— Помилуйте, Иван Рудольфович!

— Что ж, я и не сомневался в том, что вы сморите на вещи разумно. Так же и Сережа на это смотрел. К слову, порядки на нашей пиратской «Зорьке» — в любой государственной конторе могли бы позавидовать. Зарплаты выше средних в районе по отрасли, я за этим слежу. Отпускные платим. А как же. Премии передовикам… И все это благодаря усилиям вашего покорного слуги. Да. Поверьте, мне есть чем гордиться. А ведь не сойдись мы с хозяином… имени его я вам, простите, назвать пока не могу… в цеху была бы совсем, совсем другая жизнь. Бесправие, озлобленные гастарбайтеры, анаша, пьянство. При прошлом управляющем так и было. Так и было. Поджигали цех, в отместку за увольнение. И если бы я вовремя не погасил…

— Что вы говорите!

Изготавливали на «Зорьке» самый разнообразный контрафакт, копируя с предоставляемого заказчиком оригинала, — в основном мужскую и женскую одежду, но случалось шить и медицинские халаты, и трусы с пижамами.

Отойти от дел и вернуться в город, где остались рынок со свежими продуктами, поликлиника и старинные подружки, Ивана Рудольфовича давно уговаривала жена. И он кое-как согласился. Но бросить на произвол судьбы любимое детище — «Зорьку», где сумел навести порядок на зависть любой госконторе, отказывался наотрез.

— И ведь Сергей почти уже освоил все тонкости. Управление, производственный процесс, бухгалтерия, закупки. Талантливые люди талантливы во всем.

— В который раз убеждаюсь.

…Ключевая черта оказалась проблемой: Иван Рудольфович так увлекался, что псевдо-Антону в их дуэте никак не удавалось сыграть первую скрипку, хотя бы коротенько. Не то чтобы случая не выпадало. Наоборот, их было предостаточно. Но Топилин раз за разом упускал. Опомнится, когда уже поздно: «Черт! Что же я тогда этого пономаря не перебил, не убавил хоть немного…» Изображать Антона, не задавая кузькину мать собравшимся, — форменная халтура. Удав Каа, ошельмованный бандерлогами.

— А знаете ли вы, милый мой Антон Степанович, что Сережа мечтал снять кино. О наших «Яблоневых зорях».

Становилось очевидно, что Сережа в изложении председателя неисчерпаем.

— При всей своей утонченности он был человеком дельным, Антон Степанович. Дельным и… вот я бы сказал, обучаемым. Это тоже важно. И тоже нечасто встречается.

— Да, Иван Рудольфович, обучаемость сегодня большой дефицит.

— Ах, Антон Степанович, если бы не эта… смерть… И Сережу жалко, но ведь и вам не позавидуешь. Позвольте вопрос… щекотливый… А дело-то на вас завели? Просто для информации. Мне, если начистоту…

В тот раз Топилин успел. Поднялся, молча пошел по комнате.

Антон непременно сделал бы так. Решившись сказать что-нибудь важное, продемонстрировал бы для начала, насколько свободно он чувствует себя на чужой территории. Несмотря на щекотливость вопроса.

Он мог поддакивать. Сколько угодно, не жалко. Быть искренним, когда захочет. С тем, кого выбрал сам. Но не нужно загонять его в угол, господин председатель. Никогда.

Не надо в угол. Не мое это место.

Дойдя до разлапистого фикуса, Топилин щелкнул ногтем глянцевый лист, развернулся и пошел обратно.

— Видите ли, милый Иван Рудольфович, — сказал он быстрым, но спокойным голосом, заправляя руки под ремень. — Положение мое действительно непростое.

Пресек взглядом попытку председателя вставить реплику — обожди, сейчас я говорю. С удовольствием отметил: в яблочко, вылитый Антон.

— Но такими подробностями я с вами не стану делиться.

Он навис над председателем.

— Главное, о чем мы с вами договоримся, — мы не обсуждаем всю эту юридическую лабуду. О’кей? Не касаемся. Никак. Это понятно?

Дождался, пока председатель сообразит, что тут ему следует кивнуть.

— Не потому, что я боюсь это затрагивать, — продолжил он, мягко качнувшись с пяток на носки. — Но мне, во-первых, неприятны эти гнилые ментовские темы. Во-вторых, мне без них, прости господи, хватает, с чем разбираться. И я не желаю, чтобы вы тут, для информации… Я сам себе правосудие. Понятно говорю?

Иван Рудольфович сосредоточенно искал подходящие слова, но не находил.

— Да я не в том смысле, — промямлил наконец.

— Так-то лучше.

Он снова дошел до фикуса, предоставляя Ивану Рудольфовичу возможность осмыслить услышанное. Лист все еще качался. Здесь можно было развернуться на каблуках, пачкая паркет. Развернулся.

— Я так говорю не потому, что у меня мания величия, Иван Рудольфович. Я, пока бизнес свой отстроил, многое успел. Узнать и сделать. Случались иски от некоторых хитро сделанных граждан. И сам я банкротился несколько раз, когда нужно было. И я слишком хорошо знаю, что такое… — он повел головой, — …что такое эти наши суды и прочая. Не могу я отдать им себя. Понятно? Гнушаюсь. Злодеем я никогда не был, и теперь во все это нырять… как бы вам объяснить… Вот, к примеру, пользовали вы бабенку. Нормальная такая бабенка, толковая, всё при ней… Уж простите незатейливость мысли… навеяло, знаете. Стало быть, пользовали ее… А потом вдруг — елы-палы, кес кю се — у вас с конца закапало. Ай-ай, бывает. Бегом лечиться. Вы к доктору, а там она. В белом халате. На что жалуетесь? Она, оказывается, доктор. Венеролог, видите ли. Сертификаты на стене, грамоты, благодарственные письма. Будете вы у нее лечиться? А?

Развел руками — ответ, мон шер, очевиден — и сделал несколько шагов по комнате.

Если председатель сейчас затянет какую-нибудь благоглупость — придется его осадить порезче. Умей слушать паузы, говорун.

Не затянул.

— Тут, Иван Рудольфович, все ясно как божий день. Сказать прямо, я там стольких за сходную плату имел, что идти мне туда за правосудием… — он усмехнулся. — Обойдусь как-нибудь. Сам разберусь. В общем, блядей ваших в мантиях не нужно мне под нос совать. Уяснили?

Председатель страдальчески косился на тонкую филенчатую дверь, за которой темнел силуэт Жанны Константиновны: собиралась войти в зал и вот налетела на непечатное.

Новый год Топилин ненавидел, как аллергик тополя. За предновогоднюю всероссийскую какофонию, за невыносимый всплеск банальщины из репертуара массовиков-затейников, за праздничную обязаловку, которой надлежало предаваться где только можно: в семье, с друзьями, в трудовых коллективах. Он давным-давно не отмечал Новый год с матерью. Несколько раз — пригласили, было неудобно отказаться — пришлось отметить с Литвиновыми. Но чаще всего он покупал дорогую бутылку, запирался дома и спокойно напивался под какой-нибудь свежий триллер-боевик (к слову, предпочитал про ограбление банков).

Как ни упрашивал Иван Рудольфович, как ни напирал на незаурядность складывающихся между ними отношений, от празднования Нового года в доме с мезонином Топилин наотрез отказался. Сказал, что этот семейный праздник он всегда встречает с родителями и нарушать фундаментальную традицию не станет даже ввиду исключительных обстоятельств.

— Простите, Иван Рудольфович, никак. Мои взбунтуются. Я и так их забросил с тех пор как… уединился.

Сошлись на компромиссе: Старый Новый год Топилин пообещал отпраздновать вместе.

С формулировкой «раз уж ты от Антона своего сбежал» — Марина Никитична нарушила многолетнюю договоренность и тоже позвала его на праздник оливье и шампанского. От матери отбиться было проще.

— Мам, ну ты чего вдруг? Что за сбой в системе? У нас же уговор: Зиночка отдельно от Сашеньки.

— Это у тебя, Сашенька, насколько я понимаю, сбой. А у нас с Зиночкой все как обычно.

— Нет, мам, не приду. Ты же знаешь, я не люблю этот елочный шабаш.

Марина Никитична никогда не упрашивала. А тут не удержалась.

— Саша, ты прячешься от своего Антона с середины октября…

— Ни от кого я не прячусь.

— Не перебивай, пожалуйста. Ты уехал из города, сменил номер телефона. Ты бросил фирму, на которую столько лет угрохал…

— У меня творческий отпуск… кризис. Да, творческий кризис.

— Как ты думаешь, могу я тут сидеть спокойно, зная, что у тебя серьезные проблемы? Я переживаю, сынок.

— Я заеду, — пообещал Топилин. — Обязательно. Только не на Новый год.

— Антон твой приходил.

— Зачем?

— Глазами рыскал. Пытался понять, бываешь ты у меня или нет. Подарок мне принес. Про Зину забыл, невежа.

— Ух ты! Какой подарок?

— Бокалы, — помолчав, ответила Марина Никитична. — Я вообще стараюсь не подавать вида, что знаю о вашей размолвке.

— Мам, размолвка — это у дяденек с тетеньками.

— Кстати, твой Антон такой набожный стал! — сказала Марина Никитична. — Вошел, икону ищет. Мол, а где тут у вас.

— Всё, мам. Некогда мне с тобой про моего Антона тары-бары разводить.

— Да и я не собиралась.

— Всё, мам. Некогда. Сейчас тут самый воздух, пока ветер не переменился. Пойду подышу. Обнимаю.

Пригласил и Коля, демобилизация которого задерживалась по личному распоряжению полковника Мурашова до тех пор, пока на смену ему среди призывников соседних частей — а военкоматы на этот раз со спецзаказом не справились — не отыщется новобранец, имеющий навыки ухода за лошадьми. В качестве утешения на время новогодних праздников Коле был обещан телевизор. Относительно Колиного приглашения Топилин колебался. В гостях у вертолетного конюха, которого он щедро веселил рассказами об антиправительственных выходках вымышленной группы «БоЁк», ему было уютно, как не бывало уже очень давно. Почему бы не посидеть напоследок? И все же Топилин боялся, что вид новогоднего Коли — с пультом в руке, с Басковым в глазах — порядком подпортит общее впечатление. И под бой курантов развеется очарование домика, пропахшего кирзой и Яшкой, — как однажды сам Коля развеял очарование грез об утренней всаднице.

Название «БоЁк» Топилин расшифровывал по-разному — например, как «Боевые клоуны».

— А «ё» откуда? — уточнял Коля. — Там же «е» должно быть.

И Топилин отвечал, пожимая плечами:

— Без «ё» сегодня никак. Особенно в политике. Без «ё» только черви плодятся.

Потом он придумал «Бойку́» новую этимологию — дескать, это начало украино-тюркской фразы «Бо ёк порядку». Наконец, однажды со строгим лицом Топилин сообщил Коле, что на самом деле — раньше он не мог ему этого открыть, раньше он его проверял на вшивость — «БоЁк» составлен из начальных слогов имени и фамилии миллионерши Боккаччо Ёко, которая разработала и пустила гулять по свету концепцию «смешных революций» (Интернета на конюшне не было, проверить Коля не мог).

В боевого клоуна Топилин перевоплощался легко — будто и впрямь долгие годы только тем и занимался, что подтрунивал над припухшей властью: рисовал на стенах карикатуры на тандем, устраивал жестокие розыгрыши городским чинушам (с некоторыми из них в своей реальной любореченской жизни Топилин здоровался за руку).

Реакция Коли на его россказни была по-детски непосредственной. Слушать, как он заходится от смеха, Топилин мог часами.

Коле особенно понравилась история о том, как, по всем законам шпионских фильмов — отключив сигнализацию и видеонаблюдение, по веревочным лестницам, вооруженные краской и трафаретами, «бойки» проникли в гараж любореченской мэрии, и только что купленные «мерсы» украсила ставшая знаменитой с тех пор «задница под шляпой» (господин мер любил фетровые шляпы).

— Жаль, они в таком виде из гаража не выезжали. Но мы всё на камеру сняли. Два миллиона просмотров в Ютьюбе.

Коля хохотал и смотрел на него восхищенно. Было приятно читать восхищение в глазах того, кто в два раза тебя моложе.

За год службы Коля бывал в увольнительных всего четыре раза. Полковничья чета была против. И Яшка не одобрял отлучек. Заметит, что из кирпичной хибары вместо Коли вышел незнакомый боец, — тут же начинает безобразничать: подстилку разбрасывает, лягает ясли.

С появлением Топилина Коля принялся осваивать волнующую практику самоволок: предупредив дневального на КПП, прихватив рацию, приезжал верхом к Топилину в гости. Благо, недалеко, два километра по степному клину. Из Топилинского окна КПП как на ладони, и даже если дневальный предупредить забудет, можно успеть вернуться, заметив выезжающую машину. Зловредному Яшке в каждой такой самоволке перепадал какой-нибудь деликатес: яблоко, морковка, горсть рафинада, — и он стоял во дворе как паинька, скромно пофыркивая и в предвкушении вкусного пожевывая голые ветки яблонь.

Топилин к таким встречам готовился: Колину веру в боевых клоунов нужно было подпитывать чем-то материальным. Однажды, например, запасся окурками разных марок. Женские для убедительности испачкал грифелем красной гелиевой ручки, завалявшейся в бардачке «Тигуана». Хранил набитую пепельницу в ящике стола, дабы окурки не заветрились. Когда нагрянул Коля, Топилин вынул пепельницу и как бы не нарочно пронес перед самым его носом. Коля тут же вспапашился, хлопнул себя по коленям:

— А ну стоять! У тебя что, баба была?!

— Да нет же, какая баба, — ответил Топилин, словно оправдываясь. — То есть баба, но не в этом смысле. Бойки мои приходили. Алик «мальборо» курит, Мамонт «честерфилд». А эти, тонкие, — это Иришка. Всю ночь сидели, терли за свое.

Коля кивал головой: ну да, я так и подумал.

— Опять затеваете?

— Да затеваем, — как бы нехотя признавался Топилин. — Хотим к рекламной панели подключиться, такая громадина возле парка Горького, видел?

Коля не видел.

— Ну, не важно. В общем, хотим подключиться и ролик прокрутить. Чувак будет в маске Путина его голосом говорить. Сначала скажет: «Вы меня слышите, бандерлоги?» Потом: «Лет ми спик фром май харт», — задушевно так, ну, ты в курсе. И дальше уже идет рефрен: «не дождетесь, не дождетесь». Один из наших сочиняет уже.

Сверкающее снежное поле бесконечной разреженной цепью прочесывали опоры ЛЭП. За полем тянулась бетонная линейка забора, посередине которого выступал коробок КПП. Слева над забором проклюнулись крыши военного городка, справа полосатым поплавком всплывала вышка ЦУПа. Дальше — летное поле, исчерканное крестиками лопастей, и снова снег. Все, из чего помимо седла и навоза, да еще хнычущей ненависти к полковничихе Юле, состояла Колина воинская служба. Топилин смотрел на далекий забор, за которым из мальчиков штампуют мужчин, — и думал: «А ведь повезло парню, что к коню приставлен. С такими-то миниатюрными габаритами и детским смехом — сломали бы в первую очередь. Кого и ломать, как не таких вот смешливых недомерков? А тут, на отшибе, — уберегся».

10

С Антоном мы вместе призывались. Правда, ни на пересыльном пункте, ни в поезде его никто не видел. Он присоединился к группе новобранцев перед самым КПП: вышел солдатик из белой «Волги», кивнул приветливо сопровождавшему нас офицеру, встал в строй. Про Антона много разных слухов ходило. Говорили, что он сын командира части, сын командира округа, еще чей-то сын. Антон насмешливо темнил, с любыми слухами соглашался, сам распускал самые нелепые — например, будто в армии он прячется от бандитов по программе защиты свидетелей. Или что он крестник Мавроди. Однажды мне надоели эти басни и, улучив минуту, когда командир пребывал в хорошем расположении духа, я поинтересовался у него насчет Антона.

— А сам Литвинов что говорит? — переспросил почему-то Стеблина.

— Говорит, сдал в суде цыганского наркобарона. Менты, говорит, обещали программу по защите свидетелей, он им поверил. А они его сюда — вроде как спрятали.

Сняв фуражку, чтобы не слетела, командир расхохотался, запрокидывая голову и хлопая себя по ляжке.

— А то, я слышал, его в сыновья мне записали, — сказал он, отсмеявшись и водрузив фуражку на место. — Папа у него первый секретарь обкома. Любореченского, кажется.

— А почему же он служит? — ляпнул я, испытывая на прочность настроение командира.

Оно оказалось прочным в тот день.

— Вообще-то, товарищ солдат, — заметил командир, переходя на легкий рык, — служба в вооруженных силах является священным долгом каждого гражданина Российской Федерации. Не считая того, что служба в армии необходима для поступления в некоторые учебные заведения государственной важности. Усек?

— Так точно, усек.

— Вот и молодец. Повынимай из кактуса бычки, и можешь идти на обед.

Подполковник Стеблина был человек непредсказуемый. Случалось, я огребал от него за то, что какой-нибудь затрапезный приказ по части оказывался слегка примят или испачкан по краешку копировальной бумагой. В другой раз мне сходил серьезный прокол — к примеру, он заставал меня спящим на штабном диванчике (у моего будильника случались сбои, а утренний крик дневального я обычно игнорировал). Зато я печатал набело с запятыми. И не бухал. Но выше всего начштаба оценил надписи «Внимание! Караульный стреляет на поражение!», которыми я украсил забор нашей части.

— Надо же, — сказал он, уважительно понижая голос. — Без всякой разметки. А ровно.

Антон служит водителем у полкового особиста. Вместе они выглядят довольно комично. Капитан Петраков невзрачный, как речная мелюзга. Захочешь описать — не за что слову ухватиться. Лицо, глаза, нос, рот, уши, брови. Рост средний. Голос слышный. Если не знать, как все было на самом деле и почему Литвинов проходит службу при особом отделе, можно было предположить, что ладного здоровяка, размашистого и ершистого, Петраков выбрал себе в водители, повинуясь закону притяжения противоположностей.

Вот уж у кого получается быть своим для каждого, всегда и несмотря ни на что. Поговаривают, будто Антон по пятницам предоставляет начальнику письменный отчет обо всем увиденном и услышанном в подразделениях. Но и эти разговорчики, и печать мажора, которая дорого бы стоила кому-нибудь другому, Антону не стоят ровным счетом ничего.

Люди в казармах живут по путанным и расплывчатым правилам, которые для меня так и остались китайской грамотой. Лишь дедовщина возведена у них в абсолют и соблюдается с нерушимой последовательностью: первые полгода ты раб, последние полгода ты князь. Ни одно из преступлений, если оно не направлено против дедовщины, не карается здесь огульно, но всегда с оглядкой на преступившего. Вроде бы воровать у своих, то бишь крысятничать, смертельный грех. И вроде бы даже карается безжалостно. Один из «молодых» третьей роты, пойманный на воровстве из тумбочек, был подвергнут унизительному наказанию: салабонам приказали его избить, после чего на воришку помочился каждый желающий. Но много раз и до, и после этого случая я слышал своими ушами, как другие бойцы, едва ли не во всеуслышание, хвастались воровскими трофеями: один умыкнул в бане новенькие портянки, другой ночью под носом у дневального раздобыл в соседнем взводе сатиновую подшиву. Понять, как это действует, вприглядку невозможно. Но из исследовательского интереса переселиться в казарму, даже в статусе отслужившего год «черпака», — дураков нет.

— Привет. Как дела?

— В норме. Как у тебя?

— В порядке.

Весь год наши с Антоном отношения полностью вписывались в схему «я наблюдаю, за мной наблюдают». Особому отделу отведено место на отшибе, в батальоне связи. Поэтому встречаюсь я с Антоном главным образом в столовой. Блатная каста ходит на кормежку под конец, когда подразделения начинают расходиться и в столовой становится свободней. Он подсаживается за мой столик, я подсаживаюсь к нему. Нам часто есть чем поделиться.

— Что слышно, Антон?

— На Кавказе, Санек, совсем жопа. Из округа несколько команд в Чечню отправили. Но нас не тронут вроде. У тебя что слыхать?

— Скоро новая форма должна прийти.

— А, наконец-то!

— Хотели нам старую афганскую «песчанку» сбагрить. Комчасти отказался. С зампотылу окружным поцапался по телефону, я слышал.

— Там сейчас зампотыл никакущий. Батя говорил. Какого-то пентюха с улицы взяли, дерьмо разгребать.

— А в Чечню, говоришь, не отправят?

— Не должны. Хотя я бы, наверное, не против. На месячишко.

Дембельские проводы были в разгаре, когда на вещевой склад завезли долгожданную новую форму. Пришедший на смену допотопной хлопчатобумажной брезентовке полевой камуфляж — предмет солдатского вожделения ничуть не меньший, чем прогулка с девушкой в металлолом за ремротой. Камуфляж ждали еще зимой, а пришел он летом, незадолго до дембельского приказа. Начальник склада прапорщик Иванец предложил новую форму в подразделения не выдавать, пока не уйдут дембеля: какой смысл одеть их с иголочки и тут же отправить домой… Командир части согласился, но вот незадача: через неделю был назначен окружной смотр с предписанием представить личный состав «по новой форме одежды».

Решено было переодеть всех, кроме дембелей, которых собирались поставить в наряды и на смотр не брать. Форму выдали за два дня до смотра.

Но в первую же ночь в злосчастной третьей роте, славившейся особо жёсткими дедами, пропало восемь комплектов камуфляжа — аккурат по числу дембелей, дожидающихся отправки домой со дня на день.

Когда наутро восемь салабонов явились на построение в застиранном хэбэ, скандал вышел грандиозный. Командир части, полковник Бондарь, орал благим матом. Отменил завтрак и обещал задержать все увольнения из части до тех пор, пока не найдется пропажа. Кажется, дембеля были готовы к такому раскладу и ради того, чтобы вернуться домой по последней военной моде, согласны были задержаться на службе. Комчасти поставил их перед строем, требовал, чтобы мерзавцы сознались и вернули форму, но те лишь пожимали плечами: знать не знаем, зря поклеп возводите, тырщ мандир. Тем, кто вернет украденную форму, обещано было повышение в звании и десятидневный отпуск домой. Третья рота молчала… Стукачество само по себе позорно. Но стучать на своих дедов считается здесь уделом последнего чмошника. Тех, кто настучал на дедов, чморят всем полком. Дед — а точнее дембель — предыдущего призыва, Димка Шавардин, в прощальную ночь с пьяных глаз разломал тумбочку дневального. Дежуривший по роте сержант Липатов предпочел взять вину на себя и отсидел на губе, но Шавардина не выдал. В знак благодарности Шавардин, отправившийся наутро домой, оставил Липатову свой ремень, а Липатов через десять суток ареста вышел с гауптвахты героем… Третья рота молчала.

Тогда Бондарь в духе внедрявшейся тогда повсюду демократии выстроил полк перед штабом и оставил стоять, приказав офицерам удалиться.

— Через полчаса вернемся, — сказал Бондарь. — Проведем поверку. Кого не будет на месте, считается в самоволке. Подумайте для начала. Покумекайте.

Офицеры ушли, строй загудел. Все и так остались без завтрака. А командир и дальше грозил репрессиями. Дембеля других рот, не решившиеся отобрать у своих салаг форму, роптали. Одно дело — задержаться в части ради новенького камуфляжа, другое — за просто так. Но роптали они негромко и отвлеченно. Дембеля в третьей роте действительно были отборные.

— Мешок с формой я в окно выбросил, — прозвучал вдруг над плацем голос Антона.

Тишина быстро расползалась по строю, от правого фланга, где стояли спецподразделения.

— Что ты сказал? — к Антону двинулся Сява Уральский, один из тех самых дембелей.

Следом потянулись остальные.

— Вы со мной, пацаны, ни о чем не договаривались, — сказал Антон с неприятной улыбкой. — Притащили среди ночи. Так дела не делаются.

— Ты чё, охренел, молодой? — бросил другой дембель, Миша-доктор, нервно озираясь на окна штаба. — Тебе мозги вправить?

— Я так считаю, — продолжил не моргнув глазом Антон. — Ваш приказ вышел? Вышел. Вам домой ехать не сегодня завтра. Вы в части кто? Деды? Нет. Вы теперь дембеля. Так? Вам салабоны масло уже не отдают. Вы сами постели свои застилаете и подшиву себе пришиваете. Всё по закону. Так и положено.

— Ну да, а чё, — донеслось откуда-то из дальних шеренг.

И следом:

— Правильно, правильно.

— Так какого хрена вы у салабанов форму должны отбирать? — говорил Антон. — Если бы вы все еще дедами были, никаких вопросов. Никто бы слова не сказал. Но вы не деды. А это уже не по закону, Миша, не по закону. Так, нет? — обратился Антон ко всем.

И строй, успевший сомкнуться ломаными кольцами вокруг Антона и восьмерых дембелей, неожиданно дружно отозвался: ну да, да, всё так, правильно говоришь. Дембеля третьей роты переглядывались. Заметно было, что каждый из них примеривается к тому, чтобы замесить Антона здесь и сразу. Но офицеры хоть и оставили солдат одних, покуривали неподалеку. Формы-то уже нет, а влипнуть за драку сейчас можно по полной. Такими их в части еще не видели: злыми, но бессильными.

— Короче. Я мешок еще ночью в окно выбросил. Не знаю, почему до сих пор не нашли. По закону нужно жить, пацаны. По закону.

Уверенность, с которой держался Антон, гипнотизировала. По рядам прокатилось: «Конечно. Если каждый так будет, что получится? Вышел дембель, всё, ты уже не дед. Не положено».

Послышался сбивчивый мат, Антона назвали особистским шнырём, обещали затолкать ему нос по самый затылок.

— Полегче, милые, — усмехнулся Антон, ни на секунду не стушевавшись. — Вы же не тупые, всё понимаете. Один мой звонок, и вы хрен до дому доедете. И особый отдел тут совсем не при делах.

Уже слышались приближающиеся шаги офицеров — не выдержали назначенного получаса, — звучали команды взводных.

Часть еще помаршировала, поприседала и поотжималась — пока дневальный по столовой, который нес завтрак в санчасть, не наткнулся на мешок с формой.

Под впечатлением от случившегося в тот день я решился на некоторую дерзость: посоветовал командиру штаба, чтобы опасную дембельскую восьмерку отправили домой в тот же вечер. Тот опешил. И ответил мне как-то совсем не по-командирски:

— Их же завтра отправляют, всех одной командой. Часть на смотр, а этих с утреца на вокзал.

— Лучше прямо сегодня на вокзал, тырщ мандир, — сказал я, на всякий случай поправив ремень и одернув складки гимнастерки. — Может большая неприятность выйти. Из-за того камуфляжа.

И на вокзал со свирепыми обиженными дембелями отправили старшину Бану. Какой же это был для него неприятный сюрприз…

— Тонька белье в секс-шопе прикупила. Такое. Со специальными дырками, блин! А тут с этими быками дубоголовыми всю ночь пришлось бухать на вокзале. «Бану, ты что, брезгуешь? Бану, ты что, нас не уважаешь? Тьфу!»

Антон был прекрасен в те дни. Слава его была безгранична. Дежурные по кухне добровольно жарили ему мясо из своих заначек. Не на комбижире, на настоящем растительном масле. Со специями. Антон ел мясо, ни от кого не скрываясь, и щедро угощал всех, кто к нему подсаживался.

Так решительно и глумливо расправиться с дембелями-отморозками — он был шериф из вестерна. Я любил его всем сердцем. Мне даже замечталось, что теперь в полку начнут меняться порядки. И отвратная дедовщина… ну, если не прекратится, то станет хоть немного гуманней. Упорядочится, что ли. А это уже что-то.

11

О Сереже не забывали, но и без него нашлось, о чем поговорить. Все чаще в беседах с Топилиным председатель упоминал о своих текущих заботах: за тканью нужно съездить, нитки подобрать, новенький раскройщик снова партию спинок запорол… партия небольшая, но уже в четвертый раз… прогнать рука не поднимается, жалко отца многодетного. Топилин слушал внимательно, непременно что-нибудь хвалил. «Учет у вас серьезно поставлен. Машины в идеальном порядке».

Цеховое и само нередко вторгалось в неторопливые беседы, разливавшиеся по просторному сумеречному залу. Мастер Борис Евгеньевич входил в дом, предварительно испросив со двора разрешения у Жанны Константиновны. Евгеньича было слышно издалека. Громко стукал калиткой, вызывал Жанну Константиновну к окну.

— Можно зайти? По срочному.

— А позже никак? Гость у него.

Позже обычно никак было нельзя. Работа в «Зорьке», судя по всему, кипела.

— В зале! — бросала хозяйка и недовольно ворчала:

— Снова пришел отвлекать, ничего сами не могут, бестолочи.

Допущенный к начальству, Евгеньич продолжал сигнализировать о своем приближении: топал по крыльцу, покашливал, усиленно вытирал о коврик подошвы сапог прежде чем натянуть на них бахилы, — наконец отрывисто стучался. Заслышав его еще у калитки, председатель четко, безупречно сохраняя мелодику, заканчивал хитросплетенную фразу — что-нибудь вроде: «И прежде всего их вековая лень и тьма египетская в головах вынуждают образованных, талантливых людей, способных исправить ситуацию, либо уезжать, либо смиряться с невостребованностью».

— Чего тебе? — спрашивал он, оборачиваясь к отворившейся двери.

«Волшебник», — восхищался Топилин, наблюдая за мгновенным преображением: только что про тьму и невостребованность — и вот уже бросает Евгеньичу небрежно: «Чего тебе?» А потом, выслушав жалобу на шпульку, которая клинит в новом «Зингере», распоряжается с нарастающей строгостью отвезти «Зингер» в сервис, дождаться, пока проверят, а перед выездом напомнить раскройщикам об очередности заказов — и чтобы обшлага не забывали прихватывать.

Однажды бригадир заявился в печали.

Рудольфович, разглядев его, заранее застонал.

— Ну, опять?

— Ну да, — Евгеньич замялся. — Про костюмы женские вспомнил.

И тоже застонал, жальче и тише.

— Забыли лейблочки пришить на «элегансы». Да как не забыть, их же сначала не привезли, — сходу принялся оправдываться бригадир. — Потом привезли, а мы уже шить начали. Ну и вылетело.

Председатель вскинул вверх палец, Евгеньич умолк.

— И что, уже упаковали?

— Половину.

— Минус пятнадцать процентов от премии, Евгеньич.

Евгеньич дернулся что-то сказать, председательский поднятый палец его остановил.

— Не обсуждается, — отрезал Рудольфович. — Сейчас бегом распаковывать и пришивать. Позвоните заказчику, предупредите, что партию задержим. И чтобы ни одна вещь не осталась без лейбла. Опозорите к чертовой матери!

— Исправим, Иван Рудольфович, — заверил бригадир. — Вылетело напрочь. Главное, помнил-помнил, а потом забыл.

Председатель уже встал, всем своим видом давая понять Евгеньичу, что тот может быть свободен.

— Вот так и живем, дорогой Антон Степанович, — сказал он поднимающемуся из кресла Топилину. — Без прямых указаний дело стопорится наглухо. Все следует продумывать самому, от и до.

Топилин понимающе кивнул.

— И объявите аврал, вызовите всех! — бросил Рудольфович вслед удаляющемуся бригадиру.

Взял Топилина под руку, потянул к выходу.

— Идемте, любезный Антон Степанович, покажу вам мое непутевое детище.

Асфальтированный дворик был окружен забором, который с двух сторон срезал склоны ложбины и поднимался вровень со строением. В углу красовались два микроавтобуса «WV» и вазовская «четверка». «Наш автопарк», — говорил о них Рудольфович. Из-за угла вышли два мохнатых ирландских волкодава. Следом, догоняя их на коротеньких, бодро барабанящих лапках, выскочил Боб. Глянул на Топилина без интереса. Ирландцы понюхали воздух и остановились, безучастно оглядев двор. Боб скользнул под микроавтобусы.

— У него тут пассия, — пояснил мимоходом Рудольфович. — Вон та, что в холке пониже, Брина. А этот верзила — Берг… Кое-как он к Бергу в доверие втерся. Что только не претерпел. Все надеется, когда Берг отвлечется, Брину оприходовать. Давненько не подступался, правда.

Внутри Топилина встретила такая же чистота и порядок. Стены обшиты той же вагонкой, что дом Рудольфовича. На стенах — несколько стенгазет. Топилин даже остановился, чтобы удостовериться. Так и есть, стенгазеты. Под заголовком «Наши ударницы и ударник» кривенькие строчки в три столбца и фотографии: сверху ударницы, справа ударник. На следующем ватмане, озаглавленном «Культурный отдых», — единственное фото: работник цеха, жонглирующий бабинами ниток.

— Сережа снимал, — вздохнул Рудольфович.

Весь цех представлял из себя разделенное алюминиевой перегородкой на две неравные части помещение, занимавшее второй этаж почти полностью. В самом конце уместились еще туалеты и небольшая кладовка. В меньшем отсеке — два широких фанерных стола для раскроя, в большем — тараторили, поблескивая под низко свисающими плафонами, электрические швейные машинки. Насчитал семь работниц. Еще несколько мест оставались свободны.

Иван Рудольфович предупредительно махнул всем рукой, одновременно здороваясь и предлагая не останавливать работу, и провел Топилина вдоль шумных столов. Швеи проворно манипулировали на столах кусками ткани, пропуская их то так то эдак под мелькающей иглой. Стоило председателю с Топилиным отойти к стене с мелкими, как бойницы, окошками, металлический стрекот в зале сделался не таким равномерным. Сначала одна, потом другая машинка, умолкнув, не включались дольше обычного. Стали слышны обрывки фраз, которыми перебрасывались швеи.

Стоя спиной к залу, Иван Рудольфович рассказывал Топилину об основных премудростях здешнего производства: ярко выраженная сезонность, основная проблема — отсутствие стабильных заказчиков, постоянно нужно искать новых и со старыми держать ухо востро. Слушая бизнес-отчет председателя, Топилин принялся рассматривать зал. Склоненные над столами головы. Мятые блеклые лица, какие чаще всего встречаешь в цехах «Плиты». Топилин пытался узнать хоть кого-нибудь с фотографий в ноутбуке Сергея. И никого не мог узнать.

Если бы поднять их, поставить под яркий свет. И то не факт.

Люди, смотревшие с фотопортретов, были вроде бы такие же — обычные работяги, застигнутые врасплох. Но совершенно другие. Кто-то успевал улыбнуться в кадр, кто-то оборачивался лишь на мгновение, оставаясь в своих мыслях. Дима, Рома, Кеша, Света, Рузанна, Лиля — на фото Сергея все были обаяшки. С какой-нибудь историей в глазах. А эти, настоящие…

«Умел с ними общий язык находить», — вспомнились Анины снова.

Топилин растерянно с ними переглядывался, как новичок в классе, впервые вызванный к доске. Наверное, и Сергей начинал с такой же экскурсии. Стоял вот так же, перетаптывался с ноги на ногу. Переглядывался.

Нет, не собирался Сергей отсюда выбираться. Не то чтобы некуда — Анна, разумеется, приняла бы вернувшегося из «Яблоневых зорь» беглеца. С той же легкостью, с которой после его гибели преступила через траур. И жила бы с ним, с его глобальной обидой под боком. Незачем было Сереже отсюда уходить. Бывший маэстро билбордов ухватился за перспективу занять место Рудольфовича в «Зорьке», будто там его действительно ждала новая жизнь, в которой он готов был начать что-то заново, о чем-то мечтать, к чему-то стремиться.

«Удивил, чувак. Вот так выбор…»

Но под трескотню машинок и повествование Рудольфовича о нюансах производственного процесса думать о Сереже было непреодолимо скучно. О мертвых либо интересно, либо ничего, решил Топилин.

Удивился, услышав топот копыт: Юля никогда не выезжала два дня подряд.

Выглянул в окно и подозрительно прищурился. Вдоль снежной кромки верхом на Яшке надвигалась какая-то необычная Юля. Ядовито-сиреневая шевелюра, развевающиеся пестрые одежды. Открыв окно и прислушавшись, Топилин понял, что Юля скачет под музыку — поверх перестука копыт доносилось: «Ах, какая женщина! Какая женщина! Мне б такую!»

Высунулся по пояс в окно: что за бред?

Губы ярко-алые, ноги в полосатых, осиной расцветки, чулках. И сапоги золотые. И сиськи цвета хаки, скачущие во все стороны так, что казалось — сейчас оторвутся и пометелят своим ходом, обгоняя коня.

Наездница приблизилась, и Топилин чуть не вывалился от смеха на крыльцо: в седле сидел раскрашенный Коляша — в новогоднем серебристом парике, в каком-то безумном, а-ля Пугачева, балахоне. Музыка неслась из магнитофона, спрятанного в вещмешок у него за спиной.

Топилин слова не мог выговорить от смеха. Лишь тыкал перед собой большим пальцем, задранным кверху.

Ряженый тем временем перевел коня на шаг и, поравнявшись с воротами, заставил его обернуться несколько раз по кругу.

«Ах, какая женщина! Как-кааая жееенщщщина!»

Яшка недовольно скалился, но вертелся.

— Я умру сейчас, Коля! — выкрикнул Топилин сквозь смех. — Хватит!

Коляша кокетливо сделал плечиком, покачал бюстом — и поскакал вдоль дворов, куда уже выходили хозяева, привлеченные музыкой и аляповатой фигурой в седле.

Покрасовавшись перед каждым домом, позволив каждому зрителю вдоволь посмеяться и помахать руками, Коля пускал коня дальше, к следующему хохочущему двору.

— Ты заценил? — гордо спросил он по телефону минут через двадцать, когда, видимо, был смыт грим и шутовской костюм спрятан в безопасное место.

— Коля, ты лучший. Я так лет двести не смеялся. Как заново народился.

— Вещмешки не пожалел, совсем целковые были. Даже парик попросил пацанов прикупить. Чего только от них не наслушался. Ты в следующий раз должен на видео меня заснять, чтобы я им показал. А то задолбали.

— Не вопрос, Коль. И видео, и фото. Только предупреди.

Через день представление повторилось. Заблаговременно предупрежденный эсэмэской, Топилин снял его с двух ракурсов: сначала из окна, потом от ограды, крупным планом. Поселок тоже ждал. Судя по обилию зрителей, дачники Окраинной улицы позвали соседей из домов, откуда обзор похуже.

Когда в следующий раз вдоль окраины «Яблоневых зорь» поскакала настоящая Юля, ее встретил смех едва ли не такой же, какой встречал ее пародийного двойника. Крайне удивленная, Юля придержала коня, пустила шагом. Потом и вовсе остановилась, оглядела себя со всех сторон, ерзая в седле как ужаленная, — чем вызвала волну гомерического хохота. Крикнула: «Придурки!» — хлестнула Яшку и ускакала.

Коляша повторял свои выездки, каждый раз добавляя в шоу что-нибудь новенькое: то грудь вывалит, то прическу сменит, то пронесется в противогазе краснощеком с проволочными ресницами.

— Она никак в толк не возьмет, что происходит, — счастливо ухмылялся Коляша. — Даже у меня спросила: чего они ржут, как идиоты.

— А ты?

— Говорю, цыгане приходили, промоакцию делали — каждому пакетик конопли бесплатно, на пробу. Курят теперь, говорю, все. Сутками хохочут. Бывает, даже спать не дают.

Коляша смотрел на Топилина с нескрываемой гордостью — зацени, мол, как я ее срезал.

— Серьезно? Вот так прямо и сказал?

— Зуб даю, Саш. Слово в слово. Она аж в лице перекосилась. Понимает, что издеваюсь. Ничего, схавала.

12

Мы очень сблизились с Антоном. Признаться, я и сам того хотел, но инициатива принадлежала ему. Скорей всего, я не решился бы сделать первый шаг. Все-таки я — не более чем писарь. А он герой и всеобщий любимец.

Поначалу Антон наведывался ко мне в штаб после отбоя, улучив момент, когда дежурный по части отправлялся проверять караулы. Дневальные и помощники дежурного волновались из-за этих визитов: они рисковали угодить на гауптвахту, пропуская его. Но это же Антон. И они пропускали.

Я горжусь нашей дружбой.

Теперь Антон остается ночевать в кабинете Стеблины. Нечасто, обычно в пятницу или субботу. Дополнительный матрас я прячу за дверью штабного бомбоубежища. Случается, проговорим полночи, выползаем на утреннее построение в последний момент, небритые и невыспавшиеся.

Я боялся разочароваться в Антоне. И зря. Никакой порнушки, ни слова про баб. Разве что чуть-чуть, самую малость. Все-таки мы в армии. Он даже матерится редко, и всегда к месту. Говорим о жизни на гражданке — о чем еще говорить. Антон рассказывает, как ему жилось при «партийном» папе. Я — в двух словах, без печальных подробностей, рассказал про «Кирпичик», кое-что про художку.

— А в органы я не пойду, — сказал однажды Антон, когда мы шли по коридору штаба, собираясь устраиваться на ночлег.

Он внимательно рассмотрел грязно-белые полосы, тянувшиеся по деревянному полу вдоль каждой стены, — говорят, их наносят для того, чтобы дежурным было проще контролировать качество уборки, — и весело хлопнул меня по плечу.

— Нет, дружище, в органах мне нечего делать.

В кабинете Стеблины мы выключили верхние светильники, чтобы не налетала мошкара, и зажгли настольную лампу. Сели менять подшиву.

— Это же батина идея, сюда меня запереть, — усмехнулся Антон, орудуя иголкой. — Я еще когда шел, сомневался. У отцовских корешей сыновья — никто не пошел. Но у бати, понимаешь, такое понятие, что я, мол, в тепличных условиях рос, избалован. И, в общем, нужно из меня мужика делать…

Тут Антон снова усмехнулся.

— Не знаю, мне это никогда не мешало. Ну и мечта у него, чтобы я чекистом стал. В Высшую школу же только после армейки берут. Он сам когда-то хотел, не взяли. Из-за почек… Нет, если бы я уперся, никакой бы армейки не было. Но и батя уперся бы… Ладно, плюнул, пошел родине долг отдавать. Думаю, ну посмотрим. Может, и в чекисты. А тут присмотрелся… не, точно не хочу. Всю жизнь под кем-то ходить, подстраиваться под кого-то. Тут народ всего полгода в салагах корячится, а там? И еще не известно, как всё сложится. Ладно, ничего. Служу вот, — сказал Антон, заканчивая с подшивой и откусывая лишнюю нитку. — Два года коту под хвост… Вернусь, скажу: батя, вот тебе мой военик, ты просил, я сделал. Но больше я не потяну. Давай на гражданке меня пристраивай.

В ту ночь Антон стал мне особенно близок.

Ведь я тоже здесь по ошибке. Тоже глупая причуда — правда, своя собственная. Но, если вдуматься, мою историю тоже предопределил отец: не уйди он из дома… Я очень разволновался и долго не мог уснуть.

«Не обязательно мне становиться таким, как люди из казарм», — думал я с облегчением, слушая, как похрапывает Антон.

Идут они лесом, эти дивные твари. Примитивное, может, и живуче. Но живучесть решает далеко не всё. Другому нужно учиться. Другой простоте. Если куклы просты, с виду прост и кукольник.

Год службы за спиной. Антон сгонял в отпуск и теперь мается животом: успел отвыкнуть от казенной пищи. Начштаба и мне предложил съездить домой, но я отказался. Чем безмерно его удивил. Пришлось наврать, что моя бывшая девушка собирается замуж — и лучше уж мне отсидеться в части: чувства свежи, рана не затянулась.

— А, — кивнул подполковник Стеблина. — Тогда понятно. Сваю-то забить успел?

— А то, тырщ мандир.

Маме я написал, что отпуска́ в части запретили из-за того, что один из отпущенных в прошлый раз подался в бега. Мама огорчилась. Писала, что подумывает о том, чтобы все-таки оставить Зину под чьим-нибудь присмотром и приехать ко мне. Я ее отговаривал. Написал подряд три письма. А потом у Зинаиды случился приступ, и мамина поездка отменилась сама собой.

Приезжал отец. Поговорил со Стеблиной тет-а-тет, и меня отпустили на ночь за пределы части. Отец снял номер в здешней гостинице с двойным названием: «Советский колхозник — Генерал-отель». Накормил меня до отвала, мы погуляли под стрекот сверчков, и наутро он уехал, оставив мне кучу денег. Письма его, такие же нарочито оптимистичные, как те, что я писал маме, приходили регулярно, раз в квартал.

Пришел новый призыв, и ко мне прикомандировали салабона. За оставшийся без малого год я должен поднатаскать его в писарском деле и по возможности научить рисовать. Салабона зовут Леша Ломов, но на прозвище Лом он не тянет: ажурно тонок, огромные синие глаза, как у принцесс из мультфильмов, и бледные женские пальцы. Окрестили моего салабона Лёликом. В полном варианте — Лёлик-Болик, как польскую жвачку. Еще один везунчик.

Первое время после карантина, уже откомандированный к штабу, Лёлик ночевал в казарме, в минометном взводе. Как и следовало ожидать, тамошние деды не снесли у себя под носом бесхозного салагу, с побудки до отбоя прохлаждающегося с бумажками. После того как Лёлик явился ко мне из казармы, хромая на обе ноги — минометчики настучали по голеням, — я определил ему для ночлега предбанник оружейной комнаты. Не ночевать же в одной комнате с салабоном. Тем более Антон оставался у меня все чаще.

Рисует Лёлик плохо. Перерисовать что-нибудь в карандаше кое-как может, да и то, пока нарисует, резинкой протрет бумагу до дыр. Но рисовать с натуры не научится никогда. Так же, как писать без ошибок, не подглядывая в словарь.

Я подумываю о том, чтобы попросить Стеблину подыскать мне другого преемника. Хотя Лёлика мне искренне жаль. Тот, в свою очередь, догадывается о моих сомнениях. Переживает и всячески лебезит.

Не помню, как и когда это началось. Но точно без меня. Без моего участия.

Лёлик вначале немного упирался.

— А разве Антон тоже мой дед? — спросил он как-то, заканчивая с моими сапогами.

К тому времени, как он это спросил, Лёлик уже несколько месяцев исправно менял нам с Антоном подшиву, чистил наши сапоги. Сначала управлялся в штабе, с моими сапогами и кителем. Потом бежал к Антону. Ужин нам носил из столовой. Когда Антон оставался на ночь в штабе, Лёлик будил нас утром, прибирал за нами постели. Постучится, войдет.

— Через десять минут построение, — скажет, к примеру.

Поставит сапоги поближе к матрасам. И стоит, позевывая, ждет, когда мы отправимся в туалет и ему можно будет за нами прибраться.

Я лишь позволял Лёлику салабонствовать. Только и всего. Ни разу пальцем не тронул. Всё устроил Антон. Скорей всего, ему это не стоило особых усилий. Несколько раз просил меня прислать Лёлика в особый отдел после отбоя — помочь: то пол помыть, то смазать петли сейфа. После чего Лёлик и начал подшивать, чистить и прибирать. Могло даже обойтись без рукоприкладства. Только однажды, перед умывальником в туалете, я заметил у него синяки на ребрах. Но почем знать, откуда были те синяки. Кто-нибудь мог и в столовой приложиться, и в бане: большие глаза его были вызывающе сини, а силуэт волнующе тонок.

И все же в сравнении с жизнью остальных салабонов у Лелика был тихий семейный курорт.

Но вот мы сидим у меня в писарской: сейчас Лёлик дочистит сапоги, и спать, — и вдруг он спрашивает, размазывая гуталин:

— А разве Антон тоже мой дед?

Какого хрена?! Почему он спрашивает меня об этом?!

Притворяюсь, будто у меня так зачесалось между лопаток, что я слова не могу сказать, пока не почешу.

— Я понимаю, ты. Я к тебе назначен, — говорит Лёлик, пока я заламываю руку к лопаткам. — Ты меня учишь всему.

Он откладывает сапог, подходит и чешет мне спину. Залазит прямиком под майку и чешет. Старательно, сначала левую лопатку, потом между лопатками, потом правую… Молчу и боюсь пошевелиться. Жду, когда он закончит.

— А Антон? — продолжает рассуждать Лёлик. — У него даже подразделение другое. А? Он же особый отдел… Всё? — интересуется он, но руку из-под майки не вынимает.

— Спасибо, — отвечаю. — Всё.

— Мы с тобой при штабе, — чувствуя, что со мной это можно, Лёлик присаживается на краешек стола. — А он при особистах. Вот и получается, что он мне никакой не дед. Или как, Саш? Он, конечно, твой друг… Но мне и другие говорят…

— Что говорят?

— Говорят: чего ты Антону все делаешь? Он тебе никто. Он тебе не дед.

Хорошо бы сейчас застрелить Лёлика. Прошить очередью фигурно, восьмеркой или крестиком, как старший по стрельбам прошивает мишень на стрельбище, когда в распечатанном цинке остаются патроны. А лучше взорвать. Вынуть из стола гранату, выдернуть чеку и всучить Лёлику: «Беги к сопкам. Так будет лучше для всех».

— Я ничего не говорю. Другие вообще вешаются. В первой роте вон по четыре деда на одного. Но все же… Я даже не против, что тебе самому до деда еще два месяца. Мелочь. Подумаешь, два месяца. Я как бы насчет порядка…

Он разговаривает со мной задушевно, как с родным. Я его дед. Хотя и преждевременный. Всего-то на два месяца раньше срока. Для Лёлика — не вопрос.

— Я готов тебе все делать. Без проблем. Как положено, Саш. Но Антон… не знаю… как бы он-то не штабной…

Смотрит на меня синими глазами принцессы и ждет ответа.

— Все нормально, Лёлик. Все нормально. Иди спать.

А что еще сказать человеку, который только что начистил тебе сапоги и почесал спину?

Отношения с Антоном несколько охладились. Я не мог смотреть ему в глаза. Не мог с ним разговаривать так же открыто, как раньше. Он наверняка догадывался, что дело в Лёлике.

Лёлик стал задумчивым и нерасторопным. Но всё шло пока своим чередом. Я собирался поговорить с Антоном. «Слушай, зёма, давай без Лёлика обойдемся. Обходились же. Честно говоря, противно все это».

Однажды вечером — была шумная ветреная осень, хоть это и не имеет отношения к делу — Антон оставался на ночевку в штабе, мы собирались с ним полакомиться импортной ветчиной: ему пришла очередная посылка. Лёлик был отправлен к хлеборезу за хлебом. Я отлучился в туалет, а когда вернулся, застал у себя в комнате сцену, которую никак не ожидал там застать.

Сморщенный, хватающий ртом воздух Лёлик стоял на четвереньках возле опрокинутого стула. Антон сидел на корточках и вопросительно заглядывал Лёлику в лицо. Услышав отрывающуюся дверь и увидев мои ноги, Лёлик поднял голову — и получил отвесный удар кулаком по спине. На меня Антон даже не взглянул.

— Так что ты хотел сказать, салага, — тихо поинтересовался он у Лёлика.

Лёлик хрипел, но гримасу боли и испуга уже меняло миролюбивое недоумение. Распахнулись синие глаза, Лёлик отрицательно помотал головой.

— Антон! Ты не так понял!

Поднявшись, Антон пихнул его сапогом в живот. Лёлик улегся на пол, медленно подгибая колени к груди.

— Да все я правильно понял, салага. Это ты никак не поймешь.

Мы встретились с Антоном взглядами. Он раздраженно отвернулся.

— Иди и приходи черед пятнадцать минут с чайными ложками, — велел Антон Лёлику.

Когда скособоченный Лёлик вышел, Антон снова посмотрел на меня.

— А ты как думал, Саня? — всплеснул он руками так резко и широко, что я невольно отпрянул.

Он был по-настоящему зол.

— Ты думал, Саня, это он по зову сердца? Хватит целку из себя строить, сколько можно!

13

Коляша прискакал, едва прекратился снег. Спешиваться не стал. Свистнул, осадив Яшку возле забора. Топилин выглянул в окно.

— Приходи попозже! — крикнул Коля.

Выглядел возбужденным.

— Что случилось?

Коляша объяснять не стал, махнул рукой в сторону конюшни.

— Сюрприз. Только оденься потеплее.

Вечером, одетый в Сергеевы лыжные штаны и пуховик с капюшоном, он был в Колиной каморке.

Коляшин сюрприз празднично возлежал посреди стола — толстобокий, сочного лаврового оттенка, с текучими выемками, в которых было что-то телесное, с гибким пластиковым ремешком и упругими крышечками на окулярах — большой армейский бинокль.

— Вот, Саша, инфракрасный, — познакомил их Коля.

Выглядел он при этом так, будто хвастал олимпийской медалью. Топилин дал себе несколько секунд на раздумье, но оно ни к чему не привело.

— Так вон ты како-о-ой, — Топилин дотронулся до инфракрасного пальцем, помолчал, все равно ничего не придумал. — И что?

— Х-ха! — Коля приосанился и сложил руки на груди. — Ты про точку в лесопосадке знаешь? Ну, знаешь, знаешь. Ну вот. Это такое шоу! Как они там, — Коляша наскоро продемонстрировал, как они там. — Я тебе говорю! Отпад!

Увлекшись, Коля подошел к окну.

— Я тут местечко подготовил, — говорил он, глядя в темное окно. — Офигенное. Видно, как они в машинах… тынц-тынц-тырырынц… Думают, их не видно. Темень же!

Топилин чувствовал себя очкастым ботаном в пионерлагере, которого мальчишки решили приобщить к сокровенной тайне — дырке в девчачью раздевалку. И совестно как-то — со многими девчонками дружит, — и отказаться нельзя: с мальчишками тоже хочется дружить.

— Ну, ты, Колёк, ваще.

Коля достал бутылку водки, которую незадолго до этого выпросил у Топилина. Налил по полкружки.

— Надо, — потребовал он. — Чтоб не мерзнуть.

Выпили, закурили.

— Ты как рассказал мне, как вы в гараж мэрский пробрались, с ночным ви́дением, тут меня и осенило, — Коля спешил поделиться с Топилиным тем, как был добыт инфракрасный бинокль. — У нас же на складе такие штуки есть. А ко мне начсклада недавно заходил. Сунул нос в тумбочку, там твой коньяк. Прапор как увидел, стал канючить. Откуда да откуда. Дай попробовать. Я ему такой: «ночник» мне до дембеля одолжи, и забирай всю бутылку. Короче, вот, на следующий день притаранил.

Коля выключил свет, они придвинули стол ближе к окну и сели друг напротив друга. Засаду можно было устраивать, не выходя из дома. В такой темноте сложно проглядеть автомобильные фары.

— Сегодня должны быть, — сказал Коля минут через пять, разливая по кружкам. — Погода шепчет. Должны.

В колодце окна проплыл свет фар. Коля прищелкнул языком:

— Ну, ты фартовый.

Когда, выпив за фарт всегда и во всем, они вышли на крыльцо, в посадке уже горели точки стоп-сигналов, потом пропали и они.

Медленно и торжественно Коля протянул Топилину бинокль.

— Пора.

Шли гуськом по узкой, утоптанной тропке. Луна всплывала из-за туч. Лесополоса плоско темнела, неровно оборванная сверху.

Метрах в пятидесяти их ждал островерхий шалаш, внутри — покрытый одеялом обрубок бревна.

— Да, Коля, ты подготовился, — констатировал Топилин, вдыхая терпкий аромат хвои.

Они уселись на бревно, и Коляша сделал жест, каким обычно приглашают к накрытому столу.

Какое-то время в окулярах рябило и пульсировало позеленевшее ночное небо, валилось на бок, влетало в древесное кружево и возвращалось на место, к слепящему лунному соплу.

— Пониже. Не дергай так, — наставлял Коля старшего товарища.

Потом встали и выровнялись призрачные стволы, прошли не спеша справа налево, пока не уткнулись в яркий, будто раскаленный под самым соплом, автомобиль. Зеленоватая тлеющая картинка установилась, набрала резкости, и Топилин увидел, как на заднем сиденье возятся два человеческих призрака. Тот, что покрупнее, коротковолосый, стаскивает штаны. Упускает штанину, никак не отловит. Торопится. Другой, длинноволосый, развернулся к нему лицом и тащит одежку через голову: одну, потом еще одну, и еще. Коротковолосый освобождается от штанов, призраки сидят неподвижно. Наверное, разговаривают. Передняя часть салона мерцает: включен проигрыватель. Интересно, какая музыка?

— Ну как? — шепнул Коляша. — Заценил?

— Глянешь? — предложил Топилин.

Коля великодушно отказался:

— Я потом, если что.

Длинноволосый женский призрак тем временем оседлал коротковолосого и, задрав локти под самую крышу, заструился в медленном однообразном танце. Груди-светлячки сновали вверх-вниз.

Коля отпил водки, выдохнул, зажевал щепоткой хвои.

— На, — легонько пихнул он Топилина коленом.

Оторвавшись от спаривающихся призраков, глотнул и Топилин. И тоже, не дожидаясь подсказок, зажевал хвоей, от которой свело скулы и защипало в носу. Ночная тьма, представшая разоруженному взгляду, показалась необычайно густой, льнула к зрачкам совсем как в ту ночь, когда приехал в поселок впервые.

— Ну как там?

— Ну как… тесновато.

Танец в салоне усложнился — то ускорялся, то замирал. Женский призрак наклонял голову, ронял волосы вниз и, выпрямляясь, забрасывал их за спину. В военном бинокле взметнувшиеся волосы принимали вид устрашающий, были похожи на вспышку пламени, смазанную порывом ветра.

Было занятно пару-тройку минут — пока Топилин не вспомнил, где именно происходит то, за чем он сейчас подсматривает. Не хотелось обижать Коляшу, тот явно рассчитывал на его зычное «йо-хо-хо», и Топилин принялся обдумывать, как будет изображать шквал эмоций.

В окулярах тем временем сменился вид. Женский призрак слез с мужского, и после недолгой чехарды в боковом окне появилось — четко и объемно — улыбающееся лицо, обрамленное пышными покачивающимися волосами.

Оторвавшись от бинокля, протянул руку, и Коля понятливо вложил ему в ладонь ледяное горлышко. Сделав большой глоток, Топилин снова отыскал автомобиль в знакомой зеленоватой сумятице.

Они кончили. Сначала, как полагается, женщина. Следом мужчина. Вывалился из глубины — к ее распахнутому рту, к тонкопалой ладони, — утонул в пышных волосах.

И отвалились. Сели рядышком, закурили, приспустив стекла. Салон начал гаснуть.

Потом распахнулась задняя дверь и женщина выскочила наружу. На ногах расстегнутые сапоги, голенища разваливаются на стороны. Посмотрела вверх, раскинула руки, сделала несколько шагов. Покружилась.

Топилин догадался, что пошел снег.

Плавно, стараясь не раскачивать бинокль, он вышел из шалаша.

— Чё там такое, Саш?

Крупные пушистые снежинки падали в его ладонь.

Таяли.

Точно так же в ее поднятые к небу кружащиеся ладони падали снежинки.

И таяли. И всё. Так просто.

Скоро она уронила руки, остановилась лицом к машине. Наверное, мужчина позвал ее: «Заходи давай, простынешь».

Назад шли под снегопадом.

В кармане Колиного бушлата булькала уполовиненная наполовину бутылка. Топилин потянул ее, остановился, отпил. Натрусил с ветки только что налетевшего пушистого снега. Положил на язык, раздавил о небо. Боже, как вкусно.

— Боялся, что не сезон, — сказал Коля, зевая. — Завтра-то пойдешь?

— Нет, — покачал головой Топилин. — Завтра не пойду. И тебе не советую.

— Чего это?

— Дак ведь вредно для бойка-то, — сказал он. — Вхолостую.

Попрощались на развилке натоптанной тропы: Коляше направо, Топилину прямо.

14

— Ну, Саша, так неинтересно. Сесть и рассказывать.

— А ты ляг. Иди сюда.

— Хорошо, расскажу, если хочешь.

— Очень хочу.

— Бабушка моя, Лидия Феоктистовна, три года провела в лагере, с середины сорок девятого по пятьдесят второй. В войну была медсестрой. С полевым госпиталем дошла до Чехии. Там ее ранило, перевели в тыл.

— Ань…

— Все! Теперь не перебивай… Замуж она собиралась несколько раз, но так и не вышла. Разборчива была, это она потом уже вздыхала. Мол, если бы мне тогда за Лешку выйти или потом за Юрку. Сватались к ней многие. Но особенно настойчиво — двое, оба из военных. Один на фронте еще, Лешка, пехотный капитан. Другой в сорок пятом, бывший летчик. Но Лешка показался ей неказист, а у Юрки обе кисти были оторваны. Баба Лида его сначала приголубила из жалости. Но замуж не решилась.

— Ань, погоди. Я же просил о себе рассказать.

— Так я и рассказываю. Не перебивай. Так вот, в сорок девятом Лидочку посадили. За компанию пошла по чужому делу. По пятьдесят восьмой статье. Любовник у нее был видный, Федор Федорович, начальник электромеханического завода. Они катушки для электростанций выпускали. Никак план не могли выполнить. Потом авария крупная приключилась. В общем, пришили Федор Федоровичу пятьдесят восьмую статью. Восемь лет. Он жену заставил от себя отказаться. Велел ей наговорить побольше плохого. Чтобы ее с детьми не тронули. Так эта дура и про любовницу выложила. Знала, оказывается, молчала. А тут… Да еще и Лидочка принялась за него заступаться: хороший человек, зря вы на него наговариваете. Дали и ей три года, за недонесение. Знала, небось, с кем сожительствовала, и не доложила. Попала Лидочка в Ангарскую колонию, на Иркутскую ТЭЦ. Там ее и отучили быть разборчивой… Условия были жуткие. Холод, вонючая баланда. Но дело не в этом. С охраной там было из рук вон плохо, охранников не хватало. Уголовники средь бела дня нападали на женщин, насиловали. Вольноопределяющимся даже хуже приходилось, чем зэчкам. У бабушки на глазах дежурную оттащили от котла. Пока охранников вызвали, пока те явились… на рожон-то лезть неохота… Вот. Но Лидочку урки не трогали. На нее сразу глаз положил один сверхсрочник.

— Ань, постой. Что это? Ты почему мне это рассказываешь?

— Саша, Лидочка была мне самый дорогой человек. Я очень ее любила. Ты лучше дай мне досказать. Ты что так разнервничался?

— Говори.

— Не перебивай больше. Перестань… Женщин в лагере был перебор, работали они хуже, кормили их, соответственно, хуже. Тем, кого охранники выбирали себе в постоянные, все завидовали. У охранников паек. Помещения почище… И от урок защита. Там мало кто упирался. Несговорчивые голодали и жили недолго. Сверхсрочника Лидочкиного звали Василий. Васька. Он ее со временем к медчасти пристроил. На его пайке, бабушка говорила, она даже располнела. Говорила, что больше всего полноты своей стеснялась. В зеркало старалась не смотреть. В бане со всеми не мылась, таскала ведрами по ночам, после отбоя. Когда срок ее вышел, Ваське оставалось еще немного дослужить. Женюсь, говорит, на тебе. Как устроишься, говорит, пришли мне сразу адрес, приеду в Любореченск, свадьбу сыграем. Она все так и сделала: устроилась, написала в Ангарск. Лагерь, Саша, еще для нее не закончился. Еще продолжался, внутри. Через несколько месяцев Васька к ней приехал. Она его приняла. Провели вместе ночь… И будто очнулась Лидочка. Лежит Васька рядом, а Лидочка слезы по щекам размазывает. Только тогда и расквиталась Лидочка с лагерем. Утром собралась на работу. Вырядилась в лучшую одежду, как на праздник: шляпка, шубка, сапожки. Разбудила Ваську и сказала, что замуж за него не пойдет и чтобы он к вечеру съехал. Возле двери почувствовала, как будто ужалило что-то в спину. Васька ножом ее ударил. Схватил с кухонного стола и под лопатку. Шуба спасла, лезвие чуть-чуть до сердца не дошло. Васька сбежал, в милицию бабушка не заявляла, подруга по работе ее зашила, вылечила. Потом она много раз его в городе видела. И он ее. Отворачивались… Один раз в очереди одной стояли, за тортом.

— Ань…

— Что?

— Это все здесь и случилось, в этой коммуналке?

— В этой.

— И даже…

— Нет, кровать другая. Нож еще бабушка выбросила, он стерся совсем.

— Она что же, картошку им чистила?

— И мясо резала, Саш, и капусту крошила. Нож хороший был, трофейный. От Васьки мама моя родилась… Это мне баба Лида незадолго до смерти рассказала… Вот. А мама, как вышла за папу, когда он на мелиоратора отучился, так они сразу и уехали в его колхоз. Там родилась я. С бабушкой у нас сразу приключилась большая дружба. Она часто к нам приезжала и письма писала каждый месяц. Длиннющие. Не сохранились. Папа сжег, когда я к Лидочке сбежала. Только школу закончила, и сбежала. В ночь после выпускного. Мои не отпускали меня, долго пытались назад вернуть. Но тут нечего рассказывать. В конце концов смирились. Общего языка мы так и не нашли. Чужие. Так бывает.

— Аня, я тебя больше никогда не буду перебивать. Надо же, ты могла обидеться и не договорить.

— Вот. Рассказала. Мне, оказывается, важно было, чтобы ты знал.

15

Ветер встряхивает тонкие покрывала пыли — почти невидимые: мелькнут белесой складкой в лунном свете, прошелестят кромкой по дорожке. От пыли тяжелеют и саднят глаза. Ничего, терпимо. Хорошенько умоюсь перед сном, и все пройдет.

Ритмичный шум напоминает шум моря.

Когда выйдет мой срок и меня отпустят обратно в нормальную жизнь, я поеду через Сочи. Попрошу подполковника Стеблину, чтобы билеты мне купили на поезд, который идет через Сочи. Или куплю на свои.

Я теперь при деньгах, у меня в части теперь бизнес. У нас с Антоном, точнее. Я изготовил кальки — рисунки на прозрачном пергаменте, эдакий комикс про героические армейские будни. «Зима прошла, настало лето. Спасибо дембелю за это». Все необходимое для дембельских альбомов: сами альбомы, тушь, карандаши, краски и лак — закупил Антон. Заказы исполняет Лелик под моим наставническим присмотром. Справляется. С калек он перерисовывает без ошибок.

На наши альбомы высокий спрос. Я подготовил отличные кальки. Никакого сравнения с тем убожеством, которое использовали в части раньше. За альбом берем от сорока до пятидесяти тысяч — дороже, чем за ящик «Ячменного колоса».

Антон наверняка уволится в первой партии, сразу после приказа. Папа устроит. Всё еще надеется, что сын согласится поступать в школу КГБ, — не зря же, в самом деле, два года оттарабанил. Антон предлагает заодно и обо мне похлопотать, чтобы и меня с первой партией отпустили. Но я решил с ним не ехать. Пока не придумал, как отказаться, что именно наврать, — но твердо решил, что с ним домой не поеду.

Поеду один. С ночевкой в Сочи.

Хочу постоять на ночном пляже, прежде чем ехать в Любореченск, в дом с Зинаидой.

Выйду к волнам, к змеящейся лунной дорожке. Пройду не спеша по хрустящей гальке. Скажу на прощанье: «Спокойной ночи, море». И оно сладко вздохнет в ответ.

Когда-то в детстве я шел по ночному сочинскому пляжу к пансионату «Магнолия», раздав руки родителям: левую папе, правую маме. Завтра с утра на вокзал, отпуск закончился. Вещи уложены. Мы отправились прогуляться напоследок. Родители о чем-то переговариваются. Спорят. Негромко и мягко. О какой-то рыбке-бананке. Кажется, она водится в Америке. Они часто повторяют: «Америка, американцы». Я не вслушиваюсь. Папа, когда дает волю эмоциям в споре с мамой, крепче сжимает мне руку. Мы сворачиваем к каменным ступеням, я говорю: «Спокойной ночи, море». Родители продолжают разговаривать друг с другом. Но мама, услышав мои слова, наклоняется и целует меня в макушку. Впереди разбитые ступени, над ними зубчатый веер пальмы. В номере мы будем умываться и расстилать постели, не включая свет. Потому что, если включить свет, под люстрой заворочается это пестрое крылатое месиво… брр. Самых больших даже слышно — как они щелкают крыльями по потолку и бодают с размаху плафоны.

Если бы Лелик сопротивлялся — ну да, если бы Лелик сопротивлялся, я бы вступился за него.

Сейчас Лелик уже «молодой». Но продолжает салабонствовать вовсю. Антон объяснил ему, что по закону он должен прислуживать своим дедушкам, пока ему на смену не придет другой салабон. Другого, ясно, в обозримом будущем не ожидается. Но Лелик не возражает: «Вам тут осталось-то…»

Он вообще доволен тем, как всё для него обернулось: когда мы с Антоном уйдем, налаженное дело по производству дембельских альбомов останется ему.

Мне иногда кажется, к Антону он относится лучше, чем ко мне.

Сопки черны, как обычно. Покатые груди с утопленными сосками.

Старшина Бану расстался с Тоней. У Тони теперь старший лейтенант из новеньких.

Что-то случилось с сопками. Они черны, как обычно, и парный силуэт их по-прежнему повторяет очертания женской груди. Но грудь больше не дышит. Не стало великанши, распластавшейся в нетерпеливой истоме.

Только ветер суетится без устали, встряхивает в темноте свои покрывала.

Я хожу сюда по привычке. Куда-то же нужно ходить.

В целом я усвоил: простота — она о двух концах. На одном конце куклы, на другом — кукловоды. То одним то другим изысканным зрителям перестает нравиться немудрящее действо — они возмущенно топают ногами, хлопают сиденьями кресел, выкрикивают проклятья, врываются за кулисы, бывает. Но в целом и они — законные участники шоу.

Есть среди зрителей те, кто проживает всерьез, — не спектакль, конечно… самих себя.

Но уж больно накладно выходит.

Это ясно. С интеллигентским пуританством — решено. Закрыта тема. Абсолютизм идеалов и все эти тонкие субстанции, в которых зарождается потребность невозможного… Чур меня, чур.

Куда ты полез, глупый, испуганный Саша? Зачем спускаться к пустоголовым марионеткам, счастье которых в том, чтобы ниточки дергались правильно? Одним персональный живой хозяин, другим — сойдет механический: громадный невидимый монстр, управляющийся сразу со всеми… В тягомотной пьесе про оскотинившихся воинов тебе показали всё — оставалось только увидеть.

Слегка притушить, немного подретушировать… и можно жить. Успешно и комфортно. Самому подергивая за чьи-нибудь нитки.

Я не мог отказаться. Отказавшись, обидел бы Антона. И, в общем, это могло кончиться плохо.

Многое изменилось с того дня, когда ко мне для обучения писарскому делу был приставлен синеглазый Лелик. Дело он кое-как освоил. Писал и печатал медленно, поскольку поминутно нырял в словарь. С запятыми по-прежнему обращался бесчеловечно. Впрочем, в этом его все равно некому было уличить: командиры и сами грамотностью не блистали. Зато Лелик наконец-таки научился нравиться начштабу. Выправка у него обнаружилась отменная, строевые выкрутасы он проделывал ловко, с офицерским щегольством. Когда подполковник Стеблина входил в писарскую, Лёлик так упруго вставал, выстреливал над столом такой жизнерадостной пружинкой, так ладно вскидывал чеканный подбородок, что нач-штаба прощал ему и медлительность с бумагами, и неумение без разметки малевать на заборах «Караульный стреляет на поражение».

— Воот, — говорил мне Стеблина отечески, указывая фуражкой на Лёлика. — И ты бы кой-чему поучился. Девки на гражданке будут пищать, когда к ним с такой осанкой и весь такой бравый. Я тебе говорю!

С Антоном у Лёлика сложились те замысловатые отношения, которые складываются порой между салагой и его дедом: у салаги нарождается сердечная преданность, у деда — братская нежность, старательно скрываемая под предписанной казарменными законами суровостью. Видел я такое в подразделениях. Бывало, так понравится дедушке шустрый салага, что тот забирает его себе в безраздельное пользование — и счастливчик обслуживает только его, своего деда. Если, конечно, дед статусный. Или духовитый и может остальных дедов послать. Словом, если может себе позволить изъять салагу из общего оборота. Случались даже ссоры среди дедов из-за сто́ящих салаг. До драк, правда, не доходило. А уж крепкая задушевная дружба между дедом и его вчерашним салагой, перешедшим в ранг молодого, — дело обычное.

Такие вот отношения связали Антона с Лёликом — с поправкой на то, что Лёлик по сроку службы уже молодой, а по жизни по-прежнему салага. С салагой деду дружить нельзя никак, а с молодым очень даже можно. В итоге Антон то учит Лёлика за какой-нибудь прокол, то откровенничает с ним, как когда-то откровенничал со мной.

— Я вот смотрю тут на многих, даже на свой призыв, — говорит задумчиво Антон, пока Лёлик надраивает его сапоги. — У них, блин, мозги еще по-старому работают. Ме-е-едленно.

Одетый по полной форме, но босой, он растянулся на командирском топчане, закинув руки за голову. Его тянет поговорить. Раньше за такими разговорами мы коротали с ним ночи. Рассказывали друг другу истории из детства.

Теперь, когда у Антона есть Лёлик, ему достаточно того, что тот его слушает и, отрываясь от надетого на руку сапога, задерживает на нем вдумчивый небесный взгляд.

— Они когда вернутся, — кивает Антон в сторону КПП, — ох, им тяжко будет. Там теперь быстро нужно кумекать. Быстро, понимаешь? Они тут опухли, на хрен. Школа жизни, блин, ага… Масло съели, день прошел. Ну-ну. Они и там так же будут… Такие дела, Лёля. Ты слушай, что дедушка говорит, слушай. Потом вспомнишь, спасибо скажешь.

От некоторых салабонских дел Антон старается Лёлика избавить. Полы, например, Лёлик теперь редко моет сам. Антон договаривается с другими дедами, те выделяют в помощь Лёлику своего салагу.

В нашей тесной компании я начинаю чувствовать себя лишним.

Я теперь бегаю по утрам. В смысле — выхожу на зарядку. Чтобы выглядело солидней, я и Лёлика с собой таскаю. Он, правда, пытался отлынивать. Но как-то раз я заговорил об этом при Антоне, который давно уже перед обедом и ужином ходит на спортплощадку, и саботаж был пресечен на корню.

— Ты чё, Лёльчик! Это ж для тебя нужно. Смотри, какой дохлый.

Короче! Я никак не мог отказаться.

Подготовка началась задолго до приказа.

Прежде всего Антон договорился с Мацегорой, который присматривал за спортзалом и офицерской сауной. По сроку службы Мацегора «черпак», но в спортзал без него не попасть. А круче спортзала места нет. Приглашены были самые авторитетные деды, с которыми Антон водил дружбу. Пятеро. Миша из первой роты, Паша-Рэмбо из второй, двойняшки Тишкины из третьей и двухметровый весельчак Репа из роты связи. Выпивку и закуску пронесли в часть недели за две. Антон назначил отвал на первый выходной день после приказа, когда дежурным по части встанет Митя — Вася Митюк, новенький лейтенант, переманивший Тоню у старшины Бану. С Митей, как все уже знали, можно договориться обо всем без проблем и по приемлемым ценам. За то, чтобы не заглядывать после отбоя в спортзал, Митя попросил полтинник. Основные расходы понес Антон. Мацегора предоставлял территорию, остальные выложили, кто сколько смог.

Проституток было заказано три. Но явились только две.

— Третья заболела, — нервно хихикала темненькая, заглядывая каждому в лицо.

Старалась выяснить, есть ли тут опасные. От меня и от Репы сразу отвела взгляд. На Мише ее взгляд задержался. Ему она повторила развернуто, с заискивающей улыбкой:

— Заболела подруга. С утра, главное, все нормально, а как ехать, блядь, заболела.

Дембеля широко улыбались в ответ. Рассредоточились вдоль шведской стенки, напротив проституток, усевшихся на стопку матов. Переминались с ноги на ногу. По обычаю побритые наголо в день выхода приказа об увольнении в запас дембеля светлели голыми черепушками, и казалось, именно этим ощущением наготы объясняется их некоторая скованность. Я уже раз десять погладил свой мягкий, продуваемый сквознячком «полубокс».

Проститутки тоже не искрились весельем. Квелые какие-то. Не фонтан. При свете свечей, расставленных на гимнастическом коне, сложно было разобрать и внешность их, и возраст. Мне смутно припомнился рассказ Репы о том, как он выбирал на улице путану, подсвечивая себе спичками.

Уловив общие мысли, темненькая поднялась, далеко потянувшись руками и пригнув голову, будто влезала в тесную одежку. Обширная задница ее на какой-то миг зависла над матами. Она игриво ойкнула, сказала:

— Работала вчера. Всё болит.

Шагнула к уставленному свечами коню, ближе к свету, чтобы ее можно было рассмотреть. Но стояла шпалой, как приезжая на деревенской дискотеке. Ее крашенная в радикальную блондинку подруга осталась сидеть на матах. Она не произнесла до сих пор ни слова. Вид у нее был глубоко отсутствующий.

Один только Мацегора выглядел естественно — деловито раскладывал на матах, за спинами у проституток, закуску и выпивку из вещмешков. Стучал кружками, откупоривал магазинные банки с соленьями.

— Сервелат здесь хороший, — задумчиво произнес Мацегора, на что Репа тут же отреагировал.

— Да режь и его тоже. Справимся.

Посмеялись нестройно.

Вошел Антон, следом Лёлик. Среди дембелей произошло некоторое движение, которое можно было перевести так: «А что, салага тоже будет?»

Ни на кого не глядя, Лёлик отправился прямиком к матам, помогать Мацегоре.

Подойдя к темненькой, Антон шлепнул ее по заду.

— Да не ссы ты, Вика, всё будет в лучшем виде. Солдат шалаву не обидит.

Этот шлепок привел в движение всю компанию. Солдаты двинулись к матам. Уставленные тарелками с искромсанной штык-ножом колбасой, горками соленых огурцов и ломтиков хлеба, маты были похожи на изрытые кротами грядки.

— Я вообще-то не Вика, я Лика, — сказала темненькая. — Вика та, которая не пришла.

— А эта — Кристина? — спросил Антон.

— Виолетта.

— Что такая смурная, Виола? — отрывисто, с нотками недовольства в голосе, обратился Антон к сидящей блондинке. — А? Умер кто?

Та посмотрела на него совершенно безразлично, но потом все же соорудила на лице приветливое выражение.

— Не выспалась просто. Давайте, что ли, выпьем.

В следующую секунду Лёлик протянул ей кружку, в которой, покачиваясь, поблескивала водка.

— Что это? — спросила Виолетта Лёлика.

Тот молчал — видимо, так научил его Антон. Пришлось Виолетте разбираться самой. Приняла кружку, принюхалась.

— Водка?! Ой, мальчики, а можно мне что-нибудь по-слабже?

Лёлик бросил короткий взгляд на Антона и, вернув кружку с водкой на мат, вытащил откуда-то из звякнувшего полумрака бутылку пива.

— Пив-в-асик, — радостно прогнусавила Лика. — И я хочу.

— Пива два ящика всего, смотрите, — предупредил Мацегора.

С появлением Лёлика он прекратил хлопотать с сервировкой и сейчас, отойдя в сторонку, возился с вещмешками: сворачивал их, стягивал, старательно поправляя каждую складочку. Отмежевался от Лёлика, хоть и был с ним одного призыва. Оно и понятно. Не хотел, чтобы его ставили на одну доску с хроническим салабоном. Лёлик как ни в чем не бывало продолжал делать бутерброды с сыром.

— Пусть пьют пиво, если хотят, — махнул Антон. — Лишь бы не квасились.

Он вопросительно посмотрел на Лику.

— Да, девчонки? Не будем кваситься?

— Не будем.

Лелик, оказывается, уже разлил. Разобрали. Антон произнес тост.

— За настоящих мужиков. У всех тут свой путь был. Но, главное, каждый остался мужиком. Нас мало, но мы, бля, в тельняшках!

Сдвинули с глухим стуком кружки, проглотили, кое-кто блаженно выругался.

То, что никто ничего не добавил к тосту, Антона, кажется, огорчило.

Кажется, он ждал подтверждений от этого клуба матерых, прошедших, в отличие от нас с ним, все ступени дедовщины, что они принимают его за равного. Мы с вами одной крови, матерые — вы и я.

— А музыка где? — поинтересовался Репа. — Как-то без музыки стрёмно.

— Э! Правда. Где музыка? — оживился Паша.

Мацегора кивнул в сторону сауны.

— Туда отнес, — пробубнил он и покосился на спину Лёлика — мол, пусть этот слётает.

— Давай, давай, Мацик, не тормози, тащи, — Антон начал раздражаться.

Не сработал номер. Пришлось Мацегоре топать за магнитофоном самому. По губам Лёлика пробежала усмешка.

— Виолетта на соседку мою похожа, — шепнул мне Рома Тишкин. — Копия.

— Такая же… эээ… смурная?

— Да вроде нет.

Появилась магнитола формата «батон». Мацегора подключил ее к удлинителю, дотянувшемуся почти до середины зала. Долго и нехотя, понукаемый дембелями, прибавлял звук.

— Больше не могу, мужики, — уперся он. — Правда. Снаружи кто-нибудь услышит.

— Да кто услышит? С Митей всё проплачено.

— А если командира принесет? Припрется с проверкой. Как в прошлом году. Пришел, дневальным запретил дежурного предупреждать, и давай народ палить.

— Палить или пялить? — гоготнул Репа.

— А?

— Слышь, Мацик, — сказал Репа, поленившись растолковывать каламбур. — У нас тут телки, все дела. А ты нам про проверки тулишь. В своем уме, нет вообще?

Как ни старался Мацегора примазаться к дембелям, его усадили рядом с Лёликом, в самый дальний угол.

— Смотрите, орлы, — сказал им Дима Тишкин. — Если что, вы самые трезвые должны остаться. Задача ясна? Так что не налегайте.

Танцевальные ритмы существенно облегчили процесс. Казалось, всем стало легче двигаться и говорить. Под Яки-Ду, Кая Метова и Ветлицкую дружно принялись выпивать и закусывать. Сначала стоя, потом расселись на расстеленные плащ-палатки. Солдаты пили водку из кружек, проститутки пиво из горла.

Лика крепкая, крестьянского замеса. Губаста, рукаста, мясиста. Виолетта стройнее. Колени гладкие, высокая линия бедра.

Имена, само собой, вымышленные. Но формы натуральные.

Лика моложе Виолетты. От силы двадцать пять. Виоле, похоже, перевалило за тридцать.

Когда Виола поворачивается к свечам, в уголках ее глаз рассыпаются морщинки. Видимо, я слишком внимательно посмотрел на эти морщинки — Паша подмигивает мне с противоположного края застолья, показывает на Виолу.

— Ты эту возьмешь? — спрашивает доверительно.

По его молчанию и застывшей улыбке я понимаю, что он ждет от меня ответа. Пожимаю плечами, говорю:

— Сойдет.

— Сойдет, — охотно соглашается Паша. — Под водочку нормуль.

— Зато водка не разбадяженная, — подхватывает Репа. — Хорошая. Меня уже забрало малёхо.

У Репы с Пашей завязывается разговор про водку: какая лучше, как выбрать, какая раньше водка была.

Антон слышал, как Паша — не слишком хвалебно — отозвался о его проститутках. Ему не понравилось.

Вспомнив, что все это время не пил, я выпиваю в несколько приемов почти полную кружку. Да, намного лучше той, которую распили в день выхода приказа.

Антон держится хозяином застолья, пробует втянуть в беседу путан.

— Что-то вы всё молчите, милые.

— А чё говорить?

Догадавшись, что распоряжается здесь Антон, Лика как будто караулит его реплики. Отвечает четко и быстро, по-салабонски.

— И то правда, — соглашается с ней Антон. — Сейчас еще понемногу, и париться пойдем. Как там, Мацик, нагрелось?

— Должно.

— Ну, проверь, блин! Должно…

Паша произнес стихотворный тост с матерком — за то, чтобы всё срослося.

В парилке Лика с Виолой пожаловались, что на матах успели озябнуть, и их отправили на верхнюю полку. К ним присоединились Антон, Рома и крупногабаритный Репа. В лопатку мне упирается чья-то коленка. Захмелевший Рома сравнивает на ощупь грудь Лики и Виолы. Наклоняется к одной, мнет ее, замеряет пальцами, тянется к другой. Свободную руку кладет мне на плечо.

Мест на лавках хватило только дембелям и путанам. Мацегора с Лёликом остались стоять возле двери. Привалились с непринужденным видом к стене, а глаза опущены отвесно вниз: на уровне глаз у них дембельские промежности.

Мацегору снова отправили за музыкой, и скоро в предбаннике запульсировали, пошли по кругу Яки-Да, Кай Метов, Ветлицкая.

— Мы с Виолой на прошлой неделе у нового русского были, — Лика разговорилась. — Есть тут один. Крутой, аж ссыт кипятком. Несколько магазинов, рынок, свадебный салон. Толстолобики у него на входе стояли, человек десять.

Похоже, приступ разговорчивости, напавший на Лику, вызвал недовольство Виолы.

— Да чё ты, чё? — возражает ей Лика. — Дай пацанам расскажу.

И все смотрят на Виолу. А та пожимает плечами и просит Лёлика подать ей пива. Лёлик высовывается в предбанник, отклячив свой принцессовый зад, и, дотянувшись до бутылки, возвращается внутрь. Откупоривает бутылку о край лавки, протягивает Виоле. Все вдруг обратили внимание на Лёлика. Сложен он божественно.

— Ёптыть, ты в стриптизе не участвовал? — интересуется Дима. — Спортом занимался? Или, может, балетом?

— Нет, — отвечает Лёлик, застенчиво улыбаясь. — Ничем не занимался. Само…

Первые его слова за вечер.

— Слышь, у него и банан ничё так привешен, — Рома тычет Лёлику между ног. — Смотрите, везучий, блядь, какой.

Разговор некоторое время вертится вокруг вопроса размеров. Дембеля призывают путан рассудить их спор: имеет значение или не имеет. Обе единогласно успокаивают интересующихся, что размер не имеет никакого значения — главное, чтобы человек хороший, с пониманием.

— Так вот, были мы у нового русского, — возвращается Лика к начатой истории. — Дом три этажа, экскурсии можно водить. Мебель — я такую даже в кино не видела. Кровать, как три этих сауны. Короче, дело не в этом. Черт в натуре крутой. И тут Виола с ним была, а я, короче, отдыхала. Пошла по дому пройтись. И, слышьте, захожу, короче, в одну комнату и не пойму. Чё за херня. Свет включила, смотрю, а посередине песочница. Это, короче, детская, с игрушками, горка там, а посередине песочница. Прикинь, песочница! С песком! Я даже потрогала. А мужик, не иначе, вколол себе что-то, всю ночь нам с Виолой покою не давал. Я, когда с ним побыла, спрашиваю… ну, язык же без костей… говорю, на хрена тебе песочница в доме. Он, короче, так разозлился, что я туда пошла… Двинутый какой-то.

Вернулись в спортзал. Лику увел Антон в кладовку для хранения инвентаря. Из кладовки раздавался звонкий металлический скрип. В предбаннике осталась Виола. Первым, вытянув длинную спичку, с ней отправился Репа и застрял надолго, так что его подгоняли криками из спортзала: «Давай скорей! Не будь эгоистом!»

Выпили, поели. Из кладовки со свечой в руках вышел улыбчивый Лёлик. Его встретил раскатистый хохот.

Следом появились Антон с Ликой, замотанные в простыни.

— Так-то, — весело крикнул Антон. — Теперь человек может с гордостью сказать, что своему дедушке свечку держал.

Задув свечу, Лёлик подошел к матам. Трусы его топорщились.

Лика сразу же попросила налить. Пиво давно закончилось, и путаны пили вместе со всеми водку.

— Репа все еще шпилит? — спросил Антон, приняв кружку и оглядев сидящих. — Он же раньше пошел.

— Как заведенный.

— Он же раньше пошел. Мы еще тут закусывали.

Запив водку «Фантой», Лика отправилась мыться.

Вскоре вернулся Репа. С прикуренной сигаретой, в наброшенном на плечи офицерском плаще, заменившем ему халат. Мацегора пробубнил, что плащ за ним по ведомости числится, а курить лучше возле двери, — но настаивать не решился.

— Ну как? — поинтересовался Дима у Репы, доедая бутерброд.

Репа пожал плечами.

— Ну, так… Рожала. И ноги небритые.

Мне показалось, Антон начал мрачнеть.

— И что? — Дима огорченно переглянулся с братом. — Совсем как в банку?

— Да нет, нет, — ответил Репа, смущенно переглянувшись с Антоном. — Иди уже.

Вернулась из сауны Лика, замотанная в простыню. Антон толкнул меня в плечо.

— Иди, корешок.

И прошелестел упаковкой презерватива возле уха.

Подошла Лика, вопросительно остановилась возле матов. Я поднялся, забрал у Антона презерватив, мы с Ликой двинулись в сторону кладовки.

— Я нужен? — бросил мне вдогонку Лёлик и встряхнул коробкой спичек.

— Нет. Отдыхай пока.

Лику покачивало, она успела изрядно набраться.

— Слушай, — сказала она заплетающимся языком, беря меня под руку. — Ты же в курсе, что да как? — посмотрела на меня, продолжила. — Оплачена только классика. Только классика. Всё остальное за отдельную плату.

— В курсе, — ответил я.

Вместо двери занавеска.

Никогда прежде не был у Мацегоры. В кладовку втиснута кровать, между ее щечками и стеллажами можно пробраться разве что боком. Зато у кровати срезана передняя спинка. Чтобы, войдя, сразу развернуться и лечь. Лика стянула с себя простыню и, скомкав, забросила на полку стеллажа. Встала на кровать, опустилась на четвереньки, прогнув широкую спину и высоко задрав зад. Кровать скрипуче комментировала каждое ее движение.

— Кровать скрипит, — прокомментировала и Лика.

Лодыжки мокрые, на пятках канва засохшей мыльной пены.

Я стоял не шевелясь. Не дождавшись меня, Лика оглянулась через плечо.

— Так не хочешь? А чё, слышь, молчишь?

Она плюхнулась на спину, несколько раз свела и развела колени.

— Мне говорить? Некоторые любят, чтобы говорить. Другие кричат: заткнись. Все разные. Говорить, нет? Мне, короче, один как-то впаривал, что у меня голос приятный. Сам такой цуцик, сначала на «вы» начал. Квартирка неплохая. Газетка, слышь, с объявлениями возле телефона, он их еще красной ручкой пообводил. Умора! Чпокнул меня по-быстрому, потом еще час заказал, и мы с ним, сука, разговаривали. Да-а-а… Пьем вино и разговариваем. Сейчас не вспомню, о чем. Я ему, ты еще час, говорю, оплати, я тебе всю свою жизнь как есть расскажу. А сама такая думаю, чё рассказывать-то, на целый час.

Язык у нее все сильней заплетался, глаза слипались.

— Отъезжаю, не могу, — пробормотала Лика, проваливаясь в сон. — Пять минут, ладно?

Она уснула мгновенно. Даже похрапывала. Я подумал: не услышали бы в спортзале. Ее храп. Тишина в кладовке тоже могла привлечь их внимание. Я толкнул кровать коленом. Лика только промычала в ответ. И шире раздвинула ноги.

Взявшись за изголовье, я принялся его раскачивать. Кровать визгливо скрипела. Чересчур монотонно, наверное. Но сойдет. Не будут же они прислушиваться. Каждый раз, когда спинка билась о стену кладовки, я боялся, что Лика сейчас проснется и расхохочется — и с криком: «Прикиньте, умора какая!» — выскочит из кладовки в спортзал. К счастью, Лика спала крепко. Лишь храп иногда прерывался, но вскоре начинался заново. Сочные телеса гуляли. Пупок бегал черным взволнованным зрачком. Я посматривал на циферблат часов. Десяти минут хватит.

16

Это был один из тех больших прожорливых дней, которые, как Робин Бобин Барабек, напихают в себя всё подряд, без разбору, стрескают и корову, и быка — а потом становится больно.

С утра было ясно, что хорошего можно не ждать.

Встал по будильнику, на рассвете. Нужно было съездить в город за продуктами. Заодно сделать давно обещанное: навестить маму.

Было сыро, за окном хлюпало и чавкало — снег таял, в лужах сверкало солнце. Зима как будто выдохлась и ушла в самый неподходящий момент, перед Новым годом. Вороны, вернувшиеся с полевых кочевий на удобные поселковые крыши и столбы, раскатисто драли глотки в синем сумраке. Снова низовой туман, совсем как осенью. Повисел, сонно покачиваясь, раскис и истаял, пока Топилин пил чай у окна. Утро как утро. Но душа не на месте. Томило неясное предчувствие. Завтракая и одеваясь, выглядывал поминутно в окно. Будто ожидал там что-то необычное застать — например, как тянутся к нему в молочном воздухе пальчики Робина Бобина.

Позвонив маме, насторожился: голос ее звучал напряженно. Но ехать все равно нужно. Не стал расспрашивать.

Мама встретила молчаливыми объятиями в холле. Пряча глаза, пригласила на кухню и сразу отправилась туда сама, слишком прямо держа спину, слишком широко развернув плечи. Топилин сразу все понял. И снова — не стал расспрашивать. Мелькнула подленькая мысль — сделать вид, что не догадался. Посидят на кухне, поболтают, почаевничают. Он скажет:

— Все, мам, мне пора.

Она скажет:

— Звони почаще.

Он, целуя в щеку:

— Непременно.

И вот за ним закрывается дверь, он бежит по лестнице, не дожидаясь лифта. Обхитрил Зиномонстра. Из-под носа ускользнул.

Сидели на кухне за полуприкрытой дверью. Чай. Фейхоа, перетертая с сахаром. Лакомство, которое ей удается всегда, поскольку испортить невозможно.

Расспросы те же, что по телефону: где обретается, в гостях у кого или в пансионате, скоро ли в город вернется и как собирается с Антоном улаживать конфликт… Голос немного осип. Было заметно по ее осунувшемуся лицу, в котором уже проглядывала эта каменная непререкаемая решимость, что последние ночи она спит вполглаза. Караулит. Ночью караулит и днем.

— Ты не подумай, Саш, я не подгоняю. Но сколько ты собираешься еще отсиживаться?

А сама прислушивалась к происходящему в глубине квартиры.

— Не знаю. Надеюсь, что недолго. Пока не с чем возвращаться.

В квартире, казалось, ничего не происходило. Ровным счетом ничего. Топилин тоже прислушивался.

— В каком смысле?

— Ну… не с чем пока возвращаться. Скажем так, идет процедура банкротства. Как-то так, мам.

Марина Никитична еще какое-то время смотрела на сына, будто ждала продолжения.

— Никогда не любила твои бизнесменские аллегории. Ты на человеческий язык можешь перевести?

Но в комнатах стукнула дверь, и тут же человеческий перевод перестал волновать Марину Никитичну. Она вся превратилась в слух. Ничего — тишина. Они продолжили свою ломкую беседу.

— Не придумал, во что вложиться, когда в город вернусь.

— Это снова аллегория? Или ты теперь про бизнес?

— Про бизнес. И не только. Ты как-то разделяешь, а оно ведь на самом деле не делится.

— Очень неожиданно это у тебя, сынок.

— Ты ведь не станешь поминать кризис среднего возраста?

— А?

— Кризис среднего возраста…

— Саш, какой к черту средний возраст, какой кризис… Что за ширпотреб? Ты что сейчас читаешь, кстати, можно узнать?

— Ладно, всё. Проехали… Коротко говоря, так. Только ради того, чтобы разобраться с Антоном, возвращаться бессмысленно.

— Чаю подлить?

Марина Никитична сама не заговорит о приступе. А Топилин не может себя заставить. Никогда не мог: все равно что заставить себя не дышать. Физически невыполнимо — вытолкать наружу эти слова. Кажется, первым же звуком поперхнется насмерть. Безжалостное «З» проткнет нёбо, как рыболовный крючок, и — рраз! — выдернут его, как сонную плотву из проруби, кровожадные зинобоги, забавляющиеся подледной рыбалкой.

Он попробовал растормошить в себе сыновние чувства: нужно остаться, Саша, помочь маме, она хотя бы поспит… Бесполезно. Там, где, вынырнув из тихого болотца, восходила испепеляющая Зинаида, сыновние чувства выгорали прежде всего. И возрождались не раньше, чем наступал спасительный закат. Обычно Топилин умел себя заставить помочь Марине Никитичне хотя бы в последний момент. Но не сейчас. Совсем, совсем не ко времени.

В холле послышались знакомые шаги.

— Саша?! — вскрикнула Зинаида. — Ты здесь откуда?

Остановилась в дверях как вкопанная, раскинув руки и даже присев немного. Недоумение, испуг. Как будто открыла шкаф — а там Топилин… Подозрительно оглядела кухню.

— Надо же… Са-а-аша…

Уже то, что она обращается к нему вот так — сама, в полный голос, — было вопреки заведенным правилам. Противоестественно. А она еще и смотрела в упор. Своим недоумевающим пристальным взглядом.

— Когда ты? Я и не видела.

Медленно выпрямилась. Руки опустила плетьми и стояла задумчивая, с выражением глубочайшего потрясения.

— А я сижу не пойму: вроде сквозняк был, а вроде нету.

В лице Зинаиды, как и в лице Марины Никитичны, свершились положенные перемены. У Зинаиды они с обратным знаком: ее лицо с началом приступа делалось необычайно подвижным. Как пластилин в неугомонных, ищущих конечную форму пальцах. Она не гримасничала. Еще нет. Но мимика уже сделалась нарочитой, излишней. Не осталось и следа от той умиротворенной, глотающей зевки Зинаиды, которую он наблюдал в гостях у Воропаевых.

Судя по всему, уже скоро. К завтрашнему утру — точно.

У Марины Никитичны к тому времени лицо осунется еще больше. Под глазами расползутся тени, скулы выступят, в уголки губ врежутся морщины. Так и войдут в очередной ступор — последовательно и неуклонно меняясь в лице: одна до отрешенности подвига, другая — до отрешенности вещи.

В юности он ненавидел эти маски. Трудно было сказать, какую больше.

— Зина, Саша приехал нас проведать, — сказала Марина Никитична подчеркнуто спокойно, будто ничего не происходило. — Я тебя предупреждала, помнишь? Он звонил.

Промолчала. Шагнула к столу, шаркнув тапком на хромой ноге. Посмотрев на Марину Никитичну так, будто вспомнила что-то бесконечно важное, Зинаида подошла к застекленной двери балкона. Встала там, приподнялась на цыпочки. Какой-то звук, прилетевший со двора, привлек ее внимание.

Отвернувшись, Топилин цеплял ложечкой фейхоа из розетки, тщательно слизывал.

— Я в клинику уже позвонила, — шепнула Марина Никитична. — Палату и машину с бригадой я заказала. На вечер. Они раньше не могут нас забрать. Что-то с машиной. Чинят. Да нам раньше и не понадобится.

Промолчал в ответ. Что говорить? И так ясно.

Доведя до сведения сына текущую сводку событий, Марина Никитична подлила себе чаю и подложила фейхоа в розетки: на какое-то время следовало занять себя чем-нибудь.

— Какая прелесть! — умильно пропела Зинаида. — Прелесть!

Видны ей были, скорей всего, крыши соседних низкорослых домов, ощетинившиеся телевизионными антеннами, и угол двора за спортивной площадкой.

— Как они, ах! Ломтики снега. Прелесть. Какая прелесть. Прямо с веток. Я тогда сказала: мне все равно, все равно. Все равно… Это же рябина, наверное. Рябина. Вон, грозди — вот и вот, и там… Я сказала: все равно, мне все равно! Ах! Как падают. Прелесть какая, смотрите, смотрите.

Эта часть, собственно, и была самой жуткой в ее метаморфозах перед приступом: Зинаида становилась лихорадочно-восторженной. Начинала восхищаться всем, на что падал взгляд. Из нее вырывались ворохи слов — хоть и сбивчивые, скомканные наползающим бредом, они не были еще бессмысленны, к ним невольно прислушивался, втягиваясь тем самым в расставленную ловушку. Самой опрометчивой глупостью было — слушать и гадать: она еще здесь или уже там…

— Мариночка, Мари-и-ина! — Зинаида выбросила руку в строну стола, вверх ладонью. — Иди скорей, посмотри на эту прелесть. Иди, иди. Марина!

Пальцы быстро сгибались и разгибались — будто билась выброшенная на берег плотва. Марина Никитична отхлебнула из кружки и поднялась. Подошла к Зинаиде, встала бок о бок.

В парном силуэте было что-то съедобное. «Мороженое, — подумал Топилин. — Рожок с двумя подтаявшими шариками». И мысленно выругался: нашел время…

— Видишь, видишь?! Вон! — шептала Зинаида. — Вон там. Я всегда говорила. Вон там. Видишь?

— Вижу, вижу, Зиночка, — сказала Марина Никитична и погладила ее по спине.

Резко отмахнувшись, Зинаида отбросила руку Марины Никитичны. Для верности дернула несколько раз локтем в пустоте, громко сопя. Похлопала себя по плечу, отряхнула. От лоджии при этом ни на секунду не отвернулась.

И снова как ни в чем не бывало Марина Никитична возвратилась к столу.

— Чаю, говорю, подлить?

Она включила электрический чайник и осталась стоять возле него — чтобы Зинаида не опрокинула, если продолжит размахивать руками.

«Нужно все-таки что-то сказать», — подсказывал себе Топилин.

Но Марина Никитична, как часто случалось, опередила сына.

— Я справлюсь, как всегда. Не терзайся. Всё будет хорошо. К тому же Хорватов обещал в случае экстренной необходимости выслать бригаду на личной машине. У него большая.

— Я могу, если надо, — промямлил Топилин.

Марина Никитична перебила.

— Я сказала ему, что тебя в городе нет. Всё будет хорошо, Саш. Не в первый раз.

Он ушел через двадцать минут, когда по тишине, сгустившейся возле стеклянной двери, стало понятно, что Зинаида — как всегда, не прощаясь — отправилась дальше по своей невидимой чаще, наводненной чудесами и ужасом, — то ужасом, то чудесами, которые будут мелькать перед ней и кружиться, пока не погаснет свет.

Оставив за спиной квартиру с двумя пожилыми женщинами, у одной из которых вот-вот оборвется сознание, Топилин мчался назад, в «Яблоневые зори».

«Санитары, палата, всё будет хорошо».

В один из приступов, вместо того чтобы восхищаться и лепетать без умолку, Зинаида принялась танцевать. Как на дискотеке.

«Не мой это подвиг, мама. Что тут непонятного? Не мой!»

Столько раз хотел высказать ей — а лучше выкрикнуть эти нехитрые грубые слова. Так и не собрался, не выкрикнул. Сначала робел перед ней. Позже — ее жалел. А потом поздно стало: взрослый мужик, бизнесмен и так далее. Какая разница, что ты думаешь обо всей этой зинаиде. Знай башляй, не нервничай… Впрочем, куда там — выкрикнуть. Прошипеть. Всегда оставался в этой истории ящеркой, которую придавило рухнувшей глыбой. Уже и хвост откинул, и в струнку вытянулся, а все равно не выползти никак.

На въезде в поселок, у самого шлагбаума, встретил Шанина. Тот менял колесо на своей «Инфинити». Куртку снял, остался в одном свитере. Встал так, что незаметно не прошмыгнешь. Топилин подъехал, Шанин разогнулся, уперев руку в поясницу. Узнал — и сходу разговор затеял, не дожидаясь даже, пока Топилин остановится и опустит окно.

— Не ожидал тебя здесь встретить.

— Сам-то какими судьбами?

— Да так, — замялся Шанин. — Расскажу. Ты-то что тут делаешь? Я слышал, вы с Антоном разбежались? Столько лет вместе… Что не поделили? Слышал, женщина замешана. Не поверил. Чтобы два взрослых мужика… Что случилось, Саш?

— Да ничего, Саш, — Топилин, как и его собеседник, продолжал держать приветливую улыбку. — Видимо, время мое подошло. Устал под Литвиновыми ходить. Когда-то нужно и свое собственное начать.

Шанин потянулся, чтобы пожать ему руку, но вспомнил, что руки грязные, и вместо этого по-сталински повертел ладошкой.

— Правильно мыслишь.

На заднем сиденье «Инфинити» поднялась лохматая морда Берга. Сверкнул на людей задумчиво пуговичными глазками сквозь шелковые завитушки и отвернулся.

— А этот что у тебя делает? — удивился Топилин.

Шанин посмотрел на Берга, наклонил голову, посмотрел под другим углом.

— Да понравился. Себе забрал.

— Как забрал?

— Мне вообще-то тут цех швейный толкали, — продолжил Шанин. — Но он мне на хрен не впал, этот цех. В черную работают. А я с криминалом дел не имею, ты знаешь. Но, — он развел руками, — большой человек толкал. Погонистый. Неудобно было сходу отказывать. Пришлось приехать, посмотреть, сделать вид. Скажу, экономически нецелесообразно. Посчитал мощности, оценил логистику… в общем, наплету по-умному. А этого, — он ткнул себе за спину. — Забрал. Раз уж у них распродажа. Добрый волкодав. Только грустный.

Берг так и сидел, уставившись на дорогу. Топилин представил себе, какой праздник победившего бета-самца разразится в ближайшее время у Боба — морду его пятнистую, сияющую, с вывалившимся в блаженстве языком представил. И засмеялся.

— Ты чего? — подмигнул Шанин.

— Я теперь часто смеюсь. Не обращай внимания.

— А, у меня тоже было, — Шанин кивнул понимающе. — Когда первую партию собственного производства распродал, я тогда ржал как ненормальный, остановиться не мог.

«Понимаю, Саня. Понимаю. Слышал бы ты, как я твою историю на этих дачах рассказывал».

— Давай-ка я тебе с колесом помогу, — предложил Топилин, вылезая из машины.

— Спасибо, добрый человек. Спина долбит, сил нет. Поехал без водителя. А тут колесо.

Работы с колесом оставалось немного: гайки подкрутить, бросить пробитое в багажник.

— Антон тебя ищет, — сказал Шанин, когда прощались.

— Знаю.

— Он, кажется, всерьез тебя ищет. Ты бы перепрятался куда подальше, раз уж такой у тебя расклад.

— Да я не то чтобы, — начал Топилин и понял по ироничному взгляду Шанина, что тот все равно не поверит.

«Нет, но когда-нибудь я же съеду отсюда. Весной, например. Тут осталось-то… Зимовать так зимовать».

Не успел Топилин распихать привезенные пакеты, позвонил председатель и спертым голосом пригласил в гости. Очень, очень нужно поговорить. На очень, очень серьезную тему. И Топилин отправился к председателю по промозглому, покрытому серыми снежными струпьями поселку. Лучше уж Рудольфович, чем плешивый теннисный мяч — и ехидно молчащий мобильник: «Будешь ждать маминого звонка или сам позвонишь? Сейчас позвонишь или попозже? А зачем ее дергать, она сама наберет, когда ей будет удобно…»

Едва свернул в проулок, из которого видна поселковая трансформаторная подстанция, увидел Рудольфовича. Поминутно заправляя сползающие волосы за уши, тот вышагивал перед подстанцией нервным пританцовывающим шагом. Не усидел дома. Поджидал. Топилин уже догадался: это Шанин его так растревожил. Заметив Топилина, Рудольфович двинулся навстречу.

— А нас продают, — выдохнул, подходя.

— Ух ты.

— Да! Ни слова, представляете, ни слова, ни полслова, ничего… не предупредил, — голос его дрожал. — Приехал, говорит: человек подъедет, будет цех смотреть. Хочу ему продать.

Они дошли до трансформатора, свернули к дому Рудольфовича.

— Я тут ишачу… даже не обсудил со мной, представляете… И Жанна Константиновна уже настаивает, чтобы в Любореченск вернуться. А сменить меня некому. Совершенно некому. Тут же всё рухнет. Новый хозяин, всё по-новому. Всё прахом пойдет. Что делать, Антон Степанович?

Топилин поморщился: быть Антоном уже надоело, но как окончить игру, он не знал.

Шли молча до самых ворот.

— Как же? — сказал он, взявшись за ручку. — Как же мне уехать? Мало того, что оставить не на кого, так тут еще, — глаза его увлажнились.

В доме, пока Рудольфович отправился на кухню накапать себе корвалола, к Топилину, схватив со стола пустую конфетницу, подлетела Жанна Константиновна:

— Ведь мы так никогда, никогда отсюда не уедем, Антон Степанович, — шептала она испуганно. — Дважды отменяли. Если и сейчас, точно уже не уедем. Мы тут навсегда, понимаете? Навсегда в этой дыре проклятущей.

Хлопнула дверь холодильника, и Жанна Константиновна отскочила от Топилина с проворностью, которой он никак не ожидал.

— Да не купит Шанин, — успел проговорить он в ответ, почему-то тоже шепотом, но его уже не слушали.

В зал вошел Рудольфович и тихим, но твердым голосом пригласил Топилина пройтись по цеху. Еще раз взглянуть.

— Иван Рудольфович, да что там смотреть-то опять?

— Очень вас прошу.

Согласился. Не тот настрой, чтобы спорить с человеком, пахнущим корвалолом. Не сегодня.

— Если недолго…

— Там сейчас обе смены, — рассказывал по пути Рудольфович, стараясь скрыть волнение. — Большой заказ.

Боб был взволнован не меньше председателя. Семенил туда-сюда по касательной мимо Брины, свернувшейся косматым колечком посреди двора. Невыносимая догадка щекотала его бесхитростную дворняжечью душу.

В карликовом вестибюле, как обычно, — чистота и порядок. Стенгазеты.

Проходя мимо, распознал вдруг свою физиономию на нарядном ватмане, в самом центре, на фото с председателем и его женой. Фотографировал Евгеньич, по просьбе председателя. Топилин опешил — как если бы напоролся на свое изображение, истыканное ведьмиными булавками.

— Они все, в общем, хорошие, — говорил Иван Рудольфович, поднимаясь по лестнице впереди Топилина. — Не идеальные, конечно. У всех своя история. Кто-то в принципе не приспособлен к жизни в большом городе. Ну, не приспособлен. А здесь здоровая атмосфера, хорошо платят.

Наверху, в рабочем помещении, шум плотнее, чем в прошлый раз. Столы с машинками заняты все, кроме одного.

Евгеньич отрывисто и деловито пожал руку Ивану Рудольфовичу. Потом растопыренная пятерня взмыла вверх в широком разудалом замахе, зависла для пущего эффекта и звонко впилась в подставленную Топилиным ладонь.

— Сереже у нас нравилось, — сказал председатель, придвигаясь поближе. — Думал, что тут можно улучшить, всегда же есть, куда развиваться.

Председатель подходил все ближе. И вроде бы не подходил — не перебирал ногами. Будто вибрацией его прижимало.

— Теперь явился этот тип. Омерзительный. Глаза будто в душу плюют. Я ведь чувствую людей, Антон Степанович…

А работнички уже смотрят открыто. Зыркают с нескрываемым интересом, отрываясь от замолкающих «Зингеров». Он для них потенциальный покупатель. Основной, оказывается, претендент. Ходил-ходил, присматривался — теперь конкурент ему объявился, нужно решать.

Топилин заметил, что одна из женщин: лет за сорок, с одутловатыми рыхлыми щеками, будто склеенными из папье-маше, — особенно подолгу задерживает на нем взгляд и потом не сразу, копотливо возобновляет работу. Взгляд не такой, как у остальных. Что-то не так с ее взглядом. Сразу не разберешь… Подруга напротив прыскает себе в плечо. Странно.

— Мне, Антон Степанович, просто жалко. Столько вложено. От всей души.

Та, с клееными щеками, посмотрела совсем уж откровенно, смерила взглядом с головы до ног.

— Вы, Антон Степанович, когда-нибудь катались по настоящему полю в настоящих санях? Здесь можно устроить. Вот только снег снова выпадет…

— Что?

— В санях.

— И с реальным баяном! — хвастливо добавил Евгеньич, наклоняясь всем корпусом из-за председателя.

Ноги у Топилина сделались ватными. Лампы, качнувшись, уставились ему в лицо.

— Имя? Фамилия? Отвечай, скотина!

Если садануть дубинкой поперек спины, ноги подкашиваются, а руки вскидываются вверх: рефлекс.

Металлический стрекот отяжелел и оборвался.

— Пойдемте-ка на воздух, — председатель заботливо поддержал его под локоть. — Совсем нехорошо? Давайте, давайте.

Антон его ищет.

А Зинаиду везут к Хорватову.

— Сереже тоже в первый раз нехорошо стало. Это поначалу. От шума, наверное. Тонкая натура. И надышали к тому же. Откройте окна, что вы, в самом деле?! Потом привык, ничего.

Они сидели на лавочке во дворе, наблюдая за тем, как Боб — ликующий и, кажется, даже подросший, стоит с высунутым языком над Бриной и тихо поскуливает. Над крышами и деревьями расползался мучнистый зимний туман.

— Вы бы подумали, Антон Степанович, правда, — вкрадчиво начал Рудольфович. — Здесь хорошее место. Рентабельность по известным причинам… сами понимаете. Цену хозяин не ломит. Сведу вас. Вы же состоятельный человек, Антон Степанович. И, знаете, я еще ведь о Сереже думаю… Ему очень здесь нравилось. Он почти уже все освоил. Вы бы, в самом деле, Антон Степанович, в память о Сереже…

Топилин молчал, разглядывая Боба. Привалило счастье заморышу. Глазки подкатил. Шерсть торчком.

— А как он будет на Брину взбираться? — перебил Топилин Рудольфовича.

— Что, простите?

— Я говорю, как он на Брину будет взбираться? Разве что с бордюра. А?

Рудольфович выглядел потерянным.

— Д-да, — ответил он. — С бордюра.

— Да. Как же еще.

Поначалу мутило. Но потом привык. Сосредоточился. И мутить перестало. Жить-то надо. А как же. Талантливый человек. Почти освоил. Производственные тонкости. С людьми сошелся. Вон какие портреты понаснимал — хрен кого узнаешь. Умел с ними общий язык находить. Уж здесь-то как не найти? Когда такой учитель — с чистым тургеневским. Подался. Чего б не податься. Талантливый человек податлив во всем.

«Евгеньич, — говорил Сережа, хмуря бровь. — Вы бы наконец наладили обзвон клиентов. Чтобы всё заблаговременно, чтобы можно было спокойно планировать. А то они звонят, когда им приспичит. Позавчерашний день, Евгеньич! И когда наконец вы соберете коллектив? Когда в последний раз собрание проводили? Только не нужно опять про завалы. Нормальный график, в выходные никто не работал».

— Слушайте, вы бы не подпускали его к Брине, — сказал Топилин, указывая на Боба.

Умолкший Рудольфович напряженно что-то обдумывал.

— Нет, правда. Наплодят ублюдков.

Топилин подошел к Бобу, который так и стоял с высунутым языком над флегматичной ирландкой, наклонился и, схватив его за вздыбленный страстью загривок, швырнул с размаху в сторону ворот. Не издав ни звука, Боб пролетел над двором, уверенно приземлился на четыре лапы и в несколько упругих рывков унесся прочь. Будто только того и ждал. Даже в преддверии счастья не оставляла его мучительная уверенность: не бывать, не бывать, не бывать…

— Я пойду, дражайший Иван Рудольфович, — сказал Топилин, сунув руки в карманы и оглядев похожий на обрубок гусеницы дом. — С наступающим.

Ночью туман загустеет, прижмется к земле. Чуть подморозит — и все вокруг затянет ледяной кожицей — каждый пупырь, каждую щелку. Ни ездить, ни ходить. Одни аномалии сгоняют с насиженных мест, грохочут, буянят, заставляют искать пятый угол. Но эта сама себе тихенький пятый угол, и можно не суетиться и с полным резоном ждать, пока распогодится.

Топилин лежал под тремя одеялами, опустошенный и маленький, пытаясь заснуть. Нужно было позвонить маме, расспросить о Зинаиде. Но делать этого не хотелось — а мама на такие вещи не обижалась.

Кто-то напевал снаружи. Мычал, вернее, — неразборчиво, но с чувством. И метла знай себе: ширь-ширь, ширь-ширь. Больше некому — сосед Сёма. Затянул себе под нос про родные просторы, пока марафет во дворе наводит.

Топилин долго терпел его мелодичный мык, но потом все же вылез из-под одеял, выглянул в окно. Так и есть, Сёма — расчищает от стылой грязи дорожки.

Он надеялся отлежаться. Подождать, пока Сёма закончит, уйдет в дом. Но мочевой пузырь протрубил подъем, пришлось вставать и бежать во двор.

— Я уж думал уходить, — приветливо крикнул сосед, когда он трусил мимо него к сортиру.

Топилин отмахнулся — мол, погоди, не до тебя.

Вернувшись, сполоснул пальцы в бочке, вытер об зад лыжных штанов, потом под мышками, о свитер. Подошел. Пожали руки над забором. У Сёмы ладонь большая, жесткая. Будто корягу пожимаешь.

Туман растекался, казалось, совсем невысоко над крышами. Было тихо. Только в глубине поселка, из какого-то преждевременно загулявшего дома, доносилась музыка — гнусавый, надрывно кривляющийся шансон.

— С Сережей не созванивались, нет?

— Нет.

— На Новый год-то будете созваниваться? Поздравить там друг друга…

— Будем, конечно.

— Ты ж не забудь про меня сказать.

— Скажу, базара нет. Помню.

Топилин смотрел на соседа и думал: «Вот если вникнуть, человек-то, скорей всего, положительный… Наверняка не лодырь и вряд ли мерзавец. И чем так уж плохи наши с Сёмой куркульские добродетели? Да ничем. Ну ничем абсолютно. И Аверкампу наверняка бы понравились, пустил бы нас покататься по своему меланхолическому льду… А ведь нервирует, гад, до основания!»

— Что ж, — предложил Сёма. — Накатим по маленькой?

Топилин послушно пожал плечами.

— Накатим.

— Давай здесь пока. Тебе ж не холодно? Ну, и мне. Здесь хорошо. Я люблю на воздухе.

Приговаривая: «С такой зимой скоро почки на деревьях полезут, вот увидишь», — Сёма вынул из внутреннего кармана куртки початую бутылку армянского коньяка. Разлил в стальные походные рюмки. Влез в самые недра куртки, достал «Сникерс».

— Будем! — скомандовал Сёма.

— Будем, что ж. Это довод.

Коньяк был грубоват, но в меру.

Не сговариваясь, шумно потянули ноздрями. Воздух был мокрый, на носах отрастали прохладные капли. Приходилось обтирать. Сёма делал это резким коротким движением, будто отщипывал от носа лишнее.

— Жалко, мало, — сказал он, поставив бутылку себе под ноги.

Топилин уловил намек.

— Да есть вроде еще, — буркнул он. — Есть у меня.

— Под настроение можно и выпить. Я так понимаю.

Он сощурился в сгустившиеся сумерки.

— Хотим со свояком на земле обосноваться, а жены упираются. Но это дело поправимое. А ты как?

— А я городской.

— Ну, это тоже дело поправимое.

Вторую Топилин выпил уже по-настоящему, придержав вот рту перед тем, как глотать. У коньяка был легкий привкус стали. От шоколадного батончика отказался.

— У брата спиногрызов-то двое. Дочка замужем, сами живут. Сын вот тоже собрался. У меня один сыночек. Двадцать три стукнуло, а никак по жизни не пристроится. Все бродит, бродит с одной работы на другую. Что-то выкруживает, — Сёма постучал пустой рюмкой по столбику забора. — Что, может, сразу по третьей? Чтоб хотелось и моглось… Или как там?

— Да так, так.

— У самого-то дети есть?

И тут над ними раздался птичий клекот. Негромкий и отрывистый, на два гортанных слога. Мужчины замерли. Какое-то время смотрели друг другу в глаза, потом задрали головы вверх, прислушиваясь.

— Поздно ведь, зима, — прошептал Сёма.

Скрытая туманом стая приближалась медленно. Перекличка заканчивалась, они ненадолго замолкали и начинали снова, ближе и отчетливей. И было в этих приглушенных звуках всё: испуг молодых, и сдержанная мощь бывалых, и зов, и прощание, и мечта об удачной стоянке, и отчаяние тех, кто устал, и радость преодоления. Сама жизнь, опасная и восхитительная, клекотала у них над головами. Казалось — вот же, руку протяни.

— Зима, — голос у Сёмы дрогнул. — А они летят.

Стая проплыла — близкая, но невидимая. В какой-то момент Топилину показалось, что он услышал, как шелестят маховые перья. Проплыла, и все стихло. Только шансон гнусавил на окраине поселка.

Они выпили.

— Так ты Сереже-то позвонишь? Мне бы определиться.

И смахнул очередную каплю с носа.

— Да умер Сергей, — сказал Топилин. — Умер. Давай-ка, налей. Помянем.

Коляша уехал неожиданно, днем тридцать первого декабря. Позвонил, сказал:

— Слушай, Сань, тут начсклада пришел, документы мои принес. Он с женой, блин, поругался, хочет из части на вечер свалить. Отмазка ему нужна. А документы, прикинь, вчера еще были готовы. Все печати, всё. И к Яшке тут нашли, кого приставить…

— Сейчас буду, — ответил Топилин. — Отвезу вас на вокзал.

И он отвез Коляшу с прапорщиком на вокзал. Прапорщик был мрачно пьян и молчалив — доругивался мысленно с женой. Мимо скучающих ментов, сквозь заверещавшую рамку, Топилин пронес вещмешок с дембельскими пожитками.

— Дембель не должен поднимать ничего тяжелее ложки, — напомнил Топилин Коляше.

В вещмешке форма и альбом, чему там еще быть. Коляша показывал ему однажды — так себе альбом, но фотографии Коляши, гарцующего на Яшке, вышли отлично.

Маскарадный костюм полковничихи, поразмыслив, Коля забирать не стал: «В Светлогорске не поймут». Прапорщик и на вокзале оставался на связи с супругой и к Топилину с Коляшей не проявлял ни малейшего интереса. Ни с того ни с сего хмыкал, выхватывал руки из карманов бушлата, часто убегал покурить. При прапорщике они заговорщически молчали. Коляша всем своим видом намекал: не буду же я при нем расспрашивать тебя про бойков. Топилин всем своим видом намекал в ответ, что понимает Коляшины намеки. Однако стоило прапорщику отправиться на очередной перекур, их настигала непреодолимая неловкость. Говорить почему-то и наедине оказывалось не о чем. Самого Топилина байки о бойках больше не вдохновляли, а Коляша только и мог, что чихвостить полкана с его полканшей, из-за которых он теперь встретит Новый год в поезде.

В зале ожидания дремала группа граждан несвежего вида. Их и рассматривали, да еще табло движения поездов с несколькими заполненными строчками.

Простились нескладно на виду у сопровождающего лица, которое маячало неподалеку, докуривая стотысячную сигарету. Толком ничего не договорили, потеребили друг друга за плечи — и Топилин отвез прапорщика на проспект Рихарда Зорге, выслушав по дороге подробный доклад о жирной гадине, которая даже в Новый год не может, чтоб не подосрать.

В поселок вернулся часам к десяти.

Оставалось пережить Новый год. Топилин устроился поперек кровати, раскупорил бутылку «Наполеона» и запустил на ноутбуке купленный заблаговременно, на «хакерском» развале, сериал «Homeland». Кино было, по всему видать, хорошее, но на первой же постельной сцене Топилин выпал из сюжета и спустя какое-то время поймал себя на том, что ни аза не понимает в тамошнем хомланде: кто враг, кто наш сукин сын — и кому вручат «Пурпурное сердце».

Выключил, взялся за проверенный теннисный мяч. Но мяч первым же броском отправился в форточку в направлении Большой Медведицы, Топилин оделся и вышел покурить.

Отойдя подальше от калитки, он обернулся и оглядел предлагаемую систему координат.

Раскинувшийся перед ним поселок, в честь праздника не отключенный на ночь от электричества, парадно сверкал окнами. Уже рвалось откуда-то заполошное «ура». Топилин посмотрел в направлении конюшни, где незнакомый ему боец в/ч 31278 поминал и в хвост и в гриву сивого прапора, которому приспичило в Новый год отправить конюха на дембель. Дизель рычал, но в Коляшином домике было темно.

Целина между поселком и вертолетным полем жиденько выбелена вчерашним снегом.

Фонари воинской части рассыпали мерцающие крестики по чернильному краю.

Чуть дальше военный городок отстреливался от темноты ракетницами и фейерверками.

— А… ну и звездное небо над головой. Вон как повылезло.

Докурил, пустил струю на изрытую конскими следами тропу. И двинулся обратно. Здесь — явно не лучший вариант. Предстояло отыскать-таки точку, в которой можно отсидеться.

В городок въехал запросто, той дорогой, о которой рассказывал Коляша. Между котельной и техпарком забора действительно не оказалось. Выключив на всякий случай фары — не хватало объяснений с новогодними военными, что он тут делает и кто он такой, — проехал краем огромной подмерзшей лужи, обогнул котельную и через минуту остановился в переулке, выходящем на площадь перед офицерским клубом. Встал на темной стороне, выключил двигатель.

Прокатилось над крышами «ура». Фейерверки цветасто разодрали небо. Сгорели пущенные им вдогонку огненные головастики.

Пришло сообщение от Коляши: «С наступившим!» «С наступившим, дружище, — набрал в ответ Топилин. — Как-нибудь нагряну. Бо ёк порядку».

Топилин закурил, приспустив окно.

С балкона, скрытого от него деревьями, отстрелялся последний припозднившийся фейерверк. Патрульные чокались шампанским на ступеньках клуба.

За углом, в ярком свете фонарей, перед ним распахивалась небольшая площадь. Пятиэтажки и офицерский клуб. Из подъезда, чуть не налетев на топилинский «Тигуан», выскочил военный. Без знаков различия, в одной тельняшке. С пятикилограммовым мешочком сахара в руке.

— О-о-о, сейчас чайку попьем! — приветствовали его с балкона, скрытого от Топилина деревьями.

17

Девяносто шестой встречали вместе: бывшая семья плюс Зинаида.

Саша не ожидал, что такое возможно. Отец уже укоренился в новой семье, родители общались редко и трудно. К тому же Зина… Но отец мамино предложение о совместном Новом годе принял почти без колебаний — перезвонил в тот же день и сказал, что согласен, продукты привезет заранее, с них только елка.

Так и было. Он затащил в дом груды одинаковых пакетов, из которых на застиранную скатерть высыпались закрома одного из гастрономов на Садовой. Мама вежливо интересовалась:

— Артишоки? Это вкусно? На что похоже?

Отец бойко отвечал про артишоки, объяснял про настоящее и ненастоящее шампанское, про фуа-гра.

— Вот, в треугольных банках. Это что-то!

Саша не слушал, но жадно наблюдал за посвежевшим, снова таким уверенным в себе и по-новому красивым отцом — Новый год пройдет быстро, где потом искать такого Григория Дмитриевича?

А праздника, как и следовало ожидать, не вышло. Все-таки папа и мама больше не были папой и мамой. Ничто не было прежним, и Саша не понимал — зачем притворяться. Из собравшейся за столом четверки лишь побитый жизнью Зиноид, вернувшийся в привычное состояние тихой зажатости, выглядел естественно, вполне справляясь с поставленной задачей: не драматизировать, держаться непринужденно, что было, то было, всё в прошлом и возврату не подлежит.

Весь вечер Зинаида приветливо улыбалась столовым приборам и шепотом смеялась шуткам отца. Григорий Дмитриевич сказал ей несколько фраз: поинтересовался здоровьем, похвалил прическу и попросил передать горчицу к холодцу.

«И как ему удалось натаскать эту каменную дуру на роль? — в который раз горячился Саша. — Чем, чем в ней можно было увлечься? Ну чем?»

Дабы избежать натянутых пауз: сын молчал, сославшись на то, что до сих пор не очухается от армии, бывшая жена хоть и старалась развить безобидные общие темы, быстро выдыхалась, — Григорий Дмитриевич принялся вспоминать забавные истории, приключившиеся с ним в бизнес-поездках. Анекдотов о новых русских он знал великое множество и рассказывал их с лукавым огоньком в глазах — мол, я ведь и сам без малого новый русский, кто бы мог подумать!

Отцу было радостно и удивительно от того, что можно, оказывается, так, можно, — что он так смог: начать жизнь заново, совсем другую жизнь, о которой еще вчера ничего не знал, — и вот те раз, справляется со стихиями торгового бизнеса не хуже, чем справлялся со стихиями любительского театра, да будет светла его память… Я и не такое могу, смеялись его глаза. Он, кажется, праздновал свой собственный праздник — праздник зрелого удачливого мужчины, получившего от жизни свое.

«Но если честно, — напоминал себе Саша, давясь проклятым артишоком. — Вся его новая жизнь приключилась только потому, что он женился на Валюше. На Валечке-Валюше, ядреной бизнес-вумен. Взял в руки одно налаженное дело, раскрутил другое. Чего б не смочь. И я смог бы».

К тому времени Григорий Дмитриевич закончил с турецкими шмотками и коврами и занимался поставками сахара.

Сахарный дефицит, разразившийся в девяносто первом, держался в Любореченске долго. Григорий Дмитриевич хоть и вошел в бизнес поздновато, все же успел отхватить себе место под солнцем. Сыграл ва-банк — уговорил Валюшу выдать ему всё, что было в наличности, и не прогадал. «КамАЗ» сахара уходил с восьмидесятипроцентной накруткой, обороты можно было удвоить за несколько ходок.

Кроме Саши, своего артишока никто не доел. Так и пролежали, надкушенные, в тарелках.

Часов около двух Григорий Дмитриевич напомнил, что прямо из-за стола уезжает в деловую поездку, на Урал. Вскоре под домом раздался тирлинькающий автомобильный сигнал, и отец выскочил на улицу как был, в сорочке с закатанными по локоть рукавами. Саша вышел следом, якобы в туалет.

— Митрич, — услышал он в приоткрытое для вентиляции окно. — Валентина Олеговна сёдни моей звонила, пытала страшной пыткой: правда мы уехали или нет. Моя-то отпиралась, как партизан.

— Не проговорилась, нет?

— Не. Это точно. Я рядом сидел. Только, Митрич, если твоя, пока нас нету, опять приступится, моя же и сболтнуть может. Бабье дело такое, знаешь, языкастое.

— Вот что, Стасик, из гостиницы позвонишь ей, скажешь, что с меня магарыч, если будет язык за зубами держать. Для Вали мы с тобой уехали вчера, и точка.

После того Нового года Саша видел отца еще несколько раз. Веселый огонек вспыхивал, но не так ярко.

— Надо бы как-нибудь посидеть, а, сынок? — говорил отец торопливо и непременно добавлял: — Не сейчас. Дел по горло.

Сахар он гонял уже несколькими машинами, изредка — для контроля за водителями и поддержания деловых связей на местах — отправляясь на закупку лично. Начал строить дом, денег в кассе иногда не хватало, и Григорий Дмитриевич занимал под пятнадцать процентов в месяц у приятелей, тех самых, которые знавали его режиссером «Кирпичика» и лором Первой городской. Само собой, отдавал строго в срок. Что превратило его в кормильца многих бывших «кирпичников», располагавших свободной тысячей баксов и не умевших найти ей лучшего применения.

Весной того же года Григорий Дмитриевич решил купить джип. Попредставительней. Мог себе позволить. Присмотрел на авторынке свеженький «Хаммер» из Германии, с дополнительными опциями, без пробега по России. Заплатил продавцу полную сумму и забрал машину, но с условием, что покатается, присмотрится, — а через неделю, если машина ему не понравится, он ее вернет. Продавец, видимо, такое условие всерьез не воспринял — как и самого Григория Дмитриевича: все-таки внешне врач и театрал изменился несильно. А Григорий Дмитриевич покатался неделю и — надо же — пригнал «Хаммер» обратно. «Нет, — говорит. — Все-таки не мое. Не подходит. Забирай, как договаривались, назад, отдавай деньги». Продавец крутанул пальцем у виска, разнервничался и возвращать деньги отказался. Не кидаться же на него в драку. И Григорий Дмитриевич отправился к Данилу Валерьяновичу Палому, вору в законе, который присматривал за северо-западными районами Любореченска. Попросил рассудить его с нетвердым на слово продавцом.

Собрались в ресторане филармонии. Вор выслушал стороны, выпил-закусил и присудил продавцу «Хаммера» деньги вернуть, а машину забрать — согласно уговору. Тут подали десерт — а Григорий Дмитриевич сладкого не ел. Воодушевленный удачным для него исходом неприятного дела, решил подышать воздухом. Выходя из-за стола, бросил помрачневшему продавцу: «Какой же я был козел, что с тобой связался!» Ему казалось, так тоже можно — с грубоватой иронией и беззаботным смешком. Тут поднялся и вор в законе, остановил Григория Дмитриевича, вытер салфеткой рот, грустно покачал головой. Говорит: «Так ты, стало быть, козел? Я, стало быть, только что за козла вписался? Нехорошо, предупреждать надо». И не только свой приговор отменил, но еще и обязал Григория Дмитриевича выплатить ему кругленькую сумму в счет возмещения морального вреда.

— За такую подставу можно с тебя и по-серьезному спросить. Но я теперь добрый, так что радуйся.

Двадцатью минутами позже Григорий Дмитриевич, грустный и в стельку пьяный, сел в «Хаммер» и умчал от филармонии. На ближайшем перекрестке не вписался в поворот и на полной скорости влетел в угол главпочтамта. Подушек безопасности в свеженьком «Хаммере» из Германии не оказалось.

Сашиного отца проводили в мир иной под шепоток кредиторов, оплакивавших свои сгинувшие доллары. Деньги на момент его смерти оказались вложенными в товар, а его сахарная сеть — сотканной сплошь из предателей: оптовые покупатели, водители, посредники либо утверждали, что давно рассчитались с Григорием Дмитриевичем сполна, либо возвращали Валюше жалкие копейки. Палый скрупулезно взыскал с нее все, что следовало взыскать согласно вынесенного им вердикта.

18

К воротам подъехала громкая, как пулемет, колымага. Двери хлопнули, и в беззащитное первоянварское утро ворвались молодые резкие голоса. Человек пять парней и девушек.

— Хо-хо, вот это домина. В натуре, замок.

— Да ништяк. Только в сортир далеко.

— Так это только вначале.

— Да ты-то, ясно, после первой начнешь ссать, где стоишь.

— Райка, заткнись, сказал. Чё ты все нарываешься?

— Сам заткнись.

Прошлепав по луже, подошли к воротам. Голоса стихли, вернулась тишина, но уже не такая, как прежде, — изломанная и зыбкая, она только и ждала, чтобы рассыпаться окончательно. Нехотя Топилин разлепил глаза, оторвал голову от подушки и сделал глубокий вдох, раздумывая, крикнуть ли прямо отсюда: «Кто там?» — или все-таки спуститься к двери.

— По ходу, здесь живут, — услышал он знакомый голос, и сердце его подпрыгнуло.

Это был Влад.

Пока позвякивала сетка и гудели металлические листы ворот под весом перелезавшего через ограду человека, Топилин успел пересечь кухоньку, пригладил всклокоченные волосы — и замялся на пороге: нужно было сделать лицо. Не выходить же с физиономией пойманного воришки.

Влад стоял посредине двора: капюшон, как обычно, накинут на голову, руки утоплены в карманах объемной зимней куртки. Его приятели, осматриваясь, входили в отворенную Владом калитку. Девушки остались снаружи. Компания прибыла на старенькой, видавшей виды «девятке», дочерна тонированной, с обтрепанным Веселым Роджером на антенне.

— Привет, — сказал Топилин, запахивая полы стеганой безрукавки и, чтобы не расходились, скрестил руки на груди.

Смерив его холодным взглядом, Влад едва заметно наклонил голову к плечу, точь-в-точь как делала его мать.

— О! Это что за хрен? — громко удивился подошедший к Владу парень, изучая Топилина из-под натянутой на брови трикотажной шапки.

Голос как у взрослого мужика.

— Бомжара? — поинтересовался второй.

Влад молчал. Похоже, обдумывал сложившуюся ситуацию.

— Ты кто, братэлло? — обратился парень в шапке к Топилину.

— Помолчи пока. Воздухом подыши, — ответил тот и просительно посмотрел на Влада: выручай, неохота с твоими объясняться.

По взгляду понял: Влад его узнал. И — да, не просто вспомнил с похорон, знает больше. Наверняка соседи сообщили парню про побоище перед подъездом. И мать могла с ним поговорить.

«Шапка» тоже смотрел на Влада, дожидаясь подсказок: ввалить неизвестному или чуть погодя.

Компания притихла выжидающе. Праздничное настроение выключено, взгляды мрачнеют. Несколько секунд, пока тянулось общее молчание, были неприятны. Будто столкнулся со стаей вольных дворняг на безлюдном пустыре. (В глаза не смотрим. Проходим ровным уверенным шагом, еще немного, так…) Всего-то по пятнадцать-шестнадцать, от силы семнадцать лет. Тому — хмурому гномику — вообще больше четырнадцати не дашь. Вот ради чего все-таки стоит быть богатым, так это чтобы избегать таких пустырей.

Наконец Влад принял решение.

— Здесь, короче, подождите, — сказал он, повернувшись к приятелям. — Я в дом пойду. Хочу с этим, — капюшон качнулся, — кой-чё перетереть.

— Да кто это, Владька? — не удержался гномик.

— Слышь, а чё, нам туда нельзя уже? — откинувшись назад, «шапка» выпятил в сторону дома пах, оттопырив при этом карманы спортивных брюк спрятанными в них кулаками.

Заводился с полоборота. Горячий малый.

— Нельзя, — грубо, но по-прежнему негромко ответил Влад.

— Да с какого хера, Владя? Сам же звал. Что это за перец вообще, можешь объяснить? — стоя к Топилину боком, «шапка» выбросил в его сторону руку.

— Вла-адь, всё отменяется? — крикнула девчонка из-за ограды.

Топилин вздохнул. Не хватало еще с детьми в разборку встрять. Вернулся в дом.

— Керя, ты чё моросишь как укуренный?

Влад говорил вполголоса, через губу. Казалось, от дерганого приятеля его отделяет непроницаемая перегородка.

— Попросил как человека: здесь подожди. Видишь, накладка вышла. Объясню потом. Не хочешь ждать, заводи и сваливай. Сам доберусь.

И вот это Анна называла: «Владька уже взрослый совсем»? Жуть малолетняя…

Оставив дверь открытой, Топилин поднялся наверх: там кровать не прибрана.

Послышались быстрые шаги: «шапка» вышел за калитку.

Задернул покрывало на кровати, нервно хмыкнул.

Вскоре явился Влад, переставил стул от окна к простенку возле двери, сел, растопырив колени. Этот точно не стал бы у Юли конюшничать. И в сказки про бойков никогда бы не поверил.

— Как мама, Влад?

Его вопрос подросток проигнорировал, сам спросил:

— Давно здесь живешь?

— Ну… с битвы на Нижнебульварном. С октября.

Влад кивнул, помолчал, глядя в пол.

— А зачем? — он посмотрел на Топилина.

Скривив озадаченно губы, тот оглядел комнатушку — дескать, так сразу не скажу, нужно подумать. Отвечать не всерьез и невпопад воспрещается. Войдя, Влад успел воткнуть ему в голову проводок, и при первом же небрежном ответе последует удар током.

Поколебавшись, Топилин все-таки сел на кровать.

— Да так, — сказал. — Трудный период.

Влад снова кивнул. Ответ принят.

— Могу уехать, — предложил Топилин. — Вы тут погулять хотите?

— Уже не хотим. Я передумал.

Настаивать не имело смысла.

— Тебя там Антон искал.

— Пусть. Мне он пока не нужен.

Не церемонясь, Влад посмотрел на него внимательно и цепко.

— С переездом у вас все нормально получилось? — спросил Топилин, которому показалось, что разговор начал складываться.

Но Влад и на этот раз не ответил. У него были свои вопросы к Топилину.

— Еще долго здесь жить собираешься?

— Не знаю, — потянулся за сигаретами. — Ты не против, я покурю?

— Кури.

— Я понимаю, странновато выглядит. И, скажем прямо, невежливо. Вперся без спросу, завис тут… Ну, вот так. Как есть. Приношу извинения. Я готов уехать сегодня же, серьезно. Но если ты… как наследник… не против, то я бы еще ненадолго задержался.

Пожал плечом:

— Задержись, ладно. Только одежду его не носи.

— Хорошо, я… — Топилин потянулся к безрукавке, будто прямо сейчас собирался снять; не снял, но пообещал твердо. — Не буду. Извини. Ты прав. Конечно… Может, чаю? — он порывисто потянулся к электрочайнику, хлопнул по кнопке.

— Будешь уезжать, здесь всё оставь.

— Да. Хорошо.

Топилин пристроил пепельницу себе на колено.

— Ключ под бочку положи. Я сам потом разберусь. С его вещами.

«Девятка» коротко посигналила.

Решив, что Влад сейчас уйдет, Топилин заторопился.

— Влад, слушай, ты почему мне про маму не отвечаешь? С ней все в порядке? Может, это не мое дело, но…

Свалился в это «но», как в яму, — непонятно, как выбираться.

— Как знаешь, конечно, но…

Подросток встал, смахнув капюшон с головы, прошелся в несколько неторопливых шагов по комнате, оглядел ее, потрогал стол, спинку кровати, треснувшую чашку. Плащ-палатку, висящую на гвозде, оттянул от стены, отпустил. Губы поджаты. Показалось даже, взгляд потеплел. Что-то связано было у него с этим задубевшим куском брезента. Плащ-палатка была просторная, под ней легко могли укрыться от дождя двое — мальчик и взрослый мужчина, к примеру. А то и все трое — прижаться если потеснее. Топая под проливным дождем к автобусу. В одиночку можно было и вовсе усесться на скамейке во дворе, подоткнуть везде, подвернуть — и сидеть, слушать, как барабанят сверху капли… Постепенно брезент промокает, барабанная дробь становится мягче… Парень тосковал по отцу. Всеми силами старался задавить это чувство. Держался, сколько мог. Но и когда сознался себе в том, что не совладал (на новогодней вечеринке, что ли? похоже на то), — не позволил себе нарушить собственное табу, не решился… Придумал притащить с собой веселую компанию. Спрятаться за ними. Вдруг поможет. В крайнем случае нацедил бы из себя украдкой то, что Топилин в его возрасте выплеснул бы открыто.

Вскипел чайник. Громко отщелкнула кнопка.

Затушил сигарету, пепельницу убрал на подоконник.

— Тут папин ноутбук, — сказал Топилин, наклоняясь к сейфу. — Может, заберешь?

Вытащил ноутбук, смотал провод, Владу протянул. Тот принял молча.

«Жаль, не поймет ведь про Хендрика. Рассказать бы».

На Топилина подросток больше не смотрел. Всё разглядел, что нужно.

— Там у него много фотографий, — Топилин стащил с себя безрукавку, повесил рядом с плащ-палаткой. — Очень хорошие. Правда. Я думаю, отличная выставка получилась бы.

Влад перехватил ноутбук поудобней.

— Мать рассказала мне про вас двоих, — сказал.

Все-таки замкнулась цепь, хоть и отвечал на все вопросы, как следует, добросовестно и по делу.

— Ясно. Хорошо, что рассказала. Так всё сложилось у нас…

«Девятка» снова посигналила, на этот раз протяжно.

«Да чтоб тебе!» — разозлился Топилин.

— Отец твой замечательно фотографировал. Умел, — он попытался уцепиться за Сережу: «Помоги, потом сочтемся!»

Подросток шагнул к лестнице.

— Я давно таких хороших фотографий не видел… Может, запишешь мой номер, Влад?

Тот неожиданно согласился:

— Пиши на бумажке.

— Может, в телефон сразу вобьешь?

— Не, в лом. Лучше пиши.

Нашел огрызок карандаша на подоконнике, записал на рваном червонце, вынутом из кармана брюк.

— Если решишь насчет выставки, я помогу устроить, — сказал Топилин, пока выводил циферки. — Но лучше весной, посетителей больше будет.

Влад забрал у Топилина купюру, вышел на лестницу.

— А твой Антон совсем достал, — сказал он, спускаясь вразвалку. — Мать не знает уже, куда от него деваться. Унять его некому.

19

Если присмотреться — за блюдцем стадиона, за верхушками рощи можно разглядеть промельки дыма на том берегу. В «Ауре» жарят шашлык. Сегодня день рождения у Маши Литвиновой. Скорей всего, отмечают там же, где и в прошлом году. Маше там нравится. Охранники натаскали снега, устроили горку — несколько часов продержится. Дети радостно визжат. Специально выставленный возле горки человек ловит тех, кого выносит за край дорожки… Топилин представляет себя сидящим на дубовой скамье позади снежной горки: удобно откинулся на спинку, покачивает коньячное озерцо в бокале, слушает детские голоса.

— Как дела, Саша?

— Нормально, Степан Карпович.

Нарядный плитняк под ногами. Повар несет дымящийся кофе.

Почему бы нет.

В окне отражается палата: качнешься влево — выплывают дверь и стул возле нее, мамина кофта на стуле. Качнешься вправо — кровать. На подушке белое лицо Зинаиды. Наверняка она время от времени поглядывает на Топилина, который отвернулся и ждет, когда вернется Марина Никитична. Не хотел бы он встретить эти взгляды. В первые дни после приступа Зинаида как будто не смотрит на тебя, а глаза свои показывает: глянь, что ты там видишь? А там ясно что — неживая материя, одолжившая у Зинаиды зрачки: любопытствует, что там за мельтешение, по ту сторону мрака.

Одно утешает: молчит. Каждое сказанное слово дается Зинаиде напряжением всего ее тростникового тела, от макушки до пальцев ног. На лбу проступает испарина, когда она выжимает из себя в один прием «да» или «нет» и в несколько рывков что-нибудь посложнее, например: «спасибо, Ма… р-р-риночка».

Потом взгляд ее сделается осмысленным, привычным. Незаметным. И вся Зинаида вернется в самоё себя окончательно — серенькая мышка-подранок, напуганная только одним: бесконечность выпавшего ей счастья, непостижимой щедростью приютивших. Потом она будет стараться, улучив момент, поцеловать руки Мариночки, которые та почти всегда успевает отдернуть: «Ну, хватит, угомонись». Потом будут молчаливые слезы. Потом пройдет и это. Вот тогда с Зинаидой можно и взглядом встретиться, и фразой перекинуться под настроение, чтобы порадовать Марину Никитичну.

Топилин решил выбираться из «Яблоневых зорь» в ближайшие дни. Решил: обойдется пока без нового смысла. К горячей ванне и удобной постели — достаточно пока этого. Смысл подоспеет попозже.

Подсчитал деньги на счетах, полистал газеты с объявлениями о продаже домовладений. Финансов набиралось достаточно, чтобы открыть небольшое дело, — причем не особенно ужимаясь. Парикмахерскую или СТО на два-три рабочих места. На южном выезде из города недорогие участки — а трафик будь здоров. Или магазинчик продуктовый в каком-нибудь спальном районе. Чтобы не дразнить Литвиновых, можно оформить все на мать: хоть какая-то маскировка на первое время.

— Вика! Викуся! — доносится откуда-то снизу звучный молодой крик.

Наверное, новенькая, не усвоила пока, что в клинике запрещено кричать.

Внизу украшена одна из синих елей, скромно и неброско: светящаяся верхушка, несколько крупных шаров. В помещениях еще строже: пластмассовые елочки на постах у медсестер и немного мишуры в вестибюле. Доктор Хорватов считает, что пациентов хоть и нужно ограждать от новогодней лихорадки, но до известного предела: полный запрет блестяшек и мишуры может привести к обратному эффекту, спровоцировать беспокойство, чувство утраты.

— Викуся, ну ты идешь? — послышалось в соседней палате, которую проветривали для нового пациента.

Хлопнула расправляемая простыня, загудел пылесос.

Со стороны птичьей вольеры появилась Марина Никитична — ходила в соседний корпус повидаться со знакомыми врачами.

Сердце кольнуло нежностью. Давно не видел мать вот так, издалека. Издалека больше родных мелочей: походка все такая же размеренная, отец говорил «каллиграфическая»; правый локоть при ходьбе слегка согнут; схватила себя за мочку уха — задумалась. Опустевшую на зиму вольеру пронизывали тонкие сосульки — застывший ледяной душ. Проходя там час назад, Топилин остановился, полюбовался ледяной причудой. Вот и Марина Никитична остановилась, полюбовалась.

Вышедшая из боковой двери женщина в медицинском халате окликнула ее. Радостно бросились друг к дружке. Сошлись на главной аллее. Марина Никитична — кумир здешнего медперсонала. Родственники в клинике редко задерживаются хотя бы на сутки. Заведение дорогое, и те, кому оно по карману, на персональных сиделках не экономят. Никто, кроме Марины Никитичны, не остается с больным от поступления до выписки.

Заметив сына у окна, указала в его сторону: выбрался навестить, с Зиной остался один, пока я отлучилась. Женщина в халате помахала Топилину рукой. Он ответил.

Открылась дверь в палату.

— Здравствуйте, моя дорогая. Уже получше, как я погляжу. Да? Уже получше.

Лечащий врач, Андрей Эдуардович. Пришел на осмотр.

— Здравствуйте, мой дорогой, — приветствовал он Топилина. — Как поживаете?

Так и слышалось продолжение: «Уже получше, да? Уже получше».

Андрей Эдуардович со всеми, больными и здоровыми, общается одинаково — как с детсадовскими «зайчиками» и «ласточками». Настолько одинаково, что Топилину хочется подмигнуть: доктор, да хватит, я же свой.

— Спасибо, Андрей Эдуардович, потихоньку. У вас как?

Врач развел руками и громко, с присвистом, вздохнул:

— Трудимся, дорогой мой, трудимся.

Хлопнул себя по животу.

— Как спалось сегодня? — обратился доктор к Зинаиде. — Лучше?

Та в ответ лишь приподняла брови, собрав лоб гармошкой.

— Вот и хорошо. Отлично.

Уточнив у врача, сколько времени он собирается пробыть с больной, попросив прислать к ней кого-нибудь, когда будет уходить, Топилин оделся и отправился вниз. Марину Никитичну встретил на лестнице.

— У нее сейчас Андрей. Я прогуляться хочу. Пойдем?

— Ой…

— Он медсестру пришлет, когда закончит. Пойдем.

— Я платок захвачу. Там свежо.

Подождал ее тут же, на лестнице, разглядывая монументальный портрет Хорватова, залепивший окно на площадке между холлом и первым этажом. Этот грудной портрет пожилого водянистого человека, с веками, тугими, как бурдюки, с оттопыренными мохнатыми бровями, обладал и полным внешним сходством, и дрянной характер доктора передавал вполне. Не то что Сережины фотографии портных. Зато фотопортреты, бесстыже приукрасившие реальность, не вызывали того чувства неловкости, которое переживал Топилин, рассматривая двухметровое лицо доктора Хорватова в клинике доктора Хорватова. «Неужели блестящий врач, профессор психиатрии, не понимает, как это чудовищно неуместно», — думал Топилин и каждый раз с тупым постоянством вспоминал газетные вырезки, украшавшие стены министерского кабинета Литвинова-старшего: репортаж из «Южной панорамы», который сообщал, что «Великий Князь Павел Александрович, следуя проездом через Любореченск, поприветствовал собравшуюся на перроне публику из окна своего вагона», передовица «Строительного вестника», живописавшая торжественную встречу второго секретаря областного комитета КП(б) Украины, Щетинина С.Н., прибывшего в Любореченск с рабочим визитом.

Антон разыскал его на прошлой неделе, прислал ему эсэмэс на новый номер — нашлись, стало быть, нужные каналы: «Саша, зла не держу. Приходи, поговорим». Предложение томило соблазном: «А может, не нужно рубить с плеча? Может, есть варианты?»

Рука Марины Никитичны втиснулась ему под локоть, повозилась там, устраиваясь поудобней.

— Идем?

В холле мужчина в расстегнутом пальто, с шапкой в руке, не отрываясь от листка бумаги, по которому водила пальцем медрегистратор за стойкой, слушал распорядок дня и правила посещений и повторял глухо: «Угу. Да. Угу». На диванчике у стены любознательный мальчик лет двенадцати вертел головой и о чем-то шепотом спрашивал мать, которая из последних сил пыталась сдержать слезы.

Марина Никитична замедлила шаг, поотстала немного: стеснялась идти с сыном под руку мимо заплаканной женщины, привезшей сюда своего мальчугана.

Они отправились в противоположную от вольеры сторону, вглубь пустынной аллеи. Когда вошли под деревья, Марина Никитична произнесла негромко:

— «Жизнь вернулась так же беспричинно, как когда-то странно прервалась».

Топилин улыбнулся. Почему-то мать выбрала именно эти стихи, именно эти строчки Пастернака. Она и раньше, случалось, так делала: прочитывала не все стихотворение, а только кусочек: строфу, пару строк. Чтобы сын сам вспоминал остальное.

— Помнишь?

— Наизусть уже нет, — признался он.

— Это ничего, вспомнишь, — и прочитала еще немного. — «Я на той же улице старинной, как тогда, в тот летний день и час».

«Вечером почитаю», — подумал Топилин, и она сказала:

— Вечером почитаешь.

Ощущение детства — явственное, как ее рука, покоящаяся в сгибе его локтя, — переполняло Топилина. Вот они идут вдоль притихших деревьев, мама говорит то, о чем он сам только что подумал, — и он ни капли не удивляется: так уж устроен этот мир, пронизанный ею насквозь.

Он собирался сказать ей «спасибо» — за хрустальное детство, за тонкие грани его. «Только детство и было настоящим». И еще много чего следовало сказать.

— Саш, тебе не холодно без шапки?

— Нет, мам, нормально. К пруду пойдем?

— Далековато. Вдруг сестре нужно будет отлучиться.

— Позвонит, дождется. Мам… Персонал тут грамотный.

— Давай лучше прямо, по алее.

Залитый туманом день словно зажмурился, чтобы верней насладиться звуками: все они были чисты и приятно выпуклы, каждый хруст, каждый шорох.

— Я на этот раз так испугалась, — вздохнула она. — Сильный был приступ. Лет десять такого не случалось.

— А последний? Когда он был-то? В позапрошлом году? Тогда ведь тоже…

— Нет, на этот раз сильнее. Я даже зеркало прикладывала, пока машину ждала. И, видишь, неожиданно легко закончился.

— Что врачи говорят?

— А что они скажут? Говорят, что лечат успешно. Раз приступы не учащаются. Наверное, так и есть. Приступы действительно не учащаются.

Дошли до валуна, похожего на шишкастый картофель.

Когда Зинаида начинает подниматься с постели, ее первые прогулки — вот так же, под ручку с Мариной Никитичной — «до большой картошки»… Многое в обозримом будущем будет зависеть от течения болезни: поначалу клинику Хорватова новый топилинский бюджет не осилит.

— Евгению Павловну видела, летом еще, — сказала Марина Никитична. — Старая совсем баба Женя. Битву со старостью большинство из нас, конечно же, проигрывает. Но не все ведь, правда? Бывают же такие пожилые живчики… старички, старушки… которые в полной памяти, и годы им нипочем, и они ходят в бассейн… Вот такие, как в рекламе зубных протезов. А?

— Ты непременно будешь такой живчик, мама.

— А если не буду, ты уж, пожалуйста, не подавай виду. Ладно?

— Ладно. Протез в бассейне постарайся не утопить. А то я видел, как бывает. Приходили как-то старички поплавать.

Мать сунула ему кулак под нос.

— Не то чтобы дряхлая, вовсе нет. Правда, с палочкой, — продолжила она. — Я ее возле блошиного рынка заметила. Знаешь, недалеко от Базарного переулка. Окликнула. Я тогда без Зины была. Не слышит. Идет вдоль рядов, наклоняется чуть ли не носом к асфальту, берет там всякие штуки, вертит их, рассматривает через очки. Я долго за ней подглядывала. Интересно же, столько лет человека не видела. Старая, думаю, какая старая. И я такая скоро буду… Подошла к ней, остановила. Здороваемся, обнимаемся, а я чувствую, она как-то рассеянна. Узнала. Нет, она меня узнала. Но, чувствую, я ей не интересна совсем. Ждет, чтобы распрощаться. Спросила, что она здесь делает. Да вот, говорит, пенсию принесли, пришла подыскать чего-нибудь в коллекцию. Она заколки коллекционирует.

— Заколки?

— Заколки для волос. Ты знал, к примеру, что в советские годы заколки югославские в Любореченск контрабандой возили?

— Представить только.

— Да.

Какое-то время шли молча. Топилину вспомнилось, как на вырученные от продажи ваучера деньги баба Женя съездила в Эрмитаж.

— Она все еще в кедах?

Марина Никитична кивнула.

— Модные такие. На толстенной подошве. Вспомнила вдруг, что у меня была заколка костяная с резьбой. Сохранилась ли, спрашивает, та заколочка, нужна ли она мне, а то, если не нужна, она с удовольствием примет… Больше ни о чем не спрашивала… Только о заколе. Стала я ее расспрашивать — но она только плечами пожимала: да так, помаленьку, все нормально. И снова о костяной заколочке. Разошлись на том, что я поищу, и, если найду, привезу ей в подарок.

— Нашла?

— Нашла. Все перерыла, нашла. Но не повезла. Не смогла. Она, наверное, обиделась.

Дойдя до следующего валуна, повернули обратно к зданию лечебницы.

— Мама, хочу тебя сразу предупредить, — сказал Топилин серьезным тоном. — Мне будет поначалу тяжело есть твою стряпню. Успел отвыкнуть… То есть привыкнуть к человеческому питанию.

— Но-но, — засмеялась она. — Я немного поднаторела, не так все плохо.

Топилин слушал ее смех и понимал, что никаких специальных разговоров не понадобится. Только что обсудили главное, не обмолвившись о главном ни словом, — совсем баба Женя, коллекционирующая заколки, не обмолвилась о том, что составляло ее собственное прошлое, сброшенное однажды, как непосильная ноша.

Марина Никитична довольна, что сын наконец разобрался со своими проблемами. Она будет счастлива, если Саша переедет к ней, согласившись терпеть компанию Зины.

20

Передняя пассажирская дверь неплотно закрыта. Топилин не придал этому значения: водилось за ним такое, в гараже частенько бросал машину незапертой. На сигнализацию не ставил. Бывало, и ключ в салоне оставлял. Как только завелся и тронулся с места, дверца бардачка раззявилась — и тут он заподозрил неладное. Выгнал «Тигуан» за ограду, не спеша вернулся, так же не спеша запер ворота на замок. Еще немного потянул время: наклонившийся столбик поправил, отряхнул осыпавшуюся краску с рукава. Уже догадывался, что произошло. Не понимал, что делать, после того как убедится.

Можно, конечно, в полицию сходить, написать заявление… собственно — обязан сходить, написать заявление…

Он сел в машину и заглянул в бардачок.

«Стримера» в бардачке не было. Больше ничего не взяли.

— Ну не придурок…

С размаху хлопнул обеими руками по рулю. И еще раз.

— Идиот!

После вспышки ярости медленно приходил в себя, пытался обдумать ситуацию. Теоретически, конечно, травмат могли стащить и полярники. Задолго до визита малолетней компании. Витек, бывало, ходил мимо в воинскую часть, доставляя заказ самогона… И все-таки нет. Витек не полез бы. Сперли малолетки, топтавшиеся во дворе, пока он разговаривал с Владом.

— Осторожно, дети.

Гнал довольно рискованно по грязной запруженной трассе, хотя понимал прекрасно, что незачем: прошло три дня, «Стример» давным-давно осел в подростковом тайничке. Не факт даже, что у Влада. Воришки могли скрыть от него добычу.

Футбольный интернат с общежитием располагался на восточной окраине. Кратчайший путь — по прилегающим к городу деревенькам. Но тащиться по узеньким дорожкам, по черной зимней жиже, когда внутри уже сорвалось и вот-вот выдавит ребра, — было немыслимо. И Топилин заложил десятикилометровую петлю по объездной.

«БМВ-6» со ставропольскими номерами пустилась с ним наперегонки. Топилин в такие забавы никогда не ввязывался, но ставропольский шумахер мешал, снова и снова занимая просветы между шедшими впереди грузовиками и вынуждая откладывать обгон.

— Кубаноид хренов, — проворчал Топилин, переводя коробку передач в спортивный режим. — Жертва Олимпиады.

Вышли на встречку одновременно. «Бэха» обошла длинномерный Man и вернулась в свою полосу — по встречке уже приближалась вереница машин. Шедший следом Топилин утопил педаль в пол и проскочил вперед на несколько легковушек, отвернув руль перед самым носом у междугороднего «Икаруса», водитель которого в доли секунды успел высказать много горячих слов.

— Самому противно, — извинился Топилин, глядя в боковое зеркало на удаляющийся «Икарус».

«Бэха» догнала его перед развилкой Москва — Любореченск — дальше им было не по пути.

Анна нужна непременно. Без нее и затеваться не стоит.

Именно к ней — прилепиться и быть одна плоть. К ней, к светлоглазой Аннушке, у которой верткие устричные губы и синяя бабочка вспорхнула с бедра.

И нужно что-то решать с Владиславом Сергеичем.

Разобраться с травматом — и что-то решать.

Решать что-то.

Знать бы, как это сделать. Как это делается вообще? Как влезть в берлогу к малолетке? Что сказать? «Привет, малыш, давай дружить. Не кусайся». А дальше? Строить отношения, ага… Он же из параллельного мира — поди пересекись. Заискивать? Выманивать рублем? С уроками помогать, играть с ним в компьютерные игры? Что с ним, черт побери, делать — с неопознанным Владькой? Будет ходить на его матчи, кричать: «Нужен гол!» — или что они там кричат… Чтобы когда-нибудь, посверкивая счастливой слезинкой и облегченно вздыхая, отметить наедине с Анной эпохальное событие: Влад назвал его «дядя Саша».

Перспектива волшебная.

Машина подала сигнал: пора заправляться. До Любореченска хватит, но там на заправках очереди длинней. Решил заправиться. И в кафетерий при АЗС заскочить.

Пока заправлялся, пока пил кофе у витрины с видом на прилегающие окрестности, растерзанные недавним дорожным строительством, — паника улеглась. Раньше не случалось с ним такого. Разглядывая под кофеек неприбранную землю: все эти вывороченные корни, эти валуны, скатившиеся с обочины в поле, брошенные лишние сваи, и горки застывшего асфальта, и вездесущий нескончаемый мусор, — подумал: «Глупо выходить из себя там, где новая трасса выглядит вот так».

Еще ничего не случилось. Еще есть шанс все исправить.

После заправки поехал спокойней.

«Но с Владом, — напомнил себе Топилин, — нельзя откладывать, никак нельзя». В то, от чего он до сих пор ухитрялся увиливать, оставляя на потом — напоследок, на новые времена, в которых верховодит новый Топилин, — придется нырять без подготовки. А какой выбор?

Затор на въезде в Любореченск был небольшой, и на Вятской почти свободно. Принаряженные, одержимые распродажами улицы то бежали, то крались мимо.

«Можно и переехать, — раздумывал Топилин. — Чем-чем, а возможностью свинтить оттуда, где не заладилось, родина не обделила».

С Владом встретиться не удалось. Вахтерша долго морщила лоб над таблицей, лежавшей под стеклом на столе, проворчала, снимая очки:

— Тренировка у них. После часу приезжай.

В дверях столкнулся с крикливым крепышом из Владькиной компании. Шапку тот успел снять, совал ее в карман куртки.

Топилин преградил мальцу дорогу.

— Скажи-ка, отрок, можешь ли ты позвать мне Влада Митрохина? Очень нужен. И очень срочно.

Парень скроил высокомерную мину, голову откинул, будто лег на спинку дивана. Думал.

— Зачем тебе? — спросил.

— Затем.

Снова думал.

— Не могу, — сказал он. — Тренировка у них до часу. Хочешь, сам иди. Только без толку.

— Почему же, о достойнейший отрок?

— Достал, бля! — проворчал отрок и двинулся дальше.

Топилин прихватил его за локоток.

— Слэшь, ты, руки свои уберррее! — разразился парнишка на весь вестибюль, да заливисто так, с бубенцами.

И ушел. Стоявшие в вестибюле мужчины угрюмо рассматривали Топилина.

Пожалуй, кликушный был прав: соваться к Владу на тренировку не стоило.

Ждать было долго, ждать Топилин не умел. Два часа могли его вымотать. Посидел в машине, поглазел по сторонам. И отправился к Анне на новую квартиру.

Обстоятельства, правда, неудачные. Обстоятельства — из рук вон. Уж он-то понимает в неудачных обстоятельствах.

Про травмат он ей говорить не станет. Пока не нужно. Сначала с Владом обсудит.

Думал устроить Анне грандиозное свидание. А тут вон как…

Нажал на звонок и прислушался. Тишина. Подождал, позвонил снова — то же. Открылась соседняя дверь, выглянула молодая женщина — по-домашнему, в тонкой футболке.

— Здесь никто не живет.

— Как? Совсем?

— Да. Ремонт раньше нас сделали, но так и не въехали, — сказала она, переступая через пушистого кота, вышедшего поглядеть, кого там принесло в такую рань. — Не знаете, где их искать? А то мы хотели тут тамбур перегородить. Все так делают…

— Нет. Не знаю. Сам ищу.

— Жаль.

Подцепив кота ногой в толстом шерстяном носке и перенеся его, послушно повисшего, через порог, женщина исчезла за дверью.

Покурил на открытом балкончике, который вел с этажа на лестницу, — там, где они с Анной курили, когда он показывал ей квартиру… высокие потолки, холл… Сделав несколько затяжек, вынул телефон, вдавил сигарету в кирпичи и позвонил Анне.

«Просто попроси о встрече. Спокойно и коротко договорись о встрече».

Аппарат абонента был отключен или находился вне зоны действия сети.

Топилин вернулся на площадку.

Настроение было такое, будто опоздал на рейс. Самолет еще стоит — вон он, серебрится крылатым телом, лобастая морда еще только примеривается к небу. Но уже не пускают. Посадка окончена. И блата никакого, чтобы договориться. Можно постоять, посмотреть, как он вырулит на дорожку, побежит, поднимется над разлинованной землей, — и идти сдавать билет. Жизнь унеслась далеко вперед. Догоняй, если сможешь.

Что-то очень важное состоялось, догадался Топилин. Без него.

Пока искал, где ухватить, как развязать, — пока мечтал о том, как одолеет второстепенность и будет сам себе голова, — упустил, быть может, главное.

Уходи, чего. Снова опоздал.

— Да вон же он, — махнул поджарый старичок в окно. — Мяч пинает.

Шагнув дальше по коридору, Топилин посмотрел туда, куда ему показали, и увидел Влада. На пустом футбольном поле с ярким искусственным покрытием Влад лупил мячом в обтянутый резиной переносной щит. Мяч отскакивал, Влад подбегал, возвращал его на позицию, бил. Одет в зимнюю спортивную форму. Свободная трикотажная шапка, надвинутая на брови, делала его похожим на дружка-верзилу. Уменьшенная копия.

— А вы ему кто? — поинтересовался старичок. — Родственник?

Топилин и не заметил, что тот все еще стоит рядом.

— Нет, я… знакомый, — замялся Топилин. — Никто, в общем. По делу.

Старичок резким движением завел руки за спину, будто пташка крылья сложила.

Большинство ударов ложились недалеко от потертого красного круга в центре щита. Те, что отправлялись в защитную сетку, Влад сопровождал колючим взглядом, поджимая, будто проглатывая, губы. Уже знакомое — запомнилось после встречи на даче.

Заметив в окне Топилина, подросток задержал на секунду взгляд и продолжил упражнение. С площадки уходить не собирался. Пришлось идти к нему.

— Привет.

Влад кивнул в ответ, не оборачиваясь, и всадил мяч точнехонько в центр мишени.

— Есть пять минут? Поговорить бы.

Отлетевший от щита мяч проскакал вдоль ворот, Влад подошел к нему, подцепил носком бутсы и резким рывком отправил в руки. Топилин невольно вспомнил кота, которого похожим финтом, но нежно и неторопливо, соседка Анны препроводила из подъезда в квартиру.

— Тренировка закончилась?

— Надо кой-чё отработать.

«Что, есть контакт?» — всматривался в него Топилин.

— А у вас праздники уже закончились?

— Да сколько можно.

Казалось, последний удар, точно в яблочко, должен был поднять ему настроение. И Топилин готов был принять за доказательство любую мелочь: спокойную линию рта или расслабленную походку, которой Влад подходил, зажав под мышкой мяч.

— Посмотрел фотографии?

Ответил не сразу. Какое-то время рассматривал Топилина с таким видом, будто решает: промолчать или все же ответить.

— Посмотрел.

— Классно, правда? — спросил Топилин и тут же выругал себя за обветшалое это «классно». — Портреты, и пейзажи тоже.

Влад пожал плечом. Что, скорей всего, означало: не буду с тобой обсуждать. Шут его знает, какое у него там настроение. Может, самое что ни на есть. Но с Топилиным он держался более замкнуто и неприветливо, чем на даче. Тогда показалось, в его глазах мелькнул интерес… Показалось.

— Насчет выставки не решил? — Топилин попробовал зайти с козыря.

— Нет.

На дальнейшие пояснения рассчитывать не приходилось. Выспрашивать Топилин не стал. Кроме того что подростка приходилось переводить, как с малознакомого языка, — делать это следовало быстро, налету, не мельтешить и не канителить. Иначе, подозревал Топилин, Влад развернется и уйдет.

— Мое предложение в силе. Когда захочешь. Я, кстати, с дачи съезжаю.

Влад переложил мяч в другую руку.

Топилин начинал понимать, что раздражает его в замкнутом подростке — пожалуй, не сама эта замкнутость, а то, что Влад, очевидно, не испытывает от нее ни малейшего дискомфорта. И ему искренне безразличен дискомфорт Топилина. Это никакой не Влад Митрохин, это инопланетянин из упавшей тарелки: готов до поры до времени потерпеть докучливое любопытство землян — пока свои не подтянулись, а там уж не обессудьте.

Взять бы за грудки, вытрясти хоть несколько откровенных слов.

— Я только что к вам на новую квартиру заезжал. Хотел с мамой твоей поговорить. Не застал ее. На мобильник не ответила.

Влад постучал мячом оземь по-баскетбольному, вернул под мышку.

Снова рассматривал. И никакого вопроса в глазах. Мол, все с тобой ясно, только время на тебя терять… «Эй! Что там тебе ясно? Когда успел?»

— Мы там не живем, — сказал Влад и метнул мяч в сторону углового флажка, возле которого уже собиралась на тренировку следующая группа.

— Не живете? Вы не живете там?

— Нет.

— Почему?

Они двинулись ко входу в общежитие: на поле началась разминка.

Не доходя до двери, Влад остановился: внутрь Топилину нельзя, и снаружи время его истекает.

— Мать от его квартиры отказалась. Сказала, ошиблась, когда соглашалась.

— Отказалась?

— Хватит переспрашивать… Даже перед ним извинилась, — он угрюмо отвернулся. — При мне было. Она попросила, чтобы я приехал. Ну, я приехал, поприсутствовал.

Влад одернул олимпийку.

Теперь договорит.

— Он пригрузил, твой Антон.

А вот и первые эмоции. Повылазили, как шило из мешка.

— Конкретно пригрузил. Ты в курсе?

— Я с прошлого года у вас на даче сижу, ты в курсе?

— От матери не отстает. Гонит, не могу вас оставить. Типа, не по-божески. А он по-божески хочет. Типа, совесть мучает. Из-за отца. Гонит, буду вам помогать во всем. Деньгами и по-всякому. Мне помогать по жизни. Кричит, ему это надо самому позарез.

— Ясно, — сказал Топилин. — Влад, сейчас главное, чтобы мы с твоей мамой… чтобы у нас с твоей мамой сейчас…

— Думает, всё купил, — продолжил Влад.

Вряд ли он допускал, что «главное» может быть как-то связано с Топилиным.

— Если бы матери не касалось, попросил бы пацанов, встретили бы его в тихом месте… И мать, конечно, виновата. Что согласилась его хату принять.

«Расслабься, — сказал его взгляд. — С тебя спрос невелик».

— Короче. Мать ему русским языком сказала: ошиблась, не хочу ничего, отстань. А он грузит… За меня теперь взялся, — Влад загнул довольно увесисто. — Тоже… приезжает сюда. Интересуется, как я поживаю.

Влад двинулся к двери, Топилин остановил его испуганным жестом.

Чуть не забыл про травмат.

— Влад, нам еще кое о чем поговорить нужно.

Молчит, но не возвращается — говори, дескать, но недолго.

— Я насчет пистолета.

— Какого, на хрен, пистолета?

Бровь нетерпеливо приподнята. Точно — его дружки сперли.

— Насчет «Стримера». У меня из машины травмат пропал. После твоего визита и… твоих друзей.

— Серьезно?

— Влад, это опасная штука. С ней можно в беду попасть.

— Серьезно?

— Влад… просто верните, и забудем об этом. Всем же лучше будет.

— Слышь, а чё ты мне это тут вешаешь? Я с тобой наверху сидел.

Был контакт — и не стало.

— Влад, я и не говорю, что это ты, но…

— Слышь, ну иди в мусарню, заявление пиши. Я-то тут при чем?

Развернулся и пошел, не оборачиваясь.

— Влад, давай нормально поговорим. Посидим где-нибудь, потолкуем.

— Некогда.

21

Антон взглядом отослал Томочку в приемную.

На ней длинная черная юбка ниже колен, без разреза. Кажется, волосы перекрасила — или прическу сменила?

Косметики поменьше, и парфюм какой-то простенький, цветочный.

— Отсортируй пока по районам, — напомнил ей вдогонку Антон. — Потом скажу, что дальше.

— Хорошо, Антон Степанович.

По правую руку от него, там, где раньше стоял телефон, появился новый аксессуар: настольный календарь в форме церковной луковицы с врезанными по окружности экранчиками, на которых зеленоватым светом, как часы в метро, высвечивались какие-то даты. Церковные праздники, предположил Топилин.

— Садись уже. Стоит как пень.

Топилин устроился на диване возле аквариума.

— Кофе?

— Можно.

Антон по привычке потянулся вправо. Рука споткнулась о пустоту и тут же перелетела налево, куда был переставлен телефон. Неудобно. Приходится разворачиваться всем корпусом. Ткнул в кнопку селекторной связи.

— Тома, принеси нам кофе. Мне без сахара. Саша с двумя кусочками пьет — не забыла еще?

В голосе дребезжит волнение. Несколько смущен, но быстро берет себя в руки. Заметно, что ждал этой встречи и не терпится добраться до главного. Но боится спугнуть. Будет подступать издалека, терпеливо сужать круги.

Последние сомнения развеяны: Антон и ему предложит мировую. Мирись, Саша, мирись и больше не дерись. Руки сунул под стол, плечи опустил: смотри, какой я компактный, совсем неопасный.

— Как дела, Саш?

— Нормально. Как у тебя? Как фирма?

— Дома всё тип-топ. День рождения малой справили. Зря не пришел, кстати. Мама о тебе спрашивала. И Оксана.

Топилин слегка растянул губы, изобразив на лице что-то вроде: «мои запоздалые поздравления».

— Здесь вон, — кивнул на стопку картонных папок, — завал. Не успел разобраться. Забыл, точнее. Пришлось, видишь, выйти. А ты…

— Я мимо проезжал. Смотрю, машина стоит. Решил, раз ты здесь…

— На бетоноконструкции нужно переключаться, — Антон как будто случайно перебил Топилина. — К лету участки начнут под новый микрорайон отводить. С плитки уже доходы не те.

Тамара принесла кофе. Поставила чашку Антону на стол, потом перед Топилиным на угол аквариумного столика. Выйдя, очень долго, с осторожностью сапера прикрывала за собой дверь, стараясь избежать малейшего стука. Топилин готов был восхититься преображением Тамары. Но с первым глотком кофе передумал. Кофе горчил — видимо, приготовила без сахара обе чашки.

— Антон, я, как ты понимаешь, ухожу из фирмы, — перешел Топилин к делу. — Мне причитается четверть… если ты еще не провернул допэмиссию. Работу оценщика я готов оплатить из своей доли.

Отхлебнув в свою очередь кофе, Антон печально усмехнулся.

— Сказал же ей, без сахара. Ты же слышал? Четко-внятно сказал. А она мне вбухала… Эх, Тома, Тома.

Поставил чашку на стол, ближе к краю.

— Ну что ты, Саша, сразу так? — сказал с упреком.

Погладил пятерней череп — помял аппетитно, потискал.

— Во-первых, ты дал мне в бубен, — сказал Антон и снова отправил руки под стол. — Ну, так? Возможно, я немного тебя спровоцировал. Не нарочно, — он мотнул головой. — Мне, в общем, непросто это признать, Саша. Но — да. Спровоцировал. Сказал немного фривольно об Анне Николаевне. Хотя уже знал, что у вас как бы ну… отношения. Но, согласись, это не тянуло на реальный мордобой. Это всё твои нервы, Саша. Ну, так ведь? Скажи.

Прислушиваясь к себе так чутко, как только мог — как ребенок, оставленный на весь день один дома, прислушивается к шагам на лестнице, как работавший всю ночь спасатель прислушивается к пустоте за последней стеной, — Топилин пытался понять: преодолена ли паскудная бета-сущность — или по-прежнему крепка ее хватка… и она все еще хозяйничает в его судьбе своими умелыми, натренированными на недобор лапками… велит прибиваться и приноравливаться… в шаге от победы канючит: «Сойдет и так»…

— Антон, давай не будем в этом ковыряться, — попросил он, улыбаясь собственным мыслям: он вообще много улыбался в последние дни.

— О как! — теперь и Литвинов улыбался во всю ширь. — В табло, значит, дал, и точка. А поговорить? Знаешь этот анекдот, про колхозного осеменителя?

— Знаю.

— Ну. Без «поговорить» никак. Я, Саша, первый готов извиниться за то, что… скажем так, неловко выразился… и все такое… Прости меня, Саша. Я неловко выразился.

Топилин допил кофе одним глотком. Ладно, давай поизвиняемся друг перед другом. Хуже не станет.

— И ты меня прости, Антон. Это были нервы.

— Вот. Полдела сделано!

Основательно задумавшись, Антон с таким остервенением помял мясцо на затылке, что показалось — цапнул неуступчивую мысль и терзает.

— Эх-х, выпить бы! И нельзя. Пост.

— Ты можешь мне ответить? Как будем расходиться?

— Заладил.

Волнуется, отметил Топилин. Важно, какую он цену предложит. Обоим понятно: какую предложит, по такой и продаст.

Поднявшись из-за стола, Антон прошелся вдоль кабинета, остановился у закрытого шкафчика, в котором располагался бар, постучал по дверце, будто просился внутрь.

— Н-да, сейчас бы в самый раз.

Он вернулся обратно, но садиться не стал. Облокотился о спинку кресла. «Началось», — поморщился Топилин, ухватив знакомый охотничий взгляд — пристальный, по касательной.

— Вот сколько лет мы с тобой дружим, и ты всегда, всегда уходил от искреннего разговора. Всегда. Меня это напрягало, Саша. А как ты думал? Вроде бы друзья. С одной тарелки, как говорится. А настоящей вот чтобы искренности от тебя никогда не дождешься. Как шпион, ей-богу.

— Да, с искренностью была напряженка, — сознался Топилин. — Хотя я старался.

Антон выслушал Топилина с выражением дружелюбной снисходительности.

— Выделываешься, — улыбнулся он куда-то в ноги Топилину. — Хотя бы сейчас, раз уж пришел, мог бы не выделываться. Из уважения к прошлому хотя бы. Столько лет. Столько всего пережили. А что касается твоей просьбы, так на это время нужно, Сань. Чтобы все путем устроить. Я же не буду фирму продавать, чтобы с тобой рассчитаться, согласись. Это ж твой каприз, на хрена мне такое счастье… От семьи кусок отрывать. Ну, так? Признаюсь, первая мысль была — послать тебя. И точка. По бумагам, конечно, иначе. А по справедливости, если подумать? Сколько ты тогда вложил? Можно пересчитать с учетом инфляции, и до свиданья. Я даже больше скажу. Какая разница, кто сколько вложил. Если бы с Ромчиком изначально не договорились, не было бы и «Плиты» никакой. Правильно? Так что вложения тут дело десятое.

Широко развел руками. Впервые с начала разговора позволил себе жест, не окороченный на полпути.

— Это я, Саша, вначале так думал, — махнул правой рукой, будто за спину себе что-то бросил — мол, забудем об этом. — Потом понял, что не по-людски так. Нельзя так. После всего. Ты пока возвращайся, работай… Ну, если будешь настаивать, ладно. Оценим всё, обмозгуем. Выделим тебе дочернюю фирму…

— Нет, Антон, — сказал Топилин и подвинулся на край дивана, чтобы подняться и уйти. — Говорю тебе искренне, как ты хотел: в фирму я не вернусь.

— Полная самостоятельность…

— Возьму, сколько дашь. Согласен пересчитать с учетом инфляции.

Отходя торопливо от стола, Антон толкнул кресло, оно прокрутилось вокруг оси.

— Все-таки надо, надо. Как же так, с другом, и не выпить, — мягко рокоча, повторял Литвинов, пока вытаскивал из бара бокалы, салфетки, бутылки. — Думаю, могу грешок себе позволить, — он подмигнул Топилину. — Можно. Постись духом, а не брюхом. Правильно? Потом батюшке исповедуюсь. Попощусь, если что, дополнительно. Не вопрос. На Новый год в детдом пожертвовал сто косарей. Ну, на кладбище еще дорожки в двух кварталах отремонтировал.

Антон больше не сдерживался. Речь, движения, занимаемое пространство — все свидетельствовало о том, что Литвинов отбросил первоначальный план — «подкрадываться и поджидать». Выпустил себя на волю.

И Топилин остался.

Для того на самом деле и шел — пройти экзамен перед тем, как заявиться к Анне.

Вероятность того, что удастся договориться с Антоном о разделе бизнеса, действительно была мизерной. А понаблюдать за самим собой в компании бывшего вожака-кормильца — было интересно. Было нужно. Нужно выяснить, чего от себя ждать, на что способен.

Через час, сидя по разные стороны литвиновского стола, они добивали бутылку Caol Ila, закусывая орешками и колбасой.

— Вообще-то он первым делом сказал, чтобы я подвергся всем положенным взысканиям. От государства.

— Ах, все-таки…

— Что «все-таки», Саша?! Не начинай. К тому времени ты все уже уладил. Не отматывать же назад. Понимаешь, нет? Ты-то ладно. Кореш. А перед вдовой как, перед Анной Николавной? Это же не игрушки, чтоб вот так!

Топилин опрокинул порцию виски.

— Кстати, не хочешь в «дочку» уходить, не надо, — сказал Антон, протягивая Топилину кружок колбасы. — По-любому нужно мощности наращивать. В Адлере зацепка есть, батя уладит. В тех краях на плитке еще долго можно жить. Или вот еще тема. Подумываю пасеку в Озерцах организовать. Там возле монастыря участки есть дармовые. Клевер, разнотравье.

Взгляд Антона скользнул по лицу Топилина: не мелькнула ли заинтересованность?

— Ты, кстати, про монастырь не договорил, — напомнил Топилин.

— В общем, сказал, чтобы я наказание принял. От светских властей. Суд, все дела.

— Так.

— Я, Саша, отцу Феофану не стал говорить, что у нас без суда обошлось. Человек в монашестве пятьдесят два года. Еще при советской власти постригся. У него в представлении всё, как раньше было. Насчет судов там и прочая. Понимаешь?

— Допустим.

— Насчет того, что вдове с жильем помог, отец Феофан одобрил. И что я вдову с парнишкой решил по жизни не бросать, помогать им.

Тут бы и разобраться с главным. Хороший шанс. Лучше не бывает, чем самый первый. Встать, пройтись свободно, смерив жестким взглядом: сиди пока, слушай, — как в гостиной у бедолаги Рудольфовича, на котором правильную хватку тренировал, перед которым в шкурку альфы рядился. Встать, сказать: «Ты больше туда не лезь, Антон. Тебя русским языком просили: иди, ничего не надо. В другом месте совесть свою ублажай. Анна — моя женщина. Теперь я с ней. Больше не лезь». Встать бы и сказать. Но не встал. Не всталось ему.

— Главное — покой в душе обрести, Саша. Так?

— Точно.

— Вот за него и выпьем.

И вот ведь какая засада. Бета — не какая-нибудь там лямбда, сигма завалящая или омега. В отличие от этих, каждая бета всенепременно, хотя бы раз в жизни, имеет шанс стать альфой. А бывает, что и каждый понедельник шанс такой выпадает. Всего-то и нужно — на голову подрасти. По крайней мере, попробовать. С омегами все проще. Омегам — чем альфа, стало быть, самцовей, тем милей. Лишь бы здоровья на всех хватало. Природа, ничего не попишешь. А бетам сердешным горизонты открываются всякие, перспективы. Они — вот же в чем самая гадкая гадская гадость, они каждый раз выбирать должны: стелимся или попробуем, стелимся или пробуем… Не могут не выбирать. Но и выбрать не могут.

Дышится, пожалуй, полегче. Бета-зависимость ослабла. Но свободы зубастой, настырной — в организме не ощущается. Нет чувства «как хочу, так и будет», которое вело в самом начале — в тот недолгий период после армии, прожитый на свой страх и риск, без Антона Литвинова. Нет свободы, закончилась. Все тот же обрюзгший средней паршивости мужик. Всюду второй и опоздавший.

Зря, наверное, остался.

— Понимаешь, Сань. Вины-то за мной никакой.

— Опять двадцать пять, — ввернул Топилин, но Антон его не слушал.

— А ведь все равно гложет. Душит. Даже мысли дурные в голову лезут: может, лучше было бы на зону? Я и на зону уже съездил. Да. Которая под Петровкой. Батя договорился там. Я им благотворительность возил.

— Благотворительность?

— Возил. Но на самом деле посмотреть ездил.

— Чего лишился?

— А ты, Саш, не подначивай… Посмотреть ездил, что да как. Просто посмотреть.

— Посмотрел?

Антон кивнул угрюмо.

— Сами пусть в дерьме своем бултыхаются. Половину всего, что я привез… Саша, я еще уехать не успел… тут же смотрящему оттаранили. Понял? Вот так вот. Взыскание от светских властей.

— В общем, не подошло тебе?

— Ни хрена не подошло, корешок.

Разнервничался, принялся разливать виски по стаканам.

— Приходишь к венерологу, а там потаскуха, — сказал Топилин, хлопнув Антона по плечу. — Да, корешок?

Тот лишь поморщился: завязывай умничать, не темни.

Тамара была отправлена домой с указанием наклеить на дверь офисного корпуса объявление, которое Антон набрал и распечатал собственноручно: «Все ушли на фронт. Не беспокоить».

— Это если охранник с проходной припрется.

Откровенного разговора, к которому призывал Литвинов, так и не состоялось. Стараясь не отставать от Антона, Топилин, как обычно, перебрал и вскоре, придавленный алкоголем, погрузился в тупую апатию. Антона, впрочем, это не смущало. Сам он говорил без умолку, посматривая на Топилина, как переговорщик, который только что прочитал записку, извещающую о том, что его условия приняты, — но придется соблюсти этикет. Приунывшему корешку наливал теперь понемногу. Его же стакан пустел и наполнялся с прежней скоростью.

Придвинулся совсем близко, Топилин ощущал его дыхание на своей щеке.

— Я тебя, Саша, очень понимаю. Очень, — шептал Антон. — Анна редчайшая женщина. Я от чистого сердца. Вот те крест. Удивительная. Вот сколько у меня баб было — и ничего похожего. Красивей, да, были. Но вот любую вспомнишь — рядом с ней — тьфу, как подделка дешевая. Да. Как такой осталась в своем гадюшнике, не понимаю…

Разлил, выпили.

— Сейчас отказывается на новую квартиру переезжать, — он прожевал орешек, одновременно оценивая реакцию Топилина. — Знал об этом, нет? Отказывается. Там, у себя живет, в коммуналке. Ну, ничего… Даже телефон сменила. Ничего, и с этим справимся… Правильно? Ну, взбрыкнула женщина. Мало ли. Пройдет. Пройдет, ничего. Я сейчас с сыном ее налаживаю. Врать не буду, получается не ахти. Но ничего. Как говорится, велика беда начало. Потихоньку, полегоньку.

О том, что настала глубокая ночь, напоминал рев двигателей, проносившихся иногда за стеной: любителей погонять по пустым улицам в Любореченске хватало. Свет падал из коридора в распахнутую дверь. Вода в бассейне ходила темными волнами, сонно помешивая пропахший хлоркой полумрак. Голый и отчаянно пьяный Топилин стоял на краю бассейна, любовался переливами — то на потолке и колоннах, то на воде — и представлял, как прыгнет с бортика, взметнет фонтаны брызг.

— Не могу свет включить, — сказал Антон, возвращаясь. — Прикинь, забыл, где выключатель.

Он запустил тапками в разные стороны и бросился рыбкой в воду. И взорвалась водяная гладь, и взметнулся фонтан, и тени закружились вихрем.

— Говнюк, — бросил Топилин в расползающееся пенистое пятно.

Антон вынырнул с пронзительным рыком, будто очередной ночной шумахер, заблудившись, протаранил стену бассейна.

— Холодная! — крикнул и, шумно отфыркиваясь, поплыл к ступенькам. — Срочно нужно топлива подбавить.

Поднявшись на бортик, принялся выуживать мобильник из кармана запутавшихся брюк. Операция давалась ему с трудом.

Передумав нырять, Топилин уселся на лавку.

— Я в фирму не вернусь, Антон. Это закрытая тема.

Антон никак не отреагировал.

Вызванный с проходной охранник, потасканный мужичок неопределенного возраста, перенес в бассейн выпивку и закуску, достал простыни и полотенца из кладовки, включил свет и вслед за Томой был отправлен домой.

Топилин, при охраннике стыдливо прикрывшийся локтем в позе роденовского мыслителя, внимательно наблюдал за тем, как Антон запросто, без малейшего замешательства, разбрасывает указания: это давай сюда, это туда поставь.

— Нам тут лишние уши не нужны, а? — подмигнул Антон Топилину, плюхаясь рядом на лавку. — Любопытные, спасу нет.

Они выпили и синхронно впали в задумчивость. Вытерли руки о разные края полотенца. Молча закурили.

— Охота тебе все портить, Санек? Я-то что… Батя на тебя обидится.

— И мне это по фигу. Представляешь? Сам не ожидал от себя. Хочу за это выпить, — потянулся он к бутылке.

Антон недоуменно повел плечами, но выпить налил обоим.

— Нырять будешь?

— Вода холодная?

— Не то слово.

— Буду.

Качнувшись, поднялся с лавки.

Вода оглушила и обожгла, горло и грудную клетку перехватило стальными обручами. Он не слышал уже, как следом за ним, улюлюкая, в воду бросился Антон.

Пока опускался отломившейся сосулькой ко дну, успел вспомнить о «Яблоневых зорях»: болтливый огонь в буржуйке, допотопный электрический обогреватель, ворохи теплых одежек, одеяла, спальный мешок.

Вынырнули, хватая ртом воздух, кусая воздух, как гусеницы твердый и гладкий плод.

— Оххренеееть!

— А я предупреждал!

Топилин добежал до стопки простыней, выхватил одну, завернулся. Антон дрожащими руками уже плескал по стаканам коричневатый «Бурбон».

После сауны, пунцовые и дымящиеся, завалились в скрипучие пластмассовые шезлонги, обнаруженные возле кладовки.

— Я всегда удивлялся, как ты умеешь все усложнять, Санек. С Анной так разнервничался. Чего, спрашивается? Сейчас бы жила спокойно в новой квартире… если бы ты тогда…

Топилин не отвечал — да и не слышал толком Антона.

«Второстепенность невозможно преодолеть на чужой территории, — подытожил Топилин. — Это пункт номер один. Нужна собственная территория. И с самого начала нужна была своя собственная территория. Второе… второе… А хрен его знает, второе. Будет и второе со временем, когда устроишься наконец… кхм… на просторе».

— Да кому от этого лучше, Саша? — внушал Антон, придвигаясь поближе. — Тебе, что ли? Давай начистоту. Вот как на духу. Тебе что, лучше остаться без бабла? Без фирмы? Но это глупо, Саша. Я бы сказал, преступно.

— Ты меня, что ли, посадишь? — пьяно рассмеялся Топилин.

— Саша, давай уже по-серьезному.

— Ни за что.

— А почему?

— По-серьезному нам с тобой, Антоха, нужно было разбираться лет… обалдеть, сколько лет тому назад, слушай. Сейчас кроме как по-смешному, я боюсь, уже не получится.

— Что ты опять буровишь, Санек? — теперь рассмеялся Антон, приобнял корешка за плечо, стиснул по-мужски. — Хватит, а?

Топилин спихнул его руку.

— Нет, ты точно там, на дачах, мозг подморозил.

Если бы Давид, вместо того чтобы завалить Голиафа…

— С Анной, кстати, давно виделся?

— А не пошел бы ты, Антоша…

— Ну, всё, всё! Не лезу.

Если бы Давид, вместо того чтобы завалить Голиафа, решил с ним побрататься — и зажил бы при непобедимом филистимлянине, восторгаясь его мощью и собственной сметливостью, история вышла бы обалдеть какая смешная. Потому что в финале какой-нибудь залетный ангел непременно поведал бы потучневшему корешу Голиафа альтернативный сюжет.

— Так про что я?

— Про бабло, про что.

— Да. Тебе лучше с нуля начать, да? Сейчас. Когда у тебя серьезные отношения. А у нее взрослый ребенок. А там, Бог даст, свои пойдут. А?

Все-таки правильно сделал, что пришел. Где-то в глубине, в самом темном закутке души, притаилось последнее сомнение. То самое, которое так красочно и подробно, ночь напролет пересказывает ему Антон. Нужно ли отматывать до нуля… не лучше ли воспользоваться ситуацией, если уж поворачивается подходящей стороной.

— Что бы ты тут ни плел, а я тебе нужен, Саня. Как в самом начале. Даже больше теперь. Согласись.

Сомнение испарилось, как плевок на раскаленной буржуйке. Только с нуля, Саша. Только заново.

— А мне, дорогой мой корешок… прямо тебе скажу… ты мне тоже очень нужен. Я тебе обещал как на духу, вот слушай. У Ани, конечно, капризы. Пройдут. Но пока они пройдут… И этот Владик ее. Упертый, — шезлонг под Антоном жалобно пискнул. — Нет, я не то чтобы наседаю. Не особо. Но она, Саня, сама неправа. Всё обговорено же было. А она берет и все рушит. И что мне тогда? Всем только лучше будет, Саш. Ты при деньгах, устраиваешь себе новую жизнь. На здоровье. И у меня все как надо, все по-божески. Даже если она от меня… лично, — он дважды ткнул себя куда-то в ребра, — ничего принять не захочет… Понимаешь, все равно же, если ты со мной останешься, это ж тоже не просто так. А? Это же тоже чего-то стоит. Правильно?

Скорей всего, Антон по-своему понимал молчание Топилина.

А притихший Топилин представлял, как могла бы выглядеть жизнь, в которой Антон Литвинов обрел наконец душевный покой.

Вот Александр и Анна Топилины просыпаются в семейной спальне. Напротив окно, раззолоченное полуденным светом. На полу по обе стороны от кровати цветными пушистыми горками свалены халаты. На тумбочках фужеры из-под «Маргариты». Нет, лучше бокалы из-под вина. Конечно. Донышки испачканы присохшими остатками, похожи на красные бессонные зрачки. Дверь открывается, и входит Антон. А следом за ним какие-то люди в синих комбинезонах. Нет, лучше в белых. В кипенно-белых комбинезонах с нагрудным кармашком, на который нашит обновленный логотип фирмы «Плита». Нет, «Альфа-Плита».

— Мы на секунду. Не помешаем, — бросает Антон и, указывая на потолок одному из пришедших с ним людей, говорит вполголоса: — Вот. Подшпаклевать. Там, где трещина. Обои сменить. И шторы подберите построже.

Человек бодро кивает, шуршит карандашом в блокноте.

— Будет лучше, вот увидишь.

Следующий эпизод: обветшалый частный дворик, заваленный расчлененными ржавеющими велосипедами, узлами безвестных механизмов, граблями и лопатами. Беседка из побуревших растрескавшихся реек. В беседке стол, накрытый клеенкой, на которой кое-где просматриваются еще васильки и маки. За столом сам Топилин, подле него Влад с томиком Пастернака… Да ну нет, какого Пастернака — с Томиком Рубцова… «В горнице моей светло, это от ночной звезды». И никакого капюшона. Анна с глазастым младенцем на руках и ее растерянные, но изо всех сил улыбчивые родители. Чайник, накрытый войлочной бабой. Или самовар? Самовар лучше — и чтобы из краника капало в специально подставленную, треснувшую в позапрошлом годе, чашку. Четко так капает, с полновесным бульком. Когда чашка наполняется, кто-нибудь переливает набравшуюся воду обратно в самовар. Калитка отворяется, и входят родители Сергея. Входят и останавливаются, перетаптываются с ноги на ногу.

— А вот и мы! — слышится из-за их спин голос Антона. — Принимайте, хозяева, гостей!

— Э! Санечек! Хорош отъезжать! — Антон тряс его за плечи. — Давай очухивайся. Я в сауну. Идешь? Давай, подтягивайся. До скорой встречи.

22

Но живым я его больше не видел.

Я проснулся от противного зудящего звука, влетавшего в открытую дверь. Или оттого, что замерз — и дрожал тяжело, как железный советский будильник. Или от совокупности всего противного и тяжелого, что обыкновенно окружает и наполняет похмельного мужчину средних лет, ночевавшего в пластмассовом шезлонге перед заводским бассейном, облепленного сырой простыней и несколько часов не ходившего по нужде. Добежал до душевой кабинки, отлил. Подошел к лавке, по которой растянулись блюдца с закусками. Глотнул «Бурбона» из горла.

— Полегчает. Жди, не умничай, — велел я себе и принялся напяливать одежду.

Всё было сырое, и пахло хлоркой.

Трезвонил — настойчиво, но с почтительными паузами — охранник, пришедший на смену. Очевидно, был предупрежден своим предшественником, отосланным домой, о неординарной ситуации на объекте: до сих пор начальство не устраивало ночных кутежей, да еще без охраны. Я несколько раз позвал Антона, морщась от бабахающего из-под потолка эха, и, все еще дрожа, отправился на проходную впустить охранника.

Вернувшись, заглянул в натопленную сауну. Пусто. Одежда Антона осталась сложенной на краешке лавки. Значит, не ушел. Снова звал его. Кричал, что собираюсь уходить. Попробовал вспомнить номер мобильного. Тут же десятки голосов в голове принялись выкрикивать числа, как будто я заглянул в комнату, в которой проходил чемпионат по лото. «А зачем я его ищу?» — удивился я. Даже сел от удивленья. Или оттого, что меня с самого пробуждения покачивало. Или просто захотелось присесть на дорожку.

— Вот и все, корешок! — крикнул я.

Разжевал ломтик лимона, надеясь хоть немного освежить рот.

За пиджаком пришлось идти в кабинет Антона, по переходной галерее, через вестибюль с новогодними гирляндами, мимо бывшего своего кабинета, через общую приемную с искусственной елкой.

Если выходить через проходную, придется идти мимо охранника. Идти мимо охранника не хотелось. Магнитный ключ от пожарного входа валялся у Томы на столе, поверх черновых смет. Спустился по дальней лестнице, прошел на площадку.

Антон лежал на левом боку, подвернув под себя руку и прижавшись лопатками к стене. Рот полуоткрыт. Вторая рука закинута за голову. Простыня, которую он связал узлом на плече, сбилась комом. Над углом правой брови, ближе к виску, темнела красная точка. Крови вытекло совсем немного.

Мой «Стример» валялся тут же.

Я зацепил травмат носком, переступая с ноги на ногу.

Я понял сразу: Влад.

Дальнейшее давалось тяжелей, но я справился.

Каждая мысль упиралась, грохотала по похмельным извилинам. А все же я умудрился ничего не упустить.

На двери в офисный корпус по-прежнему висел прикрепленный Антоном листок с просьбой не беспокоить. Его должно было хватить на первое время, чтобы сдержать любопытство охранника. Но для верности я прокрался к этой двери и запер ее на засов.

Когда устанавливали видеонаблюдение по периметру «Плиты», Антон приказал вывести сигнал и управление системой на мой компьютер. Одной из моих обязанностей было сверять время выезда машин, указанное в путевых документах, с тем, что фиксировали камеры. Случалось, водители упрашивали диспетчеров, и те вписывали время на несколько часов позже — так можно было успеть подшабашить по-быстрому на стороне.

Найти нужную запись не составило труда.

Влад правильно подметил, что с камер, установленных над забором и над проходной, пожарный выход не просматривается. Он прокололся в одном: проглядел камеру на противоположной стороне улицы, на фонарном столбе.

Подошел впритирку к забору. Капюшон надвинут на лоб, на плече спортивная сумка. О встрече, судя по всему, договорились заранее. Мне Антон по каким-то своим соображениям решил не говорить — полагаю, готовил нам с Владом сюрприз. Собирался разобраться сразу с обоими. Стукнуть себя в грудь, сказать: «Да что вы, мужики, ей-богу!»

Нажав на кнопку звонка, Влад повернулся спиной к двери. В этот момент капюшон сполз на затылок, приоткрыв нижнюю часть лица. Ждал полторы минуты, пока ему открыли. Еще через четыре минуты вышел. Я кое-что домыслил для этих четырех минут — пока не знаю, насколько верно. Скорей всего, он выстрелил сразу, с порога. Мог сказать что-нибудь перед этим. Они могли даже перекинуться несколькими короткими фразами. Если верно предположение, что Влад выстрелил сразу и несколько минут после выстрела провел возле рухнувшего Антона, — это, полагаю, свидетельствует о том, что убийство было случайным. Влад стрелял в лицо. Влад был настроен серьезно, но рассчитывал лишь нанести увечье. Не знал, что с такой дистанции выстрел из «Стримера» смертелен. Потому и стоял там, над телом Антона, осмысляя случившееся, решая, как действовать дальше.

Мне хочется верить, что было именно так.

Почему Влад пришел рано утром, в день новогодних выходных, в «Плиту», я тоже пока не знаю. Возможно, Антон пригласил его ходить в заводской бассейн: полезно для позвоночника.

Я остановил регистрацию видеосигнала и стер записи со всех камер, сделанные после Нового года. Потом открыл в «Блокноте» лог-файл и отредактировал вручную дату остановки регистрации. Теперь получалось, что система перестала записывать перед самым боем курантов, в ноль-ноль часов минувшего года. Могло сойти за программный сбой. По крайней мере, я на это рассчитывал. (Впрочем, следователь с видеокамерами особенно не возился.)

Протерев травмат, я взял его в правую руку, чтобы оставить свои отпечатки.

Зашел в кабинет Антона. Проверил его мобильник: несколько пропущенных звонков от жены. В исходящих тоже ничего незнакомого: с Владом они не созванивались.

Уладив технические детали, сходил в бассейн за остатками «Бурбона». Почему-то постеснялся лезть к Антону в бар. Пока головная боль растворялась в новых порциях алкоголя, я зубрил версию, которую выложу ментам. Выпивали с партнером, мирились после прошлогодней ссоры. Бассейн, сауна. Задремали. Почудилось, что кто-то вошел в здание через пожарный вход, я спустился туда, подошел к двери, сзади меня окликнул притаившийся Антон — решил пошутить. От неожиданности я испугался. Пьяный, спросонья. Повернувшись, выстрелил. Случайно. Не глядя. Пьяное непредумышленное убийство.

— Такие дела, — сказал я, разглядывая семейную фотографию на стене: Антон и Оксана целуют в сплюснутые щеки смеющихся детей. — Простите.

Все было готово для последнего шага. Сердце сжалось.

Как, уже?

Ну да.

Так скоро?

Если бы не похмельный пресс, заметалось бы сердечко, заверещало тонущей мышью.

Очень хотелось потянуть время. Чего-то эффектного захотелось напоследок. Душевного разговора, на худой конец. Перед трагическим финалом (перед тем как выйти под шквальный огонь или вот — предаться в руки правосудия) герой звонит дорогому для него человеку — который не подозревает, естественно, из какого пекла ему звонят, и они ведут легкий трогательный разговор, звучащий пронзительно в силу известных зрителю обстоятельств. Вечная слабость таких, как я, — что-нибудь пронзительное.

Анне я позвонить не мог.

Подержал палец над маминым номером, но и ей не позвонил. Испугался, что размякну и всё в последний момент провалю (а это я умел капитально). Так что обошлось без эффектных концовок.

Вызвав полицию, я спустился к проходной. Охранник в своей стеклянной каморке настраивал антенну на портативном телевизоре. Из шипящей пурги на экране выскакивали куски праздничного новогоднего концерта. На шатком столе, когда охранник поворачивал антенну, покачивался в металлическом судочке холодец, уже украшенный полосками горчицы.

— Сейчас полиция приедет, — сказал я ему, словно речь шла о доставке пиццы. — Впустите их, пожалуйста.

— Понял, — откликнулся он громко и радостно, как будто отвечал из концертного зала, мелькающего сквозь помехи на экране. — Впущу.

— Пусть в кабинет к Антону Степановичу поднимаются.

— Понятно. А что-то случилось?

По инерции он продолжал шурудить антенной — так что в наш разговор периодически врывались голоса ведущих.

Эпилог

Дело поручено старшему следователю Коломийцу Михаилу Ярославовичу.

Старше меня лет на пять. Умеет расположить к себе. Зачитывает мне пространные цитаты из показаний свидетелей — играет со мной в открытую. Или делает вид.

На каждом допросе мы просматриваем запись следственного эксперимента, во время которого я показывал, как именно спустился к пожарному выходу, как все произошло.

— Неубедительно, Александр Григорьевич. Зачем пострадавшему было прятаться под лестницей? Ну что он, озорник малолетний? Потом, как вы могли его не заметить? Пострадавший был довольно крупный мужчина. Согласитесь.

Коломиец не верит, что я выстрелил с пьяных глаз, обернувшись на шутливый крик пострадавшего.

— Увы, Александр Григорьевич, — предупредил он вежливо, но твердо. — «Убийство по неосторожности» вам не светит.

Отрабатывает версию убийства на почве конфликта бизнес-интересов — Тамара слышала, как я настаивал на разделе компании, как Антон меня отговаривал.

В первую очередь Коломиец допросил жильцов коммуналки на Нижнебульварном. Странно: о моих отношениях с Митрохиной Анной Николаевной никто из них, включая Софочку, следствию не сообщил.

Либо они все-таки дали такие показания, но Коломиец решил от меня скрыть, что ему и это известно. Хотя зачем? Вписывай ревность как мотив преступления — и закрывай следствие.

Назначенный адвокат Вадим Валентинович Майтов, энергичный молодой человек, производит впечатление добросовестного и педантичного специалиста. На первой встрече несколько раз переспрашивал, собираюсь ли я придерживаться занятой по делу позиции вплоть до суда. Интересовался, буду ли обжаловать какие-нибудь действия следователя — наверняка не обошлось без нарушений. Считает, что защиту следует строить на состоянии аффекта в момент преступления.

— Но для этого, Александр Григорьевич, придется доказывать, что до состояния аффекта вас довел потерпевший. Третировал, отказывался исполнять ваши справедливые требования. Подумайте. Было такое?

Пожалуй, только обгрызенные ногти портят приятный образ. И галстук бы ему сменить.

Мы столкнулись с Оксаной в коридоре следственного управления. Меня привезли на допрос. Оставалось пройти мимо трех кабинетов и встать возле четвертого, чтобы конвойный постучался и спросил разрешения ввести подследственного Топилина, — когда я заметил ее впереди, недалеко от главной лестницы. Она могла и не оглянуться. Пока меня вели, Оксана дошла до лестницы и встала там, положив руку на перила. Но она оглянулась. Конвойный стучался несколько раз, ему не отвечали. Оксана долго на меня смотрела. В ее взгляде не было ненависти. Мне даже показалось, она кивнула мне машинально, здороваясь.

Похороны ее мужа прошли без меня.

Не назовись я убийцей Антона, я был бы на этих похоронах. Скорей всего. Если бы спрятал провороненный «Стример». Потому что если бы не спрятал, Литвиновы не пустили бы меня на похороны… Я спрятал бы «Стример». И стер видеозапись. И присутствовал бы на похоронах. Разумеется, в качестве распорядителя. Кому еще поручать распоряжаться похоронами, как не лучшему другу покойного.

На кладбище я поддерживал бы вдову под локоть, шептал бы слова утешения. Не забывая посматривать за детьми: как они, держатся? Не лучше ли отвести их в сторонку, отослать с Людмилой в машину?

— Оксана, может, отправить их в машину?

Все, кто хотел, простились с Антоном — и старший землекоп спрашивает у меня глазами: что, всё, теперь близкие? Я киваю землекопу и, подозвав кого-нибудь к Оксане, ступаю на ковровую дорожку, которой застелена разрытая земля.

— Близкие могут проститься, — говорит землекоп.

Я успеваю подумать о Владе: скоро ли его найдут?

И еще о том, как буду стоять перед Литвиновыми — где будут в этот момент Маша с Володей? как буду смотреть, что буду говорить, после того, как Влада найдут и он даст показания?

…Сначала я был уверен, что мне каждый день предстоит вспоминать взгляд Оксаны из-под траурного платка — тот, в коридоре следственного управления. Она как будто спрашивала: «Так это все-таки правда?» — и впервые соглашалась поверить: все-таки правда.

Но про Оксану я вспоминаю редко. И про Володю с Машей.

И всё больше вскользь.

Вот так. Как есть.

Когда позволяет здешний распорядок — в промежутках между чередующимися проверками, прогулками, приемами пищи, я обычно дремлю на шконке. Или гоняю в голове всякий хлам: в соседней камере новенький, скоро и к нам заселят… не забыть взбрызнуть белье средством от вшей… смена сегодня лютая, после отбоя нужно сразу выключить свет…

Не знаю, нужно ли этому сопротивляться. Пока не сопротивляюсь. Как бы странно ни прозвучало — просто живу, проживаю каждый день так, как он позволяет себя прожить. Если позволяет вырваться из животной сонливости и думать — я думаю о своей женщине, о ее сыне. О маме думаю. Иногда о Зинаиде — теперь я могу думать о ней спокойно. Здесь быстро учишься спокойствию. Оказалось — жизненно важный навык — умение сохранять спокойствие.

Литвинов-старший добился встречи со мной. Встреча прошла в кабинете следователя. Коломиец оставил нас наедине. Степан Карпович задал несколько вопросов — тех самых, которые задавались мне уже десятки раз. Как всё произошло, почему явился в «Плиту» с травматом, зачем прихватил с собой, отправляясь к пожарному выходу. Я отвечал то же, что отвечаю Коломийцу.

— Что-то я не припомню за тобой такой нервозности, — сказал Степан Карпович. — Чтобы взять и выстрелить. И где? В помещении собственной фирмы.

— Пьяный был, Степан Карпович, мы пили всю ночь…

— Заткнись, — перебил он меня сдавленным голосом. — Не будешь говорить правду, лучше заткнись. Я обещал следователю, что пальцем тебя не трону.

Степан Карпович поднялся.

Сунув руки в карманы пиджака, отошел на несколько шагов от стола, за которым мы сидели. Какое-то время постоял ко мне спиной.

— Ты врешь, — сказал он, не оборачиваясь. — И за это поплатишься отдельно.

Я молчал, как он и просил.

— Думаю, вы снова подрались. Кишка у тебя заиграла, вот ты и выстрелил, — ронял он через плечо. — Я тебе обещаю, что сделаю всё, что можно… и чего нельзя. И в тюрьме тебе небо будет с овчинку.

Он ушел. Мы больше не виделись.

Моим пребыванием в СИЗО Степан Карпович почему-то не озаботился. Я сначала думал: ждет, пока минует сорок дней со дня смерти Антона. Но сорок дней прошли, а небо с овчинку не настало. Возможно, Степан Карпович решил дождаться результатов расследования. Чтобы исполнить обещанное со спокойной совестью. Следствие, правда, движется необъяснимо медленно, несмотря на то, что затронуты интересы Литвиновых, а подозреваемый полностью признает свою вину.

Как бы то ни было, пока я живу — грех жаловаться.

Аня узнала о случившемся из «Вечернего Любореченска». Трагическое происшествие в «Плите» газеты освещали на первых полосах. Вышла на старшего опера СИЗО: его свояченица долгое время работала в «Марфе» бухгалтером.

Через старшего оперуполномоченного — старшего кума, как их здесь называют, можно многое уладить. Деньги на мой «грев» Аня выручила с продажи квартиры — той самой, возле Дворца пионеров.

Камеру на троих, одну из лучших в СИЗО: душ, бойлер, «сидячий» унитаз, отгороженный плотной ширмой, — я делю с безобидным Юрой Шумаковым, мелким банковским служащим, обвиняемым по 228-й «наркотической» статье. Третий наш сосед, Гена Терехин — Теря, недавно убыл по этапу. Тот был прожженный. Вторая ходка за тяжкие телесные. Мог вести долгую непринужденную беседу за жизнь на тюрьме и на воле, спрятав за щеку «мойку» — лезвие, вытащенное из одноразовой бритвы.

Я пробовал. Пристрою и начинаю пересказывать таблицу умножения. Обычно где-то на «пятью пять» во рту солонеет от крови.

Теря объяснил главное: если кинут в пресс-хату, резать нужно не их, а себя. Тогда есть шанс, что не тронут. Но об этом рано думать. В нашем СИЗО пресс-хат нет.

Мобильный телефон спрятан под корпусом телевизора. Всего-то два винта ослабить. Но и это я пока не приноровился делать быстро. Попадусь, телефон отберут — здесь это ходовой товар. Придется Анечке передавать мне новый.

Звонил маме. Надеюсь, она не проговорится об этом Коломийцу, когда тот снова ее вызовет. Я-то предупредил — но Коломиец ушлый. Как назло, поговорить нормально не удалось: только мама взяла себя в руки и перестала плакать, загремели двери в отсек — кого-то привезли. Успел сказать, что не стрелял в Антона умышленно. Что-то я должен был ей сказать.

Аня познакомилась с мамой и несколько раз ездила к ней домой. Похоже, они нашли общий язык. Передавала мне как-то привет от Зинаиды.

С Анечкой у нас было уже два свидания. Неофициальных. В официальных следователь Коломиец отказывает и ей, и маме, поскольку это «не отвечает интересам следствия». Для такого рода встреч — в обход интересов следствия — в СИЗО отведен читальный зал с отдельным от библиотеки входом. Пластмассовый журнальный столик, раздвижной диван, вкривь и вкось обтянутый красным бархатом. На стенах знакомые лица в два ряда: Толстой, Достоевский, Пушкин… Не думал, что буду признаваться женщине в любви на виду у всех.

Только бы получить колонию-поселение. Тогда моя женщина сможет быть рядом.

Нет счастья вкуснее, чем Анино тело.

Через девять месяцев, если все пойдет как положено, у нас родится ребенок.

Вчера от нее пришла эсэмэска. Влад хочет поговорить со мной наедине.

Content

Денис Гуцко
Бета-самец

Часть первая. Нелепая смерть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Часть вторая. Анна нужна

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Эпилог