Анатолий Матвиенко

Танки генерала Брусилова

Пролог

– Владимир Павлович, не изволите прерваться на минуту? Околоточный надзиратель свидетеля привел.

Участковый судебный следователь господин Вознесенский вышел из апартаментов в парадное доходного дома на 3-й линии Васильевского острова. На лице чиновника застыла гримаса неудовольствия. Убитый инженер Путиловского завода Густав Васильевич Тринклер, двадцати шести лет от роду, не был при жизни величиной значительной. С дознанием о кончине замечательно справятся чины сыскной полиции, а после передадут дело в судебное установление. Там, бог даст, и душегуб найдется. Однако маменька покойного состоит в родстве с кем-то из Министерства юстиции, посему, кроме следователя, здесь же топчется товарищ прокурора Лозоевский, изображая энергическое участие в осмотре места происшествия.

Пристав привел дворника, который быстро и доверительно затараторил:

– Так что днем заходил к нашему инженеру барин видный, с ним второй, пониже. Хлопнула шампань, отмечали, стало быть.

– Итак, господа, – Вознесенский выдержал короткую, но весомую паузу. – Запишите подробности. Как тебя зовут, любезный? Панкрат? Вспоминай, как выглядели господа, во что одеты, на извозчике прибыли, на моторе, может – пешком заявились.

Бесплатно раздав полведра столь же ценных наставлений, следователь убыл в майские предзакатные сумерки. Вместо него, решительно отстранив городового у двери в парадное, вошел заместитель начальника Петербургской сыскной полиции Аркадий Францевич Кошко.

Допросив безутешную мать инженера и совершенно расстроенного отца, а также выявленных нижними чинами свидетелей, знаменитый питерский сыщик установил следующее.

Усопший – Густав Тринклер – родился в 1876 году в Санкт-Петербурге и учился в Ларинской гимназии. Ее он окончил в 1894 году с серебряной медалью и в том же году поступил в Петербургский технологический институт, который также закончил с отличием и занесением своего имени на «Мраморную доску». На старшем курсе поступил на работу в конструкторское бюро Путиловского завода.

Родители обнаружили тело сына в его кабинете около шести часов пополудни, вернувшись с прогулки. Документы из бюро и рабочего стола разбросаны в беспорядке, замки на ящиках взломаны, скорее всего, второпях, потому как на видном месте лежат ключи.

– Понимаю ваше горе, сударыня, но позвольте еще один вопрос. При ходьбе Густав задирал голову?

– Нет, сутулился… Всегда думал о своих железках, голову гнул, будто давили они.

Первая странность, и, возможно, тоненькая ниточка, подумал сыщик. Входное отверстие точно в переносице. Мастерский выстрел, в котором дворнику почудился хлопок шампанского. На коже нет ни ожога, ни черных пороховых крупинок. Стало быть, стреляли не в упор. Выходное отверстие от револьверной пули гораздо выше. Лицо спокойное, умиротворенное. Часто жертвы пугаются револьверного дула и сохраняют выражение ужаса. Выходит, неизвестный посетитель бил снизу от бедра с изумительной меткостью, застав инженера врасплох. Не осталось никаких следов борьбы. Поспешный обыск явно случился после убийства, когда преступник не смог добиться желаемого без крайней меры. Зато он оставил особенную улику – окурок сигары с характеристическим прикусом. Стрелок курил ее, зажав зубами в уголке рта и выставив вперед. Почему-то второй описанный дворником толстоватый господин никак на убийцу не тянул.

На следующий день пожар уничтожил изрядную часть расчетной и чертежной документации на Путиловском заводе. Узнав, что Тринклер работал над проектами невиданных ранее моторов, годных для субмарин и больших кораблей, Аркадий Францевич немедленно подключил жандармерию. Однако высокий худой господин лет пятидесяти пяти – шестидесяти, причудливо курящий дорогие сигары и виртуозно стреляющий от бедра, ни в девятьсот втором, ни в последующих годах изобличен не был, пока не случились события, представившие смерть Густава Васильевича в ином свете.

Часть первая

Бронеход

Глава первая

Двадцатипятилетний юбилей победы над Британской и Австрийской коалицией в 1979 году по распоряжению Его Императорского Величества праздновался воистину с великодержавным размахом, приглашением представителей нейтральных и ранее враждебных государств[1]. Зимний дворец распахнул двери, залы, галереи и винные погреба перед полководцами, флотоводцами и просто примазавшимся к виктории адмиралами и генералами.

К сожалению, за истекшие четверть века ушли из жизни многие государственные мужи и военные деятели, добывшие викторию. Не стало Императора Александра Второго, убитого террористами в 1881 году, покровительствовавшего русским подводникам великого князя Константина Николаевича, выдающегося военачальника графа Лорис-Меликова.

– Помянем нашего генерал-адмирала, – Степан Осипович Макаров поднял рюмку и опрокинул ее одним махом.

У него получилось лихо и по-молодецки. Александр Маврикиевич Берг осушил свою с заметным навыком человека, изрядно и сверх меры пристрастившегося к зеленому змию. Макаров глянул на друга с плохо скрытым осуждением.

В кругу адмиралов в тот момент оказался генерал-майор фон Валь, к флоту никакого отношения не имевший и справлявший не слишком почетную, хотя и высокую должность командира Отдельного корпуса жандармов. Он подошел к Бергу, выказывая вежливое почтение – их германские семьи общались полвека. Услышав про покойного великого князя, жандарм решился также внести лепту.

– Замечательный человек был Константин Николаевич. Не отказывал в покровительстве зачинщикам смелых прожектов. Ныне другие времена.

Макаров и трое коллег из Адмиралтейства сочли за лучшее смолчать. Порочить императорское окружение главный провокатор России может хоть до посинения – ему что с гуся вода. А затем, услышав свободомыслие в ответе, побежит скорее наушничать слабовольному и мнительному Государю. Но в этот вечер фон Валь отважился оставить службу и поговорить на отвлеченные темы.

– Пару лет назад жил на Васильевском острове молодой инженер Тринклер. Толком не знаю, что он изобрел, какой-то путиловский мотор, что лучше наших паровых или германских нефтяных работает, – жандарм подчеркнул насмешку, дескать знаем мы этих кулибиных, на словах европы обогнавших, а на деле пшик. – Письма писал, до генерал-адмирала нынешнего добрался, Алексея Александровича, без толку. Работать не дали и бумаги пожгли.

– И где ж он теперь? – больше из этикету спросил Берг. Десятки лет конструируя подводные лодки, он вдосталь насмотрелся на изобретателей безумных механизмов, от вечных двигателей до ракетных.

– Застрелил его какой-то немец, – жандарм махнул в воздухе пальцем, как пистолетным стволом. – Бах от бедра, и прямо в лоб.

Макаров почувствовал, как трезвеет.

– Виктор Вильгельмович, не изволите вспомнить, что известно про того германца?

– Полноте, господа, разве ж такое возможно? Два года минуло, да и дел у жандармерии невпроворот. Кажется, немолодой, высокий, худой. Ежели что, прикажу сыскное дело из архива достать.

– Не откажите в любезности. – Адмирал расшаркался с фон Валем, затем оттащил Берга в сторону. – Алекс, какого дьявола «Малыш» Рейнс снова объявился у нас?

Неприятная новость об американском бандите и на Александра вылилась ушатом холодной воды.

– Знаю не больше твоего. После войны его ни разу не видел. Говаривали, он всплыл в Германии в личине фон Рейнсмана и принялся там заниматься подводными лодками, имея опыт на «Щуке».

– Саша, я точно знаю – он мерзавец, но не дурак. Стало быть, покойный инженер набрел на нечто взаправду стоящее, а жандармерия, как водится, похоронила дело под уймой бумаг. Завтра же тряси фон Валя. Двигатели – это важно. Наши лодки по сей день паровые, нефтяной дизель работает только вспомогательным для экономического хода. А как наш покойник действительно полезное дело сделал?

Дальнейшие чествования и заслуженных, и непричастных к битвам четвертьвековой давности воинов утратили для старых друзей интерес. Однако в изобретательскую душу Макарова запал откровенный спич кавалерийского генерал-майора Алексея Алексеевича Брусилова.

– Прежняя эпоха яростных кавалерийских наскоков да молодецких пехотных атак безвозвратно уходит, господа. Австро-венгерская армия не сдюжила одолеть русскую подготовленную оборону на Привисленском рубеже. Ныне, тем более, когда бал правят пулеметы Хайрема Максима и Виккерса. Можно, бесспорно, гнать на них массы конницы и пехоты да заваливать трупами. Но появились легкие полевые укрепления из проволоки с иглами. Ни конному, ни пешему их с ходу не одолеть. Пока солдат тщится проволоку обрезать, его нашпигует свинцом. Мы не вправе посылать православных на верный убой. Степан Осипович! – оратор заметил Макарова. – Вы известны как заядлый выдумщик. Ежели броненосец или хотя бы крейсер на колеса поставить, сможет он прорваться?

– Только по рельсам, – огорчил его адмирал. – Бронепоезда более полувека известны. По земле никак – провалятся.

– Вот же вы хитрые, морячки. За вас! – генерал приговорил чарку. – У меня племянник на Путиловском инженерничает. Пару лет назад мечтал о сухопутном дредноуте, потом примолк.

В адмиральской голове словно контакт замкнулся, соединив гальваническую цепь. Двигатель – идея бронированного корабля для суши – Путиловский завод – убийство. Не слишком надеясь на Берга, которого помимо Бахуса поразил неодолимый недуг старости, Макаров решил сам разобраться в коллизии не откладывая. Через неделю его ждет поезд на Дальний Восток, где только постоянная готовность большого подводного отряда удерживает самураев от глупостей.

Племянник Брусилова на поверку оказался дальним родственником его жены. Звали молодого человека Николай Романович Брилинг, а сведения о нем адмирал получил, пролистав по протекции фон Валя дело убитого моториста Тринклера в жандармском управлении. Беспокойный студиозус попал под надзор политического сыска еще в пору учебы в Императорском Московском высшем техническом училище, где распространял подрывную литературу и подбивал школяров к бунту. Затем был принят на работу на Путиловский завод и оказался главным подозреваемым в том самом убийстве. Несмотря на явное алиби, жандармерия прижала смутьяна настолько плотно, что при первой возможности тот сбежал в Германию и лишь недавно вернулся.

Макаров в благодарность за известия о Брилинге рассказал жандармам про человека, чье описание совпадает с показаниями дворника. Те мигом достали из архива розыскное дело Джона Рейнса 1870-х годов, однако, что называется, за два года след остыл. Адмирал меж тем придвинул досье инженера-бунтаря.

Николай Брилинг родился в 1876 году. Стало быть, ныне ему двадцать восемь. Происходит из обрусевших германцев, что не удивительно. Берг, Ланге, Герн, Литке, великий князь Николай Константинович, множество других подданных империи, с коими по делам подводным приходилось и плотно работать, и мимоходом сталкиваться, были того же происхождения.

Осталось познакомиться со смутьяном лично. Степан Осипович поймал извозчика и прямиком отправился на Петергофское шоссе, самый необычный пригород Санкт-Петербурга, где живописные рощи и роскошные усадьбы соседствуют с нещадно коптящим Путиловским заводом.

Брилинг, обнаруженный среди кульманов, чертежей, замасленных металлических частей, выложенных на тряпицах, и счетных машинок на появление военного моряка отреагировал крайне подозрительно, несмотря на рекомендацию Брусилова и известную репутацию самого адмирала. Услышав о бумагах Тринклера, откровенно обозлился.

– Опять двадцать пять. Милостивый государь, да будет вам известно, что по сему поводу господа из жандармерии пытали меня десятки раз, а филеры висели над душой добрый месяц. Говорите, что нужно, и отстаньте от меня ради бога.

– С вашего позволения я присяду, – освободив стул от папок, Макаров уселся на него, не снимая шинели и давая понять, что от нынешнего посетителя заводской карбонарий быстро не избавится. – Ежели интересно, я немного знаком с убийцей Тринклера. Посему вас подозревать не могу.

– Спасибо! – Брилинг махнул перед собой воображаемой шляпой. – Тогда какие иные грехи мне вменяются?

– Использование идей вашего покойного сослуживца. Только это скорей заслуга, а не грех.

Николай тоже присел.

– Бедный Густав остановился два года назад. А сколького мог достичь!

– Можно подробнее? Я не жандарм, меня техника занимает.

– Да, я слышал про «Ермак» и полярные плавания. Хорошо… Так вот, одним из заказчиков завода в то время и ныне является некто Эммануил Нобель, нефтепромышленник, владеющий патентом Рудольфа Дизеля на нефтяные моторы для России.

– Как же, знаком с ним. Он – поставщик дизельных двигателей для флота. Пока только вспомогательных, они паровым конкуренцию составить не могут.

– Пока – нет. Хотя Нобель владеет двумя дизельными судами на Волге – «Вандал» и «Сармат». Густав дальше продвинулся. Его мотор заработал без наддува. Тринклер предложил производить их на Путиловском – проще, дешевле, надежнее, не надо за патент платить. И тогда Нобель встал на дыбы, заявил в заводоуправлении – или мои заказы, или ваш инженерный выкидыш. Нам запретили готовить двигатель к поточной выделке.

Макаров удивился.

– Деньги в который раз победили здравый смысл, не впервой и не привыкать. Убивать-то зачем?

– Густав не отступился. Он вычерчивал новый паровоз, а по вечерам возился с мотором. Хотел добиться его выпуска на Обуховском заводе. Говорил, что ему угрожали, он не внял.

– У вас остались копии его чертежей?

– Не только. Главное – в голове. Я простодушно полагал, что здесь работе мешает царское самодержавие и заведенные наверху порядки «держи и не пущай». В Германии ничем не лучше. Не понимают, сволочи, что рабочий класс не будет терпеть вечно. И тогда ненасытные Нобели, Романовы, Дизели и Вильгельмы пойдут лесом собирать шишки на пропитание.

– Николай Романович! Мы не на митинге. Давайте по существу.

– Будьте любезны звать меня просто Николай. Или господин Брилинг. Ненавижу свое отчество, особенно в сочетании с именем.

Макаров усмехнулся в бороду. До какой же степени нужно ненавидеть Государя, чтобы от отцовского имени отрекаться.

– Итак, господин инженер. У вас есть усовершенствованный вариант конструкции Тринклера.

– Так точно, ваше превосходительство.

Первый раз в жизни адмирал услышал, что это обращение может звучать издевательски.

– И вы хотите поставить его на службу России?

– Стране – да, царю – нет.

– Независимо от моих убеждений, любезный Николай Рома… Простите, господин Брилинг, ныне разделить сие невозможно технически. Я могу продавить испытание вашего аппарата через Адмиралтейство и, при коммерческой надобности, у моих британских коллег. На Альбионе у меня прекрасные связи после выделки «Ермака». Ежели пригодность двигателя оправдает ожидания, будут вам и деньги, и признательность. Только, пардон, потребности Государя Императора от сего дела тоже в выигрыше останутся.

– Разделим… потом. Пусть Россия получит новые моторы. После революции они останутся народу.

– Так точно! – подхватил адмирал. – И трудовой люд старательно покатается на новых машинах по нашим костям.

– Вы думаете, это произойдет скоро? – иронично вопросил Брилинг. – Я лично не собираюсь быстро превратиться в кости.

– Молю бога до революции не дожить. В противном случае мы станем скелетами одновременно. Помните, как у французов: аристократов на фонарь! Вы, голубчик, из дворян. Как можете догадаться – я тоже не купеческого сословия. Потому шансы у нас с вами пережить революцию невелики. Разве что в эмиграции.

– Не надо смешивать, ваше превосходительство. Во Франции восстание произошло неорганизованно и спонтанно. Мы ведем целенаправленную агитацию.

– И получите пугачевский бунт в традициях Стеньки Разина. Сто тысяч ваших книжонок средь народа, большей частью неграмотного – фикция. Богачей на вилы, помещичьи усадьбы сжечь, персидскую княжну утопить и лихо отпраздновать – дальше воображение не работает. А наутро протрезветь и броситься на колени к уцелевшему помещику с криком: что делать-то, барин?

Брилинг глянул на часы.

– Каждый из нас останется при своем мнении. Вы – защитник режима, я его разрушитель. Обоим нам Россия – отчизна и мать. Посему предлагаю разговор завтра продолжить, у меня рабочее время заканчивается.

Занятный народ эти революционеры, подумал Макаров. До конца смены был готов молотить языком до посинения. А тут, глядишь, гудок подоспел – и пора домой.

– Неволить не смею. Один вопрос на прощанье. Двигатель являет собой только часть механизма. Есть ему очевидное применение – суда и локомотивы. А других намерений у вас с Густавом не было? Брусилов про сухопутный дредноут говорил.

– Это – фантазии, – пожал плечами германец. – Впрочем, воля ваша. Полюбопытствуйте.

После долгих розысков в шкафах да ящиках в руки адмиралу легла толстая тетрадь с широкой карандашной надписью: «Броненосный самоход» – и обгорелыми кромками.

– Непременно ознакомлюсь. А потом, с позволения, снова украду немного вашего рабочего времени.

Воля ваша, повторил Брилинг, но не словами, а жестом. Затем распрощался с мореплавателем.

Изучив совместный труд почившего и здравствующего инженеров, на что ушел цельный день от рассвета до заката, Макаров успел поймать Брусилова, намеревающегося убыть из столицы. Тот рассмотрел рисунки, печально скривился и заявил:

– Сухопутный дредноут мне представлялся внушительней.

– Зовем на помощь математику, дорогой Алексей Алексеич. Нога пехотинца давит на землю с усилием около семи фунтов на квадратный дюйм. Положим, на сушу выполз не броненосец, а всего-навсего подводная лодка водоизмещением в тысячу тонн, это два с половиной миллиона фунтов.

– Что это дает? – спросил кавалерист, сразу начавший уставать от цифр.

– Опорную площадь, потребную, чтобы лодка не провалилась, в сотни квадратных ярдов. Теперь представьте на секунду мотор, который сдвинет нашего сухопутного дредноута с места. Сколько? От десяти до ста тысяч индикаторных сил, точнее сказать не могу. А для субмарины хватает двух тысяч.

– Странная арифметика. В воде ваши корабли плавают, а на суше проваливаются, – генерал-майор ущипнул себя за ус. – Прошка! Куда делся, шельма? Графинчик обнови.

Пока половой носился за добавкой, Брусилов открыл тетрадь и ткнул пальцем в общий рисунок бронированного механизма.

– Выходит, он размерами с обычную карету или, скорее, пулеметную тачанку. От осколка сбережет?

– Ваш родственник посчитал, что передний лист выдержит шрапнель с трубкой на удар.

– Это – вряд ли. Но ничего. Самоход-то двигаться будет. Из пулемета да шрапнельными пульками попасть не мудрено, а гранатой лишь при большом везении. Стало быть, он проволоку порвет, на окоп наедет и с пулеметов пехоту покрошит. А за ним в дыру наши побегут. Здорово, ежели получится. За светлые головы, Степан Осипович! – Генерал выпил. – Только объясните, отчего моряки у нас такие ушлые? Цепеллин сочиняет моряк Костович, воздухолетательный снаряд строил капитан Можайский. Вы вот, с подводными лодками и катерами на полмира страх нагнали.

– Ничего нет удивительного, – вскинул бороду Макаров. – Корабли – самые хитрые вещи, что пытливый ум придумал. Паровые машины сначала на судах появились, только потом на паровозе. Корабельная артиллерия куда сложней и мощней полевой. Беспроволочный телеграф господина Попова перво-наперво на флоте освоили, на берегу проще провод тянуть или вестового заслать.

– Ну да, – вздохнул и снова налил Брусилов. – А мы изобрели как лучше шашку точить да кобылам хвосты крутить.

– Не скромничайте зря, любезный Алексей Алексеевич, – вице-адмирал подшофе держался добрее трезвого. – Наука сухопутной баталии ничем не проще морской. Я вам больше скажу, в открытом море не спрячешься. Потому главные битвы случились у берегов, островов да в проливах. Врага в перископ узрел – топи его, окаянного, и точка.

После длительного военно-производственного совещания, точнее на следующее утро, Макаров сделал два безусловных вывода. Во-первых, любая вездеходная и надежная бронемашина на поле боя даст очевидный перевес, потому как у другой стороны не окажется ни подобных аппаратов, ни оружия против брони, ни опыта борьбы с новой напастью. Во-вторых, негоже тягаться в питье с более молодым и крепким кавалеристом: и непристойно, и голова болит.

Александр Берг, давно уже бывший в адмиральской отставке и на завтрак принимавший ледяную рюмку под хрустящий огурчик «для сугреву и аппетиту», к технической стороне вопроса оказался куда как более восприимчив. Он долго листал обгорелую тетрадь, наполненную кучей вклеенных вырезок, рисунков, расчетов и схем. Заметно, что покойный инженер Тринклер и его мятежный коллега занимались прожектом более года.

Первая часть, самая замусоленная, содержала конструкции вездеходных аппаратов, у коих ведущие и опорные колеса обнимала бесконечная длинная лента, снижавшая удельное давление на землю. Самый ранний практический из подобных самоходных механизмов получился у англичанина Джона Гиткота в 1832 году.

– Это дело военного применения иметь не будет, – отставник ткнул пальцем на повозку Блинова, о которой сообщалось в газете «Волгарь». – Готов допустить, что экипаж имеет изумительно легкий ход для такой массы, ежели сравнивать с обычными колесами, проваливающимися в снег. Но при движении в гору ждать, что две кобылы утянут столько народу, совершенно бессмысленно.

Поволжский изобретатель нацепил бесконечную ленту на колеса большой повозки, дабы они не проваливались в снег.

– Согласен. Однако дальше смотри. Он поставил паровую машину, и вышло русское подобие трактора Гикота – паровой самоход на бесконечной шарнирной рельсе. Заметь, Александр, резинная лента заменена на железо.

– Занимательно. Хотя препятствий вижу не менее трех. Ныне субмарина – это подводный мазутный танкер ради дальности хода, экипажу да торпедам лишь чуть места осталось. Сколько же твой самоход проедет? Или рядом подводу с дровами пустить, в топку их кидать?

– Для того и нужен нефтяной двигатель с циклом Тринклера. Что еще узрел?

– Даже без расчетов и опытов ясно, что такое шасси тяжелей для мотора, нежели обычные колеса, как в локомотиве или авто. Представь, какая разрывная нагрузка на части этого рельса и оси между ними. Долго они выдюжат? Не знаю.

– Справедливо. А третье?

– Двигатель один, рулевого колеса нет. Твой самородок считает, что поворот выходит от торможения одной рельсы. Как там англичане ее обозвали?

– Caterpillar.

– Пусть так и будет – гусеницы. Выходит, самоходу надобен сложный механизм передачи на ведущие колеса с муфтой на рассоединение к каждому колесу.

– Пожалуй. Почему тебя это пугает? На лодках много таких муфт – меж паровой машиной и электродвигателем, затем перед дейдвудом.

Берг ткнул пальцем в дизельный двигатель Тринклера.

– Вдобавок он не реверсивный. Прикажешь электромоторы ставить по примеру субмарины или промежуточный вал с шестернями? Тогда не забудь перископ и торпеды.

Макаров забрал тетрадь.

– Стареешь, дружище. Лет тридцать назад тебя мелочи не останавливали.

Александр поднял блеклые и слезящиеся глаза.

– Может быть. А только сей аппарат в инженерном смысле куда хитрее, чем лодка. Там двадцать саженей длины, тысяча тонн массы – лепи что хочешь. Здесь изволь вписаться в четыре сажени.

– Ты прав. Но технические трудности – половина дела. Как самоход в Военном или Морском министерстве продвинуть?

Берг тяжело, по-стариковски, вздохнул, воровато оглянулся – не видит ли Мария – и раскурил трубку.

– Не представляю даже. К генерал-адмиралу идти бесполезно. Он – пустое место.

– Ты как Брилинг. Одни якобинцы да вольнодумцы вокруг.

– Брось. За помощью можно идти только к Куропаткину. Он кое-какие перемены затеял.

– Это как раз плохо, Александр. Новшества денег требуют, на самоход не остается.

Отставной подводник встал из любимого кресла-качалки и шагнул к окну, попыхивая трубкой. Осень вступила в свои права, заливая холодными струями окна особняка, глядящего в темную воду Екатерининского канала.

– Тогда как с «Щукой». Начнем на деньги, с американской аферы оставшиеся, там, глядишь, и казенный каравай подоспеет. Только с чертежами, опытами и расчетами я возиться не буду, не серчай.

– До этого охочие найдутся, – Макаров широко улыбнулся и как будто даже помолодел. – Рано нас в утиль списывать, Маврикич. Повоюем.

– Против чего и кого, Степан? Стар я уже, не по мне война против нашей государственной глыбы, огромной и неповоротливой, за ее же благо. Сколько раз сие может повторяться на Руси… Держава существует чаяньями людей, которые ей наперекор идут. Вспомни турецкую компанию! Ежели б ты тянул себе лямку, не высовываясь и справляя лейтенантскую должность на поповке, много бы мы на море навоевались?

– Ты тоже хорош был.

– Все в прошлом. – Берг выпустил колечко дыма из трубки. – Времена нынче не те, и не для меня одного. С нашествия Бонапарта Россия не знала настоящих войн. И не перечь! Англичане нашей земли не желали. Так, укоротить зарвавшихся азиатов, не мешать править миром. Японцы ежели бы в 1904 году напали, они разевали пасть на Маньчжурию, китайскую землю, на которой русские – временные и пришлые. Ты, Степан, чай тоже не юнец. А как переведутся подобные нам с тобой? Считай вся Европа – Германия, Австро-Венгрия, Франция и Англия – наши совершенно временные союзники, а по сути, кровные враги. Смешно сказать, в постоянных друзьях одно Датское королевство.

– Ты намекаешь, что когда-нибудь европейская сволочь соединится и навалится скопом?

– Рано или поздно – непременно, Степа. И мы с тобой не в силах сие изменить. Так давай сделаем малость, что и вправду можем. Я достану из капитала тысяч сто или двести, ты людей поставь, чтобы деньги в дело пошли. Мы уйдем, пусть бронеходные трактора за нас службу несут.

Макаров покинул старого друга с тяжелым чувством. Во-первых, Берг вел себя так, будто взял курс на последнюю гавань, и до нее недалече – год, хорошо если два. Во-вторых, его мрачный настрой о будущем державы не на пустом месте вырос. Российская Империя – колосс не на глиняных ногах, на каменных, но стоят они бестолково, где-то трещат, а где-то и воздух подпирают. Устойчивость сей конструкции оставляет желать лучшего. Государь Император изволят пребывать в уверенности, что в стране, в армии и на флоте дела обстоят совершенно замечательным образом. Стало быть, к чему менять? Посему каждый радетель перемен – опасный бунтовщик вроде Брилинга, с которым уместнее разговаривать не царю и министрам, а жандармам. Записываюсь на склоне лет в якобинцы, грустно пошутил про себя Степан Осипович и составил план баталии за русский бронетрактор.

Глава вторая

В следующем походе адмирал направился к уютной питерской гавани у Забалканского проспекта, где не могло штормить столь сильно, как в обществе Брусилова и Берга. Прославленный академик Дмитрий Иванович Менделеев, которого злая молва считала одним из изобретателей современного рецепта водки, горячительным зельем не злоупотреблял в силу почтенного возраста.

– Степан Осипович! Наконец-то уважили! – строгий и солидный химик, метролог, математик, демограф, философ, экономист, путешественник, аэронавт, ниспровергающий широтой своих интересов любые домыслы об ограниченности человеческого интеллекта, с удовольствием встретил старого товарища, перед которым не нужно держать мину академического величия. – Проходите, дорогой. Как там наш «Ермак», ходит?

– Куда ж ему деться-то, – ответствовал Макаров, сдавая шинель на попечение кому-то из прислуги. – Любой проект с вашим участием непременно обречен на успех.

Обмениваясь любезностями, соавторы первого русского ледокола прошли в гостиную, где разговор плавно закружился вокруг общих знакомых, родственников и притормозил около детей. Взрослая дочь адмирала давно замужем, а сыну Вадиму всего пятнадцать, прямая дорога в Морской кадетский корпус, нечего тут обсуждать. Менделеев и в ипостаси отца был велик, имея множество наследников от двух браков. Между делом упомянул он о сыне Василии восемнадцати лет, обучавшемся в Кронштадте на корабельного инженера.

– Скажу как на духу, Степан Осипыч, из-за его устремлений больше всего душа болит. Не о флоте он мечтает. Вот, полюбуйтесь. – Дмитрий Иванович не преминул сгонять горничную в кабинет за толстой тетрадью, форматом поразительно напомнившую обгорелое наследие покойного германца. – Вбил себе в голову, что с инженерным дипломом осилит расчеты броненосного автомобиля для Русской императорской армии.

Адмирал с удивлением обнаружил, что непутевый отпрыск великого ученого одержим той же идеей сухопутного броненосца, что в легком подпитии озвучивал Брусилов. Если путиловские умельцы рассчитывали оснастить легкой броней и пулеметом трактор навроде блиновского, Василий горел мечтой поставить на гусеницы чудовищный прямоугольный гроб с морской пушкой Канэ от линейного крейсера. Менделееву в руки упали наброски Тринклера-Брилинга.

– Стало быть, сия хворь заразна, – пригорюнился хозяин. – Как перпетуум-мобиле.

– Не знаю, что и сказать. Здесь законы природы не нарушаются. К примеру, десятки лет ушлые любители строили разные аппараты для полетов по воздуху. Недавно прочитал – два американца сподобились взлететь на таком. Ныне показывают свой аэроплан на публике, деньги опять-таки зарабатывают. Бывает, мысль витает в эфире, подхватывают ее многие, а до ума довести – кишка тонка. Потом приходит некто энергический и грамотный, достигает успеха. Ему почет и первенство.

– Надо бы вам с Васей накоротке пообщаться, – заключил Менделеев. – Бронированный трактор куда ни шло. Помнится, вы с Бергом начинали на маленькой лодке.

– Так точно, на «Щуке».

– Я к тому клоню, что на малом аппарате проще огрехи исправлять, потом к большому идти, сложному. Сын сразу крейсер на гусеницах вздумал строить. Кто ему денег на это даст?

Макаров загадочно улыбнулся в роскошную поросль.

– На первые шаги найдутся. Там, глядишь, и казну попробуем напрячь.

Василий Дмитриевич на телеграмму откликнулся охотно, тотчас примчавшись из Кронштадта, слушал внимательно, наклонив высоколобую голову, подчеркнутую короткой курчавой бородкой, но ершистый норов проявил сразу же.

– Ваши знакомые с Путиловского завода предлагают, извините за резкость, броневой велосипед. Его любая пушка возьмет. Армии нужно мощное, действительное оружие. Иначе один выстрел – и сотни тысяч рублей в мертвый металл превратятся. Вместе с командой.

– Красиво говорите, Василий. Только в соревновании снаряда и брони знаете, кто выигрывает? Скрытность и подвижность. Подводную лодку, даже в надводном положении, весьма сложно утопить артиллерийским оружием. Это не броненосец, и передняя, и бортовая проекция ее весьма малы – не попадешь. Лодки гибнут от гидродинамических ударов, когда снаряды калибром более восьми дюймов ложатся от нее неподалеку. То же и с бронированным самоходом. Главное – чтобы он смог держать пули, осколки фугасов и шрапнель. Англичане в войне с бурами применили колесные трактора с броней. Очень, знаете ли, удачно вышло.

Начинающий инженер взъерошил непокорную шевелюру.

– Беда моя в том, что не могу пока правильно рассчитать проект. Массу брони, шпангоутов, машины и пушки могу прикинуть, а ходовая часть для меня – загадка. Тогда бы я с цифрами мог спорить.

– Дорогой Василий Дмитриевич! У меня есть очень убедительный довод, весьма цифрами подкрепленный. Это – сумма средств, которыми могу обеспечить проектантов самохода. На чудище тонн в двести я точно денег не добуду, а на бронированные трактора с пулеметами и малой пушкой – милости прошу. Коль удастся, будете наращивать каждую новую серию до желаемых вам размеров. Пока один лишь вопрос: желаете ли участвовать в компании с путиловским инженером и практически создавать машину, либо ждать до окончания учебы?

– Конечно – делать! – загорелся Менделеев. – Одного в толк не возьму. Коли там люди образованные, зачем я вам сдался, неуч?

– Скажите, юноша, как вы относитесь к политике вообще и к Государю в частности?

– Не ждал такого вопроса, ей-богу. Политика – дело не мое. Царь у меня ни малейшего пиетета не вызывает, но бунтовать и на каторгу идти я не согласен.

– Замечательно. Загвоздка в том, что ваш будущий сотоварищ изрядно замешан в революционных делах. Вас непременно будет склонять. Мне нужен верный человек – сын моего друга и соратника.

– Шпион, стало быть, – ощерился Менделеев.

– Какой вы резкий в оценках, юноша. Я похож на сыщика? Или офицера охранки? Хочу только спать спокойно и не ждать, что чертежи броненосца из идейных соображений попадут врагам России.

– Кого же вы относите к врагам?

– Всех, – отрезал Макаров. – Кроме Главного инженерного управления Военного министерства. Хотите делом серьезно заниматься – потрудитесь понять, что не в бирюльки играете. Бронеходы могут определить победителя в следующей войне. Какую из стран вы предпочитаете видеть в побежденных? Не Россию же.

– Понял. Согласен. – Василий тряхнул рукой, как молодежь обычно отмахивается от излишних с ее точки зрения увещеваний взрослых. – Когда попадем на Путиловский?

– Завтра с самого утра, – пообещал адмирал. – А там извольте сами. Мне пора в Порт-Артур.

Макаров слукавил. Перед отъездом предстояло организовать последнюю в этот приезд важную встречу. Вытащив Берга на дождливые улицы осеннего Санкт-Петербурга из удобного и теплого чрева его особняка, он заставил старого друга протрястись до Дворцовой площади. На коридорах Военного министерства двое адмиралов во флотских шинелях смотрелись контрастно меж сухопутных офицеров, но это их ничуть не смутило.

Александр Петрович Вернандер, начальник Главного инженерного управления и товарищ генерал-инспектора по инженерной части, на то время – великого князя Петра Николаевича, завидовал морякам белой завистью. Всю жизнь занимаясь возведением и совершенствованием крепостей, которые в его бытность никто не штурмовал, он много раз себя спрашивал: верно ли в молодости выбрал стезю. Громкая слава подводников, за истекшие четверть века не только не поблекшая, но и приобретшая некий легендарно-мистический ореол, заставляла мысленно примерять на себя черную капитанскую пилотку и тесные отсеки субмарин.

– Неожиданность, но, не скрою – приятная, господа. Присаживайтесь. Чем могу быть полезен?

– О, ваше превосходительство, мы не отличаемся от просителей, что осаждают ваш главк с безумными прожектами и горящими очами, – скромно заявил Макаров. Берг весомо кивнул.

– Решительно невозможно приравнять заслуженных создателей «Ермака» и подводных крейсеров к юродивым, что обивают наши пороги. Изумляет другое – задуманное вами явно не пришлось ко двору командующему подплавом контр-адмиралу Ланге, раз вы здесь.

– Отнюдь, – вступил в разговор Александр Маврикиевич. – То предложение к флоту отношения не имеет. Более того, сама идея – не наша.

– Ходатайствуете за молодых и талантливых?

– Увы. – Макаров достал наброски Тринклера. – За автора этих эскизов ручаться поздно. Убит неприятельскими агентами ради того, чтоб его изобретения не увидели свет.

– Бронированная самодвижущаяся машина, – кивнул Александр Петрович. – Что ж, мысль не нова. Но пришло ли время воплотить ее в металле – вот в чем вопрос?

– Вы безусловно правы, – энергично согласился Макаров. – Подводные лодки тоже давно придуманы, а создать боевой корабль удалось лишь в конце прошлого века, когда появились компактные двигатели. Безвременно покинувший нас Густав Тринклер изобрел удачный нефтяной мотор, превосходный в сравнении с машиной Рудольфа Дизеля. Только сейчас в наших руках оказались шасси на бесконечной железной ленте, компактный силовой привод и пулемет Максима. Соединив их вместе, получим невиданное оружие против проволочных заграждений и пехоты, укрывшейся за пулеметчиками.

Вернандер порылся в груде сложенных на столе папок и вытащил одну из самых тонких.

– Вот что прислал наш военный атташе из Англии. Тут же посыпались предложения зашить сей аппарат железом и поставить пулемет.

Газетная вырезка рекламировала гусеничный трактор с паровой машиной, куда более мощный, нежели «дедушка» Гиткота.

– Вы позволите? – Степан Осипович придвинул снимок поближе к себе и Бергу. – Не думаю, что получится. Силовая часть – паровая, громоздкая. Крутящий момент передается цепью, вынесенное за раму колесо, очевидно, служит для поворота. Это не боевая машина. Разве что тягач для больших гаубиц.

Начальник управления убрал «особо секретное» донесение с фотокарточкой, напечатанной в британских газетах, и попробовал перевести разговор в практическое русло.

– Господа мореплаватели! Ваш бронированный самоход – стоящее начинание. Однако же должен сразу предупредить вас: денег на инженерные изыскания на 1905 год казна вам не выделит. Разве что на выкуп работающего аппарата, ежели докажете комиссии его пригодность.

– Нас это не останавливает, – отмел главное возражение Макаров. – Проект и постройка первого образца основана на приватно собранных средствах.

– Так в чем же дело?

– Требуется иная помощь. Мы с Александром Маврикиевичем не в состоянии наладить патронаж сего предприятия. Прошу привлечения толкового военного инженера, искушенного в огневой поддержке пехоты и артиллерии на поле боя.

– Чаете невозможного, уважаемый Степан Осипович. Судите сами. Военно-инженерная служба касается дел, так сказать, неподвижных. Фортификация, мосты, переправы, минирование, связь между штабами. Артиллеристы, кроме пушек, ничего знать не хотят.

– А железнодорожники?

Вернандер, как никто осведомленный о лучших умах России в инженерном деле, напряг память.

– Александр Парфеньевич Бородин непременно помог бы, но, увы, представился недавно. Разве что Нольтейн, Егор Егорович, светлая голова. Нет, господа, не ходите к ним. Я изучал бронирование поездов по опыту англичан в войне с бурами. Там ничего общего с этим. – Генерал тронул папку с фото гусеничного трактора. – Скорее с крейсерами. Броневой вагон весит две с половиной тыщи пудов, несет морскую пушку. Вам же нужно в одном аппарате и мотор, и броню, и оружие, и чтобы ваш Змей-Горыныч, если и не летал, то хотя бы ползал по полю. Сожалею, но лучшие инженеры по транспорту и механизмам трудятся именно под крышей Морского ведомства, которое к делам сухопутным равнодушно по природе своей.

– То есть выхода нет? – огорченно проскрипел Берг.

– Дам я вам неожиданный совет, обычно в кабинетах Военного министерства сие не приветствуется. Обратитесь к партикулярным промышленникам.

– Это дело нехитрое. А как же военный надзор? Создаем оружие все же, а не примус.

– Отправлю вас к человеку, любезный Степан Осипович, которому можно доверить работу с чем-то ответственней примуса. Вот пожалуйте. – Чиновник черкнул на бумаге несколько строк. – Петр Александрович Фрезе, прошу любить и жаловать. Дворянин, служил в армии и по цивильной части, титулярный советник. Ныне автозаводчик, казна для армии у него авто закупает, не хуже заграничных. А как только что-то путное выйдет, попрошу не терять времени на бюрократию и прямиком ко мне. Я великому князю как надо преподнесу, там, бог даст, дело выгорит.

На этом питерская эпопея Макарова закончилась, незамерзающее Желтое море требовало его непременного присутствия. Японцы опасались русских подводных кораблей, но главное – командовавших ими людей. Поэтому на первое российское автопредприятие Берг отправился без друга-адмирала, в сопровождении обоих молодых дарований – Дмитрия Менделеева и Николая Брилинга.

«Экипажная фабрика Фрезе и К°» разместилась в Питере по адресу: Эртелев переулок, дом 10. Привыкшего к масштабам Путиловского, Обуховского, Кронштадтского заводов Александра Маврикиевича увиденное откровенно смутило. Небольшая мастерская с дюжиной рабочих, склад и контора – вот и вся фабрика. Тем не менее ее владелец и директор открыто гордился своим начинанием, рассказывал о самобеглой коляске, то бишь первом русском авто, грузовиках, перевозящих до тонны в кузове, омнибусах для городского сообщения. Он без раздумий согласился принять заказ на бронированный самоход.

Бергу, имевшему за плечами изрядный жизненный опыт не только в отсеках субмарин, но и в коридорах казенных заведений, сразу почуялась фальшь. После кризиса экономика России познала явление, кое в газетах именуется мудреным заграничным словом «рецессия». Ныне всем сложно. Вдобавок, таможенные пошлины низки – иностранные соперники давят. В мастерской продвигалась выделка одного грузового авто да стоял в ремонте разобранный французский экипаж «Де Дион-Бутон». Посему процветающей фирма Фрезе не выглядела никак.

Второй господин, присутствовавший в кабинете директора, то ли сотрудник, то ли завсегдатай, не пытался казаться успешным фабрикантом. Отрекомендованный как инженер-электрик Ипполит Владимирович Романов, он тут же был награжден неприязненным взглядом революционера за принадлежность к фамилии, неприятно напоминающей царскую. Его история оказалась обычной для многих российских изобретателей, которые не могли или не хотели пробивать свои идеи перед власть предержащими.

Он построил удачный экипаж на гальванической тяге, придумал электрический омнибус, который мог двигаться по улице, получая энергию не из аккумуляторов, а токосъемниками с подвесных проводов. Однако владельцы конки, трамваев и артель извозчиков единым строем стали на пути ненужного им новшества. Романов не нашел поддержки ни у городских властей, ни в правительственных кругах, не добился денежной поддержки. Отчаявшись пробить стену, перебивался разовыми заказами, занимаясь работой обычного инженера-электрика и совершенно оставив изобретательство.

Берг, добившийся успеха с подводными лодками благодаря грязным деньгам, полученным через того же «Малыша» Джона Рейнса, видел в Ипполите Владимировиче печальный вариант собственной биографии. Без сомнительного золота Конфедерации, вывезенного в гробу с полуразложившимся трупом, проект пароэлектрической субмарины, скорее всего, вытянул бы остатки денег из отцовского наследства и умер в пыльных архивах Адмиралтейства, похоронив заодно «души прекрасные порывы» самого Александра Маврикиевича. Может, на склоне лет и его очередь предоставить случай более молодому? Менделеев и Брилинг – способные молодые люди, но нет в них изобретательской одержимости. Одного желания мало, необходима страсть.

Хозяин фабрики, не слишком довольный понижением общего градуса настроения от рассказа Романова, напомнил о своем высокопоставленном брате – Александре Александровиче Фрезе, генерале от инфантерии.

– Господа! Ежели сможем представить ему действительный аппарат для поддержки солдат в наступлении, склонен весьма уповать на родственную поддержку. Только позволю себе несколько охладить пыл наших молодых коллег, – фабрикант кивнул в сторону Брилинга и Менделеева. – Основа любой конструкции, именуемая шасси, на первоначальном шаге постройки составляет главную сложность. К примеру, в уходящем году мы продали первые авто для пожаротушения, поставив водяной нагнетатель и бак на проверенное шасси грузовика. Простите за непоэтичный слог, куда труднее научить машину ездить, нежели стрелять. Ваш Блинов, как я понимаю, осилил единственный аппарат на гусеницах. Стало быть, опыта использования и производства нет ни малейшего. То же и про английский экипаж. Как вы полагаете, самоход без брони и оружие ценность имеет?

– Непременно, – живо откликнулся Брилинг. – Как трактор, тягач для тяжелых гаубиц.

– Откуда вы это словечко взяли – трактор? – недоверчиво вставил Романов. – Русских не нашлось?

– Блинов именовал гусеничную постройку «паровозом для полей» или что-то в этом роде. «Броненосный самоход» звучит замечательно, но ежели в английском или французском языке найдется емкое слово, как tractor, глупо его не заимствовать, прикрываясь посконным патриотизмом, – осадил электрика революционер.

Берг взял на заметку, что молодой германец склонен критиковать любые предложения от человека с «неудачной» царской фамилией. Эх, Макарова сюда, он бы враз навел порядок в команде. О нем рассказывали, что в Босфоре тот выбросил за борт матроса, шумевшего на борту подлодки с риском выдать ее положение туркам, а у Гохланда отправил на верную смерть команду минного заградителя, капитан которого ошибся с местом постановки мин. Отставной адмирал был гораздо мягче Степана Осиповича, из-за чего много раз терпел неприятности.

Фрезе также заметил избыточную враждебность Брилинга, хотя и не понял причины.

– Господа, предлагаю не ссориться, даже не приступив к работе. А для ее начала мне требуются рабочие чертежи шасси с учетом запаса прочности на бронирование. Ипполит Владимирович, вряд ли кто усомнится, что вы – самый подходящий глава для проектной группы, – на эти слова автозаводчика Берг кивнул, Романов склонил голову в знак согласия, Менделеев неопределенно пожал плечами, а карбонарий нахмурился. – Так что в добрый путь и с богом.

Не имея макаровского командного рыка, Александр Маврикиевич надавил на рублевый рычаг.

– Поскольку расходы на мне, то и последнее слово – тоже. Как заказчик и будущий владелец трактора и бронехода я назначаю довольствие господину Романову и его группе, по изготовлении аппаратов оплачиваю услуги автомобильной мастерской. Если кто не согласен, Николай Романович, дело ваше. Никто не неволит.

– То есть патенты вы оформите на свое имя, – мигом сориентировался Фрезе.

– Так точно, господа. У меня, знаете ли, дочки замужем, внуки подрастают. Надо и им кусочек хлебушка оставить. Ежели иные предложения есть, милости прошу, образуем товарищество. Как в старину говаривали – кумпанию. Но тогда и расходы поровну.

Коллеги дружно отказались. Так Александр Берг, отец русских подводных лодок, стал у колыбели русской сухопутной бронетехники, не зная, впрочем, появится ли в ней жизнеспособный младенец.

Глава третья

За декабрь 1904 года Романов, Менделеев-младший и Брилинг составили рабочие чертежи корпуса и ходовой части. Они собирались на дому, часами просиживали на Путиловском заводе, благо начальство, убедившись в отсутствии работ по «опасному» мотору Тринклера, не препятствовало.

Дважды наезжали на «рюмочку чая» к Бергу. Глядя на их потуги, адмирал насоветовал попервости не спешить с двигателем внутреннего сгорания. Для опытов с шасси, когда экономичность силового аппарата и удобство пользования особого значения не имеет, запросто сойдет паровой поршневой агрегат от малых катеров. Он реверсируется без труда, хорошо в выделке освоен. Тут же последовал заказ на подобную двухцилиндровую машину в сто индикаторных сил, а Романов сотоварищи принялся за трансмиссию от нее на ведущие колеса. Кипучую деятельность свернули на Рождество, за которым последовал злосчастный январь 1905 года, запомнившийся стране Кровавым воскресеньем.

Василий Менделеев, часто бывая на Путиловском, отмахивался от агитационных брошюрок с цветастым призывом «В борьбе обретешь ты право свое», которые ему пытался всучить Николай[2]. Однако не удержался и послушал говорунов, собирающих толпы рабочих после смены.

Самодеятельные цицероны казались вполне убедительными. Они приводили в образец рабочее движение на Западе, где эксплуатируемые пролетарии добились сокращения рабочего дня и повышения зарплат. Затем гневно рассказывали о тяжкой доле питерских трудящихся и жирующих капиталистах. Далее следовали вариации, зависящие от партийной принадлежности говорунов. В основном звучали призывы к всеобщей стачке с экономическими требованиями. Друзья Брилинга – эсеры – давили на крестьянское происхождение большинства заводчан и подбивали их к восстанию к целью конфискации помещичьих земель и передачи их тем, кто способен их обрабатывать. Наконец социал-демократы пугали зловеще-спиритическим утверждением «Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма» и вопили: долой самодержавие.

Как человек образованный и разные газеты почитывавший да выросший в семье самого выдающегося экономиста современности Василий понимал, что причины бед совсем в другом. Русская экономика, завязанная на непроизводительное экстенсивное земледелие, понемногу проигрывает в соперничестве с промышленным Западом. Не имея достаточно средств, царское правительство изворачивается, как может, чтобы свести концы с концами. Повальное спаивание населения ради изъятия последнего гроша в акцизный налог – великий грех, который Романовым до седьмого колена не отмолить ни перед богом, ни перед народом.

Удручало, что перед пролетариями не пытались выступать ни казенные чиновники, ни заводское начальство. Обычный расчет на авось да поповские увещевания в церквях. На последнее власть предержащие рассчитывали зря. Священник Георгий Аполлонович Гапон, объявивший себя защитником рабочих Петербурга, в начале января призвал к всеобщей городской стачке против гнета заводчиков, а на 9 января объявил массовое шествие к Зимнему дворцу для вручения воззвания царю.

Накануне Менделеев и Брилинг, забросив чертежи бронехода, впервые долго спорили о политике. Ипполит Романов, которому германец простил, наконец, неблагозвучную фамилию, в подобных дискуссиях никогда участия не принимал.

– Василий, как ты не можешь понять? Ныне любой массовый протест на пользу. Царь глух к доводам разума, так, быть может, стачка да народное шествие его вразумят, – горячился Николай, абсолютно не разделявший взглядов бойкого попа.

– А не прислушается?

– Как глаголет наш мятежный батюшка Гапон, значит – у нас нет царя. Впрочем, для меня и сейчас очевидно, что на русском троне заседает самодовольный иностранный бездарь. И не спорь! – Брилинг отринул возражающий жест оппонента. – Я сам обрусевший германец по происхождению и знаю, что можно Родину любить, а не просто пользоваться ею, как Романовы.

– И из любви к Родине ты зовешь меня провести воскресенье в уличных шествиях. Коля, мы бы трансмиссию дочертили. Как паровая машина прибудет – можно трактор собирать.

– Успеем. Не война. На улицах Питера будет твориться история. Я хочу сам это видеть, а не газеты читать. Хочешь – черти. А мое место завтра у Зимнего.

Затемно улизнув из отчего дома, где о грядущем рабочем шествии знали даже кошки Менделеевых, Василий на извозчике добрался до Петергофского шоссе.

– Не шли бы вы дальше, молодой барин. – Кучер посмотрел на него с состраданием и надеждой, что, быть может, стоит вернуться назад, приплатив немного. – С утра, как есть, неспокойно тут. Казаки шастают. Солдаты гарнизонные строем маршировали. Неровен час, беда будет, упаси Господи.

Но Менделеев не любил менять решений. Он издали заметил Брилинга, с ним других путиловских инженеров, в том числе эсера Пинхуса Рутенберга. Вскоре появился и Гапон. Оглядев многотысячную рабочую толпу, чернорясый революционер произнес речь, суть которой свелась к повторению хорошо известной его максимы: если Государь Император не согласится на утоление чаяний народных и созыв Земского собора, нет у России царя. Затем людская масса собралась в некое подобие крестного хода, с крестами, образами, портретами царя, и двинулась в сторону Нарвской заставы. Рутенберг с несколькими партийными товарищами забрался в голову колонны; Николай с Василием пристроились на сотню саженей дальше.

Шагали медленно. Нарвские ворота показались лишь к полудню. Перед мостом через замерзшую речку Таракановку выстроились пехотные цепи, перекрыв дорогу. Левее похрапывали кони под крупными щеголеватыми всадниками, наполняя воздух белым паром своего дыхания. Колонна остановилась. Менделеев привстал на цыпочки и как мог вытянул голову, пытаясь рассмотреть, что творится впереди.

– Не иконы нужно нести, а наганы, – злобно заявил Брилинг, которому обстановка с каждой минутой нравилась все меньше.

Со стороны ворот послышались крики, несколько нестройных выстрелов. А затем началось такое, что Василий поначалу не поверил собственным глазам.

Конники сделали полукруг, разгоняясь, а потом на полном скаку врубились в толпу. Мощные животные сбивали грудью плотно стоящих людей, топтали копытами, сминая хрупкую человеческую плоть. Ритмично, как бездушные автоматы, всадники опускали на головы рабочих длинные кавалерийские палаши. Эскадрон расколол колонную, словно топор трухлявую колоду. Только не щепки летели в сторону, а кровавые ошметки путиловских пролетариев.

– В сторону! – гаркнул Николай и бросился на Василия, словно охотник на дичь, сшибая с ног. Смертоносный палаш сверкнул позади, снося голову женщине, упавшей рядом и не выпустившей из рук ребенка, которому тоже срубило полчерепа.

– Ты это видел?! – Брилинг скатился с товарища и показал на трупы. – Боже, царя храни, мать его… Бежим!

Конно-гренадерские лейб-гвардейцы завершили налет и отвалили в сторону, очистив сектор обстрела для пехоты. Над заснеженной Нарвской площадью прогремел залп, потом другой.

Толпа смешалась, часть подалась назад, самые отчаянные рванули вперед. Николай с Василием, пригибаясь под пулями, понеслись назад по шоссе в сторону ближайших домов.

Снова грянули залпы. Менделееву стало страшно, как никогда в жизни. Погибать молодым и столь бездарно – что может быть глупее?

Небольшие деревянные домики, окружившие Петергофский тракт, совершенно не выглядели спасеньем. Это не проходные дворы-колодцы питерского центра, где легко затеряться или выскочить на соседнюю улицу. К тому же снег, проклятый снег, сохранял следы беглецов.

Напарники шмыгнули в проулок и припустили между домов. Василий заметил, что Николай отстает, а отпечаток следа окрашен красным.

– Ранен?

– Царапина, в ногу. Не болтай, береги дыхание.

На их беду великий князь Владимир Александрович и князь Васильчиков загодя разослали гвардейским частям приказ обойтись с демонстрантами, как с врагом на поле боя. Когда залпы инфантерии обратили противника в бегство, гренадеры пришпорили скакунов и бросились на добивание.

– Сюда! – показал рукой Брилинг на проем меж деревянным домом и сараем, узкий и низкий для всадника.

Они протиснулись мимо стен, под оглушительный собачий лай перемахнули через забор и нос к носу столкнулись с разгоряченной лошадиной мордой. Гвардеец поднял клинок, перепачканный красным. Василий понял, что успевает лишь зажмуриться в ожидании неизбежного…

Грохнул выстрел. Менделеев открыл глаза и увидел, как офицер клонится с седла, уронив оружие.

– Держи коня!

Николай сдернул гвардейца на снег, заглянул в его светлые, прозрачные от боли глаза на красивом аристократическом лице.

– Как тебе положенье, когда не рабочие, а ты валяешься беспомощный?

– Ради бога…

Договорить бравый воин не успел. Из выходного отверстия брызнули осколки черепа, капли крови и мозгов. Мягкая револьверная пуля делает с головой страшные вещи.

Лошадь заржала и попробовала стать на дыбы. Василий едва ее удержал.

– Умеешь с ними ладить? – Брилинг взялся за стремя.

– Не приходилось.

– И я катался верхом лишь на мотоциклетке. Помоги.

Оперевшись на соучастника, Николай вскарабкался в седло, впитавшее тепло прежнего владельца, помог напарнику забраться на круп. С сожалением выбросил наган, не желая хранить улику. Глубоко проваливаясь в снег под тяжестью двух мужских тел, кобыла начала трудный путь, унося пассажиров подальше от Петергофского шоссе.

По дороге они молчали. Потом Брилинг заметил:

– Представь у этих мерзавцев бронеход с пулеметами. Ни одна душа не спаслась бы. Кстати, я тебе жизнь спас.

– Благодарствую. А кто втянул меня в авантюру?

– Ладно. Один-один. Квиты. Только чур – никому ни слова, включая Берга, твоего отца и тем более Романова.

– Да уж понимаю. Теперь не гвардейцы – преступники, народ расстрелявшие, а мы, покаравшие одного из убийц.

– Вот и славно. Приглашаю тебя на ближайшее собрание ячейки ПСР. Личное поручительство дам.

– Нет уж. Довольно с меня политики. Кстати, едем домой и чертежи чертим. Тебя как эсера видного и путиловского непременно спросят, чем развлекался 9 января.

Отмахав приличное расстояние, они отпустили измученное животное, нашли извозчика и отправились в холостяцкую квартирку Брилинга. Там промыли неглубокую рану и перебинтовали ногу Николая, уничтожив в камине заляпанные брюки и исподнее с пулевым следом.

Менделеев как в воду глядел. К вечеру нагрянул городовой в сопровождении пронырливого типа в штатском. И хотя сын знаменитого профессора не любил козырять происхождением, здесь он позволил себе и папеньку использовать, и на полицейского голос повысить, что со своими дурацкими вопросами тот отечественный прогресс тормозит. Городовой капнул на ковер растаявшим инеем с усов и ретировался. Партикулярный господин не проронил ни звука.

– Так их, сатрапов, – расслабился хозяин квартиры. – На сегодня с черчением баста. Налей по маленькой, нервы ни к черту.

И верно, хладнокровное убийство гвардейского офицера вылилось в серьезное испытание для психики. Листы, исчерченные до посещения блюстителя порядка, Николай швырнул в огонь – дрожащие руки выводили неверные прямые.

Менделеев опрокинул в слегка простуженное горло стопку ледяной «Смирновки», помянув гвардейца.

– Упокой Господь его душу. Пусть душегуб был, а какой ни есть человек. Слушай, теперь ты средь эсеров – герой?

– Черта с два. Никому и там не скажу. Чует мое сердце, есть среди нас шпики из охранки. Не хочу в острог. Так что молчи. Иначе и тебя загребут для компании.

Дома чуть пьяного Василия сначала растерзать хотели, потом задушили в объятиях.

– Я уж Антипку к тебе на квартиру в Кронштадт посылал, и в полицейских участках справки навел – нету! Был человек, нет человека…

– Это лишнее, папа. Я уже взрослый. Зачем мне в глупости встревать? Сидели мы, трансмиссию чертили. Глядишь, по весне сборку начнем.

– Хорошо, коли так.

Василий впервые открыто и безоговорочно лгал отцу. Однажды подобное происходит у всех. Семья села за чай, уютно расположившись под большим зеленым абажуром.

В десятках верст от них в кругу семьи столь же умиротворенно чаевничал Николай Второй, изредка выслушивая реляции, что порядок в столице восстановлен и беспокоиться не о чем. Государь и не думал возвращаться в Зимний дворец, задержавшись в Царском Селе. Он приказал решительно пресечь выходку Гапона. В самом деле, как глупая чернь могла позволить себе обеспокоить Императора Всея Руси в законный выходной. Пулю в лоб, штык в пузо и саблей по шее – весь ответ на народную петицию. А там можно снова чай пить.

Словно оправдываясь перед самим собой, царь записал в дневнике: «Тяжелый день! В Петербурге произошли серьезные беспорядки вследствие желания рабочих дойти до Зимнего дворца. Войска должны были стрелять в разных местах города, было много убитых и раненых».[3]

Удивительно, но последствия событий 9 января произвели впечатление даже на непробиваемого в своем равнодушии помазанника Божия. Он изволил выразить недовольство действиями генералов и отправил некоторых в почетную отставку, не отдав под суд никого из убийц. 18 февраля газеты распространили царское воззвание с призывом к искоренению крамолы во имя укрепления истинного самодержавия. На сем Николай Второй счел недоразумение исчерпанным. У народа оказалось другое мнение.

Глава четвертая

Николая Брилинга в смерти гвардейца никто не обвинил. С Путиловского завода его выперли на всякий случай, как и многих других, замеченных в политических сборищах. Берг чувствовал, что дело с ним неладно, потому позицию свою гнул по-прежнему: работаешь – плачу. Или на все четыре стороны, хоть и жаль терять единственного опытного дизелиста в команде.

Фрезе соорудил во дворе мастерской козловой кран. Его рабочие легко поднимали руками части авто, если не в одиночку, так вдвоем. Будущий бронеход выходил многотонным, без механизации никак.

Участники эпопеи с трудом согласились на предложение Василия составить документацию в метрических величинах. Сын великого метролога с пеной у рта объяснял преимущество французских мер над британскими и старорусскими, тем более в технике применялась дикая смесь. Масса обозначалась в пудах, фунтах и тоннах, длина в ярдах и саженях, давление в атмосферах (один килограмм на квадратный сантиметр) и в футах на квадратный дюйм.

– В техническом описании на выходе так или иначе придется писать скорость в верстах в час, расход топлива в ведрах в час, а массу снаряда в золотниках, – согласился Романов.

От машин Гиткота и Блинова практически ничего не осталось. Четыре опорных катка обрели пружинную, а не пневматическую подвеску, как в ранних эскизах Менделеева. Два ведущих передних колеса получили крутящий момент через толстый кардан с коленвала паровой машины, а не через цепь, как в тракторе Холта.

После первой же установки траков верхний участок гусениц грустно обвис под своей тяжестью меж ведущим колесом и ленивцем. Каждый борт украсился парой поддерживающих роликов, что задержало работы на добрую неделю.

Как ни старались свести численность экипажа до наименьшего, справиться с управлением паровой машиной и трансмиссией одному человеку не под силу. В итоге, выражаясь привычной Бергу морской терминологией, на борту осталось два человека команды – рулевой и механик-кондуктор.

Не слишком изящное сооружение смотрелось, как котел паровозного типа на гусеничном шасси с вынесенной вперед площадкой управления. По бортам приклепаны потопчины с ограждением вокруг бака, чтоб механик мог на ходу бегать вокруг паровой машины, устраняя огрехи. Сооружение обосновалось на прямоугольной раме из швеллеров, трансмиссия спереди закрыта клепаным кожухом. Как ни стремились Романов, Брилинг и Менделеев спроектировать первый аппарат полегче, самоход вышел массой в шесть тонн при длине всего в пять с половиной метров.

Когда подсохла земля, Берг, прикупивший у Фрезе авто для себя и нанявший водителя, ежедневно приезжал глядеть на опыты. Не длинная в общем-то дорога от его особняка до Эртелева переулка превратилась в опасный путь, напоминавший адмиралу его приключения в южных штатах Америки. Машину останавливали и проверяли казачьи патрули, а из-за возникавших то там, то здесь баррикад в богатого барина и эксплуататора рабочих масс непременно летели булыжники. Демонстрируя автомагнату очередной кирпичный след на корпусе авто, Александр Маврикиевич с грустью заметил:

– Похоже, когда зашьем броней первый экземпляр, буду сам на нем ездить до Екатерининской набережной. Негоже подобную вмятину заиметь в голове.

Газеты писали, что в Москве и других городах творится похожее непотребство, а схватки рабочих с полицией и войсками случаются чуть ли не ежедневно. Крупнейшие металлургические и машиностроительные заводы закрывались на время из-за забастовок. Берг с печалью сознавал, что, напади сейчас враг, организовать выпуск бронетехники для передовой совершенно невозможное дело, даже имея отлаженный образец.

Опыты с первой машиной ничуть не напоминали полные опасности и романтики первые погружения на «Щуке». Менделеев, Брилинг или кто-то из мастеров Фрезе разводил пары, потом агрегат катался взад-вперед по двору, обильно разрывая землю на поворотах. Адмирал не удержался от мальчишества и сам влез в кресло рулевого. Управление самоходом получилось упрощенным до безобразия – всего два рычага. Потянуть любой на себя – открывается воздушный клапан, соответственная гусеница отсоединяется от трансмиссии, машина начинает заворачивать в ту строну. Если и дальше потянуть, воздух от нагнетателя с шипением врывается в тормозной цилиндр и стопорит ведущее колесо. Подачу топлива в топку, пара в цилиндры и реверс включает механик. Романов, верный электрическим пристрастиям, оснастил трактор фарами, аккумулятором и генератором.

– Война – войной, а двигать проект надо, – заявил адмирал. – Здесь во дворе мы много не наездим. Петр Александрович, давайте тревожить вашего брата-генерала. Нужно драгунское охранение до полувзвода. Я предлагаю сделать пробег до Гатчинского дворца и обратно. С вас, господа мастера, два набора частей для трансмиссии и паровой машины, гусеницы и бочки с топливом. Дней десять на подготовку хватит?

– Там Первое мая на носу, – предупредил осведомленный в революционных делах Брилинг. – Не нарваться бы на моих товарищей-революционеров.

– Вы им и объясните, голубчик, что машина нужна для освобождения трудового народа. А не получится – солдаты генерала Фрезе разъяснят.

Василий и Николай насупились. Они слишком хорошо помнили, во что выливаются подобные объяснения.

Обошлось. Первомайский праздник не вылился в эксцессы, а колонна из самохода, двух грузовиков, двух легковых автомобилей в сопровождении целой казачьей сотни с самого утра отправилась в Гатчину.

Глядя на дымящий паровой аппарат, Берг с усмешкой подумал о том, что технически его можно было создать одновременно со «Щукой». Но, слава богу, такого не случилось. Гораздо лучше ходить по волнам и даже под водой, нежели глотать пыль и копоть на пригородных питерских дорогах, в насмешку именуемых «шоссе».

Несмотря на тихую работу паровой машины, самоход грохотал неимоверно. Стальные траки молотили по булыжному покрытию, высекая искры, опорные катки лязгали по тракам изнутри, производя на порядок больше шума, чем вагонные колесные пары на рельсах. Скоро добавится дизель, который лопочет намного громче по сравнению с паровой установкой.

Фрезе словно услышал мысли о совершенствовании аппарата.

– Александр Маврикиевич, глядите, как успешно двигается ваше детище. Испытаем с нагрузкой, равной, скажем, тяжелой гаубице, и можно показывать прибор Военному министерству. Брата я всенепременно подключу, он уже заинтересовался.

Ну да, военный заказ – серьезные деньги. Ничего, что скорость трактора не более пяти верст в час? Однако перечить Берг не стал. Тут как с подводными лодками. Начинать нужно на проверенном моторе, потом о нефтяном задумываться. Чем больше таких машин построим, тем быстрее опыт накопится.

Заводчик как сглазил. Едва отъехали от Питера километров пять, с громким хлопком лопнула гусеница. Адмирал вылез из авто и осмотрел повреждение. За считаные версты пробега палец настолько проточил отверстие в траке, что металл разорвало в лохмотья.

– Вот и получили первый урок с пробега. Втулка в каждом траке должна быть из особой стали, – отметил Романов.

Берг насмешливо глянул на Фрезе. И это предлагается продать армии?

Разрывы ленты случались еще не раз. Переломилась рессора опорного катка. Перед самой Гатчиной, когда начало вечереть, владелец трактора распорядился заменить гусеницы на новые, дабы не позориться у стен дворца.

Разочарованный столькими поломками, Петр Александрович произнес:

– Небось, когда подлодку испытывали, столько грехов наружу не лезло?

Адмирал спрятал усмешку в бороду, вспоминая дела давно минувших дней.

– Во втором выходе в Финский залив «Щука» утонула вместе с экипажем. Насилу всплыли, чуть не погибли. Так что с трактором – синекура. При поломке лишь останавливается.

– Как же аэропланщики тогда? – взволнованно спросил Романов, недавно прочитавший про европейское турне братьев Райт. – Коли в воздухе откажет аппарат?

– Как бог даст, – ответил подводник. – Может – спасутся. Или упадут.

Трактор сотряс грохотом ходовой части летнюю царскую резиденцию и покорно замер подле конюшен с включенными фарами. Вскоре к участникам пробега вышел холеный подтянутый мужчина лет сорока, одетый в щегольский костюм для верховой езды.

– Изрядный шум производите, господа. Добро пожаловать в нашу скромную обитель.

Привыкший к дворцовым приемам Берг мгновенно признал его и отдал честь. Великий князь поздоровался с прибывшими и, не откладывая в долгий ящик, отправился к трактору.

– Как же, помню. Генерал Вернандер рассказывал о такой штуке. Не ждал, что так быстро ее в металле увижу. – Петр Николаевич уцепился за поручень и легко вскочил на площадку, где занял сиденье рулевого. – Поверить не могу. Аппарат своим ходом из Питера добрался?

– Так точно, Ваше Императорское Высочество, – адмирал уловил задор в голосе августейшего наездника. – Завтра приглашаю вас лично опробовать аппарат.

У Брилинга и двух мастеровых с фабрики Фрезе вытянулись лица. Выходит – ночь не спать, трактор регулировать, чтобы наутро не подвел. Видели бы товарищи по партии мужественного эсера Николая Романовича, который царскому родственнику вместо пули экипаж готовит…

Петр Николаевич меж тем покинул водительский насест и засыпал присутствующих вопросами. В числе прочих его весьма увлекла возможность обшить трактор металлом и отправить против баррикад. Хорошо, что Брилинг этого разговора не слышал.

Поутру Его Императорское Высочество изволили вспомнить про пару замечательных оврагов неподалеку от дворца. Великий князь лично сел за рычаги, тут же освоившись с управлением, легким благодаря пневматическому усилителю.

Особенно его впечатлило, когда авто застряло в оставшейся после дождей грязи. Василий Менделеев вежливо отстранил августейшего наездника, подогнал трактор передком к увязшей машине, которую зацепили пеньковым канатом, до того закрученным на капоте трансмиссии. Гусеничный самоход дал реверс и выдернул авто из западни, как пушинку, словно не почувствовав нагрузки. Князь захлопал в ладоши и крикнул «Браво», будто заседал в театре.

В овраге начались трудности. На полном давлении пара машина не смогла провернуть коленвал, когда морда задралась под острым углом.

– С нефтяным двигателем мы поставили бы редуктор с разным соотношением понижения, – шепнул Берг, обращаясь к Фрезе. Тот кивнул, не сводя глаз с недвижно застывшего аппарата.

Василий что-то сказал механику. Машина сползла на реверсе к пологому дну оврага, тронулась и на полном ходу около пяти верст в час перевалила-таки на дорогу. Великий князь снова пришел в отличное расположение духа.

На преодолении препятствий не раз рвались гусеницы, затем вышли из строя фрикционы. Грязью забивались пазы на траках, куда должны входить гребни ведущих колес, и они проскальзывали. Ружейным выстрелом лопнула рессора опорного катка. Так что опыты показали не столько качества трактора, сколь умение мастеровых мигом исправлять его на коленках и в поле.

– Не расстраивайтесь, господа, – великодушно урчал Петр Николаевич. – Сие не официальный показ комиссии с августейшим участием, но, так сказать, первая проба пера. Так что неплохо, совершенно недурственно.

Берг за свою долгую службу множество раз общался с императорами Александром Вторым и Александром Третьим, великим князем Николаем Константиновичем и другими императорскими родственниками. Нынешнее поколение Романовых по сравнению с ними обмельчало. Поговаривали о неких талантах князя Сандро, но Александр Маврикиевич едва его знал. Петр Николаевич старался произвести положительное впечатление, но не технический он человек и в первом приближении. На пост генерал-инспектора по инженерной части его забросила монаршья блажь. Николай Второй терялся тогда в догадках – как к делу пристроить невоинственного и нечестолюбивого родича, поручив в итоге дело, которое царю не казалось важным.

Тем временем огнедышащее чудовище с переменным успехом форсировало небольшой ручей, побуксовало на грязи, походя снесло гусеницей несколько тонких березок и заполнило вонючим мазутным дымом живописные гатчинские окрестности.

Василий с механиком остановили машину, чтобы долить топлива и воды. Из свиты Петра Николаевича отделился фотограф, установивший треногу для увековечивания плодов русского изобретательства. Великий князь тем временем предложил опробовать трактор на подъеме «вон на тот холмик» и пригласил участников опытов в царскую резиденцию на обед. Берг прикинул, что машина, не одолев склон, просто скатится назад, и на беду согласился.

Рукотворный курган на окраине Гатчины, не убранный после некого строительства и согласно правилу, что нет на Руси ничего более постоянного, нежели временное, имел крутизну ската градусов пятьдесят–шестьдесят на глаз. Механик дал мазут в топку до упора, поднял давление, и агрегат ринулся на штурм последнего препятствия, громко чавкая паром и гремя гусеницами. У подножья чуть забуксовал, потом уцепился за мягкую землю и покатил вверх.

А затем произошло страшное, напомнившее Бергу самые черные дни рождения подводного флота, гибель «Ерша» и «Мурены». В середине подъема лопнула правая гусеница. Как потом разобрались, отлетевший кусок трака пробил воздушный ресивер, с хлопком разорвавшийся пополам. Василий тщетно потянул за рычаг, пытаясь отключить привод левой стороны. Прямо на крутом склоне машину развернуло. Оказавшаяся над центром тяжести левая гусеница приподнялась, бессильно вращаясь в воздухе. С зубовным скрежетом трактор опрокинулся и дважды кувыркнулся к подножию.

Расплющенный котел взорвался с орудийным грохотом. Место крушения заволокло паром. Прикрывая руками лицо, вперед кинулись Брилинг, Фрезе, механики, за ними приковылял Берг.

Василий Менделеев, успевший выпрыгнуть с передней площадки в последний миг, лежал на влажной земле, как живой. В открытых глазах навсегда застыл вопрос: почему так по-дурацки вышло? Кусок котлового железа пробил ему легкое и сердце.

Второго испытателя зажало меж ограждением и котлом, его ноги так там и остались. Берг тоскливо глянул на Фрезе.

– Давеча говорил, что поломки трактора не опасны для жизни. Словно сглазил. Что я теперь Дмитрию Ивановичу скажу!

Великий князь перехватил инициативу.

– Господа, я вынужден срочно вернуться во дворец. На место трагедии распоряжусь отправить станового пристава. Попрошу не расходиться.

Как дула двустволки в августейшую спину прицелились глаза Брилинга. Вот же сволочь, думал он. Заставил Ваську ехать на тот злосчастный холм, а сам – в кусты. Если проклятые Романовы в деле, непременно жди беды. Ничего, придет время…

Петр Николаевич не пустил дело на самотек. Полиция воздержалась раздувать из трагедии непредумышленное убийство, списав две смерти на несчастный случай и небрежность самих погибших. В противном случае участие в сомнительной истории человека из царской семьи оказалось бы крайне нежелательным, особенно на фоне мятежных настроений масс. Более того, великий князь не забыл своих приятных впечатлений от вездеходности трактора и пригласил в Военное министерство Фрезе, Берга и Романова. В качестве военного, разбирающегося в гайках и прочих премудростях, по правую руку от начальства засел Александр Петрович Вернандер.

– Еще раз выражаю соболезнование по поводу гибели инженера Менделеева и мастера Федотова. Вместе с тем, господа, я доложил Государю Императору о многообещающем начинании подданных. Так что высочайшим повелением при Главном инженерном управлении создается тракторный отдел.

– И финансирование будет? – воспользовался паузой начальник главка.

– Непременно, – заявил великий князь, не уточняя, впрочем, сроков открытия казенного кошелька. – Прошу доложить, как быстро показанную машину можно довести до кондиций для принятия на вооружение в качестве орудийного тягача.

Слово взял Романов, искренне пораженный, как быстро решилось дело. Обычно до реляции Государю и получения высочайшего соизволения вопросом занимались многочисленные комиссии, а бумагомарание тянулось годами. Великий князь в команде, даже такой мелкотравчатый, – залог успеха.

– Ваше Императорское Высочество, милостивые государи! Проведенные в Гатчине опыты показали необходимость совершенствования гусеничного шасси. Необходимо в каждый из шестидесяти траков впрессовать втулку из легированной стали во избежание их истирания и разрывов полотна. Изменить форму трака и ведущего колеса, дабы обеспечить надежное сцепление между означенными составляющими в грязи. Усилить фрикционы и повысить надежность управления ими. Погибель первой машины показала, что трактор не должен пытаться преодолевать уклоны, грозящиеся опрокидыванием. В крайнем случае установить массивную раму, препятствующую сдавливанию котла на перевороте.

Ипполит Владимирович развернул чертеж.

– Господин Фрезе предупредил меня о возможности принятия машины в производство в действительном виде, до установки нефтяного мотора. Осмелюсь предложить установку двух паровых машин, по одной на каждую гусеницу. Трансмиссия упрощается, фрикционы не нужны. Управление сводится к подаче пара в цилиндры каждой из машин и торможению. Как подтвердит господин вице-адмирал, на флоте корабли используют режим работы винтов враздрай. Пустив гусеницы в противоположные стороны, экипаж способен развернуть трактор на месте. Для тягача это не столь важно, для будущей основы бронехода – существенно.

– Как вам сии начинания, Александр Маврикиевич?

– Заманчиво, Ваше Императорское Высочество. Однако после бедствия под Гатчиной я, пожалуй, отойду от дел. Советом помочь или даже средствами ссудить – милости прошу. Для другого стар стал.

– Искренне жаль. Ипполит Владимирович, не откажетесь на военно-инженерную службу поступить? В Гатчине воздухоплавательная школа есть, мастерские при ней, железная дорога. За год сможете там годный трактор сделать?

– Почту за честь, Ваше Императорское Высочество.

– Замечательно. Не расстраивайтесь, дорогой Петр Александрович, вашей фабрике экипажей тоже дело найдется. Забирайте себе эсера-карбонария, запамятовал его фамилию, и получайте казенный подряд на выделку нефтяного мотора Тринклера для тракторов и грузовиков. Нобеля и компанию я как-нибудь укорочу.

Великий князь остался доволен собой. Оказывается, государственными делами можно заниматься успешно и с радостью. Так плотно он уже много месяцев не трудился.

Глава пятая

– Товарищи! Царский манифест от 6 августа – это очередная насмешка над чаяниями народных масс. Выборы в Государственную думу будут не всеобщими, непрямыми, не равными. Императорская семья, помещики и буржуазия создают новый орган для укрепления своей антинародной власти. Но нашему терпению приходит конец. Армия и флот, главные защитники царизма, более не желают слепо выполнять приказы и стрелять в русских людей. Восстание охватило черноморский броненосец «Потемкин» и Севастопольский гарнизон, скоро полыхнет и в других частях! Освобождение близко! Землю и волю требует трудовой народ!

Фрезе устроил разнос мастеровым, которые вместе с Брилингом опоздали из-за участия в эсеровском митинге. Нарвался на злой выпад подмастерья:

– А мы стачку объявим, барин. Хватит пить нашу кровь, эксплуататор!

Фабрикант утащил Николая к себе.

– Что ты творишь! Нашли кровопийцу… Если бы не заказы на трактор и мотор Тринклера, я бы уже давно разорился, а вы все отправились на улицу голодать.

– Применительно к вам – это верно, Петр Александрович. А что до остальных, юноша совершенно прав. Оттого и вам трудно живется, что царские порядки тормозят страну в средневековье.

– Николай, ты же германец по происхождению, как и я. Где хваленые ордунг унд дициплинен? Мало того что раз взорвались. Техника не прощает легкомысленности.

У эсера имелась другая версия о виновнике несчастия, но он промолчал.

– Значит, так. Больше никаких опозданий и срыва заданий. Хотите митинговать – на здоровье, но в выходной. Для начала штраф. Потом выгоню вас к чертям, и пусть на русские тракторы Нобель ставит моторы Дизеля.

Романову жилось куда легче. За месяц близ воздухоплавательной офицерской школы выросли бревенчатые строения, куда первым делом отправились останки первого трактора, не так сильно пострадавшего, как казалось на первый взгляд. Ипполит Владимирович пожалован был титулярным советником и получил штат из двух военных инженеров, а также отряд унтеров и рядовых, мало-мальски способных к ремеслу и технике.

Однако в этих мастерских получалось наладить сборку аппаратов из готовых частей, отремонтировать паровой котел, устранить мелкие недостатки. Путиловский и Обуховские заводы, а также предприятие Леснера, где обычно размещались заказы для выполнения точных операций по обработке металла, постоянно останавливались из-за стачек. Романов выпросил у Берга ссуду на закуп двух токарных, одного сверлильного и одного фрезерного станка, искал рабочих с нужными навыками и воевал с главным врагом – временем. Лишь к октябрю «трактор первый» или попросту Т-1 с новыми гусеницами, ведущими колесами и двумя паровыми машинами, питавшимися от одного большого котла, выкатился на первую пробежку.

Под свинцовым осенним небом опытный поход мало походил на майские испытания, многолюдные и даже несколько праздничные благодаря августейшему присутствию. Ипполит Владимирович лично сидел за рычагами, которые управляли клапанами подачи пара в цилиндры машин и тормозов. Котел огибали две большие дуги из швеллеров, увеличившие массу аппарата на полтонны и, по замыслу, обеспечивавшие безопасность на перевороте. Наконец над рабочим местом тракториста появился навес от дождя – по осени в Санкт-Петербургской губернии обычно сыро и весьма.

Колесные и гусеничные трактора с паровыми и нефтяными моторами постепенно распространялись и в Европе, и в Америке. Там они требовались в сельском хозяйстве. Русь хранила верность гужевой тяге. Копеечная себестоимость крестьянского труда и множественность мужиков, налегающих впалой грудью на плуг, убивали экономическую основу применения тракторов, как бы ни повышали они производительность. И уж точно казенный завод не сделает машины конкурентно дешевыми. Любой заказ на них рассчитывается по правилам, как при строительстве броненосца. На Западе все наоборот – там опробованные в цивильных делах механизмы армия берет на вооружение. У нас военную технику думают как пристроить для хозяйственных нужд.

Смотрины Т-1 перед высокой комиссией также прошли без особой помпы. Трактор подхватил доставленную на Гатчинскую станцию 120-миллиметровую гаубицу и утащил ее по ноябрьскому бездорожью, весело расплескивая гусеницами мокрую грязь. Великий князь Петр Николаевич, Военный министр князь Куропаткин, генерал-майор Вернандер посмотрели им вслед, не вылезая из закрытых салонов авто. Какой-то генерал из Главного Артиллерийского управления сказал важную вещь:

– Лошади такую гаубицу не утянут, ежели она по оси в грязи. Раз у нас машинные тягачи появляются, впору задуматься о полевых орудиях калибром шесть дюймов.

Несмотря на явный успех, начало механизации российской артиллерии состоялось тихо и вяло. Великим князьям и министру было не до коптящих игрушек. Царский манифест от 17 октября успокоил лишь часть общества. Другая значительная его составляющая заорала «Долой самодержавие» и полезла на баррикады. В Москве и других крупных городах беспорядки переросли в уличные бои меж восставшими и армейскими частями.[4]

На фоне стачек и других конфликтов постановка усовершенствованного Т-1 на производство растянулась до конца зимы. Части Санкт-Петербургского гарнизона получили первые два десятка тракторов лишь к концу весны 1906 года.

К некоторому облегчению Фрезе его главный моторист после декабрьских волнений несколько подрастерял тягу к политической борьбе.

– Главную битву мы проиграли, Петр Александрович. Сейчас начнется Дума, говорильня.

– Ну, часть ваших товарищей, объявивших террор, сдаваться не собирается.

– Душой я с ними, а разумом здесь. Мало перебить Императора и свору великих князей. Велика фамилия Романовых. Кого-нибудь найдут на престол посадить. Так что одиночные убийства лишь ожесточают их. Если самодержавие свергнуть, то Романовы не страшны. Наше время еще не наступило. Но скоро, скоро… Вот увидите.

– Надеюсь, что увижу не скоро. А пока рассказывайте, как вчерашние пуски прошли.

Фрезе с Брилингом отправились в мастерскую, где правил бал много раз переделанный мотор Тринклера. Инженер проверил, что топливо не запарафинилось, и открыл вентиль сжатого воздуха. Здоровенный восьмицилиндровый агрегат дал первые вспышки, потом подхватил, раскручивая тяжеловесный маховик.

– Рудольф Дизель прав. Лучшее топливо для двигателей с компрессионным зажиганием – соляр. Жаль, при низких температурах трудности, топливную аппаратуру надобно прогревать.

– Какая мощность получается?

– Трудно мерить в этих условиях, но не меньше восьмидесяти лошадиных сил.

– То есть около девяти килограмм моторного веса на одну силу. Лучше, но до паровых машин далеко. Особенно паротурбинных.

– Удивляете вы меня, Петр Александрович. Почему все считают массу машины, игнорируя котел, топку, испаритель? А уж сколько мазута или угля нужно с собой взять, чтобы проехать или проплыть некое расстояние. Вместе с топливом дизель или тринклер легче, чем паровая машина двойного расширения.

– Но паровые машины дешевле и привычнее, Николай. Трансмиссию начали конструировать?

– Конечно. Тринклеру лучше на постоянных оборотах крутиться. Потому нужно не менее четырех передаточных чисел. По сравнению с первым трактором дополнительный фрикцион, выходит, между маховиком и коробкой передач. Сложная конструкция.

Фрезе успокаивающе махнул рукой.

– Никак иначе. Разве что на судах, как Романов советует, – чтобы тринклер крутил динамо, а винты вращать от гальванических моторов. Для трактора и бронехода громоздко.

Вспомнив о делах морских, предприимчивый заводчик закинул письмо и в Адмиралтейство. Чуть ли не на следующий день после его получения на Эртелев переулок примчался контр-адмирал Конрад Ланге, начальник подводных миноносцев Империи.

– Быть не могло, чтобы дело, которому толчок дал наш Александр Маврикиевич, не получилось, – заявил прославленный подводный волк, которому восьмидесятисильный тринклер-мотор совсем не показался большим на фоне привычных огромных судовых движков. – Сразу спрашиваю. Можно ли нарастить его мощность хотя бы до пятисот лошадиных сил, увеличив рабочий объем?

– Несомненно, – пообещал Брилинг. – Вопрос только в выбранных материалах, сплавах, толщине стенок поршней и цилиндров, сечении шатунов.

– Если Морскому ведомству в течение года понадобится десять тринклер-моторов по пятьсот лошадей, осилите?

– Сами – нет, – рубанул по живому Фрезе. – Нужны мощности большого завода.

– Вопрос так стоит, господа. Двигатели Дизеля и Нобеля имеют мощность менее ста лошадиных сил, и за них просят до неприличия дорого. Подводные лодки оснащаются ими как вспомогательными, только для экономичного хода. Если сможем решить вопрос с отечественной конструкцией, то на вновь заложенных кораблях, да и при ремонте старых я обеспечу установку тринклеров взамен паровых и дизелей. Так что вступайте в долю, уговаривайте заводчиков. Насколько я знаю, патентные права на тринклер-мотор выкупил Берг? Вот и он пусть тряхнет стариной. Держите меня в курсе. Честь имею!

Адмирал исчез столь же быстро, как и появился. Его стиль поведения никак не вязался с привычным образом подводника, привыкшего красться к жертве на трех узлах или сутками сидеть в засаде на предполагаемом маршруте противника.

С того визита Ланге в жизни Фрезе началась светлая полоса. Он снова привлек деньги Берга и на паях с ним основал моторный заводик близ Кронштадтских мастерских. По неизвестным причинам в Котлине народ куда меньше бунтовал и бастовал, нежели в Питере, Москве и Севастополе. К концу навигации судовые тринклеры получила первая миноноска. Берг настоял, чтобы первые экземпляры обкатывались на надводных кораблях – меньше опасностей, нежели на подлодках.

Десятипроцентный пай в моторном предприятии неуловимо изменил Брилинга. Перейдя в стан капиталистов-эксплуататоров, он не оставил революционную риторику, иногда посещал собрания и прилежно читал левые газеты. Но бунтарский энтузиазм в нем начал угасать. Надолго ли – вопрос.

Вдохновленный высоким качеством жизни, на волне которого несправедливый состав Государственной Думы и зверства черносотенцев уже не так трогали душу, Николай сумел-таки создать редуктор для компрессорного мотора с переменным набором передаточных чисел. Одна беда – выбор передачи возможен при отключенном от маховика агрегате и при неподвижных валах. Иными словами, водитель гусеничного аппарата перед троганьем должен выбрать режим движения и для его изменения вновь остановить трактор[5]. К осени 1906 года модернизированный вездеход с индексом Т-2 конструкции Романова получил стосильный тринклер-мотор, сорвав с горы новую лавину испытаний. Как ни сложна и привередлива получилась новая силовая установка, военные не могли не оценить два важнейших преимущества – на первой передаче трактор полз на гору под немыслимым для предшественника углом, а на четвертой – разгонялся до рекордных двенадцати верст в час.

В 1907 году разгул беспорядков, или, как любила выражаться левая печать, накал народно-революционного движения, начал понемногу стихать. Зато осложнилось международное положение. В феврале с Дальнего Востока в Питер приехали Брусилов и Макаров. Отсидев положенное количество часов в своих ведомствах, они нагрянули к Бергу.

– Отдыхаешь, Алекс? А Россия на грани новой войны.

– Чур меня. Ничем больше ей помочь или помешать не могу. Располагайтесь, господа. Аннушка сейчас же обед подаст. А пока рассказывайте, чем вас августейшие командиры застращали.

– Скорее, мы их. На Дальнем Востоке азиатские проблемы куда лучше видны, чем из Питерских дворцов. Так, Алексей Алексеич?

– Истину глаголешь, – подтвердил кавалерист и с удовольствием с мороза опрокинул стопку Шустовского коньяка, никогда далеко не запрятываемого в доме Бергов. Моряки охотно его поддержали. – Японцы в злобе, что мы Маньчжурию присвоили, немцы из Циндао недовольно косятся. Британцы оторвали Тибет от Китая и в толк понять не могут, почему их никто в регионе главными не считает.

– Забавно. – Берг потянулся к давно запрещенной для него трубке. – Все против нас единым строем?

– Ну, единства там в помине нет. Япония, считай, разорвала отношения с Лондоном, оккупировав восточные районы Поднебесной и объявив об их аннексии. Германская колония в окружении врагов и в осознании, что из Европы туда быстро войска не пошлешь. – Макаров также закурил.

– А императрица?

– Бедная женщина, хоть изрядная дрянь. Трон под ней шатается, готова удушить любого, кто на него бросит взгляд.

– Не соскучишься, смотрю. Что же наши стратеги нарешали?

– Бросаемся в объятия англичан и помогаем им выбить японцев с китайской земли.

– При этом не объявляя войны Японии, – добавил Брусилов.

– Как так возможно?

– Если дипломаты не оплошают, Британия официально вступит в войну на стороне Китая уже в этом году. Мы поможем джентльменам техникой. Поднимем британский флаг на подводных лодках. Капитан пусть будет англичанин, экипажи останутся русские. Второй шаг – самоходная техника.

– Спасибо, Аннушка. – Отвлекся хозяин от военных дел. – Через полчаса неси горячее. И барыне молчи, что я курил.

– Так надымлено, что в кочегарке!

– То гости постарались, я не при чем. Поняла? Прошу к столу, господа – Берг показал пример, усаживаясь и пристраивая белоснежную салфетку. Для семидесяти шести лет и не слишком здорового образа жизни он оставался достаточно подвижным. – Вы полагаете, наши тракторные тягачи смогут сильно повлиять?

– Во-первых, у Британской армии есть шестидюймовые пушки и грузовики чтобы таскать их по дорогам. В китайских условиях, сам понимаешь, дорог даже меньше, чем у нас. Против японских трехдюймовок это – сила. Во-вторых, речь идет о тех самых бронеходах, с которых и началась катавасия. Помнишь рисунки бедных парней – Тринклера и Менделеева? Японцы нарыли окопов в три линии, перемотали их колючей проволокой, из глубины обороны пристреляли гаубицы. То есть любое китайское наступление – чистая мясорубка. Так что, Александр, натягивай теплый колпак и айда к Романову в Гатчину, смотреть, как трактор в броню одевается – проволочные заграждения рвать и самураев пулеметами выкашивать.

– Степан, объясни старику как можно составлять планы, когда оружия нет? И как пускать его в бой неиспытанным? С английскими экипажами?

– Вижу, сердцем ты – юный до сих пор, раз мне столько вопросов задаешь. Говоришь, оружия нет. Зачем тогда я тебя в Гатчину зову, а не вытащил сюда Романова? Бой – наилучшее испытание, а что в бронеходах англичане погибнут, так мне их меньше жаль. К тому же команды смешанными будут, нам тоже опыт пригодится.

– Креста на тебе нет, Степа. В могилу загнать хочешь… А в нее так и так пора. Поехали!

Обычно потемневший и укатанный до ледяной твердости снег около Офицерской воздухоплавательной школы оказался разрыт и разорван, как честь институтки, заблудившейся в портовом районе. Доносившийся издали сердитый рокот тринклер-моторов заглушил робкое тарахтение авто, на котором адмиралы и генерал прикатили на базу тракторного департамента Главного инженерного управления. Если Берг был свидетелем первого пробега и даже сам посидел за рычагами, Макаров и Брусилов увидели гусеничные машины воочию впервые.

Единственное сходство, роднящее бронеход с первым трактором Т-1, осталось в гусеничном движителе. Вместо решетчатого помоста раму сверху накрыл броневой колпак. Исчезла дымовая труба, выхлоп хлестал откуда-то из-за кормы и был на порядок жиже, чем у паровых агрегатов. В передней части клепаной железной коробки грозно высились две башенки с пулеметами «максим».

Один из них тормознул неподалеку от гостей. Из открывшегося верхнего люка вылез Романов, полный собственной значимости и достоинства.

– Алекс, это и есть твой протеже? – Адмирал сотни раз наблюдал взлет недюжинной гордости у людей, впервые поймавших за хвост птицу жар-успеха, потому не мог не ерничать. – Ипполит Владимирович, бросьте важничать. Ежели Берг вам дело не подсуетил, до сих пор бы лампочки вкручивали.

– В переводе на русский язык сие означает, что мой друг, Степан Осипович Макаров, рад с вами познакомиться. Здравствуйте, Ипполит. А это Алексей Алексеевич Брусилов, не моряк, но тоже хороший человек.

Романов хотел нахмуриться и против воли заулыбался. Он бросил горящие дела и принял роль провожатого.

– Нам поступила команда подготовить полсотни бронированных машин с пулеметами для отправки в Китай. Кроме того, Россия продает Британии все паровые трактора Т-1, у нас остаются только с тринклер-моторами, – инженер хлопнул по серо-зеленой броне жестом хозяина, ласково шлепающего по крупу призового скакуна. – Наш малыш с броней набрал восемь тонн полной массы, если считать с полными баками, экипажем и боекомплектом. ГАУ обещает полуторадюймовую пушку, или тридцать семь миллиметров. У нас принято считать метрическими мерами, в память о Василии Менделееве. Пока вооружаемся тем, что есть. Лобовой лист толщиной двадцать миллиметров должен защитить от шрапнели даже с трубкой на удар. Башни – пятнадцать миллиметров, борт, верх и корма – по десять.

– А башни почему именно две? – спросил Брусилов.

– Расчет на тактику прорыва через полевые укрепления. Бронеход должен преодолеть траншею и расстрелять засевшую в ней пехоту на обе стороны. Обратите внимание, сзади съемный длинный крюк. Он для прохождения особо широких рвов.

– В девятьсот пятом на трактор двух человек сажали, – заметил Берг. – А ныне?

– К сожалению, без механика пока никак. Поэтому четверо, включая водителя и двух стрелков.

Брусилов вскарабкался на броневой лист и проскользнул в люк. М-да, не то что на коне. Вокруг железо, места – кот наплакал. Посмотреть вперед доступно лишь через оконце, которое и то запирается в бою, превращаясь в щель. Для обзора перископ, про подобное он читал применительно к подлодкам.

Генерал перебрался на место пулеметчика. Тесно, но хоть какой-то обзор через прицел. Оружие вверх-вниз поворачивается на цапфах и вправо-влево вместе с башенкой.

Он снова вылез наружу, стал напротив передка и представил, что несется с шашкой наголо впереди полка на такую железяку, из которой строчат два «максима», а ее саму ни одна пуля не берет. Бр-р!

– Предсерийный образец, – подсказал Романов. – Шасси многократно опробовано на тракторе, не подведет. Ныне занимаюсь технологией массовой сборки, проверяю удобство лючков для доступа и обслуживания. Хотя, понятно, военное применение принесет сюрпризы.

– А как назвали, Ипполит?

– Пока Б-1. Не в вашу честь, извините, Александр Маврикиевич. Просто «Бронеход-1». Как только армия примет первые пятьдесят штук, ставим на платформы, пакуем вагоны с запчастями, и вперед, на Дальний Восток.

– Здóрово, – заключил Брусилов. – Полные составы техники, и нет людей, на ней обученных.

– Обижаете, Алексей Алексеевич! Завтра принимаю первую партию. Бронеход один пока, но тракторов и пулеметов вдосталь. А через месяц британских стрелков жду, учиться попадать из «максима» на ходу. Бог даст, получится.

И в самом деле, получилось. Но несколько иначе. Не желая слишком уж светить русские уши, стратеги из генштаба подговорили англичан погрузить железную армаду на британские транспорты в Николаеве, везти ее аж вокруг Индии и только в Гуанчжоу снимать на берег.

А для большей страховки и обмана японских лазутчиков вокруг каждой машины склепали железный короб с лючком наверху. Ни дать ни взять – бочка. Или, по научному, систерна.

Как говорится на Руси, инициатива наказуема. Замеченный в суете вокруг железных новшеств генерал-майор Брусилов получил откомандирование – русскими спецами и техниками командовать да английский опыт боевого применения изучать. Когда Алексей Алексеевич пытался возразить, что в технике ни в зуб ногой, на него сам Военный министр Куропаткин рыкнуть изволили. Нет, мол, в Русской императорской армии специалистов по бронеходной тактике, потому что никто раньше на них не воевал. А кавалерия – как раз подвижный вид войск. Стало быть, исследуйте, чем бронеход в бою от кобылы отличается. Так генерал оказался на борту британского сухогруза, на палубе которого стояли принайтованными железные короба с крышками наверху.

Английский цивильный капитан о чем-то важно залопотал по-своему. Брусилов попробовал ответить по-французски. Моряк скривился, словно лягушку в супе увидевши, и распорядился найти переводчика. Вызвался один из пулеметчиков, стажировавшихся в Гатчине.

– Сэр кэптен просить подписать – груз ест принят.

В графе «quantity» генерал увидел цифру двадцать пять. Ровно столько ящиков притопило судно до грузовой марки – все правильно. А в графе «cargo» значилось «Tanks».

– Что это? – удивился Брусилов.

– He sees 25 tanks. Кэптен видеть двадцать пять бочка. Саперкарго писать «бочка». О’кей?

Тэнк, ну пусть будет тэнк, решил генерал, подмахнул бумагу и тем самым окрестил странным нерусским словом новый вид вооружений.

Часть вторая

От Китая до Кореи

Глава первая

Бешеное, немилосердное солнце так раскалило корпуса танков, что прикосновение к ним влечет изрядный ожог. Командующий британского экспедиционного корпуса генерал МакДугал с презрением оглядел строй железных черепах. Если им в сентябре так жарко, какого дьявола вообще сюда приперлись? Настоящие джентльмены умеют с достоинством воевать в любом климате.

Начальник штаба сэр Бекесфилд оскалился и сказал, что даже истинно английская лошадь не сможет скакать долго по такой жаре.

Алексей Брусилов слышал реплики союзных генералов, не шибко улавливая смысл. За время перехода он нахватался основных слов, понимал команды и мог кратко объясняться. Как ни кривились островитяне, с французским у английского языка много общего. Не так чтобы сразу читать Шекспира, но как отправная точка годится. Джентльмены не знали никаких других языков, кроме родного, презирали не владевших английским и недоумевали, как можно разговаривать на иных наречиях.

Ныне сэр Бекесфилд изволил произнести шутку тонкого английского юмора, которую не каждый британский офицер понял. А командующему – вовсе не до смеха.

Ценой значительных потерь их войска с гонимыми в первых рядах китайскими полками заняли Чанчжоу, точнее пепелище на месте городка. Отступив восточнее, японцы между озером Тайху и берегом полноводной Янцзы от души окопались на участке около двадцати пяти миль. По разведданным с аэростата, там три линии обороны по три ряда траншей, сотни миль проволочных заграждений. Пространство перед окопами пристреляно пушками, удаленными на милю от переднего края, и плотно охраняется пулеметами. Это уже третий укрепленный рубеж, который англо-китайской армии предстоит одолеть с начала года.

Такая же картина южнее, между Тайху и морским побережьем. Там вдобавок многочисленные болотистые озера, поэтому МакДугал предпочел северное направление.

Проклятые русские сорвали начало наступления. На 2 сентября одновременно с ударом на суше планировалась высадка десанта в районе Шанхая. Связь с флотом отвратительная, с трудом удалось сообщить им, что на преодоленье дистанции в жалкую сотню миль гремящие коробки затратили двое суток, непрестанно ломаясь и отказываясь двигаться днем из-за перегрева моторов.

«Мистер Брус», как МакДугал называл русского генерал-майора, одетого в серый хлопковый комбинезон без знаков различия, хотя прекрасно знал его фамилию и армейское звание, отрапортовал, что на рассвете готовы к атаке сорок три танка. Слово «бронеход» британцы отказывались воспринимать. Брусилову также постоянно тыкали в нос, что паровые тягачи ломались куда меньше, стало быть, на танках механики работают спустя рукава.

Алексей Алексеевич пытался сдерживаться, пробовал поставить себя на место британца. Действительно, в кавалерии нет техники сложнее лошади, которую нужно лишь поить-кормить, подковывать и не напрягать сверх меры, иначе скотинка околеет в знак несогласия. Приданная полевым частям артиллерия, даже подтянутые русскими тракторами шестидюймовые гаубицы, тоже не самая хитрая амуниция, на ее примере проблемы перегрева не объяснить. Поэтому расписывать надменному командиру принципиальное различие в устройстве двигателей Тринклера и паровых машин, а последним прекрасно работается и на жаре, можно до бесконечности – результат тот же. Зато с очевидностью ясно, почему англичан ненавидят в любой части света. Такого неприкрытого высокомерия и пренебрежения к иностранному Брусилов даже вообразить себе не мог.

Получив особо ценные указания по поводу порядка выдвижения, он собрал в палатке русских офицеров, командующих батальонами и ремонтной ротой.

– Господа, британский командующий сэр МакДугал принял решение, что по одному танку, как они называют наши бронеходы, придается каждой китайской роте. Посему, как спадет жара, рассредоточиваем полк вдоль японской линии. В ротах по одному английскому сержанту. Командиров танков познакомить с ними, по возможности наладить отношения.

– Черт знает что! – с кавалерийской прямотой высказался подполковник Павлов, командир первого батальона. – Утвердили наступление двумя танковыми отрядами, продумали построение, условные знаки. Теперь как?

Его возмущение поддержал ротмистр, а ныне начальник ремонтников инженер Врангель.

– Помилуйте, как же мне поврежденные машины назад вытаскивать, имея четыре трактора-тягача на двадцать миль?

– Петр Николаевич, у вас по штату шесть тракторов.

– Так точно, Алексей Алексеевич. Однако же два из них с унтерами и китайскими солдатами заняты бронеходами, отставшими из-за поломок.

Генерал принял к сведению аховое состояние дел с эвакуацией и обратился ко второму батальонному, начинающему полнеть кавалеристу с лихо торчащими в стороны длинными усами, очевидно мешающими пролезать в танковый люк.

– Антон Иванович! Ваше мнение?

Майор Деникин покачал головой.

– Первый вариант построения мне больше люб. Пока японцы не привыкли к танковой атаке, мы бы двумя отрядами прошли насквозь три их линии обороны, порвали колючку. За нами – кавалерия, отрезать укрепленный вал от остальных японских сил. Потом пустить китайскую пехоту в окопы, и дело сделано, господа. Военный гений МакДугал предписывает пройти только первую ветку, три или четыре ряда окопов и остановиться перед второй позицией, то бишь перед орудиями, которые возьмут нас на прямую наводку. Барон до зимы будет собирать оставшийся от бронеходов лом.

– Совершенно согласен с вами, господа офицеры. Однако же не будем забывать, что здесь – не наша война. Как англичане хотят, так пусть и сражаются. Мне странно это говорить, но перед командами бронеходов нельзя ставить задачу побеждать любой ценой, не жалея сил и самой жизни. Мы не Россию защищаем. Стало быть, как только машина лишится хода или застрянет, командир и механик под прикрытием пулеметного огня из башен должны выбраться и ретироваться к своим. Наша первостатейная задача – опыта набираться, танки испытывать. Когда-нибудь, бог даст, покажем джентльменам, как правильно воевать на суше. Они с нами после Крымской войны на земле не сталкивались. Шарик маленький и круглый, господа.

– Так точно, Алексей Алексеевич. Разрешите объявить батальонные сборы, пока не рассредоточились? – обратился Павлов.

– Действуйте. Барон, проследите. По пути к исходным рубежам наверняка часть машин поломается. С богом, господа. Опыт, как не надо действовать, для нас также полезен, тем паче на чужой шкуре.

Офицеры разошлись, и около танковой вереницы поднялась суета. Командиры вытаскивали разомлевших в тени унтеров и стрелков, собирая их в строй «трижды три». Так бронеходчики окрестили состав своей части. Тройка танков составила взвод, а три взвода – роту, которую вчерашние конники упорно именовали сотней по казачьему обычаю. Наконец три роты составили батальон. Понятно, что из-за поломок ни в одном из батальонов двадцати семи полагающихся машин не набралось.

Играя в детстве в «казаки-разбойники», мы не задумываемся, что боевые действия составляют ничтожную часть времени на военной службе, основное наполнение которой – долгий, кропотливый и ничуть не романтичный труд по поддержанию боеготовности к решающей минуте. Команды бронеходов не предавались праздности ни на борту кораблей до Гуанчжоу, ни в пути по железной дороге. Они постоянно учили языки, включая сотню-другую слов на китайском, непрестанно лазили на железо, изучая его до последней гайки. После разгрузки с платформ на станции с непередаваемым названием западнее Чанчжоу беспокойная жизнь танкистов превратилась в ад кромешный. День пытались двигаться к японским позициям, сгубив несколько моторов, поймавших клин от перегрева. Потом две ночи ползли в относительной прохладе, а днем под немилосердным солнцем устраняли огрехи в двигателях и ходовой, чтобы сберечься от напастей в следующую ночь. Круглые сутки офицеры были с унтерами и рядовыми. Не сравнить со спокойной службой в тылу, когда золотые погоны лишь изредка сверкают на плацу и в казарме.

В сентябре ближе к Шанхаю обычно не жарко, ветер с Восточно-Китайского моря снижает температуру. Как назло, ныне припекало, что летом, а в танковом чреве палило, как в русской печи. Даже ночью двигались со снятым верхним броневым листом, дабы раскаленный тринклер отдавал тепло китайцам, а не в отделение управления, где изнемогал водитель, он же – командир танка.

Крайне простое управление машинами позволило быстро подготовить и послать в Поднебесную два десятка кавалерийских офицеров на должность командиров команд или, как теперь модно говорить, экипажей. Ясно, что прошедшие крещение огнем молодые люди не проведут остаток дней за рычагами. Задача та же, о которой Брусилов говорил комбатам, – набираться опыта, чтобы к новой войне командиры рот не понаслышке знали, как ведет себя бронеход в настоящей битве.

Жаль, что среди кавалеристов мало технически подкованных людей. Выпускник реального училища, а потом и Горного института в Санкт-Петербурге ротмистр Петр Николевич Врангель был счастливым исключением. Он без восторга воспринял приказ отправиться в Китай, где воевать надо не в седле, а следя за здоровьем неотлаженных боевых механизмов, однако смекнул, что на сем поприще у него нет соперников в продвижении по службе. Если, конечно, бронеходные войска получат продолжение и развитие.

Барон женился незадолго до китайской компании, оттого супругу вспоминал часто. Оленька, Ольга Михайловна, сказочный ангел из Санкт-Петербурга, чай скучаешь по мужу, уплывшему на другой край глобуса? Не думала, сердешная, что молодой ротмистр из парадного лейб-гвардейского конного полка, обреченный, казалось бы, на синекуру до отставки, вдруг умчится за тридевять земель на войну, хоть Россия и не воюет ни с кем. Пусть труден характер конногвардейца, а без кутежей, попоек и амурных походов никак нельзя – другие офицеры засмеют, признайся, душа моя, тоскливо без Петеньки? А не дай бог кто-то из питерских хлыщей вокруг тебя увивается, ему не пережить моего возвращения.

Молись за меня, Оля. Судьба офицера – странная штука. Штаб-ротмистр Востряков из того же конного полка погиб безо всякой войны возле Нарвской заставы, разгоняя январский бунт пятого года. Его нашли на каких-то задворках с простреленной головой, а коня украли. Непременно узнаю убийцу – нашинкую тонкой стружкой.

Ротмистр вынырнул из мыслей о питерской жизни и проводил взглядом танки, с натужным грохотом моторов и бряканьем гусениц расползающиеся по намеченным исходным, и неторопливо закурил. Паровые котлы тягачей Т-1 только начали прогреваться. Минут через сорок можно выдвигаться за танками, оказывая помощь обездвиженным. Невдалеке он увидел Брусилова, что-то энергически втолковывающего британскому генералу.

Явно ничего не добившись, Алексей Алексеевич сделал поворот кругом и зашагал к ремонтникам, зло сплюнув на пересохшую землю. Англичанин дернулся. Он счел плевок личным оскорблением, будто брызги полетели в его физиономию, но не стал связываться. Что возьмешь с русского хама? Врангель усмехнулся. Он прекрасно понимал, что его командир едва сдержался, чтобы не заехать островному коллеге в морду.

– Не для чужих ушей, Петр Николаевич, но я предпочел бы иметь в союзниках микадо, а не этих… – Генерал дернул головой в сторону штабных палаток британского корпуса. – Всего-навсего попросил два десятка конных вестовых, чтобы оповещали, где наш танк застрял или сломался. Знаете, барон, что мне ответил заморский выскочка? У них, представьте себе, есть поважнее дела, чем русские зеленые коробки. Зла не хватает. Поставили бы надо мной какого-нибудь лорда-пэра с родословной от динозавров, особо за танки ответственного, нас за людей хоть бы держали.

– Они не хотят понять, что одним только разрывом проволочных заграждений мы сбережем тысячи людских душ в наступающих рядах, – поддержал барон, понимавший, что Брусилову просто необходимо выговориться.

– Людских?! Окстись, дорогой Петр Николаевич. Китайцев они к человечеству не причисляют. По крайней мере к такому, о коем следует волноваться. Дважды воевали с ними в прошлом веке за право беспрепятственно скармливать местным опиумную дурь. Тогда десятки миллионов от опия умерли! Что им сотня тысяч подстреленных на японской проволоке.

– А мы просто учимся на их крови… Алексей Алексеевич, сие действительно надо России или только опыт набираем в практических действиях?

– Скажу по секрету, о коем многие догадываются, за помощь императрице в изгнании японцев Россия требует признания Маньчжурии не во временной аренде, а в вечном нашем пользовании. То бишь Россия тем краем прирастет навсегда, с постоянным незамерзающим портом в Желтом море. Поэтому сжимаем зубы и терпим, Петр Николаевич.

– Да, Порт-Артур навечно – знатный приз. Скажите, Алексей Алексеевич, а с чего англичане так взъелись на японцев? Раньше дружили, торговали, армия микадо сплошь британским вооружена.

– Тоже секрет полишинеля. Они чаяли натравить союзничков на Германию и отбить Шаньдунский полуостров с Циндао, дабы у кайзера здесь не осталось колонии. А японцы подумали и решили – китайцев бить сподручнее, нежели германцев. Вот Лондон и рассвирепел. Как же, обманули нас желтозадые макаки. Так что воюем за русскую Маньчжурию и британское уязвленное самолюбие.

С осознанием высокой миссии Врангель забрался на трактор около водителя и приказал неспешно выдвигаться на север, где час назад осела поднятая танковыми гусеницами пыль. До утра барон ни разу не сомкнул глаз. Невзирая на высокое происхождение, он самолично работал гаечным ключом, подтягивая траки до нужного натяжения, орал на китайских воинов, мешая местные, русские и немецкие ругательства, не менее двух раз облазил каждый бронеход на исходной позиции. Несмотря на его усилия, количество годных к бою машин уменьшилось на две. Когда темное звездное небо подернулось серой предрассветной дымкой, барон сел на землю у трактора, уронил голову на ленивец и отключился. Рев тринклеров и близкая артиллерийская стрельба не проникли через барьер изнеможения.

Поручик Виктор Эдуардович Бетлинг, также почти не отдыхавший ночью, не мог себе такого позволить. Когда карманные часы показали приближение времени «Ч», он обменялся взглядами с усатым британским сержантом, который тоже оказался на ногах и выглядел образцово, будто выспался минуток шестьсот, а потом принял ванну и выкурил сигару. Члены экипажа, наскоро облегчившись и умыв лица скверно пахнущей водой, полезли на броню. С юга закашлял мотором невидимый в рассветной дымке бронированный собрат. При дальности полкилометра танки друг другу ничем не помогут.

Звонкие хлопки воздуха из систерны высокого давления сменились ревом тринклера, пространство за кормой наполнилось дымом плохо сгоревшего соляра. Бетлинг убедился, что сержант согнал роту за танком, последний раз глянул на часы и нырнул в люк на место водителя, опустив крышку над головой и заперев смотровую щель. В темноте на ощупь ткнул рукой механика – унтера.

– С богом, Семен!

– С богом, ваше благородие.

Включив с места вторую передачу и не газуя, чтобы бегущая в выхлопе китайская пехота не отстала, прапорщик двинул машину к ближайшим холмам, за которыми затаились японские траншеи.

И воцарился ад.

Артиллерия противника накрыла выдвигающуюся роту с первого залпа. Даже на малой скорости танк кидало немилосердно, когда гусеницы проваливались в воронки от пристрелочных разрывов и свежих попаданий. Перекрывая грохот мотора, в корпус непрестанно стучали осколки фугасов, глухо падали земляные комья. Видимость в перископе тут же упала до нуля.

Поминая япону мать, Бетлинг выпустил рычаги, расстопорил люк и выглянул в узкую щель, примериваясь к промежутку меж залпами. Горячий шмель пребольно чиркнул по уху, сбил фуражку и, звякнув по крышке, улетел вглубь танка. Очень приблизительно уточнив направление, прапорщик опустился на сиденье и вновь прибавил газ, чувствуя, как кровь из ушной раковины течет за воротник.

– Семен!

Нет ответа. Командир ткнул кулаком в сторону сиденья механика.

– Ваше благородие?

Немудрено не расслышать в таком громе. Бетлинг прижался губами к уху унтера и заорал:

– Двигай в корму, осторожно глянь из люка – что с китайцами.

Чудо, если после артобстрела выжил хоть десяток. Кто в окопы полезет, Семен или пулеметчики?

– Так что бегут, ваше благородие. Дюжины две – точно, дальше в дыму не видать.

И то хлеб. Зато японцам они тоже не видны.

Снизу заскрежетало. Траки намотали на ходовую часть первое проволочное заграждение.

Танк вырвался из облаков пыли за полсотни метров до траншеи. Раньше, чем в перископе удалось что-то разглядеть, на лобовой броневой лист обрушился град пуль. Башенные стрелки ответили из «максимов». Хрен в кого попадут, подумал Бетлинг, в лучшем случае прижмут японцев, чтоб ниже бруствера головы держали, пока пехота не поспеет.

Когда в мутном и залепленном пылью перископе кое-как проступила укрытая мешками пулеметная позиция, водитель тиснул газ, ориентируясь прямо на злой огонек. Траншея метров двух шириной, центр тяжести у машины сзади. Надо успеть вцепиться ведущими катками и гусеницами в дальнюю стенку окопа, иначе передок ухнет вниз, и без трактора не выбраться. Двигатель взревел на максимальных оборотах. Машина разогналась верст до восьми в час и впечатала пулеметчика в Китай. Потом перемахнула через ров, задрав морду и уперевшись крюком в кровавое месиво за кормой.

Звездный час. Окопы прямые, до поворота метров пятьдесят–семьдесят, и это пространство густо заполнено японскими стрелками, яростно поливающими из винтовок стальные борта. Пулеметные башни развернулись, каждый из британских стрелков высадил по ленте одной очередью, рискуя вскипятить воду в рубашках охлаждения.

Даже попадание фугаса не произвело бы такое действие. Ураганный огонь в упор за секунды превратил десятки солдат в страшную смесь тел, крови, земли и разбрызганных мозгов. Уцелевшие и даже не раненые пришли в шок от неуязвимости бесовской машины и убийственного свинцового ливня. Немногочисленные китайские пехотинцы, спрыгнувшие на дно траншеи за танком, не встретили особого сопротивления, добивая живых штыками и в ярости не обращая внимания на пытавшихся сдаться в плен.

Как только стихли «максимы», а стрелки занялись перезаряжанием, командир включил первую передачу и степенно выбрался из окопа. Снова отправлять Семена поглядеть на китайцев он не рискнул – любое открытие люка чревато шальной пулей. По замыслу – на место отряда прорыва должна засесть пехота из резерва, а остатки роты бежать за танком.

Окутанный порванной колючкой огромный зеленый еж так же беспрепятственно прочесал пулеметами вторую и третью траншею. Чутье и здравый смысл подсказывали, что за танком никто не бежит. Да и японцы сориентировались. При нависании гусениц над очередным бруствером они разбежались, как тараканы от включенного света, поэтому собранная пулеметами кровавая жатва не получилась столь обильной.

После третьей линии бронеход внезапно выскочил к орудийной позиции из четырех полевых трехдюймовок. Его появление случилось столь же неожиданным и для расчетов, так как стволы подняты вверх для навесной стрельбы по предполью. Пулеметы, возможно, успели скосить нескольких канониров, но наводчики и командиры укрылись за щитами, обычными пулями не пробиваемыми.

Бетлинг затормозил в пол, перегазовал и воткнул третью передачу, на грунт по наставлению не рассчитанную. Дал обороты и, рискуя сорвать главный фрикцион, резко тронул, набирая скорость прямо на ближайшее орудие, ствол которого неумолимо опускался к траектории стрельбы прямой наводкой.

Японский фугас угодил в правую башню. Оглохший от удара прапорщик почувствовал, как с этой стороны в плечо впились острые осколки. Перезарядить орудие канониры не успели, танк смял его ударом лобового листа. Траки утоптали землю в сантиметрах от зарядных ящиков, детонация которых неминуемо разорвала бы гусеницу…

Смелым иногда везет. Снова включив вторую передачу и развернув танк, Бетлинг с трудом различил сквозь грязь на перископе, что пушкари разворачивают станины трехдюймовок, направляя стволы в сторону бронемашины. Опять смертельная игра на опережение. Гусеница со звонким ударом впечаталась в щит, смяла его и перевалилась на лафет, утянув под себя замешкавшегося солдата. Расчет разбежался заранее, поэтому орудие превратилось в блин с особой аккуратностью. Повернув к оставшейся пушке мимо лужи растекшегося масла из откатника, Бетлинг не поленился прокатиться и туда, оставив на ней неизгладимый отпечаток траков, затем повернул на запад.

В траншеях продолжилась непонятная возня. Скорее всего, китайцы заканчивают выяснение отношений с японскими гостями. Танк, не снижая скорости, перемахнул через земляные укрепления и выкатился в тыл.

Поручик крикнул механику глушить мотор и левой рукой раскрыл люк. Лишь вывалившись наружу, ощутил, как ослаб от потери крови.

– Кажись ранены, ваше благородие?

– Чепуха. Как там Майк?

– Прими Господь его душу, – стянул фуражку Семен. – Аккурат в «максимку» угодило.

Потом фельдшер извлек из плеча Виктора Эдуардовича заклепку, выбитую взрывом из брони и порвавшую крупный сосуд, заклеил порванное ухо. Стрелку Майклу Хауэру размозжило голову и верхнюю часть туловища. Второй пулеметчик от такой картины перегнулся пополам, скрывшись за бронекорпусом, и обгадил опорный каток.

Лобовой лист вынес из боя десятки отметин от пуль и осколков. Правую башню фугас сорвал с погона, выбил пулемет из цапф. Барон только головой покачал.

– Прикажу перекинуть башню с другого танка. Авось еще бой выдержит.

Несмотря на повреждения, поход Бетлинга оказался самым удачным, считая раздавленную батарею. К орудиям прорвался и другой экипаж, однако бронеход подорвался на сложенных фугасах и остался там вместе с людьми.

На исходную выползли четырнадцать машин из сорока двух, начавших атаку на рассвете. Пятеро из-за потери ориентировки в пылевых облаках провалились одной гусеницей в траншеи или вспомогательные ходы, безнадежно застряв; одну из них японцы сожгли. Два танка совершили разворот для возврата к своим позициям и получили шрапнелью в корму, оставшись догорать на виду у японских батарей. Остальные замерли среди поля с порванными траками, сломанной трансмиссией, заглохшим и незапускающимся двигателем, оборванными опорными катками, один перевернулся от попадания в яму. Два брошены экипажами из-за гибели водителей, пытавшихся рассмотреть что-либо в приоткрытый люк. О судьбе трех ничего не известно – следы гусениц протянулись к японцам и пропали. Верно, водители потеряли ориентировку или не смогли развернуть танк к своим.

МакДугал остался вполне удовлетворен итогом боя. Солдат, подофицеров и офицеров главной нации на Земле погибло лишь восемнадцать, какое-то количество сотен или тысяч расходного китайского материала. Ах да, эти русские тоже… Но кто будет считать их поголовье?

– Мистер Брус, завтра на рассвете повторим атаку. Сколько ваших коробок осталось в строю?

– К утру будет готово семь, господин генерал.

– Семь? Вы издеваетесь! Семь из пятидесяти после одной атаки с занятием лишь одного рубежа обороны? – Если бы стоявший перед ним танкист принадлежал к Британской армии, генерал тотчас распорядился отдать его под трибунал. Танки оплачены казначейством Империи, стало быть – собственность короны. Русские дикари посмели превратить британское имущество в металлолом за час боя?!

– Если бы вы изволили придерживаться первоначально принятой тактики, танки с теми же потерями прорвали бы оборону японцев на всю глубину, – на скверном английском, но вполне понятно ответил Брусилов.

Штабисты замерли. Так сэру МакДуглу никто в лицо не хамил. Но британский сэр не может потерять лицо, даже когда на него летят брызги дерьма.

– Я отстраняю вас от командования танковым полком. Извольте сдать его сэру Бернстайну.

Немного запоздалое предложение. Лишь вчера Брусилов подумывал, что номинальным командиром полка лучше быть англичанину.

– Невозможно, сэр. Мое назначение согласовано между русским и британским военными министерствами. Не в ваших полномочиях меня отстранять. О готовности машин доложу позднее, – и на русском по привычке добавил: – Честь имею.

Ночью японцы минут десять поливали фугасами оставленные ими окопы и позиции английских гаубиц, которые на рассвете готовились начать артподготовку. МакДугл вынужден был отменить приказ об атаке и приказал поднять аэростат. Наблюдатель доложил, что противник спешно копает новую паутину полевых укреплений, восстанавливая количество оборонительных рубежей до трех.

Глава вторая

За двое суток притащив отставшие на марше танки, подлатав поврежденные и перебрав несколько убитых машин по методу одна живая из двух трупов, команда Брусилова доложила о двадцати восьми боеготовых бронеходах, сведенных в один батальон. МакДугл раздумал брать строптивого славянина под арест и распорядился начать наступление прорывом в двух точках, как, собственно, и планировалось ранее.

Ночью генерала разбудил рев танкового тринклера. С раздражением оторвав голову от походного ложа, он кликнул адъютанта разузнать, что творят эти неуправляемые русские. Однако гораздо раньше доклада МакДугл услышал длинные пулеметные очереди и беспорядочную винтовочную стрельбу, а через отброшенный полог палатки мелькнули отсветы ярких электрических фар.

Прыгнув в сапоги прямо в исподнем, англичанин бросился наружу, в какофонию выстрелов, танкового грома, криков ужаса и боли. Прямо по лагерю, освещая дорогу парой адски горящих глаз, несся русский бронеход. Он сносил палатки, стирая в месиво не успевших выскочить оттуда британцев, и безжалостно полосовал метущихся солдат из обоих пулеметных башен.

– Остановить! Расстрелять! – гаркнул генерал, отдав последний в жизни приказ неведомо кому. Свинец швырнул его на спину, а через десяток секунд корчившееся тело исчезло под безжалостными гусеницами.

На краю лагеря танк с ходу влетел в толстое дерево и заглох. Башни повращались какое-то время, расстреляв остатки боекомплекта. Затем к замершей машине подобрался смельчак, залез на нее и опустошил барабан из нагана в пулеметные бойницы и щель водителя.

Фон Врангеля и троих его умельцев доставили к танку чуть ли не под арестом. Механик смог вскрыть задний люк и пробраться к башням, где изнутри отворил переднюю крышку. Он вылез, перепачканный чужой кровью. В бронекорпусе скрючились тела трех японских офицеров.

– Еще один аргумент, сэр, что танки должны ходить кучно, и за ними эвакуационная техника, – печально прокомментировал барон на куда лучшем, чем у Брусилова английском.

Генерал МакДугал нашел бы что возразить, но его пока даже не опознали. Сэр Бекесфилд, принявший предводительство по старшинству, ни на йоту не относился лучше к странным союзникам, зато понимал, что иногда лучше смолчать.

– Принимайте танк и ставьте его в строй. Приказ об утреннем наступлении никто не отменял.

Барон сам сел за рычаги и перегнал машину к первой роте, где доложил генерал-майору о страшном японском сувенире.

– Танк в порядке, ротмистр?

– Так точно.

– Но у нас нет экипажа к нему.

Несмотря на обычное товарищеское отношение да обращение по именам-отчествам, Врангель вытянулся и по-уставному отчеканил:

– Ваше превосходительство! Разрешите мне вести машину в бой, – и чуть тише добавил: – Нам Военному министру реляции писать о танковом применении, а мы с вами, Алексей Алексеевич, только пыль за гусеницами и видели.

– Кто же за вас ремонт организует?

– В бою моя рота не нужна, а после, бог даст, к ней вернусь.

Генерал секунду подумал, потом разрешил. Скорее всего, впереди – последний танковый бой на этой войне. Павлов и Деникин тоже идут, причем второй из них – простым пулеметчиком. Уцелевший стрелок из экипажа Бетлинга отказался воевать на броне даже под страхом трибунала. Его отозвали в пехоту.

Брусилов построил бронеходы клином, наподобие рыцарской «свиньи». Даром что под латами сотня лошадей, а не одна, суть та же – проложить пешим ландскнехтам дорогу через укрепленные вражьи ряды.

Через час численность новых рыцарей двадцатого века уменьшилась втрое. Японцы, получившие с первой атаки образцы русской техники для изучения, выкатили полевые трехдюймовки к первой траншее на прямую наводку и поставили шрапнельные трубки на пробой. Северный отряд танков угодил как раз на такую батарею.

Врангель увидел, как у идущего впереди бронехода разорвало гусеницу. Машину крутнуло, поставив бортом к японским орудиям. Барон вдавил педаль газа в пол и успел прикрыть командира батальона лобовым листом, приняв на него шрапнельную кувалду, затем притормозил, дабы не отрываться от своих. В замедлившийся танк ударило вторично, и словно что-то лопнуло внутри головы… Далее в памяти ротмистра сохранились лишь какие-то отрывки. Он заорал «Эскадрон, шашки наголо!» и врубил третью передачу. Пулеметчики вжались в броню, ибо на десяти верстах в час, которые развил обезумевший водитель, танк бешено скакал по ямам, не давая не то что прицелиться, но и удержаться у турели.

Машина снесла первое орудие, одновременно приняв в борт новую порцию дроби с шимозой, от которой правый стрелок сполз на пол, а в полумрак заброневого пространства брызнул дневной свет. Врангель круто повернул, рискуя потерять гусеницу, перегазовал и ринулся на трехдюймовку поперек линии наступления танковых рот. Перископ покрылся трещинами, водитель открыл броневую заслонку, ежесекундно рискуя получить шрапнелью прямо в глаза. Третья пушка выбила ведущее колесо, обездвижив машину. Следующее попадание прилетело сзади, разворотив мотор.

Задыхаясь в огне и дыму, барон пополз вдоль правого борта к люку. Когда схватился рукой за запорный рычаг, он уже был раскален, как кочерга. Завопив благим матом, ротмистр вцепился горящими руками в сталь и провернул задрайку, выпихнул крышку и кубарем выкатился на песок, пытаясь сбить огонь с кителя. Краем глаза увидел, как механик из ремонтной роты, отправившийся в бой в пулеметной башне, судорожно взмахнул руками и упал в просвете люка, свесившись до половины наружу. Второй стрелок даже не пытался вылезти и, как видно, сгорел внутри.

Вокруг по-прежнему свистели смертоносные кусочки металла. Стараясь не потерять сознания от безумной боли в сожженных до костей руках, Врангель перекатился под задний свес между ленивцами и затаился. От корпуса сгоревшего танка несло немилосердным жаром, зато он закрыл несчастливого водителя от пуль и осколков.

Чуть придя в себя и даже несколько привыкнув к нестерпимому жжению там, где пять минут назад были ладони, барон осторожно огляделся.

Танки прорвали первую линию, хотя коптящих железных могил осталось много, очень много. Китайская пехота разлилась по батарее и окопам, добивая уцелевших после пулеметного расстрела японцев. Потом прогарцевала британская конница, устремляясь в пробитую бронетехникой брешь.

Наверно, наши победили. В танке выгорел соляр. Врангель осторожно присел, вытянув перед собой почерневшие пальцы. Смешно сказать, дома он прилично играл на фортепьяно – матушка считала музицирование непременным умением для дворянина. Этими пальцами он ласкал Ольгу, многих других женщин и нежно гладил круп вороной кобылы Амалии. Теперь сможет ли ложку удержать…

– Килай! – оборвал его размышления окрик на китайском языке.

– Я – русский офицер, – ротмистр показал на танк и, с трудом припомнив хоть что-то на местном наречии, спросил замызганного пехотинца, тыкающего в него штыком: – Ни ху шо эюй ма?

Невинный вопрос, говорит ли солдат по-русски, то ли из-за плохого произношения, то из-за разности диалектов привел того в бешенство. Китаец больно ткнул штыком, потом угрожающе взмахнул прикладом.

– Ни! Кили!

Барон поднялся и сделал шаг. Штык остро кольнул между лопаток.

– Во бу минбай, – попробовал объяснить танкист, что он не понимает. Удар штыком, пробивший кожу до лопатки, в переводе не нуждался.

По пути ротмистра присоединили к кучке пленных японцев. Конвоиры поругивались, что-то вроде «цзао гао», если Петр правильно разобрал. Показалась группа английских офицеров. Поравнявшись с ними, он закричал:

– I’m a Russian tankmen. Help me!

Британец обернулся, окликнул соотечественников, те повернулись в сторону пленных и радостно заржали. Если и правда русский танкист попал в кучу японских пленников, это очень смешная шутка для британских джентльменов.

– Отставить! – к пленным прибежал унтер из ремроты. – Кто здесь русский?

В спину Врангелю снова впился штык. Он упал на колени, коснувшись земли обожженной рукой, и застонал: «сукин сын».

– Петр Николаевич! Вас не узнать. – Унтер револьвером отогнал конвоира. – Вы ранены?

– Руки сгорели. Заживут.

– Идемте, ваше благородие. Вас перевяжут.

– Обожди, Епифан. Тут у меня разговор есть кой с кем.

Тяжело ступая в обгорелой одежде, с потеками крови на спине от китайского штыка, Врангель направился к британскому лейтенанту.

– Я – командир роты танкового полка ротмистр барон фон Врангель, – представился он по-английски. – Назовите свое имя, лейтенант.

– Зачем? – ехидно ответил тыловой вояка.

– Когда у меня заживут руки, я имею честь вызвать вас на дуэль.

– Что за дикость! В армии Его Величества дуэли запрещены.

– Тогда пристрелю как собаку. Имя? Или тебе стыдно произнести его вслух, британская мразь?

– Господа, давайте уйдем отсюда, – предложил другой уроженец Альбиона. – После ранения русский не в себе.

– Не хотите называть имя – не надо. Когда-нибудь встретимся на поле боя. И я буду убивать англичан. Клянусь честью. Всех вас. Каждого. До последнего. Тогда, надеюсь, сдохнут и четверо трусов, которых вижу перед собой. Честь имею.

Скандал имел последствия. Генерал Бекесфилд, заслушав донесения своих офицеров и не потрудившись узнать мнение другой стороны, потребовал выдать Врангеля для предания военно-полевому суду. Брусилов в грубой форме послал его к далекой британской бабушке и потребовал суда над англичанами, оскорбившими раненого героя. Вокруг лазарета появился постоянный наряд в составе танка, двух пулеметных расчетов и безлошадных бойцов с приказом стрелять на поражение, если кто явится по душу раненого барона. Смелых не нашлось.

Через неделю смешанное англо-русско-китайское воинство вышло к предместьям Шанхая, пылавшего от боев британского десанта и остатков частей микадо. Впереди стучали гусеницами три оставшихся в строю танка.

Война закончилась поражением Японии, кучей наград для полка Брусилова. Один лишь Врангель вместо поощрения получил взыскание и изгнание из гвардии. И тогда генерал-майор добился личной аудиенции у Военного министра Александра Федорович Редигера.

– Ваше высокопревосходительство, британское командование нарочно ошельмовало русского офицера, выгораживая своих штабных крыс, оскорблявших раненого барона. Более того, ротмистр образцово организовал ремонт бронеходов, а затем сам участвовал в бою, прикрыл товарищей и, рискуя жизнью, раздавил гусеницами батарею японских орудий. Горел в танке, был ранен. В почерневшей форме и с ожогами китайские солдаты не отличили его от японцев и затолкали в кучу к военнопленным. Когда барон на английском языке обратился за помощью к английским негодяям, они высмеяли его и заявили, что это очень хорошая шутка – русский танкист среди желтых макак. Ваша светлость, русский офицер и дворянин не может и не должен терпеть такую низость.

– Дворянин, говорите? Мы с вами тоже дворяне, господин генерал-майор. Высшая обязанность и долг дворянина состоит в служении Государю. Он послал вас в Китай для улучшения отношений с англичанами. Что изволил учинить ваш барон? Сыр-бор на весь мир! Британские газеты напечатали, что русские офицеры только и мечтают, чтобы воевать с ними на уничтожение. Он единым высказыванием перечеркнул вашу помощь в войне и многолетние тщания нашей дипломатии. По-хорошему его нужно вообще гнать из армии.

Брусилов смолчал. Кому нужен Государь Император, в интересах которого, чтобы о его дворян и офицеров иностранные тыловики вытирали ноги? Отношения дворянина и суверена двоякие. Дворянин готов жизнь отдать за монарха, но и от него ждет защиты. Говорить такие вещи в присутствии Военного министра и доверенного лица Николая Второго негоже. Поэтому генерал-майор поднял другую тему – о будущем танковых войск.

Редигер с досадой отодвинул пространный рапорт с визой Вернандера об опыте боевого применения Б-1 в Китае. Досадовал он потому, что среди авторов прилагаемой докладной записки значился и опальный Врангель. Действительно, он был единственным инженером, оказавшимся в практическом сражении за рычагами. Зачем подчеркивать его участие? Из Брусилова не выйдет толкового военачальника. Эдакий бесхитростный, плохо ориентируется, не знает удержу в защите подчиненных. Подумаешь, какой-то барон…

– Ваше высокопревосходительство, технические замечания переданы в тракторный отдел Главного инженерного управления, – не сдавался генерал. – Мы взяли на себя смелость подчеркнуть особые тонкости танковой тактики: атака совместно с конницей, прорыв заранее подготовленной обороны, управление ротой в бою.

– Я непременно ознакомлюсь и доложу Государю. Ступайте, Алексей Алексеевич.

Брусилов вытянулся, коротко брякнул «честь имею» и покинул министерский кабинет в уверенности, что с тем же успехом мог выбросить рапорт в Янцзы. Очевидно, что ограниченность Редигера, желание не боеспособность армии наращивать, а дипломатически маневрировать перед возможным врагом суть не собственные его грехи, но государственная политика, спущенная министру свыше. Даже, право, неловко ожидать мельчайшей самостоятельности от чиновника, четверть века воевавшего исключительно на канцелярском поприще и видевшего войска лишь на парадах. А уж если совсем в вольнодумство впасть, выходит, что назначение на верховную должность паркетного шаркуна, имеющего такой же боевой опыт, как и у самого Императора – нулевой, выдает стремление Государя иметь мощную армию лишь на бумаге.

Выйдя в ноябрьскую слякоть Дворцовой площади, генерал впервые вплотную задумался о неопределенности, нависшей над ним самим. В ближайшие дни он получит какое-нибудь назначение, например командиром кавалерийской дивизии в Тмутаракани или его временно оставят в Питере при штабе. Что же – танковой вехе в его жизни конец? И десятки русских могил к востоку от Чанчжоу украсили китайский пейзаж просто так?

Редигер проявил к успехам танкового полка полную безучастность, а Император, судя по реакции министра, куда больше озабочен международным конфузом. Они забывают, что у британцев остались десятки танков и артиллерийских тягачей. Да, джентльмены – бескультурное самодовольное быдло. Но не дураки. Они смекнули, что, не имея бесплатного китайского пушечного мяса и бронированных огневых точек, понесли бы на преодолении японских рубежей изрядные потери. Нет сомнений, что уцелевшие Б-1 уже под Лондоном, их до винтика разбирают и обнюхивают совсем не бесталанные инженеры. Так что ежели сбудется предсказание не Государя, а Врангеля, и нам англичан воевать, с их стороны танки будут всенепременно. А с нашей?

Помянув нехорошими словами русскую расхлябанность, в пучине которой бесследно погибают замечательные начинания, Брусилов решил обратиться к истокам, то бишь к создателям танка и тягачей – Бергу, Романову и Брилингу. Может, и к великому князю придется идти с челобитной: с его подачи на Руси появился первый боевой бронеход.

Глава третья

Александр Маврикиевич чувствовал себя отвратительно, куда-либо ехать решительно отказался, однако выразил радость принять у себя дома господ танкистов в любое удобное для них время. Приглашением они не преминули воспользоваться.

Николай Брилинг чуть располнел. Он порвал с эсерами, которые после революции ушли в индивидуальный террор и стройными рядами отправились на каторгу. Ныне он принадлежал к экзотической марксистской партии социал-демократов и по-прежнему любил щеголять в узком кругу лозунгами вроде «долой самодержавие». Однако инженер здорово изменился с тех пор, как в январское воскресенье застрелил гвардейского офицера. Теперь его более вдохновляли думские способы революционной борьбы. Будто российский псевдопарламент сможет проголосовать за отмену самодержавного строя, Император тут же возьмет под козырек и двинет на остров Святой Елены ждать смерти от старости.

Романов светился довольством. Главное артиллерийское управление Военного министерства, или бог войны, как они скромно себя величали, пришло в воодушевление от китайских испытаний паровых тягачей. В ГАУ слышать не хотели про двигатели Тринклера и ратовали за паровые тягачи шестидюймовых гаубиц, показавшие себя надежнее в жарких условиях, нежели бронеходы с моторами внутреннего сгорания. От Романова требовали улучшения конструкции с китайскими замечаниями и упрощения выделки для массового производства. Одновременно пушкари задумались о корабельных восьми– и даже десятидюймовых калибрах на поле боя, раз появилось чудодейственное тягловое средство.

Барон Врангель, залечивший ожоги на лице и большей частью восстановивший подвижность пальцев, выглядел сосредоточенно и хмуро. Он вынес положенную долю пилюль за недостаточный пиетет в отношении британских союзников и спокойно ждал назначения, вряд ли почетного и сулящего перспективы. И уж, естественно, никак представить не мог, что напротив него сидит, спокойно наливает рюмку и накладывает буженину убийца Лешки Вострякова. Мир тесен, но мы не всегда понимаем насколько.

Господа по русскому обычаю закусили с дороги и, как водится, выпили, вызвав недовольный взгляд бабушки Марии, жены Берга. С поджатыми сморщенными губами старая дама удалилась, демонстрируя, как надоели ей военные разговоры дома за минувшие десятки лет. После ее ухода тема действительно соскользнула к боевой технике.

– Выходит, господа, только от нас зависит, будет ли Русская императорская армия в следующей войне с британцами и прочими европейцами обладать сухопутными дредноутами. Либо доблестная казачья конница с шашками наголо поскачет на танки.

– Расскажите мне вот что, Алексей Алексеевич, – произнес Берг, который, казалось, дремал после третьей стопки любимого Шустовского коньяку. – Дважды вы одолели укрепленные позиции. Стало быть, бронеход должен быть длинным, с изрядной броней против пушек, и медленным – ему нельзя от пехоты сбегать.

– Точно так, Александр Маврикиевич, – подтвердил Врангель.

– А с прорывом танки ушли вперед и от конницы отстали. Окружение японцев конница завершила, так? Непременно с потерями.

– Именно, – кивнул Брусилов. – От японских пулеметов им знатно досталось.

– Во-от. У вас, сухопутных, как и на море – нельзя спустить на воду корабль, одинаково годный для разных особых дел. На флоте есть тяжелые линейные корабли – линкоры, броненосцы, крейсера. Затем малые, скоростные, маневренные – миноносцы. Ну, субмарины вам ни к чему, с кротами разве что воевать. – Берг кратко хохотнул старческим смехом. Никто его не поддержал, но и не вздумал перебивать. – Так и на земле. Бронеход для взлома обороны – это дредноут. А с кавалерией должен миноносец скакать. Совсем разные они.

– Вы правы, безусловно. Только… – перед внутренним взором генерала всплыло кисло-брезгливое выражение лица Редигера. – Даже один вид машин непросто утвердить к постановке на вооружение. Б-1 родился лишь на ваш займ и британские деньги. Не считая двух опытовых предсерийных, в России ни единого танка нет.

– Опять двадцать пять, – Берг привычно потянулся к графину. – Снова у старика займ просите?

– Только если великий князь поддержит, – откликнулся Брусилов. – Взять – дело нехитрое. А как казна не выкупит танк, отдавать чем? Разве что имение заложить.

– Николай! – убеленная сединами голова медленно повернулась к Брилингу как баковая башня крейсера с семидюймовым орудием. – С вас охлаждение и новая трансмиссия. Барон заверяет, что моторы в Китае грелись недопустимо. И на фрикционы масса жалоб. А мощности мотора, полагаю, хватит. Ипполит! С вас утвердить через инженерный главк разработку нового танка, с конницей катающегося. Именно так, господа. Пока наш Генеральный штаб лбом в стену не ткнется, что нужен длинный дредноут, плетью обуха не перебить.

Берг замолчал и куснул лимон.

– Любая броневая машина порвет проволочные заборы и проложит дорогу пехоте, – уверенно заявил барон. – Пусть в атаке будут хоть танки для конницы, это все одно лучше, чем голой грудью на колючку и пулеметы.

– Правильно, Петр Николаевич, – снова взял слово патриарх. – А медленный бронеход за конницей не поспеет. Ему нужна скорость до пятнадцати верст в час по хорошей дороге и не менее десяти по полю. Ипполит, облегчив Б-1 и поменяв трансмиссию, добьемся?

– Да, Александр Маврикиевич. Я читал докладную записку господина барона.

Они до вечера обсуждали новый танк, выкручивая его идею так и эдак. Казалось, его очертания обозначились среди гостиной, сплетенные из табачного дыма.

Бронирование решили оставить прежним – от пятнадцати до двадцати миллиметров лоб, чуть скошенный назад по флотскому опыту, десять миллиметров борта и корма, пять крыша. Врангель подсчитал, что в движении все танки получили не более шести попаданий шрапнельной гранатой с трубкой на удар да машина Бетлинга фугас в правый пулемет. Остальные отметины – от пуль и осколков. Так что скорость – лучшая защита, нежели броня.

– Не забывайте, господа. Однажды на флоте появились бронированные корабли, – Берг оживил в памяти начало своей службы в США на борту «Монитора». – Тотчас подоспели бронебойные снаряды. Посему не увлекаемся толщиной брони. А что единственное средство против пушки – давить ее гусеницей, это не дело. Опять-таки по морскому опыту: от тарана давно отказались. Корабельная артиллерия врага миль за десять накрывает.

– Стало быть, на кавалерийский танк нужна пушка. Не знаю, что и сказать господа, – поделился сомнениями Романов. – Кроме орудия Барановского и полевой трехдюймовки 1902 года никакого легкого оружия нет. Можно попробовать морскую пушку Кане, это тонна, не считая массы площадки под нее, броневой защиты и снарядов. Никак не выходит легкий быстрый танк. Правда, мы обращались в ГАУ по поводу полуторадюймового орудия, но ответа не получили.

– Раз официальный путь заказан, снова пробуем в обход, – Берг приказал прислуге принести бумагу и перо. – Ипполит Владимирович, будьте любезны навестить моего хорошего знакомого полковника Розенберга Михаила Федоровича. Немедля чиркну рекомендацию. Лет десять назад он рассчитал полуторку для надводной стрельбы с субмарин, чтобы непокорных торговцев пугать. Потом для лодок переделали пушку Кане, и дело, как обычно, заглохло. На танк самый раз придется. Главное – меняйте всю компоновку. Наш Б-1 – как бронированный трактор, большая площадка над шасси. Знаете, почему в подлодки редко попадают, даже в надводном ходу? Она – низкая! Утопите мотор, трансмиссию, водителя меж гусеницами. Дюймов двенадцать или четырнадцать хватит просвета под днищем.

Романов испещрил пометками блокнот.

– Я вас к Ланге отправлю. Прогуляйтесь по подлодке. Ни фута свободного нет, каждый галлон внутреннего объема в деле. В танке тем паче пространство ценней. Петр Николаевич, механик в бою нужен?

– Никак нет. Я без него воевал, – барон показал обгорелые руки. – Не слишком удачно вышло.

– Вот спасибо, голубчик, напомнили. Пишите, Ипполит. Никаких проходов вдоль мотора, его обслуживать до и после боя снаружи. Сиречь механика из команды – долой, зато каждому оставшемуся дайте отдельный люк, и чтоб открывался не так, как в первом, а нежно. Проветриванье не забудьте, вентилятор какой. И так народ газами от мотора травился и пороховой гарью с пулеметов, дальше пушка добавится, тоже не розами пахнет.

– Полная переделка корпуса, – вздохнул Романов. – Так что никакой рамы, броня нагрузку от мотора и шасси возьмет. Трудно, но я постараюсь.

– Александр Маврикиевич, быть может, и для великого князя нам поручительство сразу отпишете?

– Нет, Алексей Алексеевич. Августейшего покровителя нашего Петра Николаевича до поры беспокоить не будем. Понимаю – рискую деньгами. Но и позориться не хочу на старости лет. А коли чего по военной линии не протолкнем, есть безотказный Фрезе и его колясочный заводик. За деньги любой агрегат нам сочинит. Главное – меньше новшеств. Они для нашего Генштаба бóльшая трудность, чем в Китае для вас японские редуты. Поэтому кавалерийскому танку надо дорогу дать внутри конного ведомства, господа. А потом через инфантерию тяжелый дредноут прорыва. Понемногу с божьей помощью одолеем стену. Ваше здоровье!

До конца весны 1908 года великого князя, тезку танкиста-ротмистра, нечем было заинтересовать. Романов согласовал по Главному инженерному управлению доработку шасси под низкое положение мотора и трансмиссии, хотя генералитет смотрел на него с сомнением. ГАУ, главные радетели гусеничной техники, продолжали радоваться паровым тягачам с высоким дорожным просветом.

Розенберг с трудом отыскал чертежи давно забытого малокалиберного изобретения, модернизированной для подлодки 37-миллиметровой пушки Гочкиса. В силу малого веса орудия он планировал оставить на палубе лодки только станину, а ствол с затвором на казеннике, прицел, откатно-накатное устройство общей массой всего килограмм сорок матросы устанавливали накануне стрельбы и снимали перед погружением.

Вдохновившись идеей танкового вооружения, полковник подбросил другую задумку – вместо «максима» с водяным охлаждением ствола, кожух которого уязвим к осколкам и шрапнели, попробовать его подобие, в Британии распространенное – «виккерс» с воздушным охлаждением. Конечно, из него ленту на двести пятьдесят патронов одной очередью не расстреляешь, но преимущества несомненны, как то: изрядно меньший вес и изумительная простота.

Брусилова, как он предполагал, оставили при кавалерийской части Главного штаба, остальные офицеры и унтеры, прошедшие Китай, рассеялись по удаленным гарнизонам. На Дальний Восток от греха подальше услали Врангеля. Так благодаря радению Военного министерства возможное кадровое ядро российских бронеходных сил перестало существовать.

Алексей Алексеевич при каждом удобном случае заводил разговор о танках сопровождения конницы с генералами, членами Военного совета, но тщетно. В начале ХХ века сей ареопаг окончательно потерял влияние. Пушкарские, пехотные и лошадные генералы исправно получали высокое жалование, доживали до преклонных лет и освобождали кресло лишь вперед ногами. Зачем им рисковать, поддерживая странные самодвижущиеся коробки? Тем паче каждый полководец желает иметь под началом как можно больше солдат, отчего армия мирного времени разрослась, считай, до миллиона. А в танковом полку два батальона по прожекту генерала Брусилова, пятьдесят четыре бронехода, итого полторы сотни офицеров и унтеров. Ну, пусть ремонтники и обслуга – двести. Какая честь такой горсткой воевать?

Посему второй русский танк появился ближе к лету совершенно приватными усилиями, только с шасси помог инженерный главк. Тогда и зазвали великого князя Петра Николаевича обозреть очередное чудо русской технической мысли. Скажем прямо, новая машина августейшего родственника не вдохновила.

Б-2 уродился на полметра ниже предшественника и нес единственную башню с короткой пушкой Гочкиса, а также усовершенствованным «максимом» под воздушное охлаждение.

– Прежний бронеход двумя башнями больше русскому духу соответствовал, ибо походил на двуглавого орла, – глубокомысленно заметил августейший инспектор.

– Да, Ваше Императорское Высочество, – прогнулся Романов, не желая перечить. – Это облегченный на полтонны танк, по китайскому опыту вместо второй башни установлена малая пушка.

Великий князь изволил обойти машину кругом.

– Тэ-эк-с. Однако же он не только убивать, устрашать врага должен.

Брусилов и Романов промолчали, хотя им казалось, что убитого противника можно и не пугать – ему и так хватило. Родственнику императора видней. Брилинг, никогда особо не смущавшийся высоким присутствием, нашелся.

– Данный бронеход шумит громче. Тем самым врага пугает больше чем двумя башнями.

– Ну-ну. Заведите.

До этого сидевший за рычагами тихого парового тягача, великий князь вздрогнул всем телом, услышав победный рык тринклера.

– Да, такой Змей Горыныч вперемешку с топотом конницы. Может быть…

Потом его уговорили прокатиться на танке до стрельбища и лично пальнуть из пушки. В бронированном чреве Петр Николаевич вроде как оробел, подернувшись бледностью. Место стрелка и заряжающего, стоящих в башне, ощутимо ароматизировалось запахами соляра, смазки, выхлопа, несмотря на гудящий вентилятор. Жесткая подвеска честно передавала экипажу неровности дороги, коих и в окрестностях царственной Гатчины немало.

По пути великий князь пробовал вопросы задавать, но тщетно. Нужно на ухо кричать Романову, а потом также пытаться уловить его крик. Не княжье это дело.

На стрельбище сидевший за рычагами Брилинг остановил мотор, а Ипполит Владимирович вставил ленту в пулемет.

– Обратите внимание, Ваше Императорское Высочество, прямо впереди соломенные фигурки, означающие неприятельскую цепь. Прошу вас короткими очередями, здесь воздушное охлаждение ствола.

Великий князь схватился за рукояти, совместил мушку с целиком… И в нем проснулся мальчишка, в детстве не доигравший в солдатиков. Он всадил очередь в молоко, подправил прицел и лихо снес соломенных врагов. Затем обернул к танкостроителю лицо, довольное до кончиков усов, с выражением «как я их!».

– Отлично, Ваше Императорское Высочество, – похвалил его Романов, видевший выполнение этого упражнения на ходу и с куда большего удаления. – Николай, едем к следующей мишени.

При виде новой группы травяных супостатов великий князь снова потянулся к пулемету. Ипполит Владимирович его остановил, открыл казенник пушки и дослал осколочный унитарный выстрел.

– Глядите, Ваше Императорское Высочество. Приклад орудия упираете в плечо. Башня поворачивается рукояткой. Предохранитель нашли? Верно. Цельтесь фигуркам под ноги, чтобы ударный взрыватель сработал. Пробуйте.

В малом пространстве башни даже такой малый калибр бабахнул оглушающее. Великий князь открыл крепко зажмуренные глаза и чуть не заорал от радости, увидев брешь во вражьих рядах. Отбросив сдержанность и величие, Петр Николаевич проникся воодушевлением и с восторгом расстрелял до конца припасенные патроны и снаряды.

По пути к Гатчинской императорской резиденции однофамилец правящей семьи опустился на маленькое сиденье, предложив сделать то же высокородному стрелку. Князь втиснулся на насест, зажатый меж кожухом коленвала, идущего к коробке передач у водителя, бортом и боеукладкой. На пружинах сиденья трясло чуть меньше.

– На коне не так болтает, – крикнул князь, склонив голову к однофамильцу.

– Безусловно, Ваше Императорское Высочество. Зато здесь мы прикрыты броней от пуль, а с передней проекции – и от снарядов. В бою в танке безопаснее, чем верхом, – Романов показал вверх. – Да и оружие куда мощней, чем кавалерийская шашка или пика.

Оба не сказали главного. За цену танка можно поставить в строй, вооружить и обеспечить лошадями не один десяток всадников. Посему дальнейшая судьба машины более чем не ясна.

Забава с княжьим катанием, от которой у Брилинга сводило зубы, принесла плоды. Великий князь добился танкового показа в высочайшем присутствии.

Накануне торжественного смотра революционер долго не мог уснуть. В Гатчину приедет Николай Второй со свитой. Мерзкие, ничтожные люди, виноватые в Кровавом воскресенье и продолжении вековечного гнета. Конечно, они – только часть механизма, проклятой самодержавной системы. Но он, Николай Тринклер, будет сидеть в танке, а в башне ждет пулемет с полной лентой. Одна прицельная очередь, и история России изменится. Его самого, конечно, схватят и не пощадят, он войдет в анналы как мученик… Тяжкие думы прервал настойчивый стук в дверь.

Накинув халат, инженер двинулся открывать дверь маленькой квартирки, в которой он всегда останавливался, наезжая в Гатчину. Кого могло принести в такую рань?

Жандармский офицер козырнул, представился и предложил проехать с ними.

– Никак невозможно, господа. Я сегодня участвую в августейшем смотре техники.

– Именно поэтому-с. Эсеру не место рядом с Его Императорским Величеством.

– Я давно вышел из ПСР!

– Эсеры бывшими не бывают. После отъезда Государя вы свободны. Не заставляйте нас применять силу. Одевайтесь.

Зло глянув на подушку, которая не подарила сна, но донесла охранке о бунтарских мыслях постояльца, Николай оделся и спустился к экипажу.

Его царственный тезка, избавленный от террористической угрозы, через четыре часа после описанного изволил самолично залезть на броню и заглянуть в люк.

– Вы утверждаете, что сей аппарат лучше, нежели проданные англичанам в Китай?

Повисла пауза. По уму здесь бы и выбежать Брусилову со словами: «Надежа Государь, решительно лучше, танк строили по велению Берга, отцу и деду вашему служившего». Но не положено, есть в государстве и армии субординация, стало быть – говорить старшему.

На свою беду, о новой железной игрушке Военный министр Редигер едва знал и не более чем понаслышке. Списывать на самодеятельность инженерного управления не мог – сам же командует сим управлением в составе министерства. Он откашлялся и осторожно сказал:

– Испытания не закончены, Ваше Императорское Величество.

Царь недоуменно воззрился. Если устройство не готово, какого лешего его показывать в высочайшем присутствии?

К монарху проскользнул Петр Николаевич, инициатор сего действа, потому крайне не заинтересованный в конфузе.

– Все возможное на Гатчинской базе сделано, Государь. Хотя бы два десятка машин требуется отправить в войска. Пока англичане скопируют старые танки, у нас новый, передовой.

– Да, брат, не ждал от тебя радения в военном снаряжении. Оно и к лучшему. Заводи, показывай.

Перед Императором и свитой постарались на славу. Сначала мимо промчался кавалерийский эскадрон на полном скаку, танк грохотал в первом ряду. Великий князь наклонился к низкому монаршему уху.

– Кони скоро устанут, танк способен ехать десятки верст без остановки.

Потом Государю продемонстрировали стрельбу с места и с хода, заранее убрав лошадей, чтоб не шарахались от пушечного грома и не портили картину. Танк тоже обстреляли из пулемета и картечью, разбив фару. Наконец Б-2 смел проволочное заграждение, перемахнул через саженный ров и замер перед Императором, как верный пес: только скажи, хозяин, кого порвать.

Царь повернулся к министру.

– Отчего скрывали, Александр Федорович, что ваши орлы такие чудеса творят? Я, признаться, не слишком верил реляциям из Китая.

– Так точно, Ваше Императорское Величество. В кои-то веки наши доморощенные механики смогли создать нечто, перед Европой Русь не позорящее.

Николай Второй не обладал ни особым интеллектом, ни выдающейся волей, однако блеянье Редигера раскусил сразу – тот явно упустил из виду танковые дела.

– Петр Николаевич, – самодержец обернулся к родственнику. – Лично спрошу, чтобы нужное число бронеходов отправилось в войска до осени. И непременно десяток на Дальний Восток, где неспокойно. Средства изыщем.

– Слушаюсь, Государь, – поклонился тот, а многочисленный генералитет из императорской и министерской свиты тотчас пополнил ряды сторонников танков. Утвердительно склонил голову великий князь Николай Николаевич. В рядах высшей власти с дисциплиной хорошо. И только министр, вовремя не угадавший грядущую перемену ветра, достаточно скоро приобрел перед названием должности приставку «бывший».

Потому-то буквально на следующий день тракторный отдел инженерного главка превратился в отдельное Главное управление, ведающее тракторами, танками и автомобилями, возглавляемое целым инженер-генералом Цезарем Антоновичем Кюи, куда более известным музыкальными, а не военными достижениями. Над автотракторным управлением немедленно повисли планы срочно снабдить армию двумя десятками Б-2, хотя какую-то неделю назад до них никому не было дела, кроме кучки энтузиастов.

Глава четвертая

Штабс-ротмистр в кавалерии соответствует капитанскому званию в инфантерии. Попавший в опалу барон Врангель ошивался в N-ском кавалерийском полку в Маньчжурии к юго-востоку от Мукдена, в сотне верст от корейской границы, командуя эскадроном. В этой должности, на которой обычно несут службу офицеры не выше штаб-ротмистра, для барона наступил карьерный тупик. Перевода и тем паче назначения повыше после ругани с англичанами не видать. Дело может поправить лишь война, о приближении которой говорят все кому не лень.

Россия разорвала с Японией дипломатические отношения, так как последняя отказалась вывести войска из Кореи. Полуостров наводнился соединениями микадо после позорного и насильственно навязанного Корее договора 1907 года. Убийство императора Коджона, робко пытавшегося просить у европейских стран защиты от самурайской оккупации, переход номинального руководства страной к его сыну Сунджону запустили практическое присоединение Страны утренней свежести к Японии на правах колонии. К концу 1908 года премьер-министр Ли Ванен правил Кореей, согласуя каждый вздох с японским генерал-резидентом и подготавливая окончательную аннексию полуострова.

Япония была готова к войне против России за первенство на Желтом море к началу 1904 года. Однако вызывающий демарш подводных отрядов адмирала Макарова, наглядно показавший, что японские корабли ждет то же, что турецкие в 1877-м или британские в 1879 году, остудил горячие головы. Атаке несколько позже подвергся Китай, и только совместные силы британского экспедиционного корпуса, китайской пехоты и русских танкистов смогли заставить интервентов убраться домой.

Ныне ситуация поменялась в корне. Корея, или Тэхан Чегук, как называли ее сами корейцы, совершенно не интересует джентльменов с Даунинг-стрит, они не возражают скормить ее, как кость, незаслуженно обиженной собаке. Более того, укрепление России в Маньчжурии и особенно на Ляодунском полуострове требует какого-то противодействия, но не руками самих англичан. Поэтому из Форин Офис китайским дипломатам поступил недвусмысленный сигнал, тут же переправленный в Токио: Британская империя не имеет ничего против аннексии Кореи и сосредоточения там японской армии, развернутой против русских. А если в Санкт-Петербурге намек на то, что пора умерить дальневосточные аппетиты, поймут неправильно, Японии будет оказана всесторонняя военная помощь. Кроме объявления войны России.

В русских газетах началась оголтелая кампания против японцев, превосходящая таковую во время боев в Восточном Китае. А в Маньчжурии появились признаки кипучих военных приготовлений. Транссиб и КВЖД на полную пропускную способность, не очень, увы, большую, начали перебрасывать войска на восток. Порт-Артурский отряд получил новые субмарины, срочно собиравшиеся из перевезенных по железной дороге частей. Прошел слух, что из Балтики отправились надводные корабли.

Военная разведка донесла о действиях в стане возможного врага. До офицеров уровня ротмистра просачивалось немного. Ясно главное – японские генералы спят и видят, как рассчитаться с Россией за унижение в результате Тройственной интервенции и танковую поддержку китайцев. На островах даже лозунг появился: «гасин-сетан», что в переводе означает «лежа на хворосте лизать желчь». Этот девиз, способствующий рвотным позывам, зародился из какой-то древней притчи о замечательном японском богатыре, который спал на хворосте и лизал повешенный у двери желчный пузырь, дабы никогда не забывать о мести врагам. Сиречь терпеть лишения и копить силы на русский мордобой.

А однажды утром, выстроив эскадрон для полкового смотра, фон Врангель услышал звук, с прошлого года почти забытый. Почудилось? Нет, подымая клубы пыли и задорно оглашая сопки ревом тринклеров, в сторону корейской границы двигался отряд бронетехники. Когда вереница машин поравнялась с расположением полка и остановилась, от нее отделился грузовой автомобиль, затормозивший близ холма, на котором гарцевало командование части. Никогда не жаловавшийся на зрение барон увидел в вышедшем из авто очень знакомого человека и едва сдержал порыв дать коню шенкелей, нарушая строй.

Впрочем, вскорости офицеров полка собрали в глинобитном китайском домике, откуда хозяева давно выселены из-за милитаризации района. Там Врангель сумел пробиться к Брусилову и обнять его, вызвав немое изумление командиров полка и бригады.

– Стыдно, господа. Герой битвы у Чанчжоу простым сотником прозябает, – заявил им генерал-майор. – Тот час напишу приказ его начальником инженерной службы корпуса перевести.

В преддверии японской войны Главный штаб решился на невиданный опыт – собрать в корпус две кавалерийские бригады, по два полка в каждой, пехотную бригаду, три артдивизиона, танковый батальон, автомобильный батальон, инженерно-саперные и иные вспомогательные подразделения. Полагая, что в Корее враг перейдет к эшелонированной обороне, в штабе вспомнили единственного генерала, имеющего опыт прорыва пулеметных полевых укреплений.

Обещанный Брусиловым перевод отложился на неопределенное время из-за одного неожиданного дела.

– Петр, ты конем так же хорошо владеешь, как танком? – спросил генерал, уединившись с бароном в заднем помещении штабной халупы.

– Как-то неловко слышать от вас такой вопрос, Алексей Алексеич. Говорите прямо, что нужно?

– Задание сложное и смертельно опасное. Я уж и не знал кому поручить, а тут бог вас послал. Поручение от разведки Дальневосточного округа.

– Тогда – точно мое. Надо себя проявить. Засиживаясь в ротмистрах, фамилию Врангелей позорю.

– Учтите, не только своей головой рискуете. Надо скрытно переправиться через реку Ялуцзян и совершить глубокий рейд внутрь корейской территории. Разведчики подготовили отряд казачьих пластунов. Только командира не было, вкус войны в Азии ощутившего.

– Раз такое дело, разрешите, Алексей Алексеевич, свой эскадрон взять. За них ручаюсь, за каждого, всех знаю и вижу насквозь.

Генерал покачал головой.

– То не мне решать. Поедешь с нами в Мукден, поговоришь с разведкой.

– Тогда разрешите собираться.

– Действуйте, барон.

Врангель бегом отправился сообщить командиру об откомандировании и передать на время командование сотней. Затем в тесной кабине грузовика спросил у Брусилова:

– Танки никак не похожи на старушки Б-1. Стало быть, лучше?

– Надеюсь. Броня такая же, но машины меньше, легче на тонну и тем самым резвее. Увидите, по гладкой степи до четырнадцати верст разгоняются.

– Башня одна.

– Зато с пушкой. Экипаж всего два человека, механик-водитель и стрелок-командир.

– И стрелять, и танком командовать? Сложно. – Барон представил фонтаны взрывов, облака пыли и дыма на поле боя, когда невозможно разобраться, что творится вокруг, где враг, где свои.

– Обзор много лучше. У водителя три перископа. У стрелка видите грибок на башне? Там узкие щели для наблюдения. Думали двух человек в башню, как в опытном образце намечено, не позволили. Экономия-с.

– Сколько танков в корпусе?

– Пока – батальон, три роты по десять машин. Три взвода и одна машина командира роты. Не все прибыли.

– Не густо, Алексей Алексеевич.

– И за это спасибо. Корпус замыслили как орудие прорыва рубежа обороны и последующего окружения. После артподготовки идут танки, за ними пехота, пробивают две бреши. Дальше пехота держит фланги, в прорыв устремляются две кавалерийские бригады и уцелевшие танки, выходят в тыл, соединяются и отрезают врага, которого окончательно подавляют пехотные дивизии, наступающие вслед корпусу. На случай неожиданностей есть подвижная артиллерия на тягачах, инженерная часть – форсировать переправы и делать проходы в минных полях.

Врангель проводил взглядом проплывающую за окном редкую растительность, особенно унылую в преддверии зимы.

– На словах и на бумаге гладко. А как на деле пойдет – неизвестно. Не приучены у нас столь разные войска воевать совместно.

– Время, время не позволяет, дорогой барон. Не привыкать русскому человеку постигать военную науку прямо в бою, а не на каких-то учениях.

Петр Николаевич усмехнулся.

– Мои предки – немцы.

– А мои из Речи Посполитой. Все одно – теперь мы русские, раз служим в Русской императорской армии.

И общероссийский бардак на нас тоже распространяется. Этого ни генерал, ни офицер не стали произносить при водителе. Оно и так очевидно.

Начальник разведки Дальневосточного военного округа Колесниченко оценивающе оглядел ротмистра и по каким-то внутренним признакам определил: годится. В комендатуре, где происходила встреча, присутствовал также партикулярный господин лет пятидесяти, до поры молчавший. Затем разведчик представил его:

– Статский советник Александр Иванович Павлов, бывший посланник в Сеуле. Ныне, как вам известно, Корея под нажимом Японии всяческие дипломатические сношения с нами порвала. Александр Иванович также включен в отряд.

– Обузой не буду, господин ротмистр. В седле держусь и оружием владею, – дипломат пожал руку кавалеристу. – Вас не ввели в курс относительно нашей задачи в стране?

– Никак нет, – напрягся Врангель, понимая, что сейчас услышит самое важное.

– Нам предстоит вывезти в Маньчжурию императора Сунджона, обманув армию и полицию, которые подчиняются премьер-министру предателю Ли Ванену, и японскую оккупационную администрацию.

Барон посмотрел на полковника разведки и Брусилова, прочитав в их глазах – сам напросился. Да и не собирался он включать коробку передач на реверс.

– Когда выступаем?

– По получении дополнительного приказа. Начиная со следующих суток – в любое время, – ответил Павлов. Готовность ротмистра сунуть голову в петлю произвела впечатление на присутствующих.

По возвращении в часть он построил эскадрон, заслушал доклад «за время вашего отсутствия…» и спросил добровольцев на опасное дело. Почему-то не удивился, что вызвались все, не спрашивая куда и зачем. В армии подобные вопросы не в чести. Раз барон идет – значит надо.

Долго ожидать приказа не пришлось. Глубокой ночью 1 декабря на зависть форменным контрабандистам студеные воды реки Ялуцзян или кратко – Ялу приняли плоты, на которых сто двадцать восемь кавалеристов эскадрона, дипломат Павлов и два проводника-переводчика из живших в Маньчжурии корейцев, а также полтораста лошадей, считая запасных и вьючных, проникли на корейский берег. Командир пожал на прощанье руку штабс-капитану из саперной роты.

– Не волнуйтесь, ваше благородие. Следы переправы уберем в лучшем виде. Ждать будем месяц, два – сколько нужно. Только возвращайтесь. С богом!

На иностранном берегу дул холодный ветер. Страна утренней свежести? Скорее утреннего холода, подумал барон. Он оглядел растянутую цепочку всадников и поскакал в голову.

Всадники одеты в сапоги, шаровары и куртки без знаков различия, напоминая скорее сезонных рабочих, получивших зарплату и прикупивших недорогие цивильные наряды. Только хорошие кони выбились из картины. Для полной загадочности нижняя часть лица замотана по арабскому подобию.

У каждого за спиной английская магазинная винтовка «ли-энфилд», на лошадях отдельно пулеметы и лафеты. Если со стороны глянуть – бандитский отряд или частная армия некого северокорейского вельможи.

Провожавший на русской стороне полковник выдал Врангелю толстую пачку китайских юаней и кучу монет.

– Местные деньги там не в цене. Японские и китайские куда охотней берут.

Барон взвесил пачку в руке. Он видел эту валюту в Китае, но дела с ней не имел. По правде говоря, Петр Николаевич вообще Поднебесной не видел – с парохода на поезд, а с него на марш и в бой. Смутно отпечатались странные кровли с загнутыми концами и бесконечные убогие хижины бедняков, обитатели которых, призванные в армию, плохо изображали пехоту.

– Александру Ивановичу отдам. Он лучше разбирается.

– Ни в коем случае, ротмистр. Павлов… слишком хорошо разбирается. Азартен на предмет карт, уличен был в растрате. Однако дела корейские знает как никто.

Нагнав картежника, Врангель начал выпытывать подробности, кои на северной стороне ему не сообщили из-за секретности, хоть это ему и казалось странным – как готовиться, толком не зная маршрута похода.

– За четверо суток нам надобно добраться до Пхеньяна и оттуда вывезти императора.

– А сам он не может?

– Никак. Его нынешнее положение – нечто среднее между домашним арестом и присмотром околоточного надзирателя. Он если и выберется из дворца, его тут же окружают полицейские, верные премьеру, и японские агенты. Так что до Пхеньяна он едет открыто, там торжественная церемония. Потом ему помогут бежать. А уж чтобы благополучно добраться до русской, точнее маньчжурской границы – ваша работа, господин ротмистр.

Врангель смахнул снежинки, запутавшиеся в лошадиной гриве.

– Кому нужен скоморох, не имеющий власти?

– Не скажите, господин барон. Суджон – символ корейской государственности, причем последний. Если он, находясь в безопасности, напишет манифест о разрыве договоров с Японией, смещении премьера и объявлении страны в состоянии оккупации, Россия имеет полное международное право оказать помощь. И окажет.

То есть если я провалю дело, тем сберегу тысячи российских душ, вздохнул Врангель. Нет, вряд ли. С Японией, как ни крути, воевать придется. Лучше не позволять ей иметь Корею плацдармом на нашем южном рубеже.

Такова натура российского дворянства и офицерства. План похищения корейского царька высочайше утвержден, затем исполняющий его ротмистр думает – а надо ли? С другой стороны, осознание важности задачи есть благо.

– Хорошо. Ыйджу остается справа от нас, – Врангель вытащил карту. – К ночи, не загоняя лошадей, доберемся до уездного города Кусон.

– Правильно. Там есть верный человек. Встретит, разместит. Не сомневайтесь, сейчас поддержку найти легко. Японцев тут все не любят.

Так уж и все. Что-то Павлов слишком легковесен для дипломата. Раз есть прояпонский премьер и поддерживающие его силы, стало быть, и донести о нас найдется кому.

– Только, ротмистр, в присутствии корейцев говорим по-английски. Здесь народ темный, но русскую речь отличат. А эскадрону прикажите молчать.

Вот же картежник! Выдать сотню рязанских да тамбовских парней за англичан – это мог выдумать лишь человек, привыкший к риску, готовый поставить на карту последнее. Чем думали в Санкт-Петербурге, планируя такую акцию? Скорее всего – ничем. Напасть на японцев и так поводов вдосталь найдется. Живой Суджон лучше, но и мертвый мученик за свободу – тоже хорошо, как его отец. Любопытно, корейцы понимают, что, попав из китайской зависимости в японскую, они и от русских не получат свободы, только новое ярмо? Вместо саке и катаны водка и матрешка.

– Зря улыбаетесь, Петр Николаевич. Я далеко не первый раз в Корее… приватно.

– Но не с таким эскортом.

– Конечно. Поверьте, я знаю эту страну. Опасно станет, лишь когда за нами пустят погоню. Оттого здесь целый эскадрон с пулеметами.

– А морем через Чемульпо не пробовали? На подводной лодке, наконец.

– Увы, эта затея провалилась еще с прежним императором. За портом японцы следят тщательно.

– Не знаю, Александр Иванович. Здесь практически одна дорога меж горами и берегом. Ее перекрыть – большого ума не надо.

Дипломат кинул взгляд вправо, где каменистые россыпи понижались к невидимому отсюда морю.

– Верно. Только кому перекрывать? Телеграфного сообщения с севером нет. Железные дороги – между Сеулом и Чемульпо да на юге, остальные только строятся. Японских войск на север не отправляли, они пока дальше Пхеньяна нос не кажут. Корейская армия ныне – посмешище. А десяток-другой полицейских вы, надеюсь, вразумите.

– На словах гладко выходит. Посмотрим.

Врангель придержал лошадь и поравнялся с проводниками. Впереди на неказистой кобыле, явно из ремонтных, гарцевал очень мелкий кореец, менее пяти футов. Немолодое четвероногое несло его с легкостью – вес с поклажей не больше трех пудов.

– Кто таков?

– Ли Пху, господин! – Малыш умудрился изобразить поясной поклон, не покидая седла.

– Откуда?

– Из Маньчжурии, господин! Из-под Гириня. Крестьянин я.

– Отчего с нами вызывался?

– Так лошадь обещали! – Он погладил ее по шее.

Если не падет в дороге, сказал про себя ротмистр и спросил второго переводчика.

У того история оказалась намного запутаннее. Уехал из Кореи еще до китайско-японской войны, не доучился из-за нее в Шанхае. Заявил, что из-за японцев погибла семья.

Павлов, до которого доносился диалог, повернул голову, показывая – я же говорил. Действительно, среди корейцев должно быть много патриотов. А сколько изменников?

Трудно об этом судить, не общаясь с людьми и не слезая с коня. Зато подтверждение другой истине – в восточных людях иерархия впитана с молоком матери – Врангель увидел воочию. По дороге к Кусону попадались отдельные путники, крестьяне, даже один экипаж с неким чиновным господином. Но два европейца в сопровождении двух корейских слуг и небольшой армии в качестве свиты вызывали неподдельный трепет.

Встречные кланялись в пояс. Никто, даже пара людей с винтовками – то ли войсковой дозор, то ли полиция – не осмелились заговорить. В Корее есть поговорка: «Не умничай перед сонбэ!» Ехавшие с надменным видом Врангель и Павлов представлялись начальниками изрядного калибра, перед такими умничать себе дороже.

– Тот же Китай, – заключил ротмистр, завидев убогие бедняцкие хижины. – Подозреваю, везде на Дальнем Востоке народ живет так, что наш самый худой тамбовский крестьянин здесь был бы почитаем за богача.

– Не скажите, Петр Николаевич. Так может думать лишь человек, совсем Корею не знающий. Особая страна, древняя культура. Конечно, китайцы на них сильно влияли, как, впрочем, и на Японию. Две трети слов местного языка имеют китайские корни. Иероглифы – тоже китайские. Каких-то лет десять назад здесь обратились к национальной письменности – хангыль. Пишут вперемешку местными и китайскими значками.

– Мне едино. Китайских слов заучил сотню какую, – Врангель двинул мышцей спины, на котором остался след от китайского штыка и языкового непонимания.

– Увы, не поможет. Фонетика разная. А за китайца вы, простите, никак не сойдете.

Ротмистр объявил привал, заметив колодец. Дипломат продолжал рассказ о стране.

– Они крайне обидчивы, если путать корейца с китайцем. А самураем обозвать – страшное оскорбление. Хотя в целом дружелюбны, вежливы. По-азиатски хитры. Работать умеют круглый год от темна до темна, а не так, как русские мужики – рывок на посевную да уборочную, потом на печи и в кабаке.

– Что ж бедны, как церковные крысы?

Переводчики слушали безучастно. Да и кто дал бы им право вмешиваться в речь высокородных господ? По сравнению с Востоком отношения русского барина и холопа – сплошное панибратство.

– Во-первых, их грабили все кому не лень. Не Европа, где малые государства выживают. Тут каждый, кто сильней, тотчас идет или плывет разорять соседа. Во-вторых, крестьян прижимает местная знать – янбаны. У них крепостное право до конца отменили лишь в девяностых, представляете? Вот и батрачили на помещика.

– Ли, у тебя земля собственная?

– Да, господин-сси.

– А если тебе столько же земли в Корее дадут – вернешься?

Мелкий земледелец съежился еще больше. Его что, выгоняют?

– Нет, господин-сси. Под русскими порядок. Дома плохо. Кто хочет прийти, все у Ли отобрать.

– Слышите, ваше высокородие? – засмеялся Врангель. – У нас порядок!

В декабре темнеет рано. В уездный город отряд втянулся при свете звезд.

Глава пятая

Ее звали Син. Она была певичкой – кисэн, выступавшей в чайной, которые здесь называются «табан».

Барон сидел на низком диванчике, не сводя с девушки глаз. Он кое-как справился с пожаром во рту от невероятного количества красного перца, отложил ложку для риса и латунные палочки для рыбы и овощей, а теперь потягивал странный чай. На самом деле местная разновидность самого распространенного в мире напитка, по-корейски «чха», с привычным чаем не имела ничего общего. Скорее какой-то растительный отвар. Павлов посоветовал женьшеневый – инсамчха.

В Корее Врангель не мог отделаться от неприятного чувства нереальности окружающего, точнее сказать – неправильности. Приличный отряд вражеской армии мало того, что открыто пересек границу и углубился на добрые полсотни верст, так и совершенно беспечно расквартировался на трех больших подворьях. Затем дипломат пригласил господ офицеров откушать национальных блюд. И вот они сидели, словно нарочно забыв правила конспирации, глотали огнедышащую капусту, с трудом сдерживая позывы крайне раздраженной слизистой: в Стране утренней свежести не то что, упаси бог, высморкаться за столом, но и просто вытереть нос, измученный перцовым выхлопом, считается неприлично.

Когда Син запела, барону вдруг упала в голову безумная мысль – он не зря пробрался в эту страну, даже если авантюра с императором провалится. Незнакомые слова на непонятном языке оказались такими нежданными и прекрасными, что крепостная охрана его души пала мгновенно, просто не готовая к подобному приступу. Барон никогда бы не смог объяснить, что пробило его насквозь, как японский снаряд танковую корму. Однако он ощутил, что пылает не меньше, чем разлитый соляр в простреленном корпусе.

Ротмистр устыдился своих грубоватых сравнений. Китайская война и служба в Маньчжурии огрубили. А в Питере он умел понимать и ценить изящество. Надо же, в незатейливой забегаловке на краю земли такое утонченное совершенство.

Грустная до безысходности песня Син плыла над клубами табачного дыма, как легчайший платок над морским побережьем, подхваченный утренним ветерком. Поручик Завалишин, из простых, не меньше командира заинтригованный, шепнул:

– Сколько ей глазами мигаю, а она в вашу сторону смотрит. Не теряйтесь, ваше благородие.

Это заметил и Павлов, подозвав кисэн после песни. Девушка присела и защебетала.

– Она спрашивает, хорошо ли вы ели рис. Просит разрешения закурить, – перевел статский советник на английский.

В табане курили решительно все. Один молодой аристократ или чиновник – Врангель не научился их отличать – смолил папиросы. Остальные, включая немногочисленных прислуживающих женщин, не расставались с длинными трубками. Судя по вони, они потребляли очень недорогой табак.

Певичка курила, как и пела, – грациозно. Выведи барона во двор за сдвижную дверь и попроси описать ее, он не смог бы выдавить и пары фраз, кроме банальностей: глаза, как миндаль, волосы, что вороново крыло. Маленькая, не выше Ли Пху, она носила крайне легкомысленную по питерским меркам кофточку, открывающую грудь почти до розовых бусинок. Судя по наряду жены табанщика, чьи прелести давно пора скрыть, в здешних краях такая смелая мода.

Погасив трубку, Син снова принялась петь. Вторая мелодия была энергичней, но грусти в ней столько, что русская «Дубинушка» покажется в сравнении развеселым канканом. Александр Иванович взялся было переводить, но барон отрицательно качнул головой. Перевести можно слова, но не музыку, ее можно лишь понять некой глубинной частью естества. Неюный уже ротмистр, давивший гусеницами японцев, горевший в танке, а также женатый, что само по себе не меньше, чем бронеходная атака, пылал лицом подобно гимназисту.

– У вас остались юани, Петр Николаевич? Думаю, у нее скоро перерыв. Можете уединиться с ней на часок, – увидев гримасу на лице Врангеля, Павлов поднял обе ладони. – Не думайте плохо, барон, кисэн – не уличная девка. Она ведет к себе лишь тех мужчин, что ей нравятся, и не часто. Конечно, это стоит денег бóльших, чем наш ужин, но монеты скорее служат данью вежливости. Вы точно ей приглянулись. Ну? Будет что вспомнить.

Внутри прокатилась горячая волна. Правильные мысли о супружеской верности и опасности гадких болезней не шевельнулись даже. Дело в другом. Барон допил остатки отвара и сказал себе – нет. Решительно нет. Согрешить с ней и уехать? Подло, низко и недостойно. Он обязательно по пути назад заедет в Кусон и заберет ее с собой. Звезда не может прозябать в подобной дыре и отдаваться проезжающим за горсть юаней. Он обеспечит ей достойную жизнь. Слово офицера!

– В другой раз, – заявил Петр Николаевич, изумив дипломата и подчиненных стойкостью натуры.

Поручик, меньше растаявший от чар прекрасной туземки, ткнул пальцем в столик.

– Александр Иванович, гляньте – что за странный узор.

Дипломат сдвинул чайный прибор чуть в сторону. Затейливая и очень тонкая резьба обозначила узнаваемые очертания Китая, занявшего центр столешницы, Японии и Кореи. Вверху и слева от Поднебесной прилепились квадратики с иероглифами.

– Это карта мира в местном понимании. Срединная империя, то есть Китай – в центре мироздания. Две окраинных провинции – страны Восходящего солнца и Утренней свежести. В квадратиках упомянуты два мелких государства на севере и западе – Британская и Российская империи.

Завалишин изумленно откинулся на диван. Понятно, что разговаривать о шарообразности планеты здесь не стоит. Его мысли прервал командный бас командира, утомленного борьбой с позывами мужской плоти:

– Уходим, господа. Завтра рано в путь.

Дорога до Пхеньяна напоминала праздный вояж и далее. Северо-Корейские горы остались позади, под копытами лошадей стлалась холмистая приморская долина. Деревушки попадались чаще. Время от времени виднелись буддистские храмы, более чем скромные по сравнению с деревенскими церквами на Руси.

Павлов комментировал.

– Кроме буддизма, здесь распространено конфуцианство, а также народные поверья в духов, чертей, местной разновидности домовых, справляться с которыми помогают колдуны и шаманы.

– Полагаю, верхушка склоняется к буддизму и конфуцианству, а шаманство – удел крестьян?

– Нет, Петр Николаевич, – рассмеялся дипломат. – Здесь все верят во все! По деловым и общественным вопросам следуют советам Конфуция, о высоком обращаются к буддистам, колдуны работают с бытовыми напастями.

Барон потрясенно глянул на ближайшую кучку крестьян. Невероятно! Чтобы, например, русский землепашец ставил свечку к образу и наливал молока домовому – оно понятно. Но, например, еще и Аллаху отбивал поклоны…

Они въехали не торопясь в провинцию Пхенан-Намдо. Влажный ветер с моря прогнал мороз, заменив его пронизывающей сыростью.

– Петр Николаевич, мы опередили императора, обойдясь без задержек. Верстах в двадцати от до Пхеньяна уходим в холмы, ночевать придется в палатках. Там будем ожидать его людей.

– Зато кони хорошо отдохнут, – ответил Врангель которого занимало совсем другое, а не пастбище с жухлой декабрьской травой. Они чересчур гладко доехали, словно кто-то нарочно вел эскадрон в западню. А тут предстоит ночевка, возможно – и дневка. Рядом крупный по местным меркам город, в котором полно и японцев, и прихвостней премьера. С огнем играем, но выхода нет.

Наутро Павлов отправился в Пхеньян. Когда топот копыт затих, Завалишин, командир первого полуэскадрона и фактический заместитель барона, поделился своими сомнениями.

– Меня то же самое волнует, поручик. С дипломатом я пуда соли не съел, да и кто даст гарантию, что, попадись он японцам, те про отряд не выпытают. Азиатская жестокость – она такая.

– Прикажете пулеметы развернуть?

– Не только. Враг может атаковать нас в лоб с юго-запада. Оборудуй позицию для пулеметного расчета и места для стрелков. Третий взвод с пулеметом пусть тыл прикрывает. И один взвод здесь. Коноводам перегнать лошадей на версту за те дальние холмы.

Рассредоточенное воинство труднее собрать, когда придет пара драпать с императором в охапке. Зато спокойнее в ожидании.

Группа из трех всадников показалась к вечеру, с первыми сумерками.

– К бою! – скомандовал барон и схватился за бинокль, надеясь, впрочем, что его предосторожности окажутся напрасными. Троица приближалась не спеша и явно не ожидая погони. Они перевалили через последний холм. Врангель встал из-за россыпи камней. Павлов заметил его и приветливо помахал рукой.

Подъехав ближе, дипломат с некоторой растерянностью глянул на позицию взвода, занявшего круговую оборону.

– С кем воевать собрались, ротмистр? – Он перешел на английский язык и представил: – Его Величество Великоханский Император Суджон.

– Ваше Величество, – Врангель коротко и четко поклонился одной головой. Поясной поклон свергнутый царек точно не получит.

– На этом все закончилось, Петр Николаевич, – снова по-русски продолжил статский советник. – Планы изменились. Сейчас подоспеет батальон сопровождения, и мы возвращаемся обратно на юг. Ваш эскадрон может беспрепятственно следовать в Маньчжурию. Не забудьте по пути Син.

Судя по непроницаемому монаршьему лицу, тот не понял ни слова. Правильно, именно для того дипломат перешел на русский язык. Барон выдавил приветливую улыбку и спросил:

– Back to Seul?[6]

– No! – живо отреагировал Суджон.

На юго-западе за холмом в небо поднялась яркая белая ракета – первый полуэскадрон заметил противника. Повинуясь подсознательному импульсу опасности, Врангель крикнул императору «down!», схватил его в охапку и сдернул с коня.

Первыми же выстрелами был убит сопровождающий монарха кореец, а дипломат развернул и пришпорил лошадь, помчавшись во весь опор к вылетевшей из-за холмов японской кавалерийской группе.

– Не стрелять! Подпустить ближе! – рявкнул барон.

Его не послушался недоучившийся студент-переводчик. Он стянул с трупа отличную немецкую винтовку маузер, оперся о камень и нажал на спуск. Лошадь под предателем взбрыкнула, Павлов перелетел через шею, но в отличие от своего скакуна смог встать и захромать дальше.

– Дай! – Врангель забрал немку и прицелился. Непривычное оружие, ну да бог сам пулю направит. Дипломат смешно дернулся и грохнулся ничком, потом его накрыла японская конница.

Слева от позиции взвода вывел смертельную трель «максим». Очередь по конному строю с двух сотен шагов – страшная вещь. Пули в основном поражают лошадей, они падают, роняют седоков под копыта, давят своей массой, а сзади безостановочно давят следующие, тоже падают, наполняя ложбину смесью кровавого человечьего мяса. К «максиму» добавился винтовочный хор, а затем такой же оркестр заиграл свою партию с противоположной стороны.

Барон оценил положение. С фронта наступал японский отряд, он дезорганизован. Часть кинулась обратно, десятков шесть кружатся по ложбине, пытаясь стрелять на ходу. Из-за конских трупов тоже бойко несутся одиночные выстрелы: потерявший лошадей всадники залегли и палят по позиции взвода и засадного полуэскадрона.

В тыл зашли корейцы. Очевидно, решимость воевать у тех изрядно поуменьшилась. Проливать кровь за оккупантов? Оставшиеся в седле разбегаются кто куда.

– Слушай мою команду! Студент, переводи Суджону. Поднимаемся и бегом несемся к холмам, пока макаки не очухались. – Барон запоздало подумал, что обезьяний эпитет корейцы могут принять на свой счет, но в горячке битвы не до учтивостей. – Не отставать. Кому не ясно? За мно-ой!

На группу беглецов обрушился свинцовый дождь. Пал на колени переводчик, схватился за горло молодой корнет. Падали солдаты и унтеры. Вдобавок император плохо бежал, его волокли вдвоем, заодно прикрывая телами.

Когда взлетели на холм и повалились на землю, укрываясь от пуль, ружейный треск заметно притих. Свое веское слово сказала вторая пулеметная лента, щедро подаренная японцам.

– Амельченко!

– Я, вашбродь! – откликнулся унтер.

– Вестовых на обе позиции. Отступить к лошадям. Бегом!

Уходили в ночь. Погони не было. Преследовать превосходящие силы самураи не решились. Эскадрон на первом привале не досчитался семнадцати человек, пятеро ранены.

Кусая губы и обгорелые пальцы, Врангель обследовал крохотное воинство. Приказал разбить и бросить один пулемет, облегчить поклажу. Бойцам на самых усталых конях пересесть на сравнительно свежих. До границы полтораста верст, нужно дойти любой ценой.

– Даже загнав лошадей? – ужаснулся Завалишин. Копытного друга нужно беречь пуще глаза – главная заповедь кавалериста. Без него он превращается в заурядного окопного пехотинца.

– Я сказал – любой! Плохо слышите, поручик? Если нужно, я и людей загоню.

После горячей встречи у Чонджу в строю осталось человек тридцать, часть из них – легкораненые. Дюжина русских истекала кровью в седле. Здесь им не оказать помощь, но и оставаться в корейских деревнях никто не хотел. Лучше умереть на скаку, чем под палашами японских извергов.

По поводу отсутствия телеграфной связи предатель солгал – она была. Иначе как же местный гарнизон узнал о беглецах? Невероятно, чтобы их смог обогнать нарочный. Тем более на автомобиле – по здешним дорогам они и десяти верст не проедут, развалятся.

Миновали Кусон. Прости, Син. Сейчас я сам – беженец и почти не жилец, объективно подумал барон. Даст бог, приеду за тобой на танке.

У Токхена, в считаных верстах от Ялу и Маньчжурии, дорогу преградили две сотни верховых. Остатки эскадрона остановились. Четыре десятка стволов и сабель, часть из русских бойцов толком не сможет винтовку поднять. Десяток патронов на каждого. Это – конец.

Барон отрешенно повернулся к тусклому закатному солнцу. Небо Родины увидеть больше не суждено.

Неожиданно Суджон, которого ротмистр про себя называл не иначе как «пельмень», ткнул пятками лоснящиеся от пота лошадиные бока и медленно тронулся к всадникам.

– Не стрелять! Ли, за мной.

Врангель проехал в пяти саженях от царька и остановился.

– О чем это он?

– Объяснять, что император послан Небом, господин. А сейчас Небо хотеть у русских помощи для корейцев. Что если он не попасть на тот берег реки, большой и злой японский дракон проглотить Корею.

– Вестимо, наш Змей Горыныч добрее. А что они?

– Главный у них говорит – он полковник Пын, господин-сси. Сказать что не хочет бунтовать против небесного императора, но за семьи бояться.

– Наш выход на подмостки. – Барон снова тронул коня, приближаясь к кавалерийской цепи. – Переводи давай. Я, большой янбын и главный тут сонбэ, обещаю покровительство. Пусть отважные корейские воины переходят Ялу вместе с семьями, они получат место в Русской императорской армии, а семьи – кров. Скоро русские выбросят отсюда японцев. Тогда корейский народ заживет свободно, не выплачивая дань никому – ни японцам, ни китайцам.

– Йэ! – важно подтвердил монарх.

Подозрительно поглядывая на новых неожиданных союзников и каждую минуту ожидая выстрела в спину, русские всадники спустились к воде. На камнях с той стороны возникло шевеление. Как по волшебству на волнах появились плоты. Искусно спрятанная толстая веревка взлетела вверх из песка, натянутая с той стороны.

Позади барон услышал падение тяжелого тела.

– Вэгугин! – взмолился Ли. За время пути он придумал кобыле такое имя, и она начала на него отзываться. Черный бок тяжело поднимался и опадал. Даже неопытному в кавалерийских делах глазу ясно: ей конец.

Врангель спрыгнул, взял свою лошадь под уздцы. Прижался лбом к длинной влажной морде, потом провел по гриве. Протянул поводья переводчику. Тот не поверил глазам – пегая трехлетка ротмистра стоит по меркам Маньчжурии целое состояние.

– Бери. Дома бумагу выправим, что ты ее не украл.

– А вы, барон-сси?

– У меня скоро будет металлический конь.

Ли неодобрительно нахмурился. Бронзовых коней он видел на памятниках. Ротмистр – добрый, рано ему памятник на могилу.

На северном берегу Суджон торжественно повернулся к Врангелю.

– Говорит – благодарный вам, господин-сси. Вся Корея благодарная. Только императору нужно говорить вежливо и поясом кланяться.

Барон почувствовал зуд немедленно влепить ему в рыло, потом заметил озорные огоньки в узких глазах царька и улыбнулся в ответ.

В расположении части Врангель, ни секунды не отдыхая и отмахиваясь от разговоров, что без малого сотня русских душ пропала за рекой, выпросил у командира грузовик. Императора сдал с рук на руки в Мукдене начальнику разведки, после чего номинального правителя Кореи окружили многочисленные военные и статские чины.

– Простите за нелицеприятные слова, ваше высокоблагородие, но рекомендованный вами Павлов – изрядная гнида. Из-за него погибло восемьдесят восемь наших, а эскадрон превратился во взвод.

– Полегче, ротмистр. Я доносил в Санкт-Петербург о подозрительности статского советника, однако же получил оттуда ответ – не вмешиваться. Вам же настоятельно советую в письменном рапорте не докладывать, кто ему пулю меж лопаток всадил. Вы, барон, не трибунал и не окружной суд присяжных, а время не военное. Формально вы совершили самоуправство и убийство государственного цивильного служащего. Извольте о моем пожелании не распространяться. Вам ясно?

– Так точно! Разрешите идти? Честь имею.

Закрыв за собой дверь, он почувствовал, как смертельно устал. За трое суток более трехсот верст с боями, большая часть верхом, сон урывками в седле – тут и более юный сломается.

– Петр Николаевич! Живой! – Брусилов обхватил его за плечи. – Тотчас представлю тебя к ордену и повышению. Про корейца услышал, а кто его привез – никто не знает. Говорят про каких-то казаков.

– Стало быть я – есаул.

– Атаман! Едем ко мне, поешь, отмоешься, выспишься.

– Мне в полк бы надо. Остатки эскадрона сдать, перевод оформить…

– Успеется, все успеется. Пошли!

Задержка на сутки совпала с неприятным событием. В полковом табуне Врангель неожиданно увидел свою пегую.

– Завалишин! Ко мне!

– Да, ваше благородие.

– Почему Ли не забрал лошадь?

– Так это, неувязка вышла, Петр Николаевич. В деревне солдаты его остановили.

– Я ж ему расписку дал!

– Выходит, не поверили. Он бежать. Они – стрелять. Кобылу в полк вернули.

Твою ж… Крохотный кореец надеялся, что в России он под защитой закона и порядка.

Глава шестая

В танковом батальоне нет особых званий, ибо не выделили бронетехнику в отдельный род войск, считая чем-то вспомогательным для кавалерии и инфантерии. Командир батальона подполковник Врангель щеголял в кавалеристской форме, как и командир первой роты Завалишин, которого он утянул за собой. Последний за корейскую операцию досрочно получил штаб-ротмистра и орден. Бывший поручик и участник боев в Китае Виктор Бетлинг, ныне штабс-капитан, возглавил вторую роту. По сему поводу Брусилов пошутил: надо в русские танковые войска хоть одного русского офицера найти. А то немцы, хохлы, поляки. Когда присланный из Санкт-Петербурга поручик Владимир Сергеевич Муханов отрекомендовался, генерал тут же спросил о его происхождении. По отцу потомок австрийской ветви Нессельроде, по матери из польской шляхты, недоуменно ответил тот и осторожно добавил: православный.

– Петр Николаевич, а почему его превосходительство о моем происхождении расспрашивали. Он поляков не любит?

– У него спросите, он сам из Царства Польского. А касательно веры, вопрос важный. Знаете ли, поручик, из-за электрической безопасности в танке не может обрезанный ездить – еврей или мусульманин. Статическое электричество в штанах накапливается, – глядя на опешивший вид новичка, барон засмеялся. – Да что вы на меня уставились, офицер? Начинайте службу.

К сожалению, как и опасался Брусилов, кроме него самого, Врангеля, Бетлинга да двух унтеров никого не удалось привлечь с китайским опытом. Остальные офицеры получили повышения, Деникин уже полковник. Как их поставить на батальон и роты? Поэтому подготовка Муханова и командиров взводов ограничилась курсами в Гатчине, а Завалишина барон натаскивал сам. В который раз готовимся учиться в бою.

По скованным легким морозом маньчжурским степям танки Брусилова промчались вместе с кавалерией. Итог неудовлетворительный. Танковая рота, имея максимально разумный для нее фронт наступления, может двигаться впереди полкового строя кавалерии. То есть тридцать машин для такого соединения мало. Утешает лишь полное их отсутствие у японцев. К концу января корпус начал грузиться на транспортные суда в Порт-Артуре, а Врангеля, всего лишь подполковника, но командующего весьма особым подразделением, пригласили на совещание при адмирале Алексееве, главнокомандующем армией и флотом России на Дальнем Востоке. В числе носителей больших звезд барон увидел, естественно, и Брусилова, а также командующего Тихоокеанским флотом адмирала Макарова.

– Господа! Завтра при посредничестве Министерства иностранных дел Китайской империи японскому правительству будет вручена нота о прекращении оккупации Кореи и вводе на полуостров частей Русской императорской армии по просьбе ее единственного законного правителя императора Суджона, – торжественно объявил главнокомандующий. – При отказе начать вывод войск и ликвидировать пост генерал-резидента русское правительство предупреждает об опасности боевых столкновений и возлагает всю ответственность за развитие ситуации на японскую сторону. Иными словами, 25 января, в 00:00 часов мы, волею Государя Императора, начинаем войну. Полковник Колесниченко, доложите о расположении вражеских войск и флота.

– Ваше высокопревосходительство. Господа офицеры. По имеющимся сведениям японское командование планировало начать военные действия против российской группировки в Маньчжурии не позднее 1 марта 1909 года, для чего перебросить войска из южной части полуострова в количестве около ста пятидесяти тысяч человек к реке Ялу с целью дальнейшего наступления на Ляодунский полуостров и в последующем на Мукден. Также запланирован десант, позволяющий отрезать Квантунский полуостров с портами Дальний и Порт-Артур. Одновременно японский флот планирует начать минирование вод в районе Квантунского полуострова, с тем чтобы запереть надводные корабли Порт-Артурской эскадры и отряд подводных лодок. На Тихоокеанском театре военных действий минами удержать в порту Владивостокский отряд крейсеров и отряд подводных лодок. С сей целью начиная с 1904 года, то есть за пять лет, в Японии не спущен на воду и не куплен ни один броненосный корабль. Напротив, императорский флот пополнился миноносцами, тральщиками, заградителями и подлодками. Общая численность сухопутных войск, направляемых в Маньчжурию, ожидается до двухсот пятидесяти тысяч.

Следующим выступил начальник штаба.

– По первости мы начинаем высадку двух десантов, суда с которыми прибудут в район высадки заблаговременно, в мирное время. Нами распространена дезинформация, что корпус генерал-майора Брусилова готовится к высадке для захвата плацдарма у Чемульпо. На самом деле высадка пройдет в устье реки Тэндоган, а с западного побережья операцию начнет генерал Линевич, которому поставлена задача захватить порт Лазарева, или по-местному Вонсан, с перспективой перерезать полуостров по линии Пхеньян – порт Лазарева. Через Ялу вступает образованная из беженцев корейская армия Суджона и полковника Пына, привлекая на нашу строну корейские гарнизоны и полицию. Японские формирования севернее Пхеньяна насчитывают не более восьми тысяч штыков и сабель, долженствующие быть уничтоженными нашим союзником.

Далее штабист рассказал про действия флота, от коего ожидается очистить море от мин, разгромить флот противника и не допустить наращивания японских сил в Корее, а также высадки в Маньчжурию. После очистки материка принудить Токио к подписанию мирного договора на выгодных для России условиях под угрозой десанта на Окинаву и аннексии острова.

На словах и в планах получилось замечательно. Барон вышел из штаба фронта с твердым ощущением, что составители не учли мелочи – мнения самих самураев. Непривычно хмурым выглядел Брусилов. Макаров, для которого прожект скорой победоносной войны не был секретом и ранее, также не излучал радости в отличие от более молодых генералов и полковников, командиров дивизий и бригад, с удовольствием приехавших на Дальний Восток за орденами и званиями.

Дурные предчувствия не обманули. Спустя полтора суток Врангель едва успел вцепиться в поручни сухогруза, чтобы его не смыла за борт волна. Впереди, в полумиле по курсу, пылал «Анадырь», транспорт из их конвоя, безжалостно торпедированный подлодкой за три часа до окончания срока ультиматума. Можно считать – одного полка нет.

В ночной тьме, озаряемой вспышками орудий, носились корабли сопровождения – «Алтай» и «Енисей», расстреливая зону возможного нахождения субмарины. Прошел эсминец, у него за кормой вспучились пузыри от разрывов глубинных бомб. Транспорт начал резко менять курс, выписывая противолодочный маневр и рискуя налететь в темноте на другое судно.

В полном напряжении нервных струн они провели четыре часа. Наконец их посудина подошла к деревянному причалу скорее даже не порта, а какой-то рыбацкой деревеньки, ломая тонкую ледяную корку. На берегу реки Тэндоган замелькали огни, послышалась частая пальба. Там орудовал высадившийся первым пехотный полк. Судя по выстрелам, воинов-освободителей далеко не все встретили хлебом-солью.

Началась сумятица разгрузки. На трех судах, оборудованных кранами и потому приговоренных везти танки и тягачи, в свете прожекторов машины опускались на деревянный настил. Пусть у танка удельное давление на почву меньше, чем у ноги пехотинца, но общий вес многотонный. Доски и бревна трещали под траками, машины проваливались в топкий берег. Третий борт выгрузили лишь к полудню, опуская артиллерийские тракторы в ледяную воду чуть не по верхушку котлов и вытаскивая их на берег сцепленными по трое тягачами.

На высадку корпуса и приведения хотя бы в некоторый порядок войск и техники ушло больше суток. Боевое охранение лишь раз вступало в бой с небольшим отрядом, прибывшим из Пхеньяна на разведку боем.

Барон сбил руки и сорвал голос, но к вечеру следующего после десантирования дня смог доложить, что все танки завелись и батальон ждет приказа. Брусилов, облюбовавший в качестве временного штаба дом какого-то из местных вельмож, давшего деру вместе с прояпонской администрацией, что-то черкал на карте, вполголоса переговариваясь с начальником штаба.

– Полюбуйся. Нам нужно держать северный берег Тэндогана до Сончхона, пока здесь не накопится достаточно сил для наступления на юг. То есть около сотни верст. До этого взять Пхеньян и захватить мосты.

– Корпус не может держать оборону на таком огромном фронте, ваше превосходительство.

– Спасибо, утешил. Думаешь, не знаю? А на юге сухопутных сил раз в десять больше, чем у нас. Спасибо, что на север нет ни единой железной дороги. Так что утром выдвигаемся к Пхеньяну. Потом я вынужден дробить соединение на три подвижные группы, плюс резерв. Окапываться и обматываться колючкой по правилам нам сил не хватит. Посему в случае их прорыва – встречный бой.

– Так точно. Когда идем к Пхеньяну?

– Немедленно. Придаешься к первой кавалерийской бригаде. Утром доложить, что мост и город в ваших руках.

Полковник Павел Павлович Гротен, деятельный высокий офицер неполных сорока лет, был хорошо знаком барону. Именно с его бригадой, в которую входила оставленная Петром Николаевичем часть, проводились катания по степи на танках и лошадях, гордо поименованные учениями.

– Добрый вечер, барон. Составите нам компанию по захвату города? – полковник, как влитой, сидел на кауром жеребце. К нему поминутно подъезжали вестовые с докладами о готовности полков и подразделений к выдвижению. – Первым идет эскадрон боевого охранения. За ним вы пожалуйте.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие. Каковы мои действия в городе?

– Атака с ходу, подполковник, пока японцы не укрепились.

– Боюсь, какие-то меры успели принять. Так что разрешите ударить сразу, но с северо-востока, зайдя выше по течению Тэндогана. Артиллерийская поддержка будет?

– Три батареи гаубиц на тягачах. Но скажу откровенно, не нужно разбивать и сжигать город. Орудия назначены для укрепления позиции у моста.

Понятно, нет охоты прослыть у местных разрушителями Пхеньяна. Но коли японцы начнут воевать всерьез, сколько нашей лишней крови выльется? Тем паче маломальский опыт с танками есть только в чистом поле и на земляных укреплениях. Как воевать среди лабиринта одноэтажных лачуг – бог знает. Хорошо хоть Гротен не настаивает на кавалерийских действиях в городе и приказал идти за танками пешим строем. Иначе достаточно одной пулеметной засады – трупов не сочтем, как японцы, тщившиеся в декабре захватить корейского императора.

Передовой дозор до города добрался без единого выстрела. В поздних февральских рассветных сумерках Пхеньян выглядел подобно Кусону, только больше. В бинокль различались пагоды с прихотливо загнутыми кровлями, несколько буддистских храмов, остатки старых крепостных сооружений, давно не образующих замкнутый квадрат. Основная масса застройки – бесконечное нагромождение низеньких халуп с неширокими проходами, означающими улицы. Какой-нибудь Брест-Литовск рядом с Пхеньяном покажется столицей мира.

Бригадные разведчики притащили нескольких перепуганных до смерти местных жителей, которые, бросив на двукольные тележки нищенский скарб, пробовали сбежать из города при слухах о приближении русских.

Полковник вызвал барона и командира гаубичного дивизиона.

– Японцы ждут нас, господа, – комбриг разложил на походном столике нарисованный от руки чертеж города. Неприятный зимний ветер трепал башлыки шинелей, заворачивал углы карты, придавленные камушками. – Со слов беженцев выходит, нас ожидают с запада по единственной проходимой улице, Чондон или Чонын… Не знаю, как правильно. Вероятно, есть какой-то отряд на выезде в сторону Чонджу. По нашим расчетам, в Пхеньяне не больше полка японцев, они не смогут перекрыть все направления, включая северо-восточное, обращенное навстречу владивостокскому десанту. Но, вероятно, им удастся заставить воевать на своей стороне расквартированный тут корейский пехотный полк.

Пока офицеры изучали схему, слова робко попросил переводчик, офицер из числа сбежавших через Ялу корейцев.

– Ваше высокоблагородие, полковник-сси, дозвольте сказать.

– Говорите, Чен.

– На железный повозка надо корейский флаг. – Он показал на ряд бронеходов, не выучив пока простое слово «танк». – И слова «свобода Корее». Наши не будут стрелять.

– Поддерживаю, – встрял Врангель. – Штабс-капитан, из головной машины выбрасывайте принадлежности, пусть Чен едет с вами с востока.

Разделив и без того невеликое соединение на два полка, усиленных бронетехникой, Гротен приказал атаковать Пхеньян с двух сторон, пройдя через речку Потхонган и продвигаясь к Синэ-Чунсиму, сравнительно респектабельному центру, речному порту и мосту на южный берег Тэндогана. В час пополудни над восточными окраинами взвилась ракета, означающая, что второй кавполк первой бригады завершил обход и начал движение к мосту.

Барон пересадил Муханова на второй танк и лично повел ротную колонну в неизвестность. Никому передоверить этого он не мог, понимая, что до выхода роты Бетлинга и второго полка в тыл обороняющимся здесь предстоит изображать ложное направление атаки – опасная и неблагодарная работа.

Штабс-капитан напряженно всматривался в перспективу улицы, прижавшись к щелям наблюдательного грибка. В шуме тринклера и ходовой он докричаться до водителя не мог, поэтому отдавал указания лампочной сигнализацией. Она не слишком надежная, оттого в танковых ротах выработался нехитрый код: похлопывание по плечам – поворот, по спине или затылку – трогай или тормози. Сейчас бронеход катился не быстрее пяти верст в час.

Узкий грунтовый проезд меж рядами низких одноэтажных домов назвать улицей можно лишь при большом воображении. С обоих сторон сточные канавы, для дождевой воды и канализации вместе. В большинстве окон даже стекол нет, там или пленки, или зияющие проемы. Крыши из черепицы, но не добротной, красной, как в родной Виктору Эдуардовичу Либаве, а из чего-то, напоминающего плохо обожженную глину. Двери сдвижные, остов из реек, обтянутый бумагой, – разве ж то двери? Особенно зимой.

Жителей не видать, попрятались. Однако брошенные как попало вещи, убогие постройки говорили о нищете столь безысходной, что диву даешься, как люди не сбежали отсюда куда глаза глядят.

Через полверсты дорогу преградила баррикада, которую танк не заметил бы, коль водитель не затормозил, подчиняясь толчку. За нагромождением барахла грозно выглянули две пушки, верно еще ядрами заряжаемые. А мелькавшие там мундиры явно не принадлежали японцам. Солдатики смело наставили штыки на танки, но выстрелов не последовало.

– Чен, вылазь. Твой выход.

Даже через щелевые бойницы башни хорошо заметно, как переводчик трясся, очутившись на открытой улице после надежного танкового корпуса, где он ехал, сложившись пополам меж трансмиссией и правым бортом. Пусть за спиной пулеметы и пушки десяти грозных машин, но от пуль и штыков защитников баррикады его хранит лишь тонкое сукно корейской шинели отвратительного качества. Чен взял себя в руки и зашагал ровнее. Офицер перед солдатами должен выглядеть уверенно.

Он вернулся минут через десять, когда Бетлинг подумывал уже о приказе ломать баррикаду передком.

– Господин штабс-капитан-сси, там штыков двести. Подчиняются премьер-министру. Боятся, господин. Просят русского начальника.

Танкист чертыхнулся, вылез, приказал командиру первого взвода в случае чего принимать управление отрядом и мстить за себя. Потом отправился к баррикаде.

– Чо-нын росия-сарам-имнида, – он выкрикнул единственную выученную фразу на местном наречии, долженствующую означать: «я – русский». Увидев изумленное выражение лица Чена, штабс-капитан уразумел, что с произношением у него не очень. – Переводите. Я – штабс-капитан Русской императорской армии Виктор Бетлинг. Прибыл в Корею по просьбе ее единственного законного правителя императора Суджона.

Чен залопотал. При упоминании монарха солдаты забеспокоились и начали переглядываться. Штыки уже не смотрели в сторону танков. А то бы вдруг краску поцарапали.

– Перевели? Давайте дальше. Китайские и японские захватчики грабили ваш народ. Только с императором вы получите хорошую жизнь. Премьер-министр Ли Ванен, продавший страну японцам за миску риса, будет казнен, когда верные императору войска войдут в Сеул.

Командир баррикады, по званию и должности соответствующий примерно подполковнику и комбату в русской армии, заговорил, что администрация Ли Ванена обещала смерть солдатам, перешедшим в Маньчжурию и поддержавшим Суджона. В это время с западной стороны долетели звуки начинающейся перестрелки. Не желая развивать обсуждения, Бетлинг отрезал:

– С вами или без вас законная власть императора будет восстановлена в Пхеньяне через два часа. Мы окружаем японцев. Примкнувшие к освободительной армии будут поддерживать порядок в городе после уничтожения захватчиков. Остальные будут разоружены и высланы, – чувствуя, что чаша весов склоняется в его пользу, он дождался окончания перевода и перешел на приказной тон. – Через месяц в Корее не останется ни одного японского солдата. Кто патриот – тот с нами. Остальные бросайте оружие и расходитесь.

Штабс-капитан сделал поворот кругом и зашагал к танку. Через десять секунд его догнал переводчик.

– Они спрашивают, что делать, командир-сси.

– Разобрать баррикаду, пятьдесят человек пусть бегут вперед к центру. Смотрите в оба за ними, Чен. Смельчаки десять минут назад хранили верность премьеру.

– Не сомневайтесь, господин штабс-капитан. Мы ненавидим японцев.

– Хорошо бы.

Теперь впереди бежал пехотный взвод. Скорее всего японские солдаты, завидев их, решат, что те драпают от танков. Могут начать стрельбу и по союзникам. Не то чтобы Бетлинг считал местных людьми второго сорта. Но для освобождения от частей микадо они тоже должны чем-то жертвовать, а не ждать подарка из русских рук.

Откуда-то спереди донеслась артиллерийская стрельба, звуки которой пробились через обычный танковый шум. Рискуя получить шальную пулю, штабс-капитан распахнул створку башенного люка, выбрался на кожух двигателя и прислушался. Где-то впереди, явно дальше его корейского пехотного сопровождения, хлопали трехдюймовки, среди резкого лая которых вплетали тонкий голос танковые пушки. Значит, одна из рот попала в артиллерийскую засаду.

Это же услышал и Врангель. Перебранка доносилась слева от него, севернее, где к центру следовала десятка Завалишина. Не имея лампочек, чтобы передать неуставную команду, барон втиснулся в отделение управления и заорал водителю на ухо:

– Верти влево и ломись через дома!

– Не могу знать как, ваше высобродь…

– А я могу знать? Там наши погибают! Убирайся нахрен из машины! Отставить! Лезь в башню и разверни стволами назад! Живо!!

Барон включил первую передачу, оттянул на себя левый рычаг до упора и вдавил газ в пол. Танк рванул в узкий простенок меж домами, походя свалив хлипкий забор и раздавив брошенную тележку. Затем влетел в дом, с ходу размолотив шаткую стенку, пронесся через него. Какие-то люди брызнули в стороны. Если кого задавил – сожалею, потом извинюсь.

По протоптанному пути загрохотали остальные танки. Кровли обрушенных головной машиной домов перемалывались их гусеницами. Казалось, по Пхеньяну мчится безжалостный дракон, сметая кварталы на своем пути.

Последнее строение оказалось табаном, гораздо крупнее, чем тот, в котором пела Син. На лобовую броню свалилась какая-то тряпка, закрыв обзор. Чертыхнувшись, Врангель раскрыл водительский люк настежь, упал за рычаги и вышиб последнюю стену.

Оглохшие от собственной стрельбы японские пушкари увидели танк, только когда гусеницы смяли первое орудие. Сверху проснулся механик-водитель, поливая расчеты из пулемета.

Снова, как в поле под Чанчжоу, танк чертил узор смерти, перемалывая зазевавшихся канониров и уродуя трехдюмовки. Только в корму больше никто не стрелял – там наши. На каждом железном препятствии машина подбрасывала вверх передок, скатывалась с покореженного лафета и продолжала убийственный путь. Уперевшись в тупик, барон развернулся и осмотрел бывшую артиллерийскую позицию, затем выключил тринклер.

– Ваше высокоблагородие, пулемет заклинило!

– Кто же строчит из него длинными, бестолочь! Не водяное же охлаждение. Скинь самый большой мусор с передка, закрывай люк и поехали.

– Слушаюсь, вашвысокбродь!

Унтер очистил лобовой лист, сунулся внутрь, и тут со стороны разоренной артбатареи щелкнул одиночный выстрел. Тело ввалилось внутрь.

– Твою ж налево… – Врангель всадил тридцать семь миллиметров в обломки, откуда, как ему показалось, мелькнул огонек выстрела. Потом спустился вниз, выпихнул водителя, захлопнул люк и запустил мотор.

– Не барское это дело – за рычагами…

Он выехал на улицу севернее и увидел там страшные плоды засады. Японцы умудрились из двух спрятанных меж домов пушек разбить ходовую первого и четвертого танка в строю, потом закидали их чем-то горючим, превратив в факелы. Экипажи пятого и остальных танков пробовали отползать, отстреливаясь, сталкивались, и если бы комбат не ломанулся сюда через жилые дома, их ждала подобная участь.

– Где Завалишин?

– В первой машине, ваше высокоблагородие.

В этом танке уже закончили рваться снаряды и патроны, а пламя над моторной решеткой поднялось выше командирской башенки. Похоже, после выгорания соляра останки боевого товарища можно будет ссыпать в почтовый конверт. Мать-перемать, ругнулся про себя барон. Надо же, Завалишин в головоломном похождении с Суджоном вышел без единой царапины, а тут пропал в первом же бою. Ладно, за упокой потом. Врангель влил два танка из второго взвода в третий и повел их на соединение с ротой Муханова.

В это время в огневой контакт с японцами вступил Бетлинг. К его приятному удивлению корейские добровольцы не разбежались под пулями, рассредоточились и начали осыпать южных захватчиков свинцом. Неизвестно, смогли ли достать они из своих древних однозарядных винтовок хоть одного врага, но хоть от танков отпугнули. Только один из японских героев-самоубийц успел добежать и метнуть в ходовую ручную бомбу, разворотив гусеницу.

Через полтора часа боя остатки гарнизона отошли к складам у порта и выхода к мосту. Комбриг решил более не рисковать, приказав развернуть гаубицы. После десятка залпов в проломы понеслись корейские роты. Кавалеристам Гротен велел поостеречься, тем более не хотелось брать на душу грех, что с противной стороны никто не окажется взятым в плен. Корейцы, как и многие другие азиаты, войдя в раж, удержу не знают.

В качестве завершающего акта пхеньенской драмы от мощного взрыва в реку рухнул средний пролет моста через Тэндоган. Хоть в этом японцы сказали свое последнее веское слово.

Прибыл вестовой от Владивостокского десанта. В Вонсане японские коммерсанты получили ранее от корейского правительства большой кусок земли у побережья, построили там склады, конторы, дома. Японский гарнизон занял оборону вокруг их владений. Когда потери напавших превысили сотню, командующий запросил помощи с прикрывавших высадку крейсеров владивостокского отряда. Японскую факторию корабельные семидюймовки перемололи в кашу. За годы после победы в первой войне с Китаем самураи настолько привыкли считать Корейский полуостров своим, что готовы защищать его до последнего. Сейчас Корея перерезана поперек русским десантом, создавшим плацдарм для наступления на юг. А японцы срочно наращивают силы на юге, чтобы очистить страну от конкурентов. Помешать им может только Тихоокеанский флот.

Глава седьмая

– Слышу множественные шумы надводных кораблей! – поступил доклад акустика.

Командир торпедной подводной лодки «Мако» лейтенант Василий Федотович Дудкин приник к перископу. Ничего не видать. Волны в заливе Чемульпо зимой вздымаются футов на шесть, а то и выше.

Третьи сутки войны. Подводные лодки Порт-Артурского отряда вышли в море в полном составе. Сравнительно старые, с паровым двигателем надводного хода и вспомогательным дизелем Нобеля брошены Макаровым на патрулирование и охрану подступов к Ляодунскому полуострову. Новые корабли с двигателем Тринклера, экономичным и мощным, обладают куда большим радиусом действия, нежели их пародизельные предшественницы, при меньшем надводном водоизмещении – всего 770 тонн, и 870 под водой.[7]

Лодок, подобных «Мако», четыре в Порт-Артуре и три во Владивостоке, остальные в постройке или двигаются по железной дороге в разобранном состоянии. От них зависит – быть ли японским подкреплениям в Корее, а десанту в Маньчжурии.

Самый удобный порт для приема японских войск на войну с русскими, занимающими север полуострова, расположен в Чемульпо, в устье реки Ханган. Порты Пусан и Масан на южном берегу безопаснее и дальше от русских баз, но удлиняется путь на север.

На счету «Мако» двадцать тысяч тоннажа японских сухогрузов, когда она, сменив флаг на британский и имя на «Рейнджер», несколько раз атаковала врага в районе Шанхая. Дудкин из командиров был формально переведен в старпомы, а главным столь же формально назначен сэр Уильям Стаффорд, слишком близко к сердцу принявший руководящую роль и пробовавший командовать экипажем. В результате его неумелых распоряжений лодка в последнем бою попала под глубинные бомбы эсминца и получила тяжелые повреждения. Русский лейтенант отстранил капитана, с трудом вывел едва управляемый корабль из зоны обстрела и на честном слове притащил его в Порт-Артур. Нелестный рапорт о профессиональной неспособности джентльмена к подводной службе оказался одним из поводов ухудшения отношений меж Россией и Британией. Другим был демарш Врангеля, но, кроме них, случилась и масса других недоразумений.

Узкое горло залива помогает преодолеть главную трудность поиска целей для подлодки на безбрежном морском просторе. Достаточно занять позицию милях в двадцати пяти от порта, и ни одно надводное судно, тем более отряд незамеченным не проскочит. Обратная сторона медали – мели и скалы. Глубоко не нырнуть, укрываясь слоем воды от разрывов снарядов, не спрятать в ее толще шум винтов. Лодка даже под перископом нуждается в глубине большей, чем эсминец, не говоря о погружении на сотни футов. И труднее определяться под водой в сложном рельефе залива, лоция которого сплошь усеяна значками опасностей.

Следующая трудность в работе группой. Под водой не поднимешь сигнальный флаг на стеньгу. Можно всплыть и сигналить прожектором, но тогда корабль слишком заметен противнику. Остается последний способ – подводный колокол, надежное средство передать сигнал на несколько кабельтовых, но со слишком бедным языком сигналов.

– Передать на «Окунь» – атакуем конвой. Передать на «Скат» – приступить к установке заграждения.

Где-то в полумиле паровая подводная лодка глушит топку, прячет трубы и начинает движение поперек фарватера. Из двух минных аппаратов, выходящих за корму, высыпаются рогатые шары. Они опускаются на десяток-другой футов, затем мины всплывают к поверхности, стопорясь на глубине около трех саженей, аккурат ниже броневого пояса проходящих боевых кораблей. Восьмидесяти мин, скованных цепью, вполне достаточно. Если корпус проскочит меж ними, он непременно заденет цепь, потянет ее к форштевню и замечательно приложит рогатую смерть к борту. Старый испытанный способ избавляться от лишних вражеских мореплавателей, отлично зарекомендовавший себя с турецкой войны. Служба на минном заградителе не столь романтична, как на торпедоносце, однако пользы Отечеству приносит не меньше.

Когда на фоне серого пасмурного неба в перископе проступили дымы боевого сопровождения, лейтенант приказал глушить тринклеры. Выхлоп сгоревшего соляра пузырями выходит к поверхности, образуя над волнами заметные облака, выдающие подлодку куда больше, нежели перископ и воздушная труба. Да и шум от электромоторов несравнимо тише, чем стук дизелей.

– Акустик, «Окунь» перешел на электричество?

– Так точно, вашбродь. Едва слышу его.

– Шумы цели?

– Прямо по курсу, смещаются влево. Минуту назад вправо двигали. Так что противолодочный зигзаг, вашбродь.

Да, в опасных местах ныне все уважают зигзаг и норовят держать ход не менее четырнадцати узлов, затрудняя жизнь подводным охотникам.

– Акустик, шумы различимы?

– Не менее двух эсминцев, вашбродь. Один крупный, как броненосный крейсер.

Линейные броненосцы на охрану конвоя не пошлют – факт. Но для подлодки страшны именно малые корабли, на борьбу с ней рассчитанные.

По старой подводной традиции Дудкин подозвал старпома. Он – наперсник в боевых ситуациях и к тому же будущий командир корабля.

– На крупного зверя мы рот разинули, Василий Федотович.

– Это и так ясно, мичман. Предлагайте порядок нападения.

– Стало быть, они нынче к южному берегу залива свернули. Там острова, мели. Не иначе чем минут через двадцать заложат левый поворот. Мы держим пять узлов, оставляем голову «Окуню», бьем в середку или хвост колонны.

– А промажем?

– Не беда, командир. Хоть один на минах взорвется, пока тральщика вызовут да проход протралят, мы их успеем нагнать.

Дудкин вернул себе перископ.

– Славно бы. Только мин всего-то одна линейка. Коли подорвавшийся на ней ход сохранит – считай он дорожку пробил. Если самураи не растеряются, рванут за ним след в след. Мы их только над водой догнать можем, верно? Тогда один эсминец станет до заграждения, и нам под его пушками не всплыть.

– Судьба, – фаталистически ответил старпом. – Утопим эсминец.

– А транспорты с легкой душой разгрузят пушки и пулеметы, которые через неделю начнут месить православных на севере. Нет, мичман, так не пойдет. Пропускаем только боевое охранение, стреляем в транспорт, проходим под их строем. Затем перезаряжаемся и чаем укусить за хвост. Только так.

Акустик потерял контакт с «Окунем». Перед нападением на большую цель нужно набрать меж своими кораблями удаление больше мили. Торпедировать нашу лодку или, не дай бог, столкнуться – глупее смерти на море нет. Второму экипажу сложнее. Они выйдет на прямую торпедного залпа, когда на эсминцах уже всполошатся от разбоя «Мако».

Подправив курс, капитан с сожалением приказал опустить перископ. На таком волнении он то накрывается с головой, то обнажается чуть не до рубочного мостика. Начинается игра вслепую, на слух.

– Носовые, товсь!

Сжатый до двухсот атмосфер воздух готовится выплюнуть торпеды в их первый и последний поход. С легким гулом открываются торпедные аппараты, принимая забортную воду. В эти минуты лодка и ее экипаж подобны тигру, завидевшему жертву – цель все ближе, когти выпущены, стальные мышцы напряжены перед прыжком. Как и хищная кошка, экипаж стремится к тишине. Короткие приказы звучат шепотом, механизмы работают почти беззвучно, лишь тихо гудят электромоторы.

– Поднять перископ! – через несколько секунд новая команда Дудкина. – Опустить перископ! Право руля!

Командир рискует высунуть стальное щупальце с призматическим глазом на считаные мгновенья, стараясь не дать шанса обнаружить себя до выстрела. Наконец, услышав доклад акустика, что винты эсминцев сместились вправо, а прямо по курсу и левее слышны транспорты, он задерживает перископ чуть дольше и отдает самый долгожданный приказ:

– Первый, пуск! Второй, пуск! Убрать перископ! Срочное погружение на девяносто футов! Отбой торпедной атаки!

Субмарина опускает нос вперед и ныряет на глубину, где ее пытается удержать и уравнять на горизонтали боцман. Закрываются люки торпедных аппаратов во избежание повреждений от давления воды. Две неиспользованные торпеды ждут своего часа, а в недра двух опустевших труб, продутых сжатым воздухом, со стеллажей срочно опускаются две новые смертоносные сигары.

Капитан, не сводя глаз с секундомера, замер в ожидании взрыва… И с этого мига события пошли совсем не так, как описано в наставлениях Морского кадетского корпуса.

– Торпеда по левому борту, идет на нас, вашбродь! – непозволительно громко доложил акустик.

– Полный вперед, погружение на сто двадцать, – тотчас отреагировал капитан, рискуя ударить корабль о каменистое дно.

Скоро шум торпедных винтов стал слышен безо всяких слуховых устройств, мелькнул над рубкой и исчез. Через пару минут справа вдалеке раздался взрыв.

– Всплытие на перископную! Вы что-нибудь поняли, мичман?

– Только то, что мы промазали, а «Окунь» – нет. Однако в толк взять не могу – кто в нас стрелял?

– Боюсь, мы сами. Бывает, контакт на гироскопе замкнется, торпеда не прямо летит, а начинает круг нарезать. Глубину тоже не держит, потому я приказал нырнуть.

С оптимизмом, присущим юности, старпом с надеждой спросил:

– Может, на втором каком круге она в транспорт попала?

– Не думаю, далеко слишком. Или «Окунь» выстрелил, или в «Окуня».

Тем временем «Мако» вырвалась на поверхность, чуть показав рубку из волн, и успокоилась под самой поверхностью.

– Средний вперед, поднять перископ. Глядите, мичман, на последнюю парочку успеваем, как на именины. Лево руля, носовые, товсь!

А буквально через десять секунд после пуска торпед акустик забил тревогу – быстро приближаются винты миноносца.

– Малый вперед, погружение на девяносто футов. Будем надеяться, господа, что японца сюда случайно занесло. Наш залп они никак засечь не могли.

Парогазовая торпеда, хоть и движется в саженях двух под водой, оставляет заметный пузырчатый след. Но рассмотреть его на таком волнении можно разве что чудом.

Истекали секунды. Акустик снял прибор, чтобы не оглушило. И действительно, грохнуло знатно. Сто двадцать фунтов пироксилина, пущенные внутри стальной сигары с расстояния в три кабельтовых, изрядно тряхнули воду. С злой ухмылкой Дудкин представил, что сейчас ощутил на эсминце коллега нашего слухача, если в секунду взрыва он внимательно слушал море. Теперь уползающую на глубину «Мако» он точно не засечет.

Эхо глубинных бомб приложилось по корпусу, но по-божески. Ни место, ни глубину на эсминце не угадали. За полчаса на тихом двухузловом ходе субмарина незаметно отдалилась на милю и всплыла под перископ.

Последний транспорт улепетывал на восток, к порту. На месте атаки лежит на борту подранок, которому, скорее всего, добивающий выстрел не понадобится. Эсминец, выбросив достаточное количество бомб, чтобы рапортовать о потоплении подлодки, двинулся к транспорту, явно намереваясь кого-то подобрать на борт. Суровая правда жизни: на сухогрузах количество спасательных средств рассчитано на экипаж, десанту надлежит искупаться в зимнем Желтом море.

– Есть старая истина, господа. Нельзя оказывать помощь людям с торпедированного судна, иначе сам попадешь под удар. Предлагаю напомнить это нашим японским гостям. Средний вперед! Опустить перископ.

В последний момент вахтенные на эсминце заметили торпедный след, потому что в место погружения «Мако» снаряды ударили с изумительной точностью. Но боевой корабль с места быстро не стронуть и с пути пузырькового пунктира не убрать. Лодку дважды тряхнуло от фугасов, затем докатился гром торпедного попадания.

– Осмотреться в отсеках! Доложить о повреждениях.

Лопнуло несколько электролампочек да обнаружилась мелкая течь в кормовом отсеке – мелочи.

– Будем искушать судьбу? Две цели за один поход! – У мичмана натурально светились глаза в полумраке центрального поста.

– Конечно. В носу восемь торпед. Что, в Порт-Артур их везти? Средний вперед!

И «Мако» на четырех узлах двинулась за конвоем. Понятно, что под водой транспорты не догнать. Всплыв и дав полный ход на тринклерах и электромоторах, субмарина разгонится узлов до семнадцати. Но есть куда более спокойные способы самоубийства, чем гонки в присутствии эсминцев. Поэтому главная надежда на рогатый подарок, оставленный «Скатом». Тогда конвой окажется в ловушке. Впереди мины, сзади подлодка, экипаж которой не растерял охотничий запал.

Через час акустик доложил об удаленном взрыве прямо по курсу, затем минут через сорок о винтах эсминца.

– Малый вперед. Поднять перископ!

– Рискуем, Василий Федотович.

– Не трусьте, мичман. Темнеет. Не верю, что у них на вахте особо глазастый Финист Ясный Сокол.

В перекрестии прицела, поминутно захлестываемом волнами, показался крейсер с дифферентом на корму и явно потерявший ход. Миноносец двигался навстречу.

– Убрать перископ. Погружение на сто футов. Малый вперед.

– Пропустим его над собой, ваше благородие, потом добьем крейсера?

– Отставить. Пока на борту транспортов войска, они ценнее броненосца. Унесем ноги – навестим крейсер.

– Миноносец приближается! – воскликнул акустик. Можно сказать, крикнул. Только под водой кричат очень тихо. Даже под глубинными бомбами поминают лихо вполголоса, и не потому что враг услышит, – привычка.

– Стоп, машина! Тишина в отсеках! Боцман, следи за глубиной.

Черная лодка безмолвно скользит в темной воде, погашая и без того малую скорость. Боцман, управляющий с центрального поста рулями глубины, сейчас главная фигура. В движении корабль слушается рулей, потеряв ход, начинает погружаться или всплывать. Лучше медленно лечь на дно, благо здесь неглубоко. Очень тонкий маневр. Субмарина в момент касания грунта не должна иметь хода, иначе ей грозит удар о камни, останки затонувших судов или еще какие донные сюрпризы. Ежели она погружается слишком быстро, можно выдавить часть воды из уравнительной систерны. Но бурление – это тоже звук, а японские акустики не спят. Наконец известны случаи, когда лодка со дна не могла всплыть, продув емкости. У маленьких старых субмарин был сбрасываемый балласт, у восьмисоттонного крейсера подобных устройств не бывает.

Примерно такие мысли проносились у офицеров и унтеров в центральном посту, когда звуки винтов миноносца пробились через толщу воды безо всякого акустического прибора, нависли над рубкой и скрылись за кормой. Командир сдавил секундомер, ожидая самого скверного звука после прохода надводного корабля – канонады от рвущихся глубинных бомб. Пронесло.

– Малый вперед. Держать глубину восемьдесят футов.

– Василий Федотович, крейсер до мин не добрался. Видать, «Окунь» его приложил?

– Я тоже голову ломаю. Не должен был Арсентьев по нему бить. Боюсь худшего – лодку обнаружили, и они пустили торпеды в того, куда дотянуться могли. Но и в колокол звонить не будем. Могут не те уши услышать.

Сгрудившиеся у минного заграждения транспорты зажгли огни. В военное время так не принято, дабы не облегчать жизнь экипажам субмарин. Но здесь выбора нет – в толкотище да в темноте не мудрено въехать форштевнем в борт соседа или самому подставиться. Меж сухогрузами и директорией в открытое море сновали два миноносца.

– Близко подойти не дадут. Потому пустим торпеды из-под воды с максимальной дистанции.

Офицеры слыхали, что успеха в атаке без перископа впервые добился капитан-лейтенант Ланге, который ныне адмирал, во времена русско-турецкой войны. Но то были совсем другие времена, враг не имел акустических постов. Ныряешь – и убегай куда хочешь. Пусть следы торпед ночью не видны, шумы их винтов на эсминцах засекут всенепременно. И начнется охота. Но не отступать же, подобравшись к цели на полторы мили!

– Рулевой, курс держать ровно! Лодка увалится – на берег спишу!

Трудно поверить, но из уст Дудкина прозвучала страшная угроза. Служить под водой трудно и опасно, однако по доброй воле никто с «Мако» уходить не спешил.

Убедившись, что субмарина точно направилась к скопищу транспортов, командир скомандовал погружение и «товсь» носовым. Будто свирепая акула, имя которой носит корабль, раскрыла полную зубов страшную пасть, приближаясь к беспечно плавающей жертве.

Под водой нет указателей. Нет иллюминаторов, чтобы выглянуть наружу, а и были бы они – вокруг сплошная чернота. Не изобрели прибора, видящего сквозь толщу вод[8]. Поэтому определить положение можно, лишь выдерживая скорость, курс и не сводя глаз с секундомера, отсчитывающего остаток времени до приближения на дистанцию выстрела.

– Отставить. Там окончательно стемнело. Всплытие на перископную. Поднять перископ.

«Мако» беззастенчиво высунула оптическую трубу, находясь меж кораблями охранения и строем транспортов, внутри неприятельских рядов. Наглость – второе счастье.

– Зато прицелимся вблизи. Малый вперед. Командир слился с резинным налобником, выбирая цели для торпед и от души жалея, что их на борту так мало. – Акустик, что слышно от миноносцев?

– Двигаются, ваше благородие, как и раньше.

Значит – пока не заметили. Сюрприз!

– Первая, пуск! Вторая, пуск! – Капитан-лейтенант приказал довернуть корпус чуть правей, нацеливая нос на другой транспорт. – Третья, пуск! Четвертая, пуск! Срочное погружение! Убрать перископ! Средний вперед!

С обнаружением торпед корабли охранения начинают поиск подлодки, а капитаны на их мостиках лихорадочно выгадывают, в какую сторону улепетывает невидимая пакостница. Акустик мало чем поможет из-за подводного грохота. Шестидюймовки бомбят квадрат пять на пять кабельтовых, а на транспорте рвутся снаряды с шимозой, которых никогда не получит полевая артиллерия.

Затем наступает тишина. Эсминцы дрейфуют с застопоренными машинами, слухачи до звона в голове пытаются уловить в море отзвуки лодочных винтов, но получают лишь стоны шпангоутов двух тонущих транспортов. Корабли меняют положение, снова стопорят, пока один из акустиков не обнаруживает слабый звук, уходящий на запад.

– Ваше благородие, миноносцы сели на хвост!

Командир развернул перископ назад. Во тьме их не видно, но явно вцепились в шум винтов и настигают. Дудкин снова глянул вперед и прямо по курсу заметил отблеск. Похоже, команда подбитого крейсера до сих пор не справилась с пожаром.

– Полный вперед!

Старпом со страхом посмотрел на лицо командира. Почему тот не прячется, а несется во весь опор к подранку? Словно в отчаянии перед смертью решил дотянуться до него и ухватить с собой на дно.

Из первого отсека доложили, что носовые аппараты заряжены последними торпедами. Но Дудкин не скомандовал «приготовиться к торпедной атаке». Судя по его спокойному лицу, он вообще не собирался на тот свет.

Позднее капитаны трех миноносцев, двух преследовавших русскую субмарину и одного стерегущего крейсер, рассказывали о невероятном решении вражеского подводника. Он нырнул прямо под полузатопленный корабль и замер, явно лег на грунт. Понятно, кидать глубинные бомбы под брюхо собственного крейсера никто не стал. Когда на следующий день из Чемульпо пришли буксирные пароходы и уволокли его, три эсминца проутюжили дно, засыпав глубинными бомбами. Пусть северные варвары не остаются безнаказанными.

Доблестно уничтоженная ими «Мако» во время бомбежки находилась милях в двадцати к юго-западу. На следующую ночь обнаружила в стороне конвой, бросилась наперерез и опоздала. Оттого четыре последних торпеды ушли «в молоко». Командир приказал следовать в Порт-Артур.

«Окунь» пропал бесследно, не вернувшись на базу ни через сорок дней после начала похода, ни позже. Морской царь взял первую в этой войне подать из человеческих душ русского подплава.

Глава восьмая

Когда начинается война, кажется, что все смелые, талантливые и просто достойные подданные Российской Империи непременно должны быть на переднем крае, в пехотном строю, на коне, под танковой броней, у артиллерийских панорам или во влажных отсеках субмарин. Однако действующая армия – лишь острие копья. Ее успех, как бы ни был важен героизм на поле битвы и в горячих морских сражениях, первостепенно зависит от усилий тыла, от новейшего оружия до снабжения армии и флота, которые не производят ни гвоздя, а потребляют весьма изрядно.

Петергофский моторный завод, спешно построенный под управлением Петра Александровича Фрезе меж Путиловским и императорской резиденцией, выбрался из вызванного первой революцией упадка экономики и небывало развился на военных и гражданских заказах, опередив завод Нобеля. Тринклер-моторы для кораблей, танков и тракторов, а также бензиновые двигатели для автомобилей и мотоциклеток сделали его владельцев зажиточными людьми. Главное, благодаря неуемной энергии Николая Брилинга здесь образовался настоящий мозговой штаб. Умеренный революционер любил повторять, что любой производимый ими мотор должен устаревать в течение месяца рядом с тем, что рождался в опытовой лаборатории.

В феврале 1909 года, когда вокруг Корейского полуострова порой казалось, что свинца в воздухе больше, чем кислорода, порог маленького конструкторского бюро на Петергофском шоссе переступили двое мужчин в темных форменных шинелях.

– Капитан второго ранга Александр Васильевич Колчак из Морского Генерального штаба, – представился суровый офицер с впалыми щеками и жестким чисто выбритым лицом.

– Как же, помню, третьего дня звонили. Я – Николай Романович Брилинг, главный инженер и конструктор завода, лучше просто Николай. А кто ваш спутник, Александр Васильевич?

– Разрешите представить, молодой, но очень многообещающий инженер Игорь Иванович Сикорский. Наш человек – окончил Петербургское морское училище, ныне завершает учебу в Киевском политехническом институте. Энтузиаст воздухоплавания.

– Рад встрече, господа. Снимайте шинели. Снежно на улице? – Хозяин указал на кресла, обычно предлагаемые заказчикам из Военного министерства. Прикажу поставить чаю. А теперь развейте мое любопытство: как понимать присловье о воздухоплавании в стенах завода судовых и автомобильных моторов?

Студент, которому на вид едва исполнилось лет двадцать, заговорил тоном страстного энтузиаста, чья энергия пробивает любые двери и сносит препятствия. Таким Николаю запомнились Тринклер и Менделеев-младший. Дай бог, чтобы судьба киевлянина сложилась лучше.

– Потому что для аэропланов самое узкое место – двигатель. Вот, извольте поглядеть фото моего первого аппарата. Видите колеса от мотоциклетки, реечный остов вместо корпуса? А все беды оттого, что летаем на слабых моторах. Наш соотечественник Николай Егорович Жуковский создал теорию крыла, рассчитал безупречную форму пропеллеров. Благодаря ему зародилась, можно сказать, целая наука. Можно спроектировать большой аэроплан, с особой дальностью полета, полезной нагрузкой. Только ныне в воздух подымаются этажерки с веревочками, кои ломаются при порыве ветра или превращаются в груду мусора на спуске к земле. Я мечтаю о машине с легкими моторами в сотни, тысячи лошадиных сил.

– Игорь Иванович прав, хоть мысли излагает сумбурно и с горячностью. Как человек военный, заверяю вас, Николай Романович, что война с Японией – не последняя в ближайшие годы. Отношения с европейскими державами весьма сложны. Россия весьма уступает Германии, Франции и Великобритании по мощи надводных морских сил, имеет некоторое преимущество в подводном флоте. Что касается сухопутной армии, меня весьма впечатляют успехи на танковом поприще. А есть область, где мы отстаем чрезвычайно. Как правильно говорит мой юный друг, нет большой сложности собирать в России аэропланы. Но годных моторов к ним нет, да и выделываемые за границей изрядно уступают автомобильным и судовым по надежности.

– Как инженеру задача мне кажется новой и крайне захватывающей. А как совладелец завода даже и не знаю что сказать. Обычные двигатели у нас охотно берут. Что же касается аэропланных… Посоветуюсь я с господином Фрезе, нашим директором. От вас, Александр Васильевич, хотелось бы услышать, какой интерес в таких моторах у Адмиралтейства.

– Самый прямой. Этажерки, как изволил их обозвать Игорь Иванович, в сухопутной армии применение найдут весьма скоро. Хотя бы как воздушная разведка на смену воздушным шарам. Флоту нужен решительно другой аппарат, чтобы мог уходить от базы на десятки, может даже на сотню миль. Тогда, взлетев из Либавы или Гельсингфорса, летчик сможет засечь корабли врага на большом удалении, а потом телеграфически сообщить в штаб после спуска.

– Потому требования к морскому аэроплану тяжелые. Он должен иметь много моторов, чтоб поднимали большой вес топлива, а отказ одного из них над Балтикой не повлек падение на воду, – добавил Сикорский.

– Морское министерство оплатит опытовые моторы? – Брилинг задал главный вопрос.

– Предлагаю начать с другого. Через Главное инженерное управление Военного министерства решается вопрос о покупке десятка «Фарманов» или «Блерио» для Гатчинского воздухоплавательного отряда. Их силовая часть имеет огорчительно малый ресурс и требует частой замены. Потому предлагаю начать со сборки бензиновых моторов для замены на иностранных аэропланах, а там, дай бог, получим высочайшее добро на чисто русские морские машины, – кавторанг улыбнулся. – К тому же в высшей степени неправильно считать, что мы только о морских делах и печемся. Знайте, первую на Руси попытку построить аэроплан сделал именно военный моряк Можайский. Пусть его паровой аппарат не смог даже от земли оторваться, как и у его иностранных предшественников, под лежачий камень вода не течет.

Брилинг был наслышан об истории Александра Можайского, в том числе о денежном крушении самолетной эпопеи. Когда-то он был готов рвать заводчиков на куски, а сейчас сам оказался в положеньи эксплуататора и заботился, чтобы сотня с лишним рабочих не оказалась без куска хлеба. Поэтому работать без оплаты – никак.

Они проговорили до ранних зимних сумерек, увлеченно рисуя крылатые машины и прикидывая, какие моторы им нужны. Максимальная мощность, малый вес и расход топлива, высокий ресурс, умеренная стоимость – эти качества плохо дружат друг с другом. Как и всюду в технике, нужен компромисс.

Когда моряк и авиатор возвращались в Питер по той самой дороге, где в 1905 году Брилинг и Менделеев шли за Гапоном, студента прорвало.

– Здорово, Александр Васильевич! Не в Берлине и Париже, а прямо здесь есть такой завод и такие люди. Да с мотором в двести сил можно столько дел наворотить! Аппарат с большим горизонтальным винтом, которому не нужен разбег и пробег на посадке. А представьте, сделать длинный корабль навроде баржи, без надстроек на палубе. С него аэроплан сможет взлететь, кинуть гранату на врага и обратно спуститься!

– Никак не возможно, милейший. Технически. Где прикажете флаг поднимать, если за мачту аэропланы зацепятся? Без ежедневного подъема флага корабль немыслим.

– Беда… А как же подлодки? Где под водой флаг?

– Шуток не понимаете, Игорь Иванович. Лучше запахните полость, не то простудитесь. Гляньте вокруг. В пяти верстах от столицы избы покосившиеся, за мутными окнами едва огоньки тлеют, уж точно не электрические. Давайте-ка умерим мечты. Для начала требуется благонадежно летающий аппарат. А уж потом взлет-спуск на безмачтовой барже.

Сикорский умолк, невидяще воткнувшись взглядом в спину возницы, горбящуюся под потертым тулупчиком. Такая громадища замыслов разбивается о русские реалии.

Пока умные русские люди ломали свои образованные головы над изобретением новых аппаратов для массовых убийств, на империю обрушилась волна международного гнева, спланированного с необычным тщанием. Тон задала Великобритания. С изгнанием войск микадо с Корейского полуострова влияние России на Дальнем Востоке изрядно вырастет, японский противовес ослабнет. Понятно, что к окрикам из Лондона не прислушаются, когда под боком есть российский жандарм. Англичан поддержали американцы, которые спали и видели, чтобы развалилась Британская колониальная империя, открыв для свободного рынка азиатские страны. Но запустить вместо джентльменов русских колонизаторов – стократ хуже.

Забыв уроки 1879 года, в антирусский хор включилась Австро-Венгерская империя. Память об унижении не изгладилась, хотелось отмщения. А Россию можно проучить только способом, каким волосатые предки валили мамонта – всем миром накинувшись с разных сторон. Германия и Франция напряженно смотрели за грызней, не принимая ничью сторону, но и не желая упустить чего-либо достойного для себя.

Глава девятая

14 февраля в Пхеньян вошла дивизия Пына, произведенного императором Суджоном в генеральское звание, и прибыл сам правитель Страны утренней свежести, который восстановил веру в Небесный мандат. По корейским поверьям, боги дают такой мандат династии как знак благосклонности. Со временем его действие утрачивается, и к власти приходит новая семья. Суджон утвердился во мнении, что боги от него не отвернулись.

Корейские полки очистили север от японских подразделений. В силу многовековой традиции уважения к старшим и почитания иерархической лестницы северяне приняли восстановление императорской власти с охотой, энергично отвешивая поясные поклоны.

Понимая, что в ближайшие недели начнется наступление на юг, Врангель чуть ли не на коленях вымолил у Брусилова короткий отпуск, прихватил в приказном порядке Чена и с двумя денщиками на восьми лошадях, то есть о двуконь, помчался в Кусон. Корейский офицер и предположить не мог, что он сломя голову скачет из-за амурных дел подполковника.

Уездный город носил следы пожаров и недавних боев. К счастью, нужный табан не пострадал.

– Син! – с порога заявил барон.

Жена хозяина заведения что-то быстро залопотала, низко кланяясь в пояс.

– Она говорит вам, что Син сегодня не работает. Будет петь другая кисэн, с которой вы сможете уединиться.

– Скажи ей, что я хочу видеть Син!

Офицер смущенно кашлянул и попробовал объяснить:

– Барон-сси, в Пхеньяне можно найти искусную кисэн, вы забудете эту девушку.

Врангель стукнул кулаком по хлипкому столику.

– Син!

Потом понял, что приказной рык нужно подкрепить еще кое-чем и сунул хозяйке банкноту. Та поклонилась, отчего ее немолодые перси чуть не вывалились из большого выреза, и умчалась в заднее помещение. Гостям принесли чайник со сладким отваром и острый овощной суп.

Певичка появилась минут через сорок в платке, обернутом на мусульманский лад. Она поклонилась и села за столик, точь-в-точь как в прошлый раз.

– Здравствуй, Син. Я был здесь с друзьями в декабре. Помнишь меня?

Чен перевел, не вскрывая удивления. Подвигами в тылу врага барон не хвастал.

– Нет, господин. Некорейцы для меня на одно лицо.

– Я специально приехал за тобой. Почему ты одела платок?

– Меня ударил японский офицер. Сказал, что я была недостаточно нежна с ним.

Чувствуя, как кровь бросилась к голове, подполковник протянул руку и начал осторожно разматывать. Кисэн не выразила протеста.

Через фарфоровую щеку протянулся безобразный сине-бордовый рубец, как от удара плетью. Видавший виды комбат вздрогнул, будто плетка стеганула его самого.

– Петр Николаевич-сси, она говорит, что месяц не может работать, пока след не заживет.

Позвать другую певичку Чен не предложил, осознав, что дело не в простой похоти.

– Поедешь со мной? Тебя никто не обидит!

Девушка повела головой, не так, как это делают европейцы. Однако без переводчика очевидно отрицание.

– Она боится ехать с вами. Говорит, что чувствует в вас хорошего человека, но офицера на войне могут убить в любой день. Тогда она останется одна и каждый день будет получать плеткой в лицо, пока не растеряет красоту от шрамов.

– Дикость! Азиатчина! – Барон хлопнул рукой по столу. – Среди русских ее никто не обидит.

Чен даже переводить не стал. Зато девушка что-то пролепетала.

– Она приглашает пройти с ней русского господина, если его не отталкивает уродство.

– Не отталкивает, но… черт побери, я совсем не для того сюда несся, чтобы просто сходить с нею, – барон растерянно оглядел своих спутников.

Денщик корейского офицера уплетал острейшую еду, проголодавшись во время скачки, Прошка кусал осторожно, поминутно заливая пожар чайным отваром, Чен смотрел выжидающе. Командир выставляется посмешищем, когда женщина перед подчиненными объявляет ему от ворот поворот.

Барон метнул в горло рисовую водку. Тут не глоток нужен – надраться в дрова. Выходит, зря приволок их сюда, зря заставил Син появиться в общем зале с позорящим рубцом на коже. Накатила такая горечь и безысходность, что он обреченно махнул рукой и сказал «пошли». Протянул руку кисэн, она поднялась и увлекла его за собой.

В маленькой комнатке, отгороженной от общего зала только сдвижной бумажной дверью, середину заняла бадья с теплой водой. Син указала на нее и начала расстегивать китель на бароне. Тот хотел было помочь, но с удовольствием отдался мягким порхающим пальцам.

Он много слышал о тайных любовных искусствах Востока, но о таком – никогда. Может, это изобретение хозяев табана? Дурно пахнущее после долгой скачки тело, провонявшее собственным и лошадиным потом, ощутило приятное тепло воды. Потом девушка вытерла его. После горячей ванны барону оказалось совершенно не холодно нагишом в неотапливаемой комнате, отделенной от зимней улицы только тонкой стенкой.

Она сбросила с себя длинную юбку и открытую кофту, нырнув под одеяло. Не столько от форм ее тела, сколько от изящности и жуткой женственности движения мужчина почувствовал нестерпимый пожар внизу живота.

Через час он вышел в общий зал.

– Устраиваемся на ночлег, господа. Завтра с раннего утра – в путь.

Син вышла проводить и на миг прижалась к шинели подполковника.

– Она говорит, что будет рада видеть вас после войны.

Вместо ответа барон погладил ее через платок, снова укрывший волосы и синяк.

– Поехали.

Наутро, когда уездный город скрылся за спиной, Чен задал странный вопрос. Вообще-то корейцы кажутся жутко бесцеремонными непривычному к их обычаям человеку, спрашивая про дела, здоровье, возраст. Они могут за столом заявить, что им необходимо в туалет по-большому, и совершенно при этом не смущаются. Зачастую пускают ветры за едой. А что касается тонких душевных материй – щепетильны.

– Правильно съездили, господин барон-сси?

Врангель уловил интонацию. Дело не в том, хорошо ли он развлекся с ней в постели. Для подобных утех полно девушек в Пхеньяне, скоро к ним добавятся красотки Сеула.

– Правильно, лейтенант. Вчера мне казалось, как и месяц назад, что Син – единственная на свете, мне другой не надо, и я готов лететь к ней с другого конца земли. Знаете, койка все опошлила и упростила. Нельзя верить в сказку после того, как пихнул сказочную фею, как простую крестьянскую девку.

– Вы, русские, слишком усложняете жизнь. Есть жена, которая дома и растит детей. А кисэн утолит вашу страсть далеко от дома, если можете заплатить за ее любовь.

Практичным азиатам не понять русскую душу, мятущуюся, ищущую свою половинку даже при наличии законной супруги, а не приключение на ночь. Ольга Михайловна тоже когда-то казалась воплощением подобного идеала. Она на четыре года старше барона, преданная и добродетельная жена… Можно сказать, ангел во плоти, терпящий далеко не ангельского мужа. Петр Николаевич настоял, чтобы Ольга не оставляла службу при Государыне и не ехала в заштатный Мукден. Интересно, а не противился бы – поехала? Очевидно, что вчерашнее приключение в Кусоне она не поняла бы и не одобрила, что ни рассказывай ей про душевные метания.

Когда барон со спутниками вернулся в Пхеньян, пехота заняла берег на южном берегу Тэндогана, а саперы принялись наводить переправу взамен разрушенной.

Петр Николаевич приказал готовить танки к длительному переходу. По данным штаба, японцы укрепились в районе Саривона, а у Кэсона накапливается армия генерала Оку численностью более ста тысяч для наступления на Пхеньян.

В корпусе генерала Брусилова и переправленных в этот район пехотных и кавалерийских частях началась суета, предшествующая большим операциям. Танкистам довели, что атака на японские позиции под Саривоном станет частью некого стратегического замысла, подробности коего не разглашались из секретности.

Там батальон Врангеля впервые участвовал в бою в строю кавалерийского полка на открытом поле против японских укрепленных позиций. Как обычно и бывает на войне, получилось совсем не так, как планировалось в штабах накануне.

Утром 24 февраля штабс-капитан Бетлинг вылез из танка. К концу зимы потеплело, накрапывал дождь, и надраенные денщиком сапоги тут же на два пальца провалились в грязь. Рота развернулась в цепь перед тремя кавалерийскими эскадронами. Так как что-либо подправить в ходе боя невозможно – танк не линкор и радиостанции не имеет – командиры эскадронов, батальона и танковых взводов собрались в последний раз.

– Еще раз прошу, господа, – увещевал штабс-капитан, перекрикивая канонаду и грохот фугасных разрывов со стороны японских траншей. – Не вырывайтесь вперед. Машины по мягкому грунту двигаются не быстрее десяти верст в час, для прицельной стрельбы останавливаются. Задача танков-прорвать проволочное заграждение, подавить пулеметы. Ваша – войти в проходы и развернуться в тылу, нарушить врагу связь и снабжение.

– Непременно, господин штабс-капитан, – с легкой улыбкой ответил штабс-ротмистр.

Корнеты и поручики также заулыбались. Они не раз слышали подобные наставления – укрываться позади железных коробок. Странно, что бронеходчик забыл простую истину. Сила кавалерии – в ее боевом духе, кураже, атакующем порыве. Без них лучше вообще спешиться и ползти брюхом по коричневой жиже, как презренная окопная братия.

Бетлинг с тоской подумал, что слишком легкое занятие Пхеньяна сослужило корпусу скверную службу. Офицеры вроде как в бою побывали, победили, не получив ни царапины, чают и далее воевать, как на параде. Они не видели, с какой кровью одолевались японские позиции в Китае. Сейчас узнают, но для кого-то сие знание окажется слишком поздним.

Пожав руки кавалеристам, командир роты вернулся к танку, поглядывая на карманные часы на цепочке – подходит время атаки. Артподготовка смолкла, на северо-западе к небу взлетели три ракеты. Он вскочил на броневой лист, отсемафорил флажками начало выдвижения и нырнул внутрь машины. Хорошо настроенный мотор подхватил секунд через пять, и танк пополз вперед, раскидывая по сторонам грязевые лепешки.

Перед выходом к колючей проволоке командир роты не столько смотрит в сторону врага, сколько назад и по сторонам – как взводы держат строй, где конница. Лошадям тоже гораздо труднее бежать, когда копыта проваливаются в жижу.

В полуверсте от проволоки начали рваться первые фугасы. Штабс-капитан захлопнул люк. Что это – минометы или полевые трехдюймовки? Вспышек от орудийной стрельбы он не разглядел. Зато проснулись пулеметные точки, пытаясь издали выкосить кавалерию.

Бетлинг выхватил из боеукладки первый выстрел и дослал его в казенник, упер приклад в плечо. Выгадав мгновенье, когда корпус танка стал сравнительно ровно, резко дернул за спуск. Здесь не окоп, когда полагается тянуть крючок плавно и нежно.

Снаряд поднял фонтанчик земли посередке меж проволокой и пулеметным расчетом. Второй выстрел совпал с прыжком на кочке и улетел в небо. Надо остановиться, чтобы прицелиться точнее. Штабс-капитан обернулся к эскадронам и похолодел. Разудалые конники начали то самое – ловить кураж, разгоняясь во весь опор и догоняя танк. Юное дурачье! Они собираются перепрыгивать через колючку, как на ипподроме?

Бетлинг с силой толкнул водителя, тот вжал педаль газа в пол. Отчаявшись попасть на ходу из пушки, штабс-капитан схватил пулемет, постреливая в сторону брустверов короткими очередями по три-пять патронов. Конечно, попасть невозможно, но хоть головы пригнут…

Танк ухнул передком в траншею, едва не зарывшись пушечным стволом в противоположный ее скат. Водитель судорожно переключил трансмиссию на первую передачу. Скрежеща фрикционом и буксуя по влажной земле, машина уперлась ведущими передними колесами в склон, разрыла глубокие колеи и медленно выскреблась наверх, упираясь крюком в противоположную сторону окопа. Будь у японцев ручные бомбы, как у эсеровских боевиков, подумал командир, сейчас бы и каюк. По-хорошему, сзади должна набегать наша пехота и успокаивать жаждущих испортить машину. Бетлинг глянул в заднюю щель башни, узрев страшную картину.

Десятки всадников направили коней в разрыв колючки, проделанный танком. Они сталкивались, падали, лошади спотыкались, а их беспорядочную кучу принялся косить пулемет. Часть пробовала перепрыгнуть через заграждение, но куда там – с раскисшей земли лошадь высокое препятствие не возьмет.

Проклиная бездарно гибнущую молодежь, Бетлинг скомандовал механику «Стоп», развернул башню и всадил несколько 37-миллиметровых по траншее сзади. Смолкло два пулемета, но гибнущим эскадронам это не помогло. Поле перед траншеей усеялось человечьими и лошадиными трупами. Кони скакали без всадников, дергались в агонии на земле или лежали неподвижно, придавив живых пока седоков.

Ощутимо рвануло рядом, по броне забарабанил металл, посыпалась земля. Понимая, что кавалерии не помочь, штабс-капитан скомандовал «Вперед», снова вращая липкий от пота маховик и разворачивая башню.

Впереди заговорила батарея легких полевых пушек. Стискивая зубы, офицер лихорадочно искал пути выхода из западни. Он не может двинуть к своим через ряды окопов, так как подставит корму под снаряды. Двигаться прямо вперед, как в давнем бою в Восточном Китае возле озера Тайху и давить пушки? Два раза так не везет, тем более и тогда ранен был.

– Поворачивай вправо и гони на полной, – проорал он механику, сунув голову в передний отсек. – Гони!!

Танк раскочегарился до десяти верст в час и понесся бортом к артиллерийской батареи. Спереди, позади и по бокам вспыхнули черные розы разрывов.

– Не умеете стрелять по движущейся цели? Учитесь, другого раза не будет, – штабс-капитан отмерил полверсты и снова закричал на ухо водителю: – Давай влево! Заходи к ним сбоку!

Механик уразумел, наконец, безумный замысел своего начальника. Резко развернув танк и чуть не потеряв гусеницу, он повел машину к крайнему орудию, оказавшемуся на одной линии с остальными. Почуяв опасность, японские канониры подхватили станины лафета и бросились разворачивать пушки, надеясь взять танк в прицел раньше, чем он подойдет на опасное расстояние.

Но это не Китай и оружие совсем другое. Как бы ни кидало корпус, трудно промахнуться с тридцати саженей. Снаряд ударил сбоку от позиции, поранив нескольких солдат, которые уронили лафет. Через считанные секунды на него взобралась гусеница, корежа ствол, сминая щит и сплющивая откатник. Танк перевалился через обломки орудия, втоптал в землю не успевшего отползти раненого и двинул к следующей. Лобовая броня приняла фугас и выдержала.

Штабс-капитан стрелял из пушки и из пулемета, матерился так, что благородные германские предки, видать, сгорели бы со стыда. Механик-водитель также закусил удила и вошел в раж, не уступая боевым задором молодым кавалерийским корнетам.

Хорошо, что у японцев нет бронебойных снарядов, как на флоте, подумал Виктор Эдуардович, обстреливая последний расчет и видя пушечное жерло, поворачивающееся навстречу. Это была его последняя мысль. Стальная болванка пробила башню навылет за несколько секунд до того, как бронированный передок врезался в щит орудия.

Оглушенный и слегка контуженный водитель остановил машину через сотню саженей после позиции батареи и сунулся в боевое отделение.

– Ваше благородие, куда дальше-то? – Он увидел тело штабс-капитана, сползшее к днищу. – Эх, ваше благородие…

Танк выпустил облако черного солярного выхлопа и направился к старой колее через японские траншеи первой линии.

В трех милях к юго-западу горела машина барона. Петр Николаевич вывалился через задний башенный люк прямо на решетку двигательного отсека, из которой било пламя. Скатился в мокрую грязь, которая с шипением погасила вспыхнувший комбинезон.

Он сел прямо в лужу, оперевшись на каток. Из башни доносился треск патронных лент и хлопки рвущихся в укладке пушечных выстрелов, но в оглушенную голову не пробилось ни звука.

Барон не знал, сколько просидел без движения. Он перестал чувствовать нижнюю часть тела. В какой-то момент разлепил перемазанные глиной и сажей веки, увидев саженях в пяти лошадь без седока.

Попробовал подозвать ее и не услышал звука собственного голоса. Однако лошадь точно что-то расслышала, пряднула ушами и всхрапнула, отступив на пару шагов.

Врангель попробовал встать, хватаясь за горячий металл погибшего танка. Чуть не потерял сознания от дикой боли в ноге и руке, принявших осколки брони. Сделал шаг, потом другой, едва не упал.

В совершенно нереальном мире, где нет звуков, а только бесконечный монотонный звон, нет и красок, вместо них лишь дым да темный силуэт кобылы. Офицер уцепился за единственную мысль: поймать лошадь и вернуться к своим. Иначе смерть.

Барон снова переставил ноги. Кобыла вздрогнула и отступила на два шага.

Каждое движение ногой причиняет беспредельную боль. Кроме этой боли и упрямого животного нет ничего – войны, прошлого, будущего, далекого Питера, семьи и норовистой кисен… Дойти!

Упав вперед, он уцепился за стремя, подтянулся здоровой рукой за подпругу. И понял, что не может забраться в седло.

Чуть не рыдая от бессилия, барон ухватил кобылу под уздцы и потащил ее к танку, с трудом различая машину в дыму благодаря продолжающемуся пожару. Обратный путь занял годы. Кобыла упиралась, мотала головой. Ее решительно не понравился огонь, запах соляра, к которому примешался смрад горелого мяса – механик не смог выбраться.

Как удалось уговорить лошадь замереть у танка хоть на миг, Петр Николаевич не запомнил. Кавалеристы знают, как недоверчивы скакуны к машинным запахам, пугаются выстрелов и шарахаются от взрывов. Здесь всего хватало. Тем не менее барон влез на гусеницу, не выпуская поводьев, и упал животом поперек седла. Ежесекундно рискуя сверзиться, перебросил через круп раненую ногу, не вставляя ее в стремя.

Он совершенно не представлял, в какой стороне русские, а где японцы. Пустил лошадь шагом и доверился ее животному чутью, не прогадав. На этом Корейская компания для него закончилась.

Полностью прорвать японскую оборону удалось лишь в трех местах, куда устремилась кавалерия корпуса. За ними в проломы в обороне вошла пехота, укрепив фланги и расширив брешь. Через четыре дня упорных боев окруженные японские части начали сдаваться.

Брусилов за приказ отправить кавалерию за танками на прорыв укрепленных рубежей мог бы запросто лишиться погон, если бы не общий успех под Саривоном. Гибель кавполка в первый день наступления, от которого в строю остался лишь эскадрон, и двух танковых рот кажутся мелочью с высоты общего стратегического замысла, ибо в тех боях японская армия потеряла до двенадцати тысяч убитыми, ранеными и пленными, втрое больше, чем русская.

Тяжелораненых Врангеля и Бетлинга отправили в тыл.

Русская армия получила урок: преодоление полевых укреплений должно производиться танками, сопровождаемыми пехотой. Даже у такого мыслящего и передового военачальника, как Алексей Брусилов, сыграл стереотип. Раз Б-2 – танк сопровождения конницы, она и должна за ним скакать. Генерал переоценил ущерб, который наносит танковый огонь обороне врага. Если бы можно было переиграть сражение, командир корпуса бросил бы вперед танковую роту и полк инфантерии, а лишь за ними конницу с танками. Но война – не штабные игры, воротить обратно и повторить невозможно.

Глава девятая

Командир подводной лодки «Угорь» лейтенант Погорецкий приказал прекратить огонь. Сухогруз водоизмещением четыре с половиной тысячи тонн, получивший попадания у ватерлинии, валился на борт, принимая воду через пробоины. Немногочисленный экипаж торопливо греб на шлюпках в сторону Масана.

– Невежливый народ эти японцы. Мало того что мы их по-доброму отпускаем, так поленились даже кингстоны открыть.

Старпом, вышедший в боевой поход лишь второй раз в жизни, как, впрочем, и капитан, улыбнулся шутке начальника. Японский флот не конвоировал суда, пересекавшие Корейский пролив по направлению к южному побережью полуострова поодиночке. Считалось, что таким образом потери от атак из-под воды окажутся меньшими. С эскортом движутся лишь борта, перевозящие военные грузы к Чемульпо. Однако вступила в строй железная дорога от южных портов до Сеула. Поэтому скоро основной объем перевозок и, стало быть, накал борьбы с транспортами переместится в Корейский пролив, не слишком глубоководный, кишащий островами, мелями и подводными скалами, а потому во многих местах крайне неуютный для подводных лодок.

Адмирал Макаров отдал приказ Порт-Артурскому подплаву сделать пролив до Пусана труднопроходимым для одиночек, отправив сюда половину кораблей. Понятное дело, предстоят некие важные события в центре Кореи, потому нужно отвлечь японский флот на борьбу с подлодками между осторовом Кюсю и южнокорейским побережьем.

За неделю патрулирования «Угорь» отправил на дно суда противника общим тоннажем не менее двадцати тысяч. Точнее не сказать – в ночное время лодка торпедировала три транспорта, не рискуя всплывать и обстреливать их из орудий. Ночью не рассмотреть, несут ли пароходы оружие и каков их тоннаж.

Учитывая, что экипажи остальных подлодок тоже не в преферанс играют, подхода миноносцев следует ожидать в ближайшие дни… Когда? С этого момента избиение беззащитных торговцев превратится в опасную игру в кошки-мышки. С одной разницей, что мышка-субмарина тоже может погубить надводный корабль.

Почищенная пушка приняла заглушки в дульную часть и казенник, дабы при срочном погружении внутрь ствола не попала вода. Лодка двинулась средним ходом на северо-восток, дымя архаичной топкой парового котла. Из люка выскочил матрос.

– Ваше благородие, так что акустик докладывают, слышен колокол к северу.

– Кто?

– «Скат», ваше благородие.

– Малый вперед, лево на борт.

Лодки редко встречаются в море. Оно велико, субмарины малы и незаметны. Тем радостнее свидание.

Погорецкий засек перископ минного заградителя в каких-то четырех кабельтовых, представив себя на минуту на мостике надводного корабля. Вражеский перископ на такой дальности непременно значит, что в тебя уже идут торпеды и осталось лишь возносить Господу последнюю молитву, дабы предстать перед Святым Петром, испросив прощения за грехи.

Лодки стали борт о борт. С минзага на паровую лодку отправились свежие припасы, им более не нужные. «Скат» ходит от Порт-Артура до Масана и Пусана с точностью пассажирского парома.

В лодочной тесноте нет отдельной капитанской каюты или кают-компании. Койка капитана по традиции отделена от прохода занавеской, да над головой нет другой койки – вот и все привилегии. Поэтому они беседовали прямо на мостике.

– К Пусану не ходите, Виктор Владимирович, – посоветовал командир заградителя капитан-лейтенант Беляев. – Пусть пока на наших минах взрываются да море чистят. И осторожнее ближе к портам. Они как тральщиками минрепы подрежут, часть мин непременно течением в море уносится. Сами чуть на такой не попались.

– За совет спасибо, но к Пусану и далее ходят лодки поновее нашей старушки. Боюсь, если бы не война, ее списали бы в учебные. Не поверите, у нее даже малого дизеля нет.

– И правда раритет. Однако же на таких в прошлых войнах турок, австрийцев и англичан побили. Слышали, кстати, Владивостокский отряд начал мины под Японскими островами ставить.

– Откуда? Мы здесь вторую неделю отдыхаем, новости разве что от вас узнаем. А англичане?

– Как всегда. Уже успели и подорваться, и потонуть, и возмутиться, и быть посланными подальше за то, что лезут в зону войны.

– История повторяется. Неужели снова минировать Дарданеллы и Балтику?

– Не нам решать, лейтенант. Но к тому идет.

Минзаг отчалил и быстро растворился в вечерних сумерках. А к ночи акустик вновь доложил о шумах субмарины.

– Не пролив, а Невский проспект на Пасху. Откуда движется?

– Со стороны Цусимы, ваше благородие. Слышны винты и дизель.

– К погружению стоять! Срочное погружение! Полный вперед!

Паровая лодка уходит под воду не быстрее, чем за полторы минуты. Таковы свойства ее силовой установки. Мало остановить топку, которая гаснет без воздуха. Нужно непременно пропустить через цилиндры избытки давления пара и тем понизить температуру в машинном отсеке. Да и выхлопная система сложней, чем у тринклера, нужно закрыть выпускную захлопку и опустить дымовую трубу.

– Лодка меняет курс, ваше благородие! Движется прямо на нас!

Не будет же таранить. Разве что пустить торпеды на слух. Но у них глубина хода не больше шести саженей. Значит – вниз, решил лейтенант.

– Погружение на сто сорок футов. – Командир принял доклады о снижении давления в котле и достижении глубины. – Малый вперед. Право на борт.

– Уверены, что там – японец? – шепнул старпом.

– Наш бы в колокол бил перед тем, как на пятки наступать. – Погорецкий снова наклонился к переговорной трубе. – Стоп, машина.

Винты прошелестели за кормой и чуть выше, удаляясь влево.

– Так, господа. Они нас потеряли. Но под водой отсиживаться, пока в ночи бегают японские транспорты, – не дело. Малый вперед, всплываем.

Черное тело с шумом вынеслось меж волнами.

– Акустик! Японца слыхать?

– Никак нет, ваше благородие.

Вот и славно, решил командир. Под водой старая лодка с паровой машиной ничем не уступит вражеской – батареи и электромоторы у нас в порядке. Однако потопленный транспорт куда важнее, чем почетный, но не такой уж ценный приз – субмарина.

«Угорь» медленно полз на запад в сторону острова Намхэдо, дабы попасть на излюбленный японцами маршрут Нагасаки-Масан. Тихо чавкала паровая машина, не намного более шумная, чем электромотор. За час до рассвета акустик доложил о шумах, а скоро на фоне сереющего неба над горизонтом появились дымы, за которыми нарисовались два сухогруза.

– Полный вперед!

Заслуженная субмарина окуталась нефтяным чадом и понеслась. Не пятнадцать узлов, как в молодости, но добрых тринадцать она развила.

Транспорты заложили противолодочный поворот. Приближающийся к ним султан дыма их вахтенные явно записали на счет японского надводного корабля, в противном случае разбегались бы.

– Приготовить орудие! Приготовиться к торпедной атаке! – На недоуменный взгляд старпома, обученного, что лодка или обстреливает суда из пушки, или топит торпедами, но не одновременно, командир пояснил: – Если с одним миндальничать, второй уйдет. Не уверен, что догоним. Первого сразу на дно, второго пугаем.

Головной транспорт оказался вооруженным парой пушек. Разобравшись, что справа по курсу коптит паровая субмарина, а у флота микадо одни дизеля, его капитан распорядился стрелять. В полукабельтове от «Угря» в небо взлетел первый белый султан. Тем самым у подводников появилось юридическое право топить врага, не приглашая спуститься в шлюпки: пароход с пушками есть боевой корабль. Впрочем, в горячке боя о правилах часто забывают.

Подлодка, не снижая хода, выпустила две торпеды и повернула наперерез второму судну. Хорошо бы нырнуть, пока торпедные взрывы не отобьют у канониров-любителей желание продолжать стрельбу, но так не хотелось терять скорость.

Взрыв разворотил корпус ближе к корме, отчего над палубой поднялся столб пара из лопнувшего котла. Выпустив из виду обреченное судно, Погорецкий повернул бинокль ко второму, отчаянно пытавшемуся отвернуть.

В старые галантные времена полагалось пустить первый снаряд перед форштевнем останавливаемого корабля, и только если его команда не послушается и не спустит паруса, вот тогда… В наше жестокое время сразу метятся в борт. Цель завершила поворот, последующие снаряды попали в корму. Занялся пожар, на палубе забегали фигурки. Командир открыл было рот для отдачи приказа добить подранка торпедой, как понеслись испуганные доклады акустика:

– Шум винтов подводной лодки справа по борту… Торпеда по правому борту, идет к нам!.. Вторая торпеда!

– Лево на борт! – заорал лейтенант, но уже ничего не смог изменить – японский капитан верно взял упреждение.

«Угорь» затонул буквально через пару минут после попадания. На поверхности осталась лишь часть команды, находившаяся на мостике и у орудия. Семерых подобрала всплывшая японская субмарина. Она же переправила пленных на борт сухогруза, где кое-как потушили пожар, потеряв от артиллерийского обстрела четверых, не считая раненых. Поврежденный транспорт лег на обратный курс к Нагасаки. Спасшихся русских моряков ждал теплый прием – и на судне, и в японской контрразведке. Иногда живые завидуют мертвым.

До конца февраля Тихоокеанский флот потерял еще две лодки – одну в проливе Чеджу и вторую ближе к Пусану. Однако главную задачу они выполнили. Когда 5 марта адмирал Макаров на броненосце «Петропавловск» во главе Порт-Артурской эскадры приблизился к заливу Чемульпо, вышедший ему навстречу флот адмирала Того имел в своем составе лишь шесть отрядов миноносцев разных классов. Главные противолодочные силы стерегли Корейский пролив.

Японцы имели достаточно сил, чтобы разгромить порт-артурцев. Однако им поставили иную задачу – не допустить десанта в районе порта Чемульпо под прикрытием русских броненосцев.

В пятидесяти кабельтовых от противника Макаров принял неожиданное решение. «Петропавловск», а за ним и другие корабли эскадры заложили правую циркуляцию, уходя от боя и ложась на обратный курс. А на эсминцах сыграли противолодочную тревогу.

Как правило, в дуэли подлодки и миноносца субмарина стремится выйти из боя. Эсминец – не слишком ценный приз, а вероятность гибели в сражении с ним весьма велика. Но четырнадцать подводных лодок в засаде, ради которых и был затеян парад Порт-Артурских броненосцев, на этот раз совершенно не собирались отступать.

Миноносец страшен как свободный охотник, отыскивающий подлодку по шумам и засыпающий ее глубинными бомбами. Но поставленный защищать линейный крейсер или броненосец, он не может уворачиваться от торпед, нацеленных на грузные инерционные туши тяжелых кораблей.

От первых торпедных залпов погибло сразу семь миноносцев, при этом лишь одна торпеда достигла борта «Сикисимы». Флагманский «Микаса» на несколько минут остался без прикрытия, которых хватило «Мако», шедшей во второй волне, чтобы разворотить ему правый борт под броневым поясом.

Капитаны миноносцев вели себя, как самураи, преданно жертвующие жизнью ради князя-суверена. Но подводный враг оказался слишком силен и многочисленен. В первый решающий час боя кильватерный строй линейных кораблей смешался. Командование принял адмирал Урио, попытавшийся развернуть соединение и возвращаться к Чепульпо с тем, чтобы освободившиеся от прикрытия надводных кораблей эскадренные и прочие миноносцы могли заняться уничтожением подлодок. Однако избавиться от русских оказалось не так просто.

Лодки первой волны на глубине прошли мимо головных кораблей эскадры, перезарядили торпедные аппараты и обстреляли центр строя, снова уменьшив поголовье малых кораблей и сильно повредив броненосный крейсер. Море натурально закипело. Японцы взялись беспорядочно стрелять чуть ли не в каждую волну, где им мерещился перископ, и нельзя сказать, что все выстрелы ушли за молоком. Акустики оказались бессильны.

Не имея возможности хоть как-то переговариваться в этом бедламе, командиры подлодок постарались отдалиться друг от друга во избежание столкновений. Групповой бой разбился на кучу мелких поединков. Миноносцы наконец оторвались от линкоров и крейсеров, принявшись засыпать подозрительные квадраты глубинными бомбами, командиры подлодок норовили улизнуть и послать торпеду на прощанье в крупный корабль или хотя бы в охотника на них.

В это время наблюдатель с «Асахи» снова увидел множественные дымы на севере. Макаров вернулся добивать расстроенную японскую эскадру.

Много позже адмирал Уриу попытался доказать, что никакими силами привести флот в чувство и оказать достойный отпор было невозможно. Поэтому единственно правильным решением осталось увести сохранившиеся корабли на стоянку в Чемульпо под прикрытие минных полей, навести порядок и потом продолжить борьбу с русскими. Уцелела на тот момент большая часть броненосных и бронепалубных кораблей.

Адмирал не знал, что во время побоища хитрый «Скат» пробрался к минным полям и слегка изменил картину. Поэтому «Асахи», на котором находился сам адмирал, подорвался, чем вызвал смятение в строю остальных беглецов.

Строй снова нарушился. Главное, мощные броненосные корабли отныне не были организованным соединением, способным вести сосредоточенную стрельбу по русскому отряду.

В излюбленной еще по турецкой компании тактике Макарова под шумок перестрелки между крупными надводными кораблями к арьергарду японской эскадры отправились миноносцы и миноноски, повторив шокирующий торпедный удар. Уцелевшие в мясорубке русские подлодки переместились ближе к минным заграждениям у порта Чемульпо и там выпустили последние торпеды по сбросившим ход кораблям.

Поглощенные перестрелкой японские капитаны вряд ли заметили серию взрывов чуть севернее по побережью. Там испытывалось новое изобретение Макарова, которое он назвал «брандер-тральщик».

Три старых тихоходных парохода водоизмещением от одной до двух тысяч тонн, с которых заранее ссажена почти вся команда, выстроились клином, скованные толстенными цепями, и направили форштевни прямо на побережье около устья реки Имджинган, щедро заполненное минами. От взрывов моментально разворотило борта и днища, но странные суда продолжили двигаться вперед и не сразу остановились, когда вода залила топки, пройдя несколько кабельтовых на остаточном пару и по инерции. Лишь у самого берега они изволили затонуть, оставив над водой трубы и стеньги.

Секрет Макарова, как и многие другие его находки, не таил особых премудростей. Брандеры имели полные трюмы плотно связанных бревен. Пусть негоже разбрасываться судами, зато проход к берегу открылся за считаные минуты, обозначенный буйками с прошедших катеров.

Следующее изобретение тоже выглядело внешне весьма неэстетично и, будь продемонстрировано в Санкт-Петербурге, всенепеременно вызвало бы волну осуждения от сухопутных адмиралов, привыкших показывать государю эдакое красивое. Плоскодонные и не слишком мореходные баржи с разгону проскакивали проход в минах и садились на мель носом к урезу воды. Затем разворачивались особые снасти, собранные на носу барж наподобие рулонов, протянутые чуть ли не до суши и оставшиеся на плаву благодаря кожаным мехам. Прямо с палубы на эту снасть съехал танк, провалился в воду чуть не по башню, но не заглох, слава богу, и благополучно выбрался на берег. Через час на плацдарме окопался пехотный полк с ротой танков, минометами и пулеметами.

На следующие сутки здесь, на берегу реки Имджинган, между Кэсоном и Сеулом, разыгралось главное сражение, а давешний морской бой оказался лишь прелюдией. «Петропавловск», «Варяг» и другие сильно поврежденные корабли легли на дно, заперев флот Урио на внешнем рейде Чемульпо. Вдобавок пространство вокруг порта наполнилось минами, что борщ клецками, а «Цесаревич» и «Ретвизан» остались следить, чтобы никто не вздумал там тралить.

«Бородино», «Наварин» и пару крейсеров поменьше перебрались к месту высадки, поддерживая десант орудиями главного калибра. У сухопутных войск, понятно, ничего равного на вооружении быть не может.

Вдоль гор с северо-запада к Кэсону подступил корпус Брусилова, даже не пытаясь атаковать позиции, которые японцы готовили полмесяца. Паровые тягачи подтянули поближе четыре дивизиона шестидюймовых гаубиц, которые неторопливо и последовательно принялись гвоздить по квадратам. Со стороны гор подтянулись дивизии генерала Линевича, захлопнув котел с третьей стороны.

21 марта десантированные войска, отбив попытки собранной у Кэсона армии форсировать реку и прорвать окружение, а также атаки со стороны Сеула, перешли в наступление и через трое суток захватили столицу. К концу месяца пал и Кэсон. Затем корейская дивизия вышла к побережью в районе Сувона, полностью блокировав Чемульпо с суши.

В войне наступило затишье. Русская армия, усиленная четырьмя пехотными дивизиями из преданных Суджону солдат, была изрядно измотана боями и не могла развивать наступление на юг. После сражения в заливе Чемульпо от Порт-Артурской эскадры в строю сохранилось менее половины кораблей. От двадцати двух субмарин – лишь восемь да три в длительном ремонте. Остальные, включая «Мако» и ее командира со смешной фамилией Дудкин, нашли упокоение в водах Желтого моря, Корейского пролива и залива Чемульпо.

Армия микадо, потеряв в Корее свыше ста двадцати тысяч человек, включая экипажи попавших в окружение кораблей, не могла и помышлять о наступлении. Затянув пояса и приступив к массовой мобилизации, они рассчитывали восполнить численность и нанести реванш.

Еще хуже обстояли дела с японским флотом. Его так быстро не нарастишь. Почти ежедневные потери в Корейском проливе хотя бы одного транспорта на протяжении месяцев здорово снизили тоннаж грузового флота. К тому же команды судов начали саботаж, опасаясь плыть на смерть. На них обрушились репрессии.

В России поначалу наблюдался всплеск патриотических настроений. Как же, Япония первой начала военные действия, торпедировав русский транспорт в нейтральных водах. А что де-факто японцев приперли к стенке, угрожая захватом Кореи, пропаганда умудрилась перебить гневной риторикой против Страны восходящего солнца.

Вторая ура-патриотическая волна прокатилась после капитуляции войск в котле у Кэсона и взятия Сеула. Русское оружие давно не знало таких побед. Затем либеральная пресса, пользуясь свободами, полученными после Октябрьского манифеста 1905 года, начала будоражить народ: зачем русские люди погибают в странной войне на чужой земле? Официально сообщено о восемнадцати тысячах погибших, слухи же разнеслись самые невероятные. Так как Брусилов, Алексеев и Линевич никак не тянут на Суворова, умевшего воевать не числом а уменьем, стало быть, наших полегло не меньше, чем самураев. У них сколько, сто двадцать тысяч? Сиречь православных полегло не менее полутораста.

Понятное дело, после падения Сеула накал ненависти в отношении России у ее иностранных друзей выплеснулся через край. Британия официально заявила о признании премьер-министра Ли Ванена законным правителем Кореи, а Суджона и русских – оккупантами. Мощное британское соединение двинулось к японским берегам, демонстрируя флаг. Американцы никуда не послали вооруженные силы, однако также шумели весьма громко. На фоне этих неприятностей даже сдача Чемульпо не принесла ни радости, ни облегчения. Поэтому торжественная церемония чествования русских генералов и адмиралов в Сеульском императорском дворце прошла на достаточно минорных нотах.

По ее окончании Алексеев, Брусилов и Макаров собрались в задании восстановленного русского посольского представительства.

– Позвольте мне, господа, обрисовать нерадостную диспозицию. Мне как самому молодому ошибки простительны, поправьте, – взял слово Алексей Алексеевич. – На Государя ныне со всех сторон наседают – прекратить войну в Корее. Казна трещит, Европа недовольна, питерские либеральные проститутки изволят тявкать. В любое время готов зашевелиться революционный сброд и позвать пролетариев на баррикады в духе 1905 года.

– Можно добавить на ваше полотно полведра черной краски, но сильно картина не поменяется. Ваше здоровье, господа. – Макаров хрустнул огурчиком. – Со дня на день можно ждать приказ зачехлять пушки и заказывать бал в Порт-Артуре.

– Полагаю, так и ныне будет. – Адмирал Алексеев тоже приговорил стопку под огурец. – Сначала прекращение огня, потом переговоры, на которых британцы навяжут свое посредничество и начнут выставлять условия: русские из Кореи уходят, японцы остаются в удержанных ими местностях, власть делится между Сунджоном и Ли Ваненом, пленные возвращаются со строек в Маньчжурии и освобождаются, как и эскадра Урио, оставшаяся в Чемульпо. Кстати, Степан Осипович, как там с кораблями?

– Завтра выведем броненосцы и крейсера. Большую часть мелочи в течение недели. Начали работы по подъему «Петропавловска», «Варяга» и японских броненосцев, которым хозяева успели открыть кингстоны. Уповаю, что корабли, поднявшие Андреевский флаг и зачисленные в Тихоокеанский флот, Государь не отдаст.

– А с подводными?

– Десять в строю в Порт-Артуре и восемь во Владивостоке. Прибыли две новейших лодки, их дней за десять можно спустить на воду.

– Получается, Степан Осипович, у нас только конец апреля и май остался, чтобы будущий мир сделать для самураев не шибко приятным. Ваше высокопревосходительство, завтра же надо идти к Суджону и требовать теперь уже не русское, а корейское наступление на юг. Мы только поддержим. У него четыре вроде как кадровые дивизии, две сколачиваются прямо сейчас с трофейным японским оружием. Корея не слишком велика. Я предлагаю, не дожидаясь высоких переговоров, рассечь южную часть надвое, продвигаясь вдоль железной дороги от Сеула на Масан. Дней за десять выйдем к проливу.

– Не могу дать приказ на такое наступление без одобрения из столицы, – покачал бакенбардами Алексеев, которые при таком движении гладили его эполеты.

– Позвольте, ваше высокопревосходительство, – возразил Макаров. – Не мы возьмемся наступать, а корейцы. Разве ж мы не можем слегка помочь союзнику в его начинании? А я обещаю придумать некий кунштюк, что до сухопутных безобразий на юге никому дела не будет.

– Какой? – настороженно спросил главнокомандующий. – Учтите, дорогой мой, на Дальнем Востоке я за вас отвечаю.

– Мне давно пора в отставку и на пенсион, господа. Поэтому проявлю своевольство напоследок. В декабре шестьдесят один, извините, стукнет. – Он глянул на Алексеева, старшего по возрасту, и закончил: – Доложу по исполнении.

Глава десятая

18 мая военный комендант станции Тэгу впервые за неделю услышал свисток паровоза, прибывающего с севера. После того как мятежники Суджона при преступном содействии русских начали наступление на юг от Сеула, а в Кэренгуне вспыхнул бунт черни против короля Ли Ванена и японской освободительной армии, оттуда не пришло ни единого состава.

Закопченный локомотив притащил шесть вагонов. Из его цилиндров валили такие клубы пара, что, пожалуй, он тратит воды раз в десять больше, чем угля. Кто там мог приехать – сбегающие на юг промышленники, семьи чиновников из верной Ванену администрации, арестанты? Телеграфной связи с севером нет дня три. На всякий случай комендант поднял роту в ружье и отправил к путям.

Дежурный махнул флажком и поднял семафор. Состав поравнялся с пассажирским перроном. Но когда клубы пара опали, из-за них показались товарные вагоны. Заподозрив неладное, комендант скомандовал «Целься» и опоздал. Из раскрывшихся боковых створок заговорили пулеметы. Рота полегла, не успев сделать ни единого выстрела, а на станцию хлынули пехотинцы в мышиной форме корейской армии.

За ложным товарняком вкатился другой состав. На переднем окованном железом вагоне красовалась башня от миноносца с трехдюймовым орудием, на следующей башня танка Б-2. За обшитым железом паровозом и тендером тащились другие платформы в железе, с пулеметами и орудиями. Под огнем бронепоезда корейцы бросились на штурм казарм японской бригады. С другой стороны от железнодорожного полотна раскинулись палатки корейской части, условно подчиняющейся генералам Ванена. Туда отправился офицер с копией приказа Суджона о помиловании военнослужащих, повернувших оружие против самозванца и захватчиков. Излишне говорить, что никто не отказался получить прощение.

Через сутки войска Суджона, не слишком хорошо обученные и вооруженные, добрались до Йониля и на побережье Японского моря, завершив рассечение группировки интервентов надвое. А после этого наступил черед адмирала Макарова.

Порт Масана расположен в устье реки Нактонган, извилистой и не слишком глубокой акватории, вдающейся в континент и прикрытой с юга множеством крупных и мелких островов. Степан Осипович даже во сне видел, как русские подлодки пробираются туда и расстреливают прямо на рейде и у причалов броненосцы, крейсера и миноносцы. Увы, наяву сие невозможно. Это не бухта Золотой Рог и не 1877 год. Лодку обнаружат и утопят до первого пуска торпеды. Но коли не получается залезть к медведю в нору, надо выкурить его наружу. И лишь только у Масана, который укреплен и не берется с наскоку, как Тэгу, появятся танки, японский флот обязан его покинуть.

Главную свою базу на южном побережье японцы защищали отчаянно. Им на помощь пришла корабельная артиллерия, перепахивающая северные подступы к городу.

Целую неделю к югу напротив устья Нактонгана непрерывно дежурили шесть подлодок. Они утопили эсминец и небольшой крейсер, полностью блокировали грузовой поток, но тщетно ждали выхода основных японских сил. И тогда адмирал припомнил другой опыт прошлых войн.

Из Чемульпо в Тэгу прибыл необычный состав. Платформы по железнодорожной ветке спустились к речному порту, где их содержимое перекочевало в воду. А через сутки японские корабли подверглись нападению, которого совершенно не ждали с севера.

Нельзя сказать, что река осталась без присмотра. По ней могли спуститься плоты, речные баржи, наконец, плавучие мины. Однако русское коварство оказалось совершенно другим.

Сначала в предрассветном тумане раздался гул моторов. На берегу засуетились расчеты полевых орудий. Однако ни один из выпущенных снарядов не попал в цели, которые неслись чересчур быстро.

Шесть катеров легко обогнули затопленные на фарватере суда и взяли курс к стоянке флота. На броненосцах и крейсерах слышали пальбу и не придали ей значения, привыкнув за последние дни. Поэтому торпедная атака на «Фусо», «Читосэ» и «Якумо» застала их экипажи врасплох.

«Фусо» затонул прямо у причальной бочки, крейсера получили по торпеде, надолго выйдя из строя. Как известно, наглость города берет. Четыре крохотных судна из шести вернулись в Тэгу.

Малые катера с торпедой отлично показали себя в войне с Турцией. К ХХ веку они выросли в тоннаже и превратились в миноноски, затем в миноносцы. Потом появились еще более крупные вариации, рассчитанные на эскадренный строй – эсминцы. Макаров по опыту 1877 года приказал снять с японских кораблей шесть катеров, снести рубки и установить на палубах по одному торпедному аппарату. На реке малые суда сработали лучше миноносцев.

Через сутки Алексеев сообщил, что атака в устье Нактонгана не повлекла сдачи города. Более того, на позициях замечены стрелки во флотской форме. Японское командование решилось на рискованный шаг, переведя часть корабельных экипажей в пехоту, явно чего-то ожидая.

Степан Осипович, находившийся в Чемульпо, получил телеграмму от командующего: «В Париже через пять дней начнутся переговоры». Меж строк прозвучало – если собрался сотворить безумство под занавес, ныне самое время.

29 мая у Масана бросил якорь броненоносец «Император Николай I» с адмиральским вымпелом, крейсера «Жемчуг» и «Изумруд», с ними двадцать три миноносца и минных заградителя, а также прибыли пять барж с камнями. Отчаявшись выманить медведя, Макаров приказал замуровать берлогу. Затем передал командование контр-адмиралу фон Фелькерзаму и спустился на подводную лодку. Шестерка торпедных субмарин и подводный минзаг взяли курс на Йокогаму.

Пока Суджон, поставив под ружье чуть ли не половину взрослого мужского населения, восстанавливал контроль над юго-востоком и блокировал с суши южные порты, освободившийся после боев под Масаном корпус Брусилова высадился на островах Камидзима и Симодзима, крупнейших на архипелаге Цусима. Алексеев, принявший философию Макарова «победителей не судят», решил, что переговорщикам в Париже нужен козырь – освобождение чисто японских островов в обмен на вывод войск из Кореи. Коли не договорятся, в порту Цусимы есть небольшая и вполне уютная бухточка, укрыв которую молом со стороны пролива, можно организовать замечательную военно-морскую базу чуть ли не в прямой видимости от одного из главных японских островов – Кюсю. А к Нагасаки вышел отряд Макарова, где адмирал разделил его. Четыре лодки отправились в поход по южному побережью Кюсю с приказом торпедировать любые японские надводные корабли водоизмещением свыше тысячи тонн, не обстреливая из трехдюймовки, и возвращаться в Чемульпо. Прецедент нападения на невооруженное судно без предупреждения создала японская субмарина, утопившая транспорт «Анадырь» за два часа до официального объявления войны.

Степан Осипович перед войной не реже чем раз в три месяца выходил в море на подлодках, участвовал в учениях с боевыми стрельбами. Впервые за три десятка лет попав в центральный пост субмарины, подстерегающей жертву у вражьего берега, он испытывал разные чувства. Опасность и азарт не манят как в лейтенантские годы, хотя до равнодушия далеко. Молодые мичманы и гардемарины, волнующиеся перед атакой, кажутся сущими детьми, пусть у командира куда больший опыт современной войны, нежели у ветерана, командовавшего «Пуск» на поражение действительной цели аж тридцать лет назад.

– Лейтенант, соберите офицеров.

Центральный пост тесен, командир, старпом и два мичмана с трудом умещаются. Голова гардемарина торчит в проходе во второй отсек.

– Господа! Война заканчивается. От нашего похода весьма зависит ее исход. После ловушек в Масане и Чемульпо самая крупная база японского флота перед нами. Пока остальные лодки отряда топят транспорты, чтобы заставить врага поститься, вам, экипажу «Налима», я приберег более трудную задачу. Как вы знаете, вход в бухту узок, около мили. Лодке там совсем немного места для маневра. Но и надводным кораблям не разгуляться. Посему через час всплываем и топим из орудия первую попавшуюся джонку. Не верю, что самураи стерпят разбой прямо у себя дома. Перекрываем фарватер и уничтожаем каждого, пытающегося выйти. Затем «Скат» ставит мины, и возвращаемся в Чемульпо.

Даже в тусклом освещении отсека заметно, как напряглись лица подводников. Ясно же, на поиск дерзкой подлодки отправятся миноносцы, лучшее лекарство в борьбе с которыми – бегство. Адмирал задумал одиночную охоту на охотников… Безумие! Здорово!

Показательной жертвой предложил себя вполне пристойный сухогруз водоизмещением от полутора до двух тысяч тонн. В таком удалении от зоны боев он спокойно двигался узлах на восьми безо всяких противолодочных зигзагов. Скорее всего вахтенный чуть не уронил бинокль от изумления, когда увидел моргание прожектора с требованием остановиться, открыть кингстоны и покинуть корабль.

– Глядите, ваше высокопревосходительство, у него антенна есть, – показал на купца старпом. – Дай бог, сейчас SOS отбивают, не придется ждать их шлюпочной гонки до берега.

– Командуйте палить на поражение, господин лейтенант. По-хорошему не хотят.

Действительно, из дымовой трубы повалил густой дым, а судно принялось забирать в сторону. Большей наглостью было бы разве что пробовать идти на таран.

Лодка дала ход, сокращая удаление до трех кабельтовых. Палубное орудие оглушающе хлопало раза четыре в минуту. На пароходе вспыхнул пожар.

– Готовятся к спуску шлюпок, ваше высокопревосходительство! – доложил вахтенный, увидев суету у борта.

– Но флаг не спустили. Продолжать стрелять.

Сухогруз получил дифферент на корму и сел на мель у побережья. Задняя часть корпуса погрузилась в воду чуть не до палубы.

– Достаточно. Полежит до первого шторма. Командир, вели погружаться под перископ, и ждем кавалерию.

Японцы запрягали долго. Вероятно, ни один пригодный для охоты корабль не стоял под парами. Глубокий тыл, надо понимать.

Промедление дорого обошлось. Когда, наконец, от Нагасаки показались два явно военных силуэта, на море обрушилась яркая тропическая ночь. Именно так – обрушилась. Русским морякам привычнее неторопливые закаты средней полосы, а здесь от светлого времени до первых звезд на угольно-черном небе проходит какая-то четверть часа.

Головной эсминец шарил прожектором. Надеетесь обнаружить так перископ? Вряд ли. Ночь – наилучшее время для подводников. Торпедный след практически не виден.

Командир, не рискуя, пустил первую торпеду ровно по прибору, заложив упреждение, исходя из семнадцати узлов, вторую через десять секунд с еще большим. Однако попала именно вторая, и ближе к корме.

Адмирал потребовал перископ.

– Господин лейтенант, второй миноносец отвернул в нашу сторону.

– Прячемся?

– Нет. Идем в лоб, после пуска торпед право на борт, вплотную к подранку.

– Зачем, господин адмирал?

– Коли промажете, он в сторону своих стрелять не будет. Проскочит вперед, развернется и снова бросится на нас. Мы тоже успеем развернуться. Из четырех торпед хоть одной попадете, господин лейтенант?

Капитан эсминца достаточно точно угадал нахождение «Налима». Разрывы снарядов баковой пушки вспенили воду в каких-то десятках саженей, чувствительно встряхнув лодку.

Встречная атака подлодки и эсминца – завораживающий поединок. Они сближаются со скоростью больше пятидесяти узлов в час. После торпедного пуска лодка отвернет и бросится в глубину. Капитан эсминца, если правильно сориентируется и акустик его не подведет, резко даст в ту же сторону, проходя над лодкой. При везении миноносец врежет острым форштевнем по рубке или корпусу, тогда субмарине и экипажу сразу аминь. Или вывалит глубинные бомбы, установленные на шестьдесят – восемьдесят футов. Дальше лодка не нырнет, не успеет, да и мелко тут.

Против надводного корабля играет закон геометрии. Уворачиваясь от летящей навстречу торпеды, он заводит корму в противоположную повороту сторону и на несколько секунд показывает борт. Если подводник правильно целился, миноносец обречен.

Хоть он и начал поворот, отдача от торпедного взрыва ударила в корпус «Налима», находившейся в каких-то полутора кабельтовых от второй жертвы. Едва находившиеся на мостике пришли в себя, как винты эсминца прогрохотали над самой рубкой. Разрывов глубинных бомб не последовало. На полном ходу лодка выскочила на поверхность.

Феерическая картина гибели корабля может вдохновить любого мариниста… Особенно такая. Он принял, видимо, слишком много воды от пробоины в носовой части и начал быстро погружаться, практически не сбросив ход, а над волнами играли отблески работавших до последнего прожекторов. Удалившись на милю, японец окончательно нырнул под поверхность. Прощальные огни мигнули из-под волн и пропали.

Степан Осипович вспомнил старую шутку Александра Берга: подводную лодку сделать нетрудно, потому что все корабли умеют погружаться. Хотя бы раз.

Первый корабль лег на дно практически на ровный киль, что редкость. В свете восходящего солнца, а в Японии это особенно символично, обе стеньги аккуратно высунули топы из мелких волн.

Макаров предупредил экипаж минзага – ждать и сам занялся тем же плодотворным ожиданием. Легкий крейсер в сопровождении двух миноносцев разных классов показался лишь ближе к полудню.

– Вот ведь упрямые. Знают, что здесь засада, а идут, как на параде. – Командир пригласил адмирала глянуть в перископ.

«Налим» держал малый ход в сторону Нагасаки между вчерашним транспортом и могилой двух эсминцев. Макаров прижался лицом к налобнику.

– Так, господа. Этот пирог одним глотком не проглотить. Выгадывайте чтобы стать к эскадре пересекающимся курсом и пустить торпеды веером по заднему. Поняли замысел, лейтенант? Первый миноносец и крейсер проскакивают вперед. В худшем случае попадем под обстрел кормовых орудий крейсера.

– А потом как, ваше высокопревосходительство?

– Не волнуйтесь, господин лейтенант. С двумя надводными целями вы умеете справляться.

– Мы испытываем божье терпение, – промолвил командир. – В теории миноносец против одной лодки побеждает.

– Уговорили, лейтенант. После войны пишу вам рекомендацию на зачисление в Морской кадетский корпус. Будете там о теории рассказывать.

– Никак нет. Извините, Степан Осипович. Наше дело в отсеках да у перископа.

Правильно, подумал про себя адмирал, который оканчивал совершенно не почитаемую в то время Николаевскую мореходку. Кто сам не шиша не умеет – обожает учить других. Из-под их рук выходят такие… теоретики. Большую часть своих умений лучшие подводники России наработали в море, а не на Васильевском острове.

Кто думает, что попасть в эсминец, движущийся курсом перпендикулярно диаметральной плоскости подлодки, сравнительно просто, введя в прибор управления стрельбой дистанцию, скорость и углы, вряд ли бывал на охоте. Представьте зайца, который несется перед стрелком вбок вдоль опушки леса, в пятидесяти шагах. Теперь добавим, что в случае промаха ушастый развернется, прыгнет и загрызет охотника, если тот не успеет перезарядить ружье и выстрелить. К тому же впереди цели двигались курсом от Нагасаки еще двое таких же саблезубых и очень злых зайца.

По совету адмирала командир лодки истратил на веерный пуск четыре торпеды, полностью разрядив носовые аппараты. Лодка спрятала перископ, а затем, чуть погрузившись и рискуя зацепить килем за дно, устремилась в сторону порта.

Разрывы снарядов прозвучали раньше, чем единственная торпеда нашла заветный кусочек подводного борта. Шимоза рвалась далеко, капитан крейсера не угадал, что русские направятся в узкое горло входа в бухту. Не станут же они прятаться у причальных бочек, меж стоянок броненосцев. Слушая удаляющиеся удары, Макаров обзавидовался. Японские фугасы взрываются при ударе в воду как и в стенки небронированных надстроек. Наши срабатывают наверняка, лишь попав в броню толще дюйма. В Чемульпо на брошенных кораблях генерала Урио насчитали десятки пробоин в бортах и фальшбортах, а надстройки порой прошивались навылет без особого вреда. Деревянный меч против самурайского. Старый подводник, не имея возможности высказать наболевшее умникам из Главного артиллерийского управления, принялся за командира экипажа.

– Теоретически подводная лодка не должна воевать, если не может нырнуть на сто двадцать футов, вас этому учили, господин лейтенант?

– Так точно, ваше высокопревосходительство.

– Это я писал. Забудьте. Перед разворотом всплывайте под перископ, а то своим военно-морским брюшком соберете весь ил у Нагасаки.

Корабли, словно рыцари, сошедшиеся в конном противоборстве, встретились, разломали копья и, взяв новые, снова устремились друг на друга. Потные от напряжения матросы в носу перезаряжали торпедные аппараты, перекрывая выдуманные на берегу нормативы.

– Разрешите обратиться, ваше высокопревосходительство, – вынырнул около адмирала старпом. – Предлагаю идти на стеньги первого утопленника. Как только торпеды пустим, сразу влево и проскочим меж берегом и мачтами. Понятно, не глубоко, так перископ уберем.

Макаров повернулся к боцману.

– Смекайте. Топы торчат из воды сажени на две или на три. Удержите лодку на глубине, чтоб рубку не казала наверх и за дно не цепляла?

Подводник утер мокрое от напряжения лицо.

– Как прикажете, ваше высокопревосходительство.

Адмирал приблизился вплотную.

– А без чинов? Просто спрашиваю – сможешь али другой финт искать? Думай!

– Так что смогу, господин адмирал без чинов, – боцман усмехнулся в густые усы.

– Давай. Не забуду.

«Налим» раз поднял перископ за полмили до идущих навстречу японских кораблей и отстрелялся носовыми, выскочив на несколько секунд из воды. Затем вильнул влево, прикрываясь затопленным миноносцем, где, замеченный с крейсера, попал под орудийный шквал. Палуба вздрагивала от частых толчков, как при землетрясении. Отдельные снаряды ложились настолько близко, что моряков в центральном посту бросало друг на друга и било о механизмы.

Грохот стоял, как в камнедробилке. Гасли лампы, потом в темноте заискрила проводка. Потянуло мерзким дымом горелой изоляции и начинающегося пожара. Из отсеков понеслись сообщения о повреждениях и просачивании воды.

Макаров не мог понять – он пропустил звук торпедных попаданий за громом артиллерийских разрывов или их не было вообще? Оглохшие и слегка контуженные моряки не слышали шум винтов, указывающий направление на врага. Но несколько затихающий обстрел подсказал, что они выбрались за корму преследователям.

– Поднять перископ! – просипел Макаров, практически не слыша собственного голоса.

Увиденное не обрадовало. Оба целехеньких японских охотника разворачивались. По лодке лупила кормовая пушка эсминца, который на время перекрыл крейсеру сектор обстрела.

– Убрать перископ! Гони на полную!

– Через две мили позиция «Ската», ваше высокопревосходительство, – напомнил штурман.

– Сигнальте им о постановке мин. Если, конечно, там услышат колокол. Их акустик тоже не железный.

Имея преимущество чуть больше полумили, заработанное во время поворота японцев, лодка тянулась к глубинам, отмеченным на лоции. До них мили полторы, и не успеть никаким чудом, ибо скорость эсминца втрое выше, чем у «Налима» под водой. Только погружение ниже девяноста футов даст безопасность от снарядов. С бомбами сложнее, если на миноносце установят правильную глубину их подрыва.

– Может, стоп машина и заляжем на дно? – спросил командир.

– В трех милях от главной стоянки их флота и на изрядно побитой лодке? Лечь сможем, всплыть – вряд ли. Не отчаивайтесь, есть мысль. Командуйте «Товсь» кормовому аппарату.

– Придется поднять перископ, господин адмирал.

– Это лишнее, господин лейтенант. Поверьте, если в машинном по щиколотку, то наверху за нами отчетливый след из соляра и масла. Море спокойное, теплое. Чистый курорт. Главное, курс держать ровно. Миноносец сам на нас наведется.

Аварийные лампочки освещали напряженные и совершенно осунувшиеся лица подводников. Авантюра адмирала Макарова длилась менее суток, но нервное напряжение давало о себе знать. В экипаже мало знали Степана Осиповича. По его спокойному лицу трудно догадаться, какие чувства бурлят внутри. Густая борода и бакенбарды, плавно спадающие на грудь и плечи, смотрелись странно на голове, увенчанной черной пилоткой подводника. Адмиральская фуражка уместнее. Он побеждал в нескольких войнах, зимовал на «Ермаке» во льдах.

У мичмана мелькнула крамольная мысль: может, старый флотоводец решил умереть именно так – в бою и в отсеке подлодки? Дабы не закончить жизнь в постели, как отец русского подплава адмирал Берг, скончавшийся в марте сего года. Но при чем здесь остальной экипаж, члены которого вдвое-втрое моложе?

Винты эсминца гудели за кормой в каком-то кабельтове. Стрельба прекратилась. Лодка попала в мертвую зону.

– Курс ровно держим. – Макаров долгим взглядом, словно не каждая секунда на счету, посмотрел на командира субмарины. – Помоги, Николай Угодник. Стреляйте!

Кормовой торпедный аппарат выстрелил единственный заряд, и через каких-то пятнадцать секунд лодку догнал мокрый упругий кулак подводного взрыва. По отсекам прогремело «Ура».

– Полагаю, крейсер отстал. Теперь должно хватить времени до глубин. Не радуйтесь раньше времени, господа офицеры. Поход не окончен.

Минут через десять воду встряхнул очередной взрыв.

– Вот и он, – предположил командир. – Эсминец семидюймовкой нас гладил, здесь добрых двенадцать.

Штурман под грохот ложащихся все ближе снарядов счислял положение, когда можно упасть в глубину, матросы, как могли, боролись в отсеках с повреждениями, когда в корму ударило с особой жестокостью. Кое-как восстановив равновесие, адмирал и офицеры в центральном посту отметили необычную тишину, заполняемую лишь привычным гуденьем электромоторов. Первым сориентировался Макаров.

– Акустик, одевай прибор. Не бойся. Винты крейсера есть?

– Никак нет!

– Можете сбрасывать обороты и всплывать, командир.

Лейтенант думал было возразить. Но за этот поход он настолько поразился сверхчеловечьей интуиции адмирала, что только наклонился к трубе и скомандовал подъем на перископную глубину.

На поверхности их взгляду предстал престранный вид. Крейсер разломился на два куска, носовой почти скрылся под водой, оставшаяся часть легла на борт и приготовилась следовать вдогонку. На горизонте виднелась корма миноносца.

– По-моему, день прошел не зря, господа офицеры.

Командир оторвался от наглазника.

– Откуда вы могли знать, ваше высокопревосходительство?!

– Элементарно, – заявил адмирал в духе любимого им Конан-Дойла. – Мощный взрыв и прекращение пальбы указали мне, что у самураев что-то здорово не заладилось. Их шимоза, знаете ли, блажная штука. Лежит себе, потом – бах. И весьма не жалует, когда ее после длинного хранения изволят поворачивать. Я так думаю, элеватор подхватил очередной снаряд, оказавшийся не вполне свежим. Можете записать крейсер на счет «Налима», лейтенант, заслужили. А сейчас всплываем и – назад. Ищем «Ската».

Минзаг опустил заграждение поперек фарватера и отправился в Чемульпо. Неугомонный Макаров запретил возврат на базу, потребовав пройтись вдоль западного берега Кюсю. Не везти же две торпеды домой.

Глава одиннадцатая

Дипломатия – искусство компромиссов. Чтобы достичь выгодного результата, нужно начинать с наиболее крайней в свою пользу позиции, выслушать столь же крайнее и неприемлемое предложение противной стороны и медленно сдвигаться к серединке, неохотно отдавая каждый дюйм своей территории, бдительно наблюдая, чтобы тот переговорщик тоже не забывал уступать.

Российскую делегацию возглавил великий князь Александр Михайлович, известный как Сандро, зять Его Императорского Величества. Британский дипломат маркиз Рединг представил японского посланника господина Дзютаро, а также брата мятежного премьера Ли Ванена.

Российский министр иностранных дел Александр Петрович Извольский начал с резкого заявления:

– В ноте Форин Офис о переговорах по прекращению боевых действий заявлено, что вы не признаете императора Сунджона из династии Чосон, правящей с четырнадцатого века. В свою очередь Российская Империя не признает прояпонское марионеточное правительство Ли Ванена, которое с трудом удерживает за собой менее пяти процентов территории страны.

– Прискорбно. Япония и Корея выступают вместе за урегулирование, – ответил британский дипломат. – Боюсь, при изменении формата наши переговоры будут бесплодными.

– Тогда давайте отложим их, – миролюбиво предложил великий князь. – В Масане начинается голод, забиты кавалерийские лошади. Оккупационные войска изъяли у населения последние запасы риса и муки. Через месяц разрозненные остатки японских частей капитулируют и безо всякого договора.

– Британия не может допустить голода среди населения дружественной страны. Для наблюдения за порядком к Японским островам отправлен флот во главе с новейшим линкором «Дредноут».

– Российская Империя благодарит флот Его Величества за своевременное участие в конфликте, – не отказал себе в возможности вставить шпильку великий князь. – Однако допуск в качестве стороны переговоров корейских бунтовщиков выходит вразрез с данными мне высочайшими распоряжениями. Я обязан вернуться в Санкт-Петербург для консультаций с Его Императорским Величеством.

Маркиз обменялся взглядами с японцем. Тот важно залопотал. Переводчик изложил его длинный спич как требование, по крайней мере, прекратить разбой в территориальных водах Японии.

– К моему большому сожалению, ваш подводный флот первым создал прецедент, без предупреждения утопив торпедным залпом невооруженное русское транспортное судно до официального объявления войны. Поэтому мы вынуждены объявить всеобщую подводную блокаду островов. Если ваша армия в Масане голодает, почему остальные должны есть досыта?

Британец обменялся с князем колкостями, заявив о том, что обстановка в прибрежных водах может основательно измениться с прибытием «Дредноута», князь предупредил, что якорные мины не обращают внимания на цвет флага и знатность флота.

Таким образом, в первый день искусства компромисса не показала ни одна из сторон.

На следующий день газеты обнародовали леденящие подробности избиения на подступах к Нагасаки, о подрывах на минных заграждениях и о продвижении войск Сунджона к юго-западной оконечности Корейского полуострова. На фоне этого дипломатический капитал попробовали заработать французы, выступив в качестве… это сложно выразить привычной дипломатической терминологией. В общем, предложив посреднические услуги в общении с британским посредником. Поэтому следующий раунд состоялся без унылого корейского родственника.

Японо-британская сторона объединилась, раз роль беспристрастных посредников приняли французы. Союзники предложили немедленно прекратить боевые действия, разминировать и разблокировать Масан, обменяться пленными и подготовить мирный договор.

Русский министр объявил, что предлагаемые Императором условия схожи. Однако он настаивает на определении срока вывода японских войск с полуострова и предлагает оформить в аренду Цусиму.

Японец отрезал, что о сроках вывода не может быть речи, пока продолжают говорить пушки. Великий князь согласился и добавил, что с устранением Сунджона от переговоров высокие стороны должны понимать, что подписание парижских документов не остановит корейское наступление.

– Сунджон – наш друг, но не подданный. Мы не вправе ему приказывать. Средств, чтобы очистить территорию страны от захватчиков, у него достаточно. Если говорить прямо, Дзютаро-сан, давайте перестанем вмешиваться во внутрикорейские дела, выведем армии, предоставим сторонникам императора и бывшего премьера Ли Ванена самим разбираться, кому дальше править страной.

Японец скривился. Их дрессированный королек формально заведует лишь той землей, на которой держат оборону японские части. Если посланник подпишет прекращение боев на таких условиях, не только он потеряет лицо. Опозорен будет сам император. Князь повернулся к англичанам и увидел вместо поддержки на их лицах странную мину. Она означала что-то вроде «мы же говорили». Оградить Японию от территориальных потерь и убрать русских из Кореи возможно. Но объявлять войну для удержания японцами корейского трофея Англия точно не собирается.

Француз попытался сгладить острые углы. Обменявшись десятком-другим общих фраз и не сдвинув более позиции навстречу друг другу, дипломаты разошлись.

Пропустив день, потраченный на «консультации», высокие договаривающиеся стороны собрались вновь. Но не успели произнести полагающиеся вежливые фразы, как извиняющиеся дипкурьеры британского и русского ведомства доставили особо срочные депеши, которые могут повлиять на ход переговоров.

Но о каких переговорах вести речь, если новости с Дальнего Востока принесли форменный скандал. Британцы и русские обменялись гневными упреками, после чего, прервав переговоры, разъехались по своим столицам. Японский князь приготовился к ритуальному самоубийству – переговоры сорваны, и даже грядущая англо-русская война не спасет войска в Корее, положение которых из скверного превращается в критическое.

В течение дня сообщения о столкновении у мыса Цуруги на входе в Токийский залив перепечатали европейские газеты. Французские – сравнительно нейтрально, германские со злорадством, британские же кипели возмущением и булькали призывами покарать русских варваров.

Версия Русского МИДа, изложенная в ноте британскому правительству, сводилась к обвинениям в неспровоцированном нападении крейсера «Дифенс» на идущую в надводном положении субмарину «Афалина», пытавшуюся предупредить британский эскорт о минной опасности. В подробных комментариях, вылившихся на французские газетные полосы, история выглядела так.

В ночь на 6 июня русский подводный заградитель «Афалина» установил мины на входе в пролив Урагава, ведущий в Токийский залив и порт Йокогама. По окончании постановки вахтенный заметил приближающиеся с юго-запада крупные боевые корабли, головным из которых следовал британский линейный корабль «Дредноут». Рискуя быть обнаруженным вражескими судами, капитан подлодки приказал всплыть и световыми сигналами предупредить экипажи кораблей из нейтральной страны о минной опасности. Минзаг «Афалина» разошелся с «Дредноутом» правыми бортами. Однако капитан линкора не внял предупреждению, продолжал следовать прежним курсом, благодаря чему флагман подорвался на заграждении. Броненосный крейсер «Дифенс», следовавший четвертым в кильватерном строю, расстрелял подводную лодку из двенадцатидюймовых орудий, из-за чего она затонула. Во время обстрела и для его прекращения «Дифенс» торпедирован другой русской подводной лодкой и также затонул.

Понятно, что британцы полностью отрицали световую сигнализацию о минной опасности и настаивали на том, что русской стороной преднамеренно минирован проход перед эскадрой. Они заявили также, что утопили обе подлодки – минзаг и торпедную.

История выходила действительно темная. Масла в огонь подлил корреспондент парижской «Монд», по случайности оказавшийся на небольшом судне неподалеку от места событий и клявшийся, что запечатлел происшествие на фотокамеру. И его версия до странности подтвердила русскую.

В Русской императорской армии и на флоте отменили отпуска, объявили о приведении в боевую готовность Балтийского и Южного флотов. Британия откликнулась частичной мобилизацией нескольких дивизий в колониях. Бряцанье оружием продолжалось восемь дней, когда Роял Флит снова случайно встрял в другую историю, также грозящую империи изрядными последствиями. На самом деле, доля случайности невелика. В кажущемся безбрежным мировом океане есть места сосредоточия интересов морских держав, где они обожают гонять корабли, «демонстрируя флаг». В районе Доггер-банки крейсер «Кэролайн» столкнулся с германской субмариной, идущей с огнями в надводном положении.

Банальное, казалось бы, происшествие, неприятное, но далеко не исключительное, выросло в скандал усилиями капитана миноносца «Харди», вздумавшего отогнать орудийным выстрелом вторую подлодку. По международным правилам в столкновении очевидно был виноват крейсер, не уступивший дорогу из-за неряшливого несения вахты или нарочно – все обязаны пропускать Юнион Джек. Тогда капитан второй германской субмарины Отто Веддиген, недолго думая, расценил поведение джентльменов как атаку и объявил срочное погружение. Он выждал, торпедировал эсминец, затем столь же хладнокровно утопил крейсер, который, по словам немногих уцелевших членов экипажа, застопорил ход ради оказания помощи команде поврежденной лодки. Затем Веддиген снял людей с погибающей субмарины и полным ходом отправился на базу в Вильгельмсхафен, где доложил о британском нападении и уничтожении подводного корабля.

Кайзер объявил о мобилизации, его решительно поддержал Франц-Иосиф. Впервые в истории Британия оказалась в двух шагах от одновременной войны с тремя самыми мощными материковыми империями. На фоне этой милитаристской истерии русскому послу в Париже неожиданно пришло письмо о продолжении переговоров по Дальнему Востоку.

Японских дипломатов на этот раз не наблюдалось, впрочем, как и корейских. Великие державы сами решали за всех.

Француз олицетворял сдержанность, зато маркиз Рединг щеголял красноречием, как никогда. Он заявил, что Россия по праву должна оставить себе Цусиму, требовать передачи запертых в Масане кораблей, наложения контрибуции на Токио и не слишком торопиться с возвращением пленных, успешно рвущих жилы на строительстве железной дороги Сеул – Мукден. Более того, Британия будет счастлива предоставить заем на ремонт поврежденных в Чемульпо японских крейсеров и броненосцев и произвести его на британских верфях с единственным, но непременным условием: в случае войны с кайзером объединенный англо-франко-русский флот должен противостоять германскому.

Великий князь с очевидностью понял, что Французская республика, основательно нарастившая флот и сухопутные вооружения, согласна на альянс против Германской империи только при участии в нем России. Глубоко эгоистичные и прагматичные джентльмены представлялись французам не слишком надежным союзником, для которых собственные интересы на голову важнее принятых обязательств.

Александр Михайлович откровенно опасался подобного антигерманского соглашения. Более того, за последнюю сотню лет не случилось ни единого значительного конфликта с ними, а австрийские Габсбурги осмелились погладить Россию против шерсти лишь при поддержке британцев. Без островитян не состоялась бы и Крымская война, французы сыграли в ней вторую роль. То есть Альбион – вековечный соперник, причем соперничество регулярно выплескивается на поле битвы.

– Позвольте поблагодарить кабинет Его Величества за столь неожиданное и щедрое предложение, – ответил великий князь. – Я непременно и незамедлительно передам его Государю.

Британский дипломат разозлился. Он рассчитывал на составление, по крайней мере, предварительного протокола. Великий князь и ближайший родственник Императора наделен широкими полномочиями и вправе лично подписать договор от имени российской короны. Нет же, уклонился от ответа, вместо обещания обменяться депешами с двором и завершить сделку выбрал обтекаемую форму «передам Государю». Россия – колосс на глиняных ногах, стоящий на пороге очередной революции из-за недовольства продолжающейся войной. Им предлагают воистину царскую подачку. Так какого дьявола князь тянет?

На холеном лице маркиза не отразилось никаких чувств, бушующий внутри шквал не выплеснулся наружу. Высокие участники переговоров разъехались.

Англичанин переоценил русских революционеров. Правительство заявило о начале вывода русских войск из Кореи и о достигнутом соглашении с Сунджоном, который обязался выплатить северному соседу покрытие расходов за изгнание японцев. В распоряжении последних оставался кусок южного побережья от Масана до Пусана общей площадью не более двухсот квадратных миль. Стянутые туда войска, усиленные флотскими экипажами, насчитывали, по оценкам русского и корейского командования, восемьдесят четыре тысячи штыков. Проломить их оборону без суровых потерь невозможно, поэтому корейцы держали блокаду на суше, русские корабли и подлодки – на море. Поговаривали, что от голода у оккупантов отмечены случаи людоедства.

По поводу главных японских владений газетчики каламбурили: остров Кюсю вкусил прелести изоляции. Разумеется, так плотно опекать его побережье, как корейское, русские не смогли. Но известия о пятидесяти семи потопленных торговых судах, а молва раздула эту цифру чуть ли не втрое, чрезвычайно отбили желание плавать в тех водах. Плюс продолжающиеся сообщения о новых атаках подлодок и подрывах на минах вдоль всего юго-восточного побережья вплоть до Токийского залива. Останавливалась промышленность с забитыми складами готовой продукции и без подвоза сырья. На Кюсю местное население постепенно возвратилось к натуральному хозяйству.

Надежды на британскую поддержку таяли с каждым днем. Гордый «Дредноут», хозяева которого хвастливо заявили, что с появлением этого линкора все броненосцы мира разом устарели, затонул после подрыва на минах за каких-то сорок минут, отчаянно пытаясь добраться до мели. Теперь косо торчащие из волн у мыса Цуруги верхушки труб и мачты линейного корабля, не сделавшего ни единого выстрела по врагу, напоминали о закате британского могущества.

Вдобавок «Афалина», получившая повреждения от орудий «Дифенса», кое-как дотянула до Цусимы. Еще один щелчок по носу – убийца «Дредноута» выжил и после ремонта станет в строй. Увы, лодка, торпедировавшая крейсер, на базу не вернулась и объявлена погибшей.

Токийские дипломаты приступили к поиску других посредников в общении с Россией.

Через четверо суток после второго раунда переговоров великий князь Александр Михайлович и министр иностранных дел Извольский прибыли в Петергоф на высочайшую аудиенцию. Сандро пробовал доказать государю, что договор с Лондоном вреден. Япония на грани сдачи, английское вмешательство особо ничего не меняет. С Германским мечом у горла британцы не полезут в войну с Россией. Немецкие дипломаты бомбардируют предложениями о союзе против Британии. Посему не нужны никакие союзы и договоры, а западные европейцы пусть сами друг другу грызут глотки.

Однако рациональная логика оказалась бессильной перед русской иррациональностью. За время парижского турне великого князя в Санкт-Петербурге снова объявился «старец» Григорий Распутин. Малообразованный, невежественный, шокирующее эксцентричный, он невероятно влиял на государыню Александру Федоровну, вероятно, не слишком превосходившую его умственной способностью и широтой взглядов. Не разбираясь во внешней политике, он интуитивно, сакральным образом пришел к истине, что договор с Германией – благо. Внучка британской королевы Виктории не меньше желала согласия с Альбионом. Нашептывая на ушко «милому другу Ники» идиотские советы, царица причинила России не меньше зла, чем ее августейший муж Кровавым воскресеньем и последовавшим за ним бессмысленно жестоким и бездарным правлением.

Таким образом, Николай Второй не прислушался к рекомендациям зятя, проигнорировал мнение Министерства иностранных дел, Военного министерства, Морского министерства, Государственного совета и думской верхушки, где преобладали антибританские настроения, и внял просьбе жены, витающей в собственных грезах и науськанной юродивым сыном тобольского ямщика. Воистину гениальный выбор советчиков! Император решил перехитрить всю Европу. Он заключил договоры с обоими – и с Георгом V на случай германской агрессии и с Вильгельмом о военной помощи в случае нападения Великобритании на Германию. Николай оказался начинающим шахматистом-самоучкой, севшим за доску против мастеров и не обладавшим прозорливостью хотя бы на один ход вперед, не считая очевидных «зевков». Он поставил государство в положение, когда оно неизбежно оказывается втянутым в панъевропейскую войну после любого неосторожного движения одной из держав, с которыми подписаны договоры. Излишне говорить, что Государь почувствовал себя победителем на посольском поприще, а подвиги русской армии и флота в Корее и у берегов Японии поблекли рядом со свершениями его дипломатического гения.

На прямых переговорах с японцами царь допустил очередную ошибку – оставил у себя в тылу обозленного неудачами недобитого врага. Ободрав Страну восходящего солнца непомерной контрибуцией, Николай Второй не настоял на ограничении у побежденных флота и армии. Японцы поклялись себе страдать и голодать сколько нужно, но однажды поквитаться и с русскими, и с британцами, и с корейцами. А для комплекта – с китайцами. Тем не менее на многострадальном Дальнем Востоке наступил мир.

Часть третья

Трудный опыт Балкан

Глава первая

– Бронеходные войска не выделены в отдельный род, господа. Однако же боевое применение танков в Корейской войне показало изрядную их полезность и в наступлении, и в обороне. Посему Русская императорская армия будет увеличивать число танковых батальонов в дивизиях, а кавалерийские части и инфантерия призываются к проведению учений совместно с бронетехникой.

Слушатель Николаевской императорской академии Генерального штаба полковник Петр Николаевич Врангель сделал пометку в записной книжке и принялся внимательно слушать. Он гораздо больше преподавателя знал о танках. Куда интереснее другое – как официальная военная мысль восприняла опыт танковых боев в Корее и чему учат будущих полководцев.

– Перед разбором тактики действий танковой роты и батальона в составе дивизии перед вами любезно согласился выступить недавно вернувшийся из госпиталя капитан Бетлинг, командовавший ротой при штурме Пхеньяна и тяжело раненый в наступлении под Саривоном. Виктор Эдуардович, извольте пройти на кафедру.

Тяжело опираясь на трость, танкист проковылял к возвышению. Барон чуть не подпрыгнул. Ему доложили о гибели ротного от прямого попадания в башню. Выжил! Верно, у некоторых, как у кошки – семь жизней. И это здорово. Чаще всего на войне первыми погибают лучшие люди.

– Для меня большая честь, господа, выступать перед вами. Прошу извинить, я не оратор, да и от ранения не полностью оправился. Так что разрешите не мудрствуя лукаво рассказать вам о боевой работе танкового экипажа.

Речь капитана разительно отличалась от стиля преподавателей. Те не говорили – докладывали. А то и вещали. Танкист излагал просто, безыскусно и даже несколько по-цивильному, словно за гранью жизни и смерти после ранения ему открылась некая высшая правда, после которой армейская показушная форма вроде строевых «подход-отход-фиксация» показалась суетным излишеством. Понятно, что по возвращении в часть Бетлингу снова придется стать оловянным солдатиком.

– Начну с того, господа, что служба в танковых подразделениях – самая трудная из известных мне сухопутных воинских профессий. Поверьте, переход под броней на двадцать верст куда тяжелее, чем верховой на пятьдесят, и это не преувеличение. В корпусе на счету каждый кубический дюйм. Зимой внутренности немного подогревает тринклер, однако мотору для сгорания нужен наружный воздух, который он берет из заброневого пространства. Стало быть, при запущенном моторе внутри машины свистит ветер. Преотвратно механику-водителю, ледяной поток на перегоне проносится мимо его головы через открытый люк, и ему куда тяжелее, нежели он шагал бы в пешей колонне или тем более ехал верхом.

Летом хуже. В дневное время под лучами солнца броня раскаляется, китайские туземцы жарят на ней яичницу. Внутри – совершенный ад, несмотря на вытяжку воздуха тринклером и потуги вентилятора.

Несмотря на коловращение воздуха, внутри нестерпимо воняет горелым соляром. Через полчаса или час начинает болеть голова. Особенно скверно, когда ветер в корму. Он гонит выхлоп к башне и люку механика. Свежий соляр своим ароматом тоже не похож на розы, господа.

В машине немилосердно трясет. Инженеры пытались придать ее ровный ход, дабы как следует целиться в движении, но тщетно. Через двадцать верст кажется, что желудок поменялся местом с кишками и превратился в студень, а ливер непременно жаждет выпрыгнуть наружу.

Бетлинг остановился на секунду, мысленно возвращаясь в красочно описанный им уют танковой башни, и продолжил.

– Когда закрыты люки, а обзор остается лишь через смотровые щели и перископы, из-под брони практически ни черта не видно. Добавьте дым, столбы пыли и непременно оседающую на оптике грязь. Потому в бою приходится изредка высовываться из машины и осматриваться. Учтите: танк обычно впереди и собирает на себя шквал снарядов, пуль и осколков. Но это мелочи по сравнению с временем, когда приходится стрелять. Для опыта зайдите, прошу прощения, в тесный нужник и пальните из револьвера в оконце. Держу пари, господа, вас изрядно оглушит, после чего вы замечательно представите выстрел из пушки, тем паче башня танка куда теснее нужника.

Слушатели академии смотрели на танкиста с недоумением. В таких условиях не может воевать никто! Только барон грустно улыбался и иногда кивал. Капитан несколько сгущает краски, но, в целом, все верно.

– Стреляная гильза и пороховые газы из ствола не просто мерзко пахнут – они изрядно ядовиты. Три-четыре выстрела подряд, и запросто можно потерять сознание. Потому верхний люк остается приоткрытым, гильзу сразу хватаем – и долой, а казенник тут же забивается следующим снарядом. Согласен, через люк может влететь осколок, а если на броню вскочит вражий пехотинец – пиши пропало. Однако тут мы имеем дело с вероятностью, потеря чувств от отравления гарантирована наверняка, хотя башнеры – не кисейные барышни. При стрельбе из пулемета немногим легче. У вас вопрос, ваше высокоблагородие? Так точно, в бою мы глухие и переговариваться с водителем не можем. Пробовали трубы по корабельному примеру – тщетно. Лампочная сигнализация установлена перед глазами водителя, дабы показывать ему поворот влево или вправо. Она также не спасает. Лампы часто лопаются в тряске, да и водитель в горячке битвы не обращает на них внимания. Поэтому мы обходимся толчками. В плечо – поворот в соответственную сторону, в спину – вперед, в затылок – стоп. Иногда руками, но чаще сапогом, руки заняты пулеметом или пушкой.

Понятно, что битва занимает малую часть времени жизни танка. К тому же его хватает на один-два боя, редко на три. Но не надо думать, что в перерыве между ними командир взвода или роты, который одновременно и командир экипажа, может раскинуть картишки. Механиков-ремонтников удручающе мало, поэтому главная часть работы ложится на механика-водителя, который просто не может управиться в одиночку. Даже такая обыденная операция, как замена гусениц, кои больше сотни верст не выхаживают, требует подъема опорных катков с каждой стороны. Ничего, за сорок минут навострились их менять. То же, если гусеница соскочила. Вдобавок командир взвода проверяет состояние машин у двух подчиненных экипажей, ротный, соответственно, у всей роты. В Корее танки Б-2 оказались понадежнее, а в Китае на первых пулеметных бронеходах большинство потерь среди танкистов случилось из-за неисправностей и остановок средь японских позиций. Чем лучше машина досмотрена, тем меньше шансов, что она заупрямится в неподходящее время. Провозившись с ними день, я обычно приходил на квартиру, денщик наливал мне бадью теплой воды. После часа отмокания, вымывшись с мылом и вытеревшись насухо, неизменно пахнешь соляром, маслом и выхлопом, что ни делай. И в чистом мундире благоухаешь, как не смачивайся одеколоном. У дам появиться некомильфо.

Аудитория оживилась и повеселела. Врангель подумал – в присутствии Син он тоже вонял танком? Сам не почувствовал, привык.

– Крайне неприглядная картина, господин капитан, – вмешался докладчик. – По выздоровлении вы снова попроситесь на танки или похлопочете о переводе в менее впечатляющее место?

– На танки, ваше высокоблагородие. За благопристойными образами и приятными запахами я отправлюсь к клумбе с розами. Танки решают исход боя. Поэтому служба Отечеству в танковых батальонах важна и необходима. Надеюсь, со временем аромат соляра у дам начнет считаться героическим.

– Сомневаюсь, господин капитан. Попрошу рассказать о боевых свойствах машин, кои вами так красочно описаны изнутри.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. Танк сопровождения конницы марки Б-2 имеет бронирование, защищающее от пуль, шрапнели и осколков. Лоб корпуса, лоб и бока башни выдерживают прямой удар трехдюймового шрапнельного снаряда. Пули и осколки не страшны для ходовой части. Оттого в наступающих частях он – самая защищенная единица по сравнению с конницей и инфантерией. Как правило, танк легко преодолевает простреливаемое пространство перед обороной противника и рвет проволочное заграждение, затем обстреливает огневые точки врага. Дальше проявляются его уязвимые стороны. Он может застрять при переезде рва. Вскочивший на броню вражеский пехотинец, проявив мужество, легко закрывает смотровые щели и окончательно ослепляет экипаж. Брошенное на решетку двигателя горящее масло легко вызывает пожар. А главный враг – артиллерия. – Бетлинг провел пальцем по длинному рубцу, протянувшемуся справа от скулы до нижней челюсти. – Полевые орудия обычно оттянуты чуть дальше первой границы окопов и открывают пальбу, когда танк потерял скорость, одолевая ров. Для стальной болванки наша тонкая броня – не помеха.

– Но враг не в силах поставить орудия через каждые тридцать саженей, – уточнил полковник.

– Так точно. Да и в движущийся танк сложно попасть. По моему разумению, есть три типа боя, для каждого нужен свой вид машины либо в каждой сочетать некоторые качества. Б-2 неудачен для сопровождения кавалерии и лучше подходит к пехоте, двигаясь вместе с ней по полю не быстрее бегущего солдата, шесть-семь верст в час. Конникам нужна подвижная машина, ведущая стрельбу с ходу. Стало быть, пушку долой, в движеньи из нее не попадешь. Я представляю танк с легкой броней, как у Б-2, со скоростью по шоссе до двадцати пяти верст в час и вооружением из двух спаренных «максимов». Далее, весьма полезны для армии сотня-другая мощных машин с лобовым листом, держащим удар трехдюймовой бронебойной болванкой. Скорость не важна, существеннее длина и проходимость. Такой аппарат сможет не только прорвать проход в колючке, но и остановиться вблизи вражеских позиций, спокойно расстреляв их из орудия и пулемета в упор.

– Расскажите об управлении танковым подразделением в бою, господин капитан.

– К сожалению, ныне танки и приданные к ним пехотные роты управляются, как конница Чингисхана. Можно поставить задачу перед боем и указать направление атаки. Даже если командир роты имел бы волшебную дудочку, слышимую взводными, в башне во время боя на управление другими танками нет ни секунды времени. Я предполагаю, что командирский танк должен иметь не менее двух человек в башне, тогда командир сможет через люк флажками или ракетами указать изменение направления или остановить подчиненных. Несколько проще в обороне. Танк, вкопанный до откатника орудия, совершенно неуязвим, а приказы приносит вестовой по траншее. Это выяснили в корпусе генерала Брусилова при отражении десантных контратак японцев, пытавшихся отбить Цусиму.

В перерыве барон прорвался через плотное кольцо слушателей, окруживших капитана, и сграбастал его в объятия.

– Расскажи, как уцелел, чертяка! Мне доложили, что тебя того…

– Почти. Снаряд прошел навылет через башню, меня посекло осколками брони и заклепками. Гляди какой красавец стал, со шрамами на роже, чисто пират южных морей. В бедро железка засела глубоко, едва вырезали. До сих пор хромаю. Так что осталось купить костыль да попугая на плечо – вылитый Джон Силвер.

– Зато горло цело, раз такую речь выдал. Хлебное вино оно принимает? Вечером отметим.

Встреча фронтовых товарищей, к которой примкнули и другие ветераны Кореи, вылилась в приятственное безобразие, подробностей которого в полном объеме не смог бы восстановить ни один из ее участников. А через пару недель в середине октября танкистов созвал начальник Главного бронетракторного управления инженер-генерал Кюи, объявивший совещание в присутствии Его Императорского Высочества великого князя Петра Николаевича. Также присутствовали Романов, Брилинг, начальник Главного инженерного управления, пара инженеров из ГАУ, Брусилов, получивший за Корею звание генерал-лейтенанта и повышение в должности, а также офицеры, командовавшие там взводами и ротами.

Инженер-генерал поручил своему заму зачитать доклад о применении танков в последней войне, который через Военного министра будет передан на высочайшее имя. И попадет на высочайшую столешницу с высочайшими чернилами, пошутил про себя Брилинг. Вслух он давно ничего подобного не позволял.

Доклад по-своему получился шедевром канцелярского стиля, наполненным фразами вроде «бронетранспортное сооруженіе удобоприменимо къ дѣйствительному вышеозначенному предназначенію». От подобных перлов даже закаленный монарший глаз слипнется в дремоте к середине второго листа, а глазовладелец подмахнет документ, не в силах вникнуть в тонкости. В том числе не заостряя внимание на немалую сумму, потребную на создание новых видов машин.

Если отбросить казенную шелуху, царю предлагалось выделить три миллиона рублей сразу на три проекта: для поддержки пехоты, сопровождения конницы и тяжелого сухопутного дредноута. Танкисты дружно выразили одобрение особенному танку прорыва, который в больном воображении автора эскиза выглядел тысячетонным чудищем, ощетинившимся батареями пушек. Явно не давали покоя лавры Жюля Верна и Герберта Уэллса.

Один только привыкший рубить с плеча барон попросил слова и разнес доклад в щепки. Он заявил, что конница утрачивает прежний смысл как атакующая лавой и размахивающая саблями масса. Теперь это подвижная инфантерия, которая перед боем прячет коней и сражается в пешем строю. Посему кавалерии нужен полноценный танк, а не самоходный пулемет в жестяной обертке. Специальный пехотный танк для конницы не подойдет, ибо не угонится за кавалерией на марше. Затем полковник высмеял «статую командора», доказав нехитрым расчетом, что у тысячетонного монстра девяносто процентов массы уйдут на двигатель, трансмиссию, ходовую часть и топливо; куда рациональнее построить сто танков по десять тонн с разумным бронированием и вооружением.

Инженер-музыкант Кюи в перерыве утащил барона в сторону.

– Экий вы прямолинейный, господин полковник. Впрочем, как большинство фронтовиков. Вы хоть представляете, какие затраты нужны на новые танки? А Его Императорское Величество продолжает считать их бронированными тракторами. Вот если ему предложить некую штуку, поражающую воображение, эдакий Царь-танк в русской традиции, назначенный обессмертить его имя, то денег не жаль.

– Меня не предупредили, ваше высокопревосходительство.

– Знайте же, милейший, у каждого своя служба Отечеству. Ваша – рубиться на поле боя, моя – вам способствовать. Давайте же друг дружке не мешать. Кстати, прожектом дредноута Государь непременно похвастает и перед кайзером, и перед английским королем. Пусть и они подобное пробуют. А у господ Романова и Брилинга зреет идея пехотно-кавалерийского танка, вам определенно понравится.

– Непременно расспрошу их. А как же перед Императором отчитаться – куда делся Царь-танк?

– Пробовали, не представилось возможным. Разве впервой?

Барону из министерских коридоров, где ложь и обман являются главной пружиной государственного механизма, срочно захотелось снова в поле, на железо, и чтобы всегда было ясно – враг впереди, рядом друзья, позади Отечество. Во второй части заседания он извинился за горячность и поддержал реляцию о программе танкостроения.

Под хмурым небом Гатчины Ипполит Владимирович Романов показал пробный экземпляр танка. Компания Фрезе создала тринклер мощностью сто пятьдесят лошадиных сил. Поэтому танк, использующий многие части от Б-2, без снижения скоростных качеств вырос на полтора метра в длину, получив пятый опорный каток в подвеске, двухместную башню с пулеметом и короткой трехдюймовой пушкой. Масса выросла до двенадцати тонн. Брусилов внимательно слушал объяснения, а барон тут же влез на место командира.

– Да, господа. Такое орудие в руках не удержишь.

– Потому вооружение обслуживают два человека, – объяснил Романов, заглядывая в люк. – У командира обязанности наводчика орудия. Второй башнер заряжает пушку и стреляет из пулемета в шаровой подвеске.

– Мощно, ничего не скажешь. Когда он в войска поступит?

– Опытовая «тройка», на которой вы сидите, уже отправилась. Лелею надежду, что в начале десятого года Путиловский получит заказ. Пока улучшаем Б-2, пусть в армии их будет хотя бы пару сотен. А то отправленные в Корею вы в ней и сгубили.

Врангель похлопал «тройку» по шершавому борту. Действительно, эта машина – большой шаг вперед.

– А как же Царь-танк?

– Даже не представляете, сколько в Военное министерство да и на высочайшее имя приходит всяческих писем. Цивильные проходимцы, путейские инженеры, канцеляристы и чуть ли не кухарки, заслышав про бронеходную тему, кинулись новые танки сочинять. Думаете, я рисовал «сухопутный дредноут» для доклада? Делать больше нечего. Нашелся и без меня любитель крупных форм.

Романов поманил полковника и генерал-лейтенанта к сараю, где стоял отдельный часовой, впустил внутрь и зажег свет. Там притаился грубо струганный деревянный муляж без ходовой части.

– Это более реально, господа.

– Обратите внимание на его оружие. Трехдюймовая пушка длиной четырнадцать калибров находится в наклонном мощном бронированном листе толщиной шестьдесят миллиметров. Она имеет угол горизонтальной наводки всего десять градусов в каждую сторону. То есть для стрельбы по укрепленным огневым точкам танк останавливается и палит мощным осколочно-фугасным снарядом. Механик наводит грубо, заряжающий – более точно. Для быстрой стрельбы в движении сверху установлена башенка, подобная Б-2, там 37-миллиметровая пушка и пулемет. Так что обещание царю сделать многопушечный дредноут мы пробуем сдержать.

– Когда же мы его увидим в металле? – практически в один голос спросили Врангель и Брусилов.

– Затрудняюсь сказать. Во-первых, этот здоровяк получается не тысячу тонн, но добрых тридцать-тридцать пять. То есть нужен мотор в триста – триста пятьдесят лошадиных сил. Танковых и тракторных тринклеров подобной мощности нет. Судовые имеют совершенно иные размеры. Во-вторых, как вы видели на Б-3, там установлена трехдюймовая пушка, это не от хорошей жизни. ГАУ считает, что у артиллерии калибром менее трех дюймов нет будущего. Они намерены обрезать выпуск снарядов даже под 37-миллиметровые пушки имеющихся машин. Так что в башне останутся разве что пулеметы.

– То есть самое большее, о чем можно мечтать из больших танков, – это двадцать тонн, два мотора по сто пятьдесят сил, – огорчился барон.

– Нежелательно ставить два мотора, две коробки передач. Хотя, если ограничиться одной коробкой и двумя главными фрикционами, надежность даже несколько возрастет. Нет, слишком громоздко. Зато наш революционный друг Брилинг отыскал другой путь. Он работает над карбюраторным авиационным мотором в двести лошадиных сил, который не крупнее тринклера-стодвадцатки!

– Но бензин… Я слышал о попытках ставить такие двигатели на подлодки. От них отказались из-за испарений бензина и пожарной опасности.

– Да, господин барон. Подобные опасения были. Пройдемте в соседнюю мастерскую, мы тоже провели некоторые опыты.

Там Романов капнул в плошку маслянистую жидкость с резким запахом соляра, в другую плеснул чистый бензин.

– Опыт первый. Допустим, от попадания снаряда топливо разлито. Возникает открытый огонь в заброневом пространстве. Он попадает на топливо.

Горящая лучина, занесенная над бензином, подожгла пары, и вверх полыхнуло голубоватыми языками пламени. Затем Романов занес ее над соляровым маслом, и ничего не произошло. Сунул в плошку с соляром, она вообще погасла.

– Итог очевиден. Предпочитаю воевать на тринклере, – сделал вывод барон.

– Не спешите. Вряд ли японцы обстреливали вас горящими стружками. Мне показали фотографические карточки танков, загоревшихся от снарядных попаданий. Смотрите. Известно, что осколки брони и головной части снаряда имеют высокую температуру, наверно – сотни градусов, точно нечем измерить. Вместо осколков пусть будут гвозди.

Раскаленные докрасна на огне два гвоздя Романов кинул в плошки, пламя поднялось над обоими.

– Даю кусок тряпки, попробуйте погасить огонь.

Хлопок по бензину тотчас унял горение. При попытке затушить соляр ветошь подхватила капли масла и загорелась сама.

– Убедились? Строго говоря, горюч не бензин, а его пары. Но мотор забирает воздух из боевого отделения вместе с парами. Покамест он работает, их удельное содержание вряд ли достигнет точки, при которой они возгорают. Соляр же горюч всегда. Наконец мы пробовали стрелять в емкости, у которых на дне соляр или бензин. Не уверен в чистоте опыта и научности моих разглагольствований, но взрыв паров соляра мне показался сильнее.

Конструктор велел рабочему убрать следы поджогов и вышел с гостями на улицу.

– Так что, господа, ближайшее будущее за карбюраторными моторами, а там видно будет, что лучше сработает в боевых условиях. Кстати, наши британские соперники объявили о первом своем танке. Там бензиновый двигатель.[9]

– Спасибо, Ипполит Владимирович, – генерал пожал руку инженеру. – Мы с бароном непременно навестим часть с опытовыми Б-3 и сообщим о впечатлениях.

– Несомненно, новый танк лучше предыдущего. Вот только с вооружением не уверен. Короткая пушка даст высокую траекторию и низкую начальную скорость снаряда. Если когда-то придется встретиться с англичанами, нужна скорострельная артиллерия, пусть небольшого калибра, но с длинным стволом. Пару дюймов, не более.

– Если только убедить в этом ГАУ, – развел руками Романов.

После Корейской войны офицеры Главного артиллерийского управления и других военных служб, ведавшие развитием армии, вместо полезной работы львиную долю времени уделяли безумным изобретателям штурмующим инстанции со своими придумками царь-оружия. Показанный при великом князе прожект сухопутного дредноута явился лишь вершиной айсберга, точнее, мелкой льдинкой в океане безбрежной изобретательской фантазии.

Вершиной полета мысли стоило признать «Машину для уничтожения крепостей». Уроженец Лемберга (Львова) и подданный Австро-Венгерской империи Иван Семичишин предложил соорудить стальное яйцо поперечником метров триста с метровой бронированной стенкой. Внутри циклопического сооружения на продольной оси должен поместиться мотор, раскручивающий маховик массой в тысячи тонн, от вращения которого яйцо бы катилось и беспощадно давило врага. Для поворота и подъема на возвышенности на концах яйца размещались ракетные движители, а внутри сооружения предусматривались помещения для беспроволочного телеграфа, элеваторы, баня для экипажа и даже магазины.

Самородок, явно потративший на создание прожекта целый вечер, а то, глядишь, и полтора, обозвал детище непонятным и броским словом «Обой». Он отправил письмо с прилагающимся рисунком на высочайшее имя. Ко всему привыкший столоначальник императорской канцелярии давился смехом, воображая, как принимает баню экипаж яйца, катящегося со скоростью в триста верст в час.

Неожиданно история получила продолжение. Нет пророка в своем отечестве, но здесь-то поработал импортный ум, хоть с до неприличия русской фамилией. Лестно нашей державе, что иностранные подданные об ее преуспеянии заботятся. Детские рисунки Семичишина попали в Главное бронетракторное управление с кучей резолюций и завитушек – разобраться и доложить, когда «Обой» возможно принять на вооружение РИА. Как всегда всплыл Нобель, считавший себя обиженным из-за предпочтения тринклеров его дизелям; он заявил о готовности реализовать проект, рассчитывая на миллионы. Три месяца напряженной переписки меж различными частями Военного министерства и прочими заинтересованными ведомствами потребовалось, чтобы похоронить яйцо. Однако не реже, чем раз в полгода, Государь пенял генералом: стоял бы «Обой» на западной границе, роняя тень на разные там европы, никакая армия нам не нужна. Супостат бы яйца опасался.

Вхожий в коридоры Военного министерства Николай Лебеденко учел промах Семичишина и не ограничился письмом. Он добился высочайшей аудиенции, во время которой приволок Государю на обозрение диковинную конструкцию, напоминавшую орудийный лафет времен Кутузова и Наполеона.

– Осмелюсь предложить Вашему Императорскому Величеству новый и совершенный проект оружия, опережающий заграничную военную мысль на целый век.

Испросив позволения, Лебеденко извлек из царского шкафа пяток томов Свода законов Российской Империи, раскидал их по полу и накрутил ключиком патефонную пружину внутри лафета. Моделька, помесь орудийного станка и азиатской арбы, резво перепрыгнула через книжки.

– Смею предположить, что сие устройство в действительном масштабе, а именно с колесами высотой в тридцать футов, имеет превосходство над гусеничными движителями в надежности и проходимости, так как не содержит часто рвущихся траков. Трехдюймовое орудие в бронированном остроге оказывается выше деревьев. Царь-танк, грозный видом и неуязвимый в броне, сверху расстреляет засевшую в окопах вражескую пехоту.

Дальше в императорском кабинете случилось забавное действо, как свидетельствовали придворные, дерзнувшие побеспокоить монарха за работой. Государь и проходимец вдвоем ползали по полу на коленках, громоздили новые тома Свода, крутили пружину и, как дети, радовались, увидав, что самоходка переехала через очередную книгу.

Наигравшись вдоволь, самодержец принял очередное судьбоносное для державы решение. Он повелел немедленно начать работы над бронированной арбой и изыскать на сие средства, минуя Военное министерство. Модельку Император присвоил, забрав и заводной ключик.

Бюджет на третье поколение танков не сократился. Однако на выделку лебеденковского ублюдка денег утекло не менее, чем на вооружение танковой роты. А казна отнюдь не безразмерная. Вдобавок у Фрезе принудительно выкупили два аэропланных мотора, назначенных на авионы Сикорского. Воистину чудны дела, если Государь вмешивается в них лично.

Глава вторая

Изрядная мощность двигателя – непозволительная роскошь, неизвестная первопроходцам авиации. Оттого первые аэропланы, или, как их именовали в России, самолеты, сплошь походили на коробчатых змеев-переростков, к которым по недоразумению приделан пропеллер. Каждый вылет походил на спорт. Скорее даже на русскую рулетку – вероятность благополучного спуска сравнима с шансом не снести себе голову из нагана с одним патроном в барабане. Летающие этажерки были чрезвычайно непрочными из-за всяческого облегчения.

Самым современным летательным аппаратом на сегодняшний день Игорь Сикорский считал французский Nieuport II, сразу же побивший множество авиационных рекордов. С двухцилиндровым мотором мощностью каких-то двадцать восемь лошадиных сил на «Ньюпоре» получена скорость в сто девятнадцать километров в час!

Читая о французских аэропланах, Сикорский с радостью понимал, что идет по тому же пути. Больше никаких этажерок. Только крепкий каркас фюзеляжа, обтянутого тканью по всей длине. Прочный силовой набор крыла, держащийся за счет ажурной конструкции из лонжеронов и нервюр. Только тянущий винт впереди крыла, на концах которого поворотные элероны, никакого гоширования. Мощное шасси с противокапотной лыжей впереди убережет от опрокидывания и не сломается при грубой посадке или попадании колеса в неровность.

Николай Егорович Жуковский, горько переживавший конфуз от упоминания его имени в связи с проектом Царь-танка, переключил свои силы исключительно на математическую теорию полета. Профессор привлек Сикорского в созданный им Воздухоплавательный кружок, где проводил массу времени, помогая энтузиастам рассчитывать их аэропланы. Потому новый аппарат молодого киевлянина обещал быть даже лучше французских и американских, только раньше времени не хотелось газетной помпы и внимания. А поднимется в воздух, вот тогда…

Радужные мечты прервал приезд хорошего питерского знакомого, известного по морским делам. Сикорский получил телеграмму и встретил кавторанга на вокзале. Затем они сидели в открытом кафе близ Крещатика, закусывали, попивали легкое вино, потому как в накатывающей июньской жаре ничего более крепкого не хотелось.

– Наслышан о ваших успехах, Игорь Иванович.

– Да какое там, Александр Васильевич. Планер дней десять, считай, как готов. Мотора нет. Давеча билет купил – ехать ругаться с Фрезе и Брилингом. Деньги-то в феврале плачены. Обещали даже двухсотсильные двигатели, а только и малого от них не дождусь.

Колчак улыбнулся и пригубил белое крымское, памятное ему по Ливадии.

– И не получите.

– Как это? – вскинулся инженер. – Что вы такое говорить изволите?

– Охолоните и выслушайте. Надвигается война. Не на Дальнем Востоке, а в Европе. Много проблем там, и слишком накоплено сил, чтобы долго хранился мир.

– Если богато пушек, они не могут не стрелять.

– Именно. Так что мыслящие люди в армии и на флоте, а таких, поверьте, немало, озаботились подготовкой России к войне. И аэропланы, помяните мое слово, сыграют не последнюю роль. Мы с вами подвигнули Брилинга сочинить мощные карбюраторные двигатели. Раньше подобные только на флот шли да в дирижабли. Самолет с мотором больше сотни лошадиных сил сможет и разведку вести, и бомбу на неприятеля скинуть, так? Поэтому у вас выбор, Игорь Иванович – поступать на морскую службу и строить машины для императорского флота, о коих мы тогда мечтали в Питере, или оставить затею пользовать моторы Фрезе. Деньги, полагаю, вам вернут. Заказывайте двухцилиндровые «ньюпоры» в тридцать или сколько там лошадей, на них летайте на здоровье.

– Что же делать? – Сикорский чуть бокал не уронил. – Самолет готов практически! Армия или флот – это согласования, бюрократия, бюджеты, тысяча полковников и генералов над головой, каждый стократ умней другого. Я там взвою от тоски!

– Соглашаться. Я потому не постеснялся время потратить, что хочу сам осмотреть ваш летательный аппарат. С моего ведома вам пришлют мотор. Опробуете или, как у вас говорят, облетаете его. Потом своим ходом, не торопясь, – к нам.

– Из Киева в Питер?!

– С посадками, само собой.

– Это ж сколько верст до Гатчины…

– А тут вы ошибаетесь, любезный Игорь Иванович. Мы, конечно, с армейцами одно дело делаем, но и не без конкуренции. Нам же морской самолет требуется, верно? Оттого такая дальность полета важна, надежность для долгих походов над Балтикой, Черным и Эгейским морем. Вы же на барже думали взлетать-садиться? Баржу я для вас и приготовил. Шучу-шучу. Не надо пока на судно, у Балтфлота баз хватает. Ну, надумали?

– Как душу продаю.

– Колите палец, кровью распишитесь. А ежели серьезно, ловите извозчика и везите меня смотреть ваш прибор.

Мелко трясясь на булыжной киевской мостовой, неровности которой не могли скрыть ни шины, ни рессоры, ни подушки, Сикорский спросил у Колчака о моторах по двести лошадей, которые замышлялись под проект большого аэроплана.

– Совершенный анекдот случился, Игорь Иванович. Дело, понятно, секретное и безусловно доверительное, но раз о нем тысячи человек прознали, то и кайзеровская разведка не могла не отсмеяться ей положенное. Вы, верно, про Царь-танк слыхали?

– Как же-с. Конечно. Жуковский именует это несмываемым позором.

Колчак с удовольствием проводил взглядом молодую киевлянку в белом платье и под белым зонтиком, затем вернулся к железным материям.

– А в курсе, чем история кончилась? Ладно, Государь не знает, что при росте линейного размера масса аппарата прирастает кубически – не царское дело вникать в смешные подробности. Но никто к воплям инженерного управления не прислушался! Поэтому, чтобы уложиться в сколько бы то ни было разумные весовые кондиции, Лебеденко соорудил два велосипедных колеса со спицами высотой с трех– или даже четырехэтажный дом, меж ними вставил т-образную станину, к которой и прилепил два авиамотора. Наверх обязательно пушку, все же танк, а не арба-переросток. Собрали, значит, комиссию, Император прослышал и почтил испытания высочайшим присутствием. Там генералы стоят – Кюи, Брусилов, рядом великий князь Петр Николаевич, за инженерных мудрецов ответственный, а Государь им глаголет. Мол, так вот и так, ничего вы толком не умеете, а мы изволили лично за дело взяться – и вот! Европам за зависть, нам на славу!

– Жаль – я не увидел.

– Не доросли мы, Игорь Иванович, до смотров в высочайшем присутствии, да-с. Мне Фрезе рассказывал. В общем, под звуки оркестра завели они моторы, и Царь-танк проехал саженей двадцать. Пусть сорок, вряд ли кто мерил. Колесо попало в канавку и застряло. Газовали-газовали, воздух изрядно попортили, все же четыреста лошадей не шутка.

– А дальше? Не томите.

– Не было никакого дальше. Моторы сожгли, арбу-велосипед там и забросили. Лебеденко не растерялся, побежал к государю. Надобны, говорит, снова деньги на мощные моторы. А Брусилов дал незаметный знак, его куда надо передали. Из-за горки выехали десять танков Б-3, переехали и канавы, и ров, и крутой подъем.

– Как же Государь пережил позор?

– Какой позор! Вы о чем, молодой человек? Танки Б-3 – они и есть государева заслуга, раз сделаны в стране, ему принадлежащей. А что с колесницей не вышло… Такое выражение бытует в интеллигентских кругах, сейчас вспомню. Вот – творческий эксперимент. Моторов и денег жалко, да что ни делается – все к лучшему. Какое-то время Император не сподобится осчастливить подданных новыми экспериментами. Пусть катает заводную машинку по томам Свода законов.

– Вольнодумец вы, ваше высокоблагородие.

– Нет, монархист. Только у царя своя обязанность – царствовать. А наша – оружие изобретать и врагам головы отстреливать. Кажется, подъезжаем?

Небольшой биплан Сикорского поражал законченностью граней и пропорций. Любая грамотно спроектированная техника красива. Только в отсутствие мотора и пропеллера аппарат смотрелся, как Ника Самофракийская – прекрасная, крылатая, но без головы.

– Прямо здесь, в кузнице у конюшни вы собирали самолет?

– А его, где угодно, можно сложить, Александр Васильевич. Потом разобрать, перевезти и снова соединить. Зато здесь край города, поле, летай – не хочу. Не изволите в кабину забраться?

– Нет уж, увольте. Мне на воде да на земле места хватает.

Игорь Иванович выдержал паузу, потом робко напомнил:

– О моторе протекцию составите?

Офицер не переставал удивляться этому человеку. Энергический, напористый, но ровно до того времени, как наталкивается на упрямца или хама. Ей-богу, ему в моторе отказать и денег не вернуть, даже в суд не подаст – затаит обиду, купит другой двигатель. Или за границу уедет.

– Завтра же отправят. Когда ждать фото аэроплана в воздухе?

– Немедля! Нет, подождите. Техника новая. За июль облетаю. Обещаю.

– Не торопитесь. А то не ровен час, тьфу-тьфу… Возвращаемся в Киев. Повезет – на вечерний до Москвы успею.

Сикорский действительно сделал, что мог, но не все от него зависело. 10 июля 1910 года на пятом полете мотор захандрил, и изобретатель с трудом спустился на край луга. Как на таком приборе лететь в Питер, когда внизу не только поля, но реки и леса? Чистой воды самоубийство.

Колчак отреагировал на телеграмму о поломке с небывалой быстротой. Буквально через день у Сикорского объявился мичман с четверкой матросов, которые быстро, но без лишней суеты разобрали аэроплан и погрузили его в товарный вагон. Согласно приказа Морского штаба, двое из морячков остались сопровождать груз до Питера, а изобретателю вручили билет и предписание. Он почувствовал себя крохотной рыбешкой, которую решительно и безвозвратно проглотил военно-морской кашалот.[10]

В Санкт-Петербурге Колчак закружил его в бумажном ворохе, оформив по контракту на гражданскую службу по морскому ведомству и заселив в казенную квартиру.

– Холостяку достаточно. Женитесь, остепенитесь, денег скопите, можно тогда приискать жилье попросторнее. Сегодня сходите – познакомьтесь с людьми. С ними вам предстоит, говоря высоким штилем, приделать крылья к нашему флоту.

– Компания «Мокрые крылья Отечества», – грустно пошутил Сикорский, несколько ошарашенный жизненными переменами.

– А вот так не надо, Игорь Иванович. Послужите с флотскими – узнаете, что не над всем нужно зубоскалить. Теперь о деле. Подполковник корпуса инженеров-механиков Александров в этой компании за главного. Кстати, у нее имя есть – Опытная авиационная станция Балтийского флота. Ваш проект одномоторного биплана признан лучшим для Балтфлота на сегодняшний день.

– Будет и завтрашний.

– Именно. Посему линейку в руки – и вперед. Со временем дам пару инженеров в команду, можете кого-то из штатских энтузиастов на службу призвать, коли бюджет позволит. Не забудьте вызвать мастера с завода Фрезе и вставить ему пыжа по самое немогу, раз их произведение так быстро накрылось медным тазом. Отставить, вы не умеете ругаться с людьми. Накажу это подполковнику.

– Спасибо, Александр Васильевич.

– Не стоит. Лучше думайте о старой вашей идее – самолете с несколькими моторами. И последнее. Мне сложно вас об этом просить, но тут однозначно. Самому не летать. Не возражайте! Не летать, особенно на новых аппаратах. Я добьюсь перевода сюда кого-то из гатчинских. Ваше дело у кульмана, а не головой рисковать.

– Но, ваше высокопревосходительство…

– Нет и нет. Флот – это дисциплина. Исполнение приказа.

– Так точно…

– Другое дело. Удачи! Честь имею.

Надо ли говорить, что данного Колчаку обещания киевский энтузиаст не сдержал и участвовал в опытах с гидросамолетами, что проходили в Галерной гавани Васильевского острова.

Новому оружию нужна новая война. Навязав свою волю Японии, Корее, Китаю и в значительной степени Великобритании на Дальнем Востоке, Император счел себя искусным политиком, способным перекраивать мировую карту и ставить в зависимость целые регионы. Будто шестой части суши не хватало. Только игры на чужом лугу, где все давно поделено, а если и нет, то Россию там не ждут, чреваты конфликтами, а они – войной. Болгария, Греция, Сербия, Черногория благодаря усилиям русской дипломатии объединились в Балканский православный союз, сколоченный под флагом противодействия Австро-Венгерской империи, которая понемногу угнетала славян – хорватов, боснийцев, поляков, чехов. Ни один из этих народов не был православным в основной своей массе, а греки никак не считались славянами. Но этого хватило для повода заявить претензии дряхлеющей империи, напоминавшей плохо сшитое лоскутное одеяло из стран и народов, объединенных австрийскими и венгерскими штыками.

Враждебность Франца-Иосифа по отношению к России всегда воспринималась царем как черная неблагодарность. В 1848 году по просьбе австрийцев Николай Первый ввел войска и утопил в крови революцию. Естественно, не от братской любви, а от цеховой солидарности. Революция – заразная болезнь, которую лучше давить в зародыше, дабы не перекинулась на соседние страны. Тем не менее без русской помощи об империи Габсбургов давно бы уже забыли. Франц-Иосиф снова решил показать характер? Надо поставить на место. Впрямую невозможно, Вильгельм тут же объявит войну, а поведение Британии, как обычно, непредсказуемо – может вступить в войну с Германской империей, а может ограничиться сочувствием. Балканские страны – идеальная возможность. Они достаточно сильны, чтобы потрепать австрийцев, если тем Германия не придет на помощь. Тогда – международное давление, какой-нибудь конгресс и снова мир. Но Австро-Венгрия, которая и без того не в лучшей форме, выйдет из войны потрепанной вконец. Чего, собственно, и добивается Россия. К концу 1910 года в болгарские черноморские порты, а также греческие и черногорские потянулись транспорты с оружием: полевые орудия, шести– и восьмидюймовые гаубицы и тягачи к ним, модернизированные танки Б-2бис, бипланы Сикорского, пулеметы, винтовки, минометы и боеприпасы. Кое-что в кредит, но непременно за счет балканских стран. Греция, сверх того, получила несколько устаревших миноносцев и броненосцев, оставшихся с Корейской войны. В начале 1911 года внезапно расцвел балканский туризм. Тысячи офицеров русской армии единовременно написали рапорты о вакациях или запросили отставку, срочно отправляясь в Сербию или Болгарию на поправку здоровья. Там они вступили добровольцами в местные вооруженные силы. Наконец о готовности вцепиться в дряхлую выю Империи заявила Румыния, давно точившая зуб территориальных притязаний на мадьярские земли, и она тоже прикупила вооружений, в том числе легкие корабли для действий на Дунае. Как говаривал Сикорский, мешая русские слова с малороссийскими, если богато пушек, они не могут не стрелять. Особенно когда у пушкарей давно чешутся руки.

Глава третья

– Добар дан, господин профессор.

Драгу́тин Димитри́евич обернулся.

– Так меня может называть только слушатель Николаевской академии. Мы знакомы, офицер?

– Позвольте представиться. Полковник Врангель, слушал ваши лекции по тактике.

Серб, когда-то отличавшийся холеным лицом с задорно закрученными усиками, а ныне посеревший и осунувшийся после череды бессонных ночей, пожал руку барону.

– Вы, стало быть, и есть знаменитый русский танкист. Империя не решилась вступить в войну, но прислала лучших людей. Спасибо и на этом.

– Россия не связана с Сербией договором о военной взаимопомощи.

– Колите мне глаза тем, что Болгария обязана вступить в войну и отсиживается? Пройдемте со мной, полковник. Сейчас от вас и таких, как вы, русских добровольцев зависит многое: поведение наших робких союзников и само выживание Сербии как независимого государства.

Командующий армией генерал Радомир Благоевич собрал командиров полков и бригад. В отличие от большинства совещаний, коих барон немало перевидал на своем веку, сейчас он не ожидал ничего нового. Стратегическая ситуация ясна даже ребенку.

Австро-Венгрия, болезненно реагирующая на каждый укол со стороны балканских стран, объявила войну вместе с началом форсирования Дуная своими передовыми частями. К исходу первых суток сербская столица оказалась в глубоком тылу, к концу недели захватчики вышли на линию Кралево-Ниш. Там выдохшиеся быстрым наступлением имперцы были остановлены сербскими и греческими частями, а греческий флот потерпел поражение в Адриатическом море. Черногория с трудом сдерживала наступление со стороны Герцеговины. Собранные там австро-венгерские части, укомплектованные главным образом из славян, не слишком рвались в бой.

Скверный сюрприз преподнес болгарский царь Фердинанд. Его достаточно сильная по балканским меркам армия, развернутая вдоль западной границы до самого Видина, до сих пор не ступила на сербскую землю, а монарх ограничился дипломатическим шумом.

– Господа! Только ваш успех может повернуть ход войны. Разворачивая наступление на Смердево, мы перережем снабжение ударных австро-венгерских частей. По всем признакам, болгарская армия вступит, наконец, в войну. Встретившись с союзниками, мы повернем на север и деблокируем Белградский гарнизон, положение которого осложняется с каждым днем. Наконец при удачном развитии событий в войну также вступит Румыния. Тогда Францу-Иосифу ничего не останется, как отвести войска за Дунай и сесть за стол переговоров.

Барон решительно не понимал, как австрийские полководцы могли оставить на своем правом фланге значительную сербскую группировку в районе Ужице. Не могли же они рассчитывать, что парой дивизий пройдут Черногорию и ударят в тыл армии Благоевича? Скорее всего, наглость основана на другом. За спиной Германская империя, которая не допустит существенных неприятностей для своего главного партнера.

Димитриевич рассказал куда больше интересного, нежели командующий. За час до совещания прибыла разведывательная информация, добытая русским летчиком Петром Нестеровым. Он заметил с воздуха перемещения австрийских полков, явно нацеленных на защиту от сербского контрнаступления. Кроме того, летчик доложил об увиденных самоходных металлических машинах с длинными орудиями.

После совещания барон отозвал Дмитриевича и расспросил, где можно встретиться с Нестеровым и подробнее расспросить о немецкой бронетехнике. Узнав, послал за Бетлингом, и они вдвоем отправились верхом в расположение авиаотряда.

Ужице, далекий от переднего края и патриархальный городок, нес на себе печать войны только в виде необычайно большого числа военных, занявших его пыльные улочки. За последними домами начиналась вообще пасторальная картина. Убранный урожай напоминал о себе аккуратными стогами. Крестьяне гнали скот, пока не весь изъятый на нужды армии.

– С Кореей ничего общего, – заключил барон.

– Зато слишком похоже на Россию. – Бетлинг кивнул на церковь с православными крестами. – Постоянно думаю, что скоро такое может ждать и нас.

Оба не хотели говорить об очевидном. Поддержка Николаем Вторым братьев-славян оказалась лукавой. Ценой их крови ослабить Австро-Венгрию мудро, отведя опасность от своей страны. Но, когда слышишь рассказы беженцев и видишь раненых в госпиталях, от той мудрости воротит. Да и не стали бы сербы вести себя столь нагло и непочтительно по отношению к австриякам, коли не чувствовали за спиной поддержки большого славянского друга.

– Виктор, как тебе Димитриевич показался?

– Который по кличке Апис? Не знаю, барон. Двойственная личность. Внешне не соответствует своей страшной славе.

– Он у нас преподавал, в Николаевской Академии. Непростой господин, но вряд ли тянет на руководителя тайного общества. Как его там?

– «Црна рука».

– Именно. Какие-то тайны Мадридского двора, заговоры.

– И мне они отнюдь не по душе, Петр Николаевич. Сербы любят рассказывать историю своего края. Сначала тут была турецкая оккупация и насилие над всем немусульманским. Потом Франц-Иосиф начал волю навязывать. Тот же Апис ничуть не лучше. Мечтает о великой Сербии, включающей север Греции, Македонию, Боснию, Герцеговину, Черногорию. Я никого не забыл?

– Хорватов и словенцев. А также Албанию в придачу.

– Так точно, барон. То есть мы воюем за нового славянского Наполеона.

– Пока выгоды Петра Первого и Аписа совпадают с российскими, пусть его.

– А знаете, полковник, если бы не война, армейская верхушка вполне могла бы сместить царя Петра. Так сказать, за недостаточную энергичность славянского объединения.

– Ну, это им вряд ли удастся. А насчет великой Сербии – так и болгары рассуждают о великой Болгарии на все Балканы. Могу рассказать про греков и македонцев, которые слишком часто начали вспоминать о границах империи Александра Македонского.

– Заодно глагольте про великую Албанию. Тоже панбалканскую.

– А чему вы удивляетесь, Виктор? В Привислинском крае бывали? Бедная Польша поделена меж нами, германцами и Австро-Венгрией, что совершенно не мешает панам мечтать о великой Полонии «от можа до можа». То есть от Балтики до Черного моря.

– В Корее был с нами наследник армянского княжеского рода, так он рассказывал о древней армянской стране Урарту от Каспия до Балкан.

– Позвольте, угадаю. Когда-нибудь с гор обязательно придет былинный армянский царь и объединит Урарту под своей десницей.

– Вы правы, барон. Вот как представлю армян, дерущихся с поляками за Крым…

За разговорами да зубоскальством они скоротали дорогу и к вечеру прибыли к обширному полю, где были остановлены окриком часового. Стемнело.

Разводящий отправил вестового к русским добровольцам. Опознав за своих, тот провел Врангеля и Брилинга к палаткам летчиков.

– Виктор, здесь владение русским сходит за пропуск. Любой враг может просочиться к внутрь и перестрелять офицеров из нагана. На том сербская авиация и закончится.

– Потому что любят нас, так сказать, русских, – оба германца понимающе улыбнулись. – Как в Болгарии в семьдесят седьмом.

Из палатки летчиков донеслись звуки яростного спора. Барон открыл полог. Гостеприимно пахнуло чем-то крепким, ракией или сливовицей. Однако пилоты казались вполне трезвыми. Старший из них мгновенно переключился на местный язык, введенный в заблуждение кавалерийскими мундирами местной армии, и отрапортовал:

– Летный состав авиаотряда занят обсуждением техники пилотирования. Командир отряда поручик Нестеров.

– Вижу. А в бутылках непременно авиационный бензин. Барон Врангель, командир танкового полка из армии Благоевича. Командир батальона подполковник Бетлинг.

– Так разрешите и вам, господа, плеснуть нашего бензинчика, я бы сказал, для смазки шатунов, – не растерялся Нестеров.

– Можно-с, ежели от души. И от закуски не откажемся.

Поручик кликнул сербского денщика нести мяса, зелени и новые приборы.

– По какому случаю визит, господа офицеры? Путь-то неблизкий.

– Димитриевич рассказал про ваш полет и сказки о бронированных драконах.

– Понятно. Сожалею, господа. Австрийские танки – не сказка.

– Можно поподробнее?

– Извольте. Я увидел сильно пылящую колонну тут. – Летчик достал карту и показал место верстах в тридцати от летного поля. – Снизился, насчитал их двенадцать штук. Сейчас попытаюсь нарисовать.

Нестеров изобразил нечто вроде коробки на гусеничном ходу с торчащей из лобовой брони длинной пушкой и маленькой пулеметной башней наверху.

– Простите великодушно, но калибр орудия и толщину брони вам не сообщу.

– Это мы уж как-нибудь сами определим, когда первого подобьем, – несколько самоуверенно заявил Бетлинг. – А вы поточнее его размеры не можете сказать? Ну, например, лошади там рядом были?

– Боюсь ввести вас в заблуждение. Полагаю, два с половиной или три корпуса. Ваши Б-2 я не раз видел с воздуха. Австрийцы больше.

Танкисты переглянулись. До сего дня никто не задумывался вплотную, что танки будут воевать с танками. Против пехоты, кавалерии, артиллерии, полевых укреплений – да. Не было бронетехники у врага, да и шанс встретиться с ней на поле битвы невелик, мало пока машин.

– Спасибо, поручик. Не подскажете, где здесь переночевать?

– В соседней палатке, коли не побрезгуете нашим гостеприимством. Заодно приглашаю быть свидетелями пари. Вы, господа, люди технически образованные, так?

– Я – целый инженер, – усмехнулся Врангель. – Но авионы для нас – темный лес.

– Не важно. То, что я собираюсь сделать завтра, не пробовал никто и никогда. Посему и для нас – нехоженая чаща.

– Точно! – подтвердил подпоручик. – Нас он не слушается. Ваше высокоблагородие, может людям со стороны он внемлет? Я не трус господа, но замысел нашего командира совершенно самоубийственен.

– Становится интересным, – барон, испросив позволения, закурил. – Пулю в висок проще. А вам, как по нраву, господин поручик?

Нестеров налил гостям «авиационного бензина».

– Собираюсь описать петлю в вертикальной плоскости. – Он и сам глотнул ракии. – На сегодня довольно. Завтра поутру обязан быть совершенно трезв.

Похрустывая закуской, командир отряда рассказал, что в Гатчине учат горизонтальному полету, плавным подъемам и снижениям, плавным же виражам с уклоном внутрь радиуса поворота не более, чем на тридцать градусов.

– Третьего дня увидел в небе их самолет. Догнал, обстрелял из нагана. Скорей всего – не попал. У меня мотор мощней вдвое, сразу вперед унесло, австрияк по мне палит. Тут бы резко вверх, как свеча. Не положено. Наши страсть как боятся сваливания в штопор. А я говорю – главное скорость не терять. В воздухе везде опора. Когда-нибудь разработчики догадаются поставить на «сикорском» пулемет, и плоские полеты закончатся. Будем кружить и стараться зайти вражине в хвост. Тогда и пригодится моя вертикальная петля.

Ничего себе пари, подумалось танкистам. Проигравшая сторона получает смерть. На фоне этого атаки под броней кажутся вышиванием гладью и крестиком. Кроме того, сколько их, танковых атак за войну? Ну, десяток. Сорвиголовы Нестерова летают в каждый погожий день.

Звон авиационного мотора сдул утреннюю тишину, когда со светлеющего неба еще не пропала последняя звезда. Русский биплан с сербскими триколороми на крыльях прогрелся, разогнался и легко оторвался от земли, оставив на прощание запах сгоревшего топлива, крепко отдающего касторовым маслом. Нестеров заложил левый плавный вираж и начал постепенный набор высоты.

– Подпоручик, а коли вы проиграете спор? – обернулся к молодому летчику Врангель. Ему, воспитанному в конногвардейском духе, вопросы офицерской чести важны даже в мелочах, от карточных долгов до обещаний, данных женщинам в минуту безрассудной страсти.

– Женюсь.

– На Нестерове? – притворно ужаснулся Бетлинг.

– На девушке. Командир считает, что я слишком долго тяну.

– Потрясающе. Или похороны поручика, или свадьба. Господа пилоты, вам к мозгоправу не пора?

– Вы правы, ваше высокоблагородие, – молодой офицер ничуть не обиделся. – Для полетов нужна капелька безумия. Но задумка командира – перебор даже по нашим меркам. А касательно женитьбы, я не хочу сделать ее вдовой. Война кончится – обязательно, безо всякого пари.

– Желаю счастья, – вежливо заметил подполковник.

Врангель, уловив фальшивую нотку в его тоне, недовольно бросил:

– Виктор, твой неудачный брак – не доказательство, что жениться не стоит. Даже на женщинах. Не отговаривай подпоручика. У каждого есть шанс и на счастье, и на глупость.

Набрав тем временем головокружительную высоту, целую версту или полторы, биплан клюнул носом и стремительно бросился вниз.

– Он вправду убьется, барон! – воскликнул Бетлинг, комкая перчатки.

Саженях в полутораста от земли Нестеров начал выравниваться, затем взмыл вверх. Порыв ветра чуть не сорвал фуражки, снова пахнуло горячим моторным чадом. Завывая на предельных оборотах двигателя, аэроплан стал вертикально, лег на спину…

– Сейчас в штопор сорвется, – ахнул кто-то внизу.

На него тотчас зашикали: молчи, не накаркай.

С земли казалось, что машина на секунду зависла. Потом опустила нос, оставаясь колесами вверх, и понеслась к земле, переходя в отвесное падение. Но не вращалась! На тех же полутораста саженях Нестеров выровнялся, описал круг и начал заход на посадку.

– Шафером пригласите, подпоручик? – поддел летуна барон.

– Без сомнений, но не шафером. Им Петр Николаевич стать заслужил.

– Ну, глядите. Я тоже Петр Николаевич.

– Всенепременно приглашу. В первый же день мира разошлю письма.

Барон обернулся к спутнику.

– Пора и честь знать. Не будем мешать им радоваться. Честь имею, господа!

Пожав руки сумасбродам, танкисты двинулись к лошадям.

С австро-венгерским танковым отрядом батальон Бетлинга встретился через четверо суток. Армия Благоевича перешла в наступление, танково-кавалерийский отряд ударил ей во фланг с юго-востока. Генерал велел Врангелю сорвать с генеральной директории на Смердево отряд танков и с уланами нейтрализовать противника.

Подполковник вывел двадцать три танка к окрестностям деревеньки Горни-Милановац, приказал водителю остановить машину. Вылез из люка, флажком приказал колонне глушить моторы. Затем он забрался на теплую броню командирской башенки и поднял к глазам бинокль.

Подозрительные пылевые облачка появились южнее версты на полторы. Позади одна из важнейших дорог, по которой движется вереница войск и обозов. На деревенской окраине развернулся пехотный батальон. Быть может, кавалерию они отгонят или хотя бы проредят, но не бронетехнику. У сербов – ни единого орудия.

В каждом танке десяток снарядов с твердым наконечником на фугасе. Их брали в расчете на стальные щиты полевых пушек. Хватит ли их на австрийскую броню – вопрос, и очень неприятный.

Оглядев будущее поле битвы, комбат принял неожиданное решение, вызвав командиров танков и уланских эскадронов.

– Господа, без кавалерии их танки много не навоюют. Предлагаю уланам стать в засаде по флангам от пехоты. Наши Б-2бис наверняка проворнее австрийцев. Кроме того, как нам сказали летуны, у врага орудия не в башнях. Стало быть, быстро прицелиться по подвижным мишеням им сложно. Разгоняемся, на полной скорости обходим танковый строй и наваливаемся на кавалерию, выкашивая их пулеметами. Там разворачиваемся, бьем по танкам в корму или по ходовой.

А дальше, как бог пошлет. На этом отрезке боя командир батальона, да и командиры рот теряют управление экипажами подразделений. Там каждый сам выбирает цель.

Воздушная разведка малость ошиблась. С танками прибыли драгуны, спешились и двинулись взводными цепями. Как уяснил подполковник в Корейской войне, пехотная поддержка танков куда более действенная, нежели кавалерийская. Он не стал менять план боя, дал отмашку на запуск моторов и захлопнул люк.

Б-2бис по сравнению с танками, воевавшими в Корее, несколько облегчен. Броневой лист на борту и корме тоньше, всего восемь миллиметров. Гусеницы чуть уґже, да и в высоту машина потеряла сантиметров пятнадцать. За счет этого получена скорость, достаточная для кавалерийской поддержки – двадцать четыре версты в час. Боекомплект пушки уменьшили, зато вернули пулемет с водяным охлаждением.

Прибавился танк командира батальона. Однако в действительности тот командует лишь до начала атаки, превращаясь потом в обычного башнера. Как и командир полка, с тем же успехом комбаты могли бы разъезжать на бронированных авто и не рисковать собой. Но не стали. Та же конная привычка – лететь впереди с шашкой наголо, а не отсиживаться за спинами подчиненных.

Сквозь смотровую щель в командирской башенке Бетлинг насчитал восемь вражеских танков. Два успели поломаться либо на Горни-Милановац катится другая рота. Как и рассказывал пилот, высокие коробки с пушкой впереди, пулеметная башенка наверху. Жаль, что пехота не успела прокопать ров хотя бы метра два шириной. При его преодолении австрияки непременно уперлись бы стволами в землю.

Водитель дал полный газ. «Бэ-двойка» заревела тринклером и кинулась в обход вражеского строя. С трудом удерживаясь в башенке и стараясь не разбить голову о ее стенки, подполковник кое-как разглядел, что австрийцы нестройно остановились и сделали по одному-двум выстрелам в сторону сербских позиций. Три танка повернули к русским и тоже огрызнулись огнем. Вряд ли попали. На всякий случай Бетлинг обернулся, но, кроме столба пыли и солярного дыма, не увидел ничего.

А потом стало не до разглядывания. Механик четко вывел машину на пехоту и погнал ее прямо на живую стену. Комбат сжал рукоятки «максима», присоединяясь к побоищу.

Когда-нибудь изобретут пехотное оружие против танков. А сейчас двадцать три бронированных машины, растянувшись клином, чтобы хоть как-то иметь обзор за клубами пыли и мусора от вырвавшихся вперед экипажей, жестоко и безнаказанно расправились с полком. «Максимы» стрекотали без умолку. Пусть в прыгающей башне трудно прицелиться, но пляшущие свинцовые струи раз за разом находили новые жертвы, не меньше попало под гусеницы. Возможно, потери составили до трети общей численности, но подразделения оказались полностью деморализованы. Солдаты побросали винтовки, разбежались, нырнули в канавы в надежде, что пуля или гусеница минет. Самые смелые стреляли, пытаясь выцелить в гусеницу или смотровую щель; такие первыми получали очередь или удар траками. Через две минуты полк как тактическая единица перестал существовать. Русские потеряли лишь один танк, замерший с поломкой ходовой, его башня продолжала плеваться свинцом и фугасами.

Разогнав драгунский полк, танкисты начали примериваться к австрийской бронетехнике. Видя их неуклюжие маневры, Бетлинг предположил, что имперский командир не дал наставлений, что делать при встрече с русскими коллегами и их прорыве в тыл. Три или четыре танка продолжили путь к деревне, игнорируя или не замечая опасность сзади, остальные принялись разворачиваться. Двое столкнулись. Чтобы открыть сектор обстрела другим башнерам, подполковник велел проскочить до самого дальнего австрийца, начав с ним убийственную игру. Выстрел, механик резко дергает машину вперед, сбивая врагу прицел и выскакивая из крайне малого сектора наводки безбашенного орудия. Короткая остановка, снова выстрел и опять вперед.

Через полминуты комбат уже знал, что снаряд 37-миллиметровой пушки не берет лобовой лист врага, а австрийцам очень трудно попасть в кружащийся русский танк. Бетлинг, истратив пять снарядов, разбил, наконец, трак, и гусеница, причудливо извиваясь, выехала вперед.

Башня подранка палила непрерывно, осыпая русский танк пулями, как горохом, и не причиняя вреда. Водитель объехал неподвижного австрийца, где остановил машину против левого борта не далее полсотни саженей.

С такого удаления промазать немыслимо. Первым снарядом подполковник упокоил пулеметчика, чтобы не действовал на нервы. Потом дважды выстрелил в борт.

На серо-зеленой боковой броне дырки от попаданий видны невооруженным взглядом, никаких других изменений Бетлинг не разглядел. Непонятно, взорвались ли фугасы внутри, ранив экипаж. Он дослал в казенник следующий снаряд и старательно всадил его в заднюю часть корпуса, логически рассчитывая, что там двигатель и топливные баки.

На этот раз результат не заставил себя ждать: над кормой австрийца показался дым, а на крыше распахнулся люк. Явно команде стало неуютно под броней. Бетлинг потянулся к «максиму», доворачивая башню, чтобы встретить вылезающих танкистов достойно. При этом совершил заурядную ошибку, быть может, простительную новичку, но непозволительную опытному ветерану, тем более командиру батальона, который должен держать поле боя под надзором.

Подкравшийся сбоку и сзади танк, незамеченный ни подполковником, ни его водителем, вогнал снаряд около ленивца, пробив тонкий бортовой лист. Оглушенный грохотом и сильно ударившись головой, Бетлинг свалился вниз, чуть не заорав от пронзительной боли в раздробленной осколком ноге, которой приложился о ящик со снарядами.

Из двигательного отсека полыхнуло огнем, а в башню ударил следующий снаряд, засыпав сверху дождем из раскаленного металла. Собрав волю в кулак, танкист на руках подтянулся к пробоине и вцепился в запор люка, повернул его… Люк не открылся, перекошенный попаданием.

Ноги охватил огонь. На грани болевого шока Бетлинг нырнул в пламя, пытаясь перебраться на место водителя и выскочить в передний люк. Там, в горящем комбинезоне, он перевалился через лобовой лист. Через секунду сдетонировал ящик с пушечными выстрелами, подполковника выбросило вперед рядом с телом механика, которого настигла австрийская пулеметная очередь.

В лицо ударила вспаханная земля, а ее неожиданно свежий и такой русский аромат на миг перебил солярный гар и пороховую кислятину. Потом видение крестьянской борозды подернулось туманом. Вспомнились лица дочери, сына и почему-то жены… Может, права она была, разойдясь с ним до Сербии? На Виктора Эдуардовича опустилась ночь без запахов и звуков, коей нет конца.

Когда стихла танковая перестрелка, сербские уланы пронеслись через поле боя, настигая не успевших удрать драгун. Командир первой роты капитан Владимир Муханов, из корейских ветеранов, приказал остановить машину близ дымящегося танка комбата. Не обращая внимания на треск пулеметных патронов в боеукладке башни, он подошел к передку с открытым люком.

Несмотря на огонь, лицо Бетлинга осталось узнаваемым. Уцелели даже глаза, остановившие взгляд на чем-то неведомом, не понятном миру живых.

На поле боя чадили шесть австро-венгерских танков и девять наших. Самое меньшее четверых из русских погубил седьмой австриец, умудрившийся задним ходом выползти из общей свалки и забраться на пригорок. Оттуда он прицельно и не торопясь принялся расстреливать соперников, словно в тире, а те далеко не сразу разобрались, откуда несется смерть. Его изрешетил подкравшийся сбоку Б-2, а последний восьмой танк куда-то исчез.

Приблизительно через час накатилась вторая волна имперцев, но без бронетехники и артиллерии. Очевидно, они должны были развить успех танков и драгун, поэтому дрогнули под пулеметным и пушечным огнем, отступив.

Муханов, принявший командование батальоном, приказал стянуть к Горни-Милановацу разбитые русские танки, а также пару наиболее уцелевших австрийских. Четверо танкистов, в разной степени раненных, попали в плен. Капитан выбрал унтера с перевязанной головой и заставил того устроить экскурсию по австрийской машине.

Она, как и другая бронетехника в армии Франца-Иосифа, оказалась германской, производство концернов Крупп и Ман. Лобовой лист внушительный – целых двадцать миллиметров, остальные хилые, как и у русских танков. Способность шустро ретироваться задним ходом, не подставляя корму врагам, объяснялась просто – сзади оборудован второй пост управления.

Наибольшую зависть вызвала 75-миллиметровая пушка длиной в тридцать калибров. Каждый танк хранил в запасе десяток унитарных выстрелов со стальными болванками. Немцы и австрийцы знали, что им придется иметь дело с бронированной техникой противника, русская разведка проморгала.

Из-за поломок на длинном марше в полк от батальона вернулось всего одиннадцать Б-2бис, фактически рота. Муханов догнал своих перед выступлением на Смедеревску Паланку, где сербы должны были перекрыть железнодорожное сообщение с югом и встретиться с выступившей навстречу болгарской армией, завершив окружение австро-венгерского экспедиционного корпуса.

Русские танки приготовились к прыжку у местечка Рача, когда в сельскую избу, облюбованную Врангелем, ввалился усталый до изнеможения капитан.

– Владимир Сергеевич, на тебе лица нет. Какая-то карикатура под фуражкой. Присаживайся.

– Шутить изволите, господин полковник. Третьи сутки на ногах.

– Или на броне.

– Еще хуже. Танки наши латаные-перелатаные. Как следующую битву выдержат, не знаю. Скорей всего, лягут средь поля, как загнанные лошади.

– Сутки есть впереди, что-то там механики подлатают. Да что мы о железе. Про Бетлинга расскажи.

– Нечего говорить, ваше высокоблагородие. Нет больше Виктора Эдуардовича. В том бою он батальон правильным своим решением спас, загадал контратаковать сбоку. Против австрийских трехдюймовок наши «бэшки», что бумага. Как ни попадание – навылет. А мы их могли достать лишь вблизи, да сбоку или в корму. Вылетели за их строй, разметали драгун из пулеметов, австрийцы развернулись. И пошла свалка, стрельба в упор. Господин подполковник увлекся, сделал из врага решето, другой подкрался и с сотни метров дважды его – бах. А самый умный ганс вообще задом сбежал, въехал на горку и давай оттуда поливать. Если бы лоб в лоб стакнулись, ни один бы наш танк до них не дотянулся.

Врангель налил три стакана, один по русскому обычаю прикрыл коркой хлеба.

– Помянем.

Закусили. Посидели.

– Капитан, вы соображения о конструкции наших и германских машин запишите. Против них слабоваты «бэшки», верно?

– Так точно. Коли сербы сдержат обещание и германских штурмпанцервагенов в Россию по морю отправят, наши в Гатчине сами поймут.

– Не скажи. Описание очевидца на вес золота. Отдыхай пока. Это терпит до завтра.

Проводив подчиненного, Врангель призадумался. В конце концов, Балканская война – лишь репетиция перед большим конфликтом, хотя крови на этих «учениях» льется вдосталь. Главный штаб решил не давать сербским и болгарским союзникам самые современные наши танки, которые должны стать многочисленными и несокрушимыми. Явно недооценили прыть врага. Короткая пушка Б-3 не разгонит болванку до большой начальной скорости. Сравнительно большой калибр хорош лишь для увеличения действия фугасного снаряда. А просто нарастить длину ствола и казенника невозможно – танк слишком легкий для отдачи орудия, подобного установленному на панцере. Двадцать, а то и тридцать миллиметров брони пробьет двухдюймовая длинноствольная пушка калибров в сорок–пятьдесят… Которую, скорее всего, зарубит ГАУ, не желающее расширять перечень боеприпасов. Штатный бронебойно-фугасный снаряд калибра тридцать семь миллиметров тонкую броню берет неплохо, но никогда не взрывается, хоть плачь. Совершенствовать его артуправление также не позволит – устаревший боеприпас, от которого пора избавляться.

Стало быть, в следующую войну русские танки вступят с деревянным мечом наперевес. А ведь германцы также учтут балканский опыт, что-то изобретут новое и неприятное.

Барон вздохнул и налил еще, глядя на чарку, укрытую хлебом.

– Сербская земля тебе пухом, Виктор.

Глава четвертая

Зимняя кампания 1912—1913 годов сложилась для балканских союзников неудачно. Австро-венгерская армия смогла разбить сербские и болгарские войска, форсировавшие Дунай, остатки вернулись на южный берег. Кроме того, имперцам удалось подавить восстание боснийцев и хорватов. Тем не менее, потеряв около ста тысяч человек в котлах под Кралевом и у Белграда, армия Франца-Иосифа изрядно ослабла и вымоталась. Россия и Германия могли, но не хотели наращивать свое присутствие, так как оба императора не желали воевать между собой. Поэтому мирный договор подтвердил прежние границы. Практически война окончилась вничью, что в истории случается крайне редко.

Если по окончании корейского конфликта русские танкисты купались в лучах славы, то после неоднозначного завершения боев под Смердево и Белградом отношение к ним оказалось как минимум сдержанным, хотя без наград не обошлось. Огромное количество шишек собрал барон Врангель, раскритиковавший устройство русских бронетанковых сил. Он заявил начальнику Главного бронетракторного управления, что легкие танки сопровождения конницы и пехоты необходимо сохранить, а более мощные Б-3, не сделавшие ни единого выстрела по врагу, устарели и не отвечают потребностям будущей войны. До того Императору докладывали совершенно иное – от легких машин отказаться, Б-3 поставить в войска больше тысячи штук, а уж потом заняться вплотную обещанным сухопутным дредноутом.

Главный ответственный императорской семьи за бронетехнику великий князь Петр Николаевич, осторожно настучавший венценосному родственнику о раздрае в Военном министерстве, настоял на высочайшей аудиенции для Брусилова, получившего генерал-лейтенанта за участие в войне советником болгарского Генштаба, и Врангеля, пожалованного орденом и генерал-майорскими погонами. Награждение и повышение за службу в иностранных армиях на чужой войне – нонсенс, но Императора сие ничуть не смутило. Не впервой.

– Ваше Императорское Величество! – в присутствии посторонних великий князь всегда соблюдал дворцовый протокол. – Заслуженно отмеченные вами военачальники по опыту Балканской войны имеют совершенно другое мнение о наших танковых войсках. Однако их пожелания разбились об упорство генерала Кюи.

Государь благостно слушал, но через непродолжительное время изволил заскучать. Не имея возможности глубоко вникнуть в военную науку касательно каждого рода войск, он оценивал русскую армию и императорский флот всего по нескольким признакам. Корабли, например, по тоннажу, калибру орудий и толщине брони. Пехоту по количеству штыков, конницу – сабель, артиллерию по числу стволов и их калибру. Как докладывали Морской и Военный министры, в стране этого добра вдосталь, чтобы спать спокойно. А тут какие-то генералы-бузотеры, подстрекаемые неожиданно резвым родственником, талдычат, что пушка калибра пятьдесят миллиметров пробьет броню у противника лучше, чем орудие в семьдесят шесть миллиметров у танка Б-3.

– Ясно, господа, – заявил монарх, который уловил, что вооружения надо срочно менять, но непонятно как. – Прошу изложить письменно. И непременно мне итоги на стол, как стреляет ваша странная пушка в два дюйма.

– Слушаюсь, Ваше Императорское Величество, – поклонился Петр Николаевич.

В коридоре Зимнего дворца Врангель и Брусилов накинулись на него: как доложить результаты, ежели такого ствола в природе не существует.

– Считайте, что получили высочайшее повеление создать опытный образец и на нем проверить расчеты. Нужную бумагу подпишу.

Генералы вышли на Дворцовую площадь.

– Парадокс, господин барон, но мы двигаемся по пути Лебеденко. В обход бронетракторного управления и Главного штаба навязали идею непосредственно царю.

– Так точно, Алексей Алексеевич. Только мы-то разумное дело затеяли, с военной и инженерной точки зрения грамотное. А сколько проходимцев типа Распутина толкают Государя на всякую чушь?

– И не говорите. Однако же не нам государственную политику менять и венчаться на царствие. Посему назначаем встречу тому Романову, который рангом пониже, и едем в Гатчину.

Летняя императорская резиденция, в которой, кстати, проживала вдовствующая императрица, круглый год слышала рев моторов – танковых тринклеров и авиационных. Заслышав тонкий голос «сикорского», Врангель высунулся из авто и залюбовался парой авионов, повторявших головокружительную петлю, которую он впервые увидел в Сербии.

– Алексей Алексеевич, служба не убежит. Не откажите в просьбе – заедем к сорвиголовам.

Невысказанная догадка барона оказалась правильной. Где петля – там и ее автор.

– Здравствуйте, господин поручик.

– Уже штабс-капитан. Вы?

Авиатор обнял танкиста.

– Знакомьтесь, Алексей Алексеевич, перед вами пилот, что предупредил нас о германских панцерах. Без него бы так с ходу и вляпались.

– Пустое, не нужно преувеличивать. А у вас, Петр Николаевич, прямо-таки нюх на события. Первую петлю изволили видеть, а сейчас такое обещается, что мое циркачество меркнет. – Нестеров приблизился и чуть тише добавил: – Одно обидно, меня цивильный летчик обскакал. Представляете? Штафирка!

– В чем препятствие? – удивился Брусилов. – Ежели зрение не подводит, вижу великого князя Александра Михайловича, нашего радетеля авиации. Пусть самородка к делу пристроит.

Зять Императора и его же внучатый дядя однажды устал от питерских придворных интриг и уехал в Севастополь. Там великий князь организовал летную школу. Нетрудно догадаться, что означенное дарование также приехало с крымских берегов.

Щуплый молодой человек с тонкими чертами лица и щегольскими усиками, кои безмерно пленяют провинциальных красоток, поправил кожаную летную куртку и забрался в белый моноплан спортивного вида.

– Вы, думаю, про штопор слыхали, дорогой тезка? – спросил Нестеров, принявший роль добровольного гида. – Не считая отказов машины, большинство наших именно из-за него разбилось. За полем целое кладбище есть, с пропеллерами вместо крестов[11]. До сего дня считалось, что коли аэроплан теряет скорость и сваливается во вращении, летчику – верная смерть. Господин Арцеулов утверждает обратное.[12]

На поле прозвучали привычные для Гатчины «контакт – есть контакт» и «от винта». Авион прогрел двигатель, обдав выхлопом собравшихся, и двинулся на взлет.

– Петр Николаевич, тот подпоручик, что проспорил вам женитьбу… фамилия его из головы выпала. Он сдержал обещание?

– Увы, – на лицо Нестерова набежала тень. – Не сдержал, и нет его вины. Там и разбился. Может, и вправду летчикам не стоит жениться. Дабы вдов не плодить.

– Так рассуждать, и танкистам холостыми бегать. Помните подполковника, что со мной к вам приезжал?

– Да, хохмач. Предположил, что подпоручик на мне женится.

– Именно. Тоже остался там. И далеко не он один. От полка едва половина осталась.

– Значит, дело наше такое – рисковать. А дамам, если что, носить черные платки.

Арцеулов набирал высоту точно так же, как и Нестеров перед петлей. Но не ввел самолет в пике, а задрал нос вверх и потерял скорость.

На земле ахнули. Моноплан на миг завис, свалился хвостом вниз. Потом тяжелая носовая часть с двигателем перетянула, и он начал падение, беспорядочно вращаясь.

Зрители умолкли, напряженно всматриваясь вверх. Потом не поверили глазам. Вращение замедлилось и остановилось, авион без труда выровнялся в горизонталь и снова принялся нарезать виражи, забираясь наверх. На сей раз он свалился с вращением в противоположную сторону, справился со штопором и лихо завершил спуск, затормозив саженях в двадцати от великого князя и его окружения.

– Сумасброд! – воскликнул Нестеров. – И герой. Вы представить себе не можете, господа, сколько он летчицких жизней спас. Сейчас мой выход, но, боюсь, моя задача много скромнее.

Штабс-капитан слукавил. Он разогнал свой С-10«Б», взмыл свечой вверх, но не стал заканчивать знаменитую петлю, а опустил шасси вниз. Сделав круг, снова перевернул машину вверх брюхом, спикировал и оказался у земли, промелькнув чуть не над самыми головами.

Брусилов придержал фуражку, чуть не отправившуюся в полет вслед за аэропланом.

– Выходит, Петр Николаевич, в техническом развитии обставляют нас летуны. Я краем уха слышал про морскую базу в Галерной гавани, там тоже чудеса творят.

– Тогда больше не теряем времени. Романов нас ждет.

В мастерских при танковом полигоне первым делом в глаза бросился полуразобранный австро-германский панцер с дырками в боковой броне. Главный танковый конструктор вышел навстречу, вытирая руки тряпкой.

Он гораздо спокойнее отнесся к предложениям по переустройству Б-2 и Б-3.

– Каждая машина проектируется под некие определенные задачи. После неудачного штурма Масана вы, господа, захотели танк с более мощным фугасным снарядом орудия для обстрела земляных укреплений. Поэтому «тройка» на деле получила не пушку, а гаубицу – короткий ствол, большой угол возвышения, раздельное заряжание, сравнительно малый пороховой заряд. Вы утверждаете, что танк устарел через год после начала выпуска, не сделав ни единого выстрела по врагу. Право, досадно. Однако понимаю, что теперь нужно вооружение для борьбы с панцерами.

Романов развернул перед генералами несколько набросков.

– Начнем с возможных переделок Б-3.

– А в чем трудность просто увеличить длину ствола и дать в комплект бронебойные болванки? – вмешался Врангель.

– Увы, невозможно. Короткая трехдюймовка дает малую начальную скорость снаряда. Стало быть, отдача невелика. Установив казенник под обычный унитарный выстрел и нарастив ствол хотя бы до тридцати калибров, мы получим такой удар, что откатник не справится. Да и не в нем загвоздка. Импульс отдачи передается на башню и далее через погон на верхний броневой лист. Под новую пушку потребен совершенно другой, более прочный корпус. Больше масса – нужно новое шасси и мощный мотор. В танке это взаимосвязано.

– Понятно. Сиречь совершенно новая машина, что нам вряд ли позволят. А как со старыми узлами?

Конструктор показал набросок Б-3, но с длинной и более тонкой пушкой.

– Из разговора с вами я понял, что Император дал добро на опыты с новым калибром. ГАУ не может ослушаться высочайшего повеления, но будет всячески тормозить. Они решили – на современном поле боя не может быть калибра менее трех дюймов. Орудие Гочкиса на Б-2 считают реликтом. Но снять его и оставить «двойку» чисто пулеметной – у нее не останется вооружения против бронетехники.

– Значит, пишите заявку на создание опытового двухдюймового ствола, – отрезал Врангель. – Ежели заупрямятся, снова пойдем к Императору.

– Когда люди упрямятся, дело делается – как сырое горит. Поступим иначе. Попробую узнать, есть ли что у друзей-соперников калибра от сорока пяти до пятидесяти пяти миллиметров.

– Извините, что врываюсь в разговор специалистов с инженерным образованием. А если сделать вкладыши в трехдюймовку? Вручную выточить десяток болванок с твердым наконечником и расстрелять их с раздельным заряжанием. Как боевой образец – не пойдет.

– Для опыта по бронепробиваемости – вполне. Замечательно, Алексей Алексеевич. Полагаю, дней за десять управлюсь.

Далее Романов показал вариант сохранения орудия на танке второй серии, если калибр тридцать семь миллиметров исчезнет и уступит место двухдюймовому: ее установка в лобовом листе по типу капонирных пушек, уменьшенная и облегченная башня, в которой останется единственный пулемет.

Врангель осмотрел этот проект и покачал головой.

– Ствол даже в поднятом положении выйдет низко и выступая впереди гусениц. Коли переезжать воронку или ров более полутора метров, непременно срезом в землю вопрется. Паркетный танк.

Конструктор без особого сожаления отложил лист в сторону.

– Предвижу, подобную переделку «тройки» вы тоже забракуете.

– Не обязательно. – Брусилов с увлеченностью рассмотрел Б-3 с пулеметной башней и полевой трехдюймовкой. – Вы поставили в лобовую броню обычное орудие образца 1902 года?

– По мнению многих, она – лучшая в мире пушка в своем разряде.

– Ипполит Владимирович, это же в корне меняет дело. У танков второй серии, легких и быстрых, пулемет является главным оружием против пехоты и конницы. Из «гочкиса» башнер стреляет только по танкам да орудийным расчетам, не далее как с двух сотен шагов. А у вашей машины на первое место выходит пушка, которая бьет на версту и более. Пулемет же – чтоб вражью пехоту отогнать, коли близко подползла. Так, барон?

Генерал-майор, который вообще не приветствовал безбашенную установку танковой артиллерии, неохотно кивнул. Австрийский панцер с таким орудием издалека растрелял танки Бетлинга.

– Последний вопрос, господа танкисты. Ко мне через Военное министерство наведывались датские купцы, рьяно предлагали заменить «максимы» на «мадсены». И дешевле, и легче, и меньше места в башне занимает.

– Нет! – в один голос откликнулись генералы. Потом Врангель уточнил: – Сербская пехота это ружье-пулемет ненавидела. Всегда отказывает в самый нужный момент.

– А «льюис»?

– По надежности много лучше. Но я бы предпочел оставить «максим».

– Спасибо. Что касательно орудий, дней через десять ждите весточку. Ежели успею, сооружу деревянный макет на шасси Б-3 под пушку девятьсот второго года.

По дороге в столицу Брусилов, обдумывавший увиденное, прокомментировал это по-своему:

– Опыты с двумя дюймами нужно обязательно комиссией запротоколировать. Без инженеров артиллерийского управления толковую пушку не сделать. Так что бумаги по форме нужны и высочайшее повеление: соорудить ее в короткий срок и создать под нее выстрелы с бронебойным снарядом и осколочной гранатой.

– Смотрю я и думаю, Алексей Алексеевич, – философски заметил на это Врангель. – В нашем Отечестве успех начинаний зависит от того, что за великий князь над ним поставлен. Авиаторам я, право слово, завидую. Сандро ради них разве что лоб не разобьет. Мой тезка, Петр Николаевич, послабее, но тоже дело двигает. Флотским можно лишь сочувствовать. Ежели бы в турецкую войну не Константин Николаевич был, а последний генерал-адмирал…

– То вас бы отправили в отставку за вольнодумные речи, – немного нескладно, но резко перебил Брусилов. – У России лучшие танки и самолеты, о подводных лодках и речи нет. Чем изволите быть недовольными?

– Все-то оно так, – протянул барон. – Но медленно! Германцы куда быстрее шевелятся. И субмарины не хуже наших, хотя всего лет восемь как первую спустили на воду, и на панцер первыми поставили полевую трехдюймовку. Авиация – да, слабовата. А броненосцы разве что британцам уступят. Коли дальше так пойдет, тяжко нам с ними придется.

– Уповаю, что кайзер будет союзником, а не противником. К сожалению, барон, вы правы. Германия – самый серьезный соперник.

Рассуждения танкистов о великих князьях двумя руками поддержали бы Колчак и Сикорский. После ухода в отставку Макарова и смерти Берга уже никто не мог более убедить в чем-то Морского министра Григоровича, да и к Государю прорваться, чтобы настоять на своем. Россия продолжала по инерции строить подлодки, миноносцы, крейсера и броненосцы, но творческий запал ушел и не хотел возвращаться. Поэтому морская авиация забуксовала, а отчаявшийся пробить головой стену Колчак в свое время плюнул на межведомственные барьеры и пошел на поклон к Александру Михайловичу.

Великий князь Сандро принял под крыло Сикорского, благодаря чему иностранные аэропланы в Императорских ВВС начали вытесняться отечественными, а на Русско-Балтийском вагонном заводе появился авиационный цех. У Галерной гавани остался опытный полигон, где на сухопутные поначалу машины устанавливались поплавки. Там, например, впервые взлетел с воды первый гидросамолет Игоря Ивановича. О взлете с баржи и спуске на нее Колчак предложил временно забыть.

Их совместная мечта о многомоторном самолете, на котором не страшно ходить над морскими просторами, нашла свое сухопутное применение в громадной машине «Гранд». Более совершенный ее вариант Сикорский обозвал по-былинному: «Илья Муромец». На нем летал в Киев и обратно, ставил множественные рекорды, но до военного применения исполина было еще ох как далеко. Да и высока оказалась его цена, которую руководящий аэропланным отделом Руссо-Балта заводчик Шидловский вывел в полторы сотни тысяч рублей. Опыты с бронетракторной техникой обходились казне не в пример дешевле.

Снова выбравшись в Гатчину через две недели, Врангель с осторожностью влез в проем дощатой панели, изображавшей лобовую броню нового Б-3. Внутри ему неожиданно понравилось. Более широкий и просторный корпус, нежели у второй серии, позволил уместить трехдюймовку справа от механика-водителя. Стоя на полу боевого отделения, вполне удобно стрелять из башенного «льюиса».

– Это самая первая прикидка, – пояснил Романов. – Я рассчитываю сделать верх лобовой части сильно скошенным назад и поднять подбашенную коробку на фут. Орудие сместится вверх и назад, доступ к прицелу и казеннику получат двое. Можно чуть удлинить корпус.

– Масса возрастет, – возразил барон, перебираясь на место водителя и представляя, как управлять машиной, когда у правого уха бабахает 76-миллиметровая дура.

– Не более чем на полторы тонны. Ходовая и мотор справятся.

Потом долго и нудно обстреливали броневые листы с разных расстояний. Пушка с самодельным вкладышем пробила отвесный лист в полтора дюйма с четырехсот шагов, а дюймовый с шестисот. К сожалению, после восьмого снаряды начали занижать траекторию, а потом падать чуть не под ноги – самоделка приказала долго жить.

Штатная короткая пушка «тройки» показала себя из рук вон плохо. Во-первых, в саженный дюймовый лист на четырехсот шагах из нее попали лишь с третьей попытки, изрядно его исцарапав, но не более. Во-вторых, даже орудие Гочкиса с танка Б-2 стреляло точнее и как минимум пробивало сталь не хуже.

Обычная полевая трехдюймовка показала, что болванкой с твердым наконечником пробьет с версты лист любой толщины, которую смогут навесить на панцер в ближайшем будущем. Заполняя протокол, Романов под взглядами генералов пришел к окончательному выводу: не ограничиваться полумерами, а скорее делать танк с длинной 76-миллиметровой пушкой во вращающейся башне.

Генерал-музыкант Кюи перестал сопротивляться выходкам Врангеля и Брусилова, способных прорываться к Государю. Неожиданно легко дал себя уговорить на тракторные и артиллерийские новшества новый Военный министр генерал от кавалерии Владимир Александрович Сухомлинов. Он, в отличие от своего предшественника Редигера, считал, что новой техникой создаст видимость решительного повышения боевой силы Русской императорской армии и заслужит высочайшее одобрение своей деятельности. Когда начальник бронетракторного управления рассказал, как быстро резолюция Сухомлинова появилась на проекте переделки Б-3 и к началу работ над танком массой свыше двадцати тонн, Брусилов спросил:

– Чует душа, вы к министру зашли под самый конец дня.

Генерал Кюи понимающе улыбнулся и предложил не развивать эту тему. Собственно, что тут обсуждать – секрет полишинеля. У министра молодая жена-красавица, на тридцать два года моложе весьма спелого генерала. Вот он и бежит поскорее домой. Потому у его кабинета всегда очередь за час до убытия. Попасть на прием к министру в это время считается удачей, он ставит свою завитушку после краткого рапорта и не слишком вчитываясь. Чуть позже – нехорошо. Рискуя не успеть домой ко времени, обещанному ненаглядной Катрин, Сухомлинов предпочитает отложить бумагу до завтра, а там бабушка надвое сказала. Приласкает его Катерина Викторовна – министр радуется жизни, чертит «представляется удобоприменимым». Ежели закроется на ключ в своей спальне и не подпустит мужа – беда. Генерал придет чернее тучи, всем откажет. После обеда отойдет, предвкушая новое свидание с супругой, и можно опять беспокоить его просьбами. Так строилась военная политика огромной империи в тревожное время, когда Балканская война с очевидностью показала, что мир в Европе хрупок и недолговечен.

Глава пятая

– Разрешите, ваше высокопревосходительство?

– Давно уже просто Степан Осипович. Заходите, каперанг.

Настоящие, а не паркетные адмиралы никогда не расстаются с морем. Макаров выстроил к отставке небольшой, но весьма аккуратный особняк на Васильевском острове на самом конце Наличного переулка. Комната на втором этаже, которую хозяин именовал кают-компанией, окнами выходила на Галерную гавань, а балкон неуловимо напоминал рубочный мостик субмарины, только гораздо просторнее. Отсюда чудесно видны корабли, идущие в Неву от Кронштадта, пока Невская губа не замерзнет на зиму.

– Закурите, Александр Васильевич? Я ныне воздерживаюсь. Разве что по случаю гостей.

– Благодарю, Степан Осипович. Осмелился вас побеспокоить по важному поводу, о котором писал в письме.

– Как же, помню. Вы из тех, сделавших помесь аэроплана с лодкой, что будят старика по утрам.

– Прошу прощения.

– Пустое. Продолжайте, хотя мне трудно понять, чем отставник может быть вам полезен в таком деле.

– Был бы весьма благодарен, если вы меня выслушаете. В Морском министерстве я понимания не нашел. Потому и прошу совета. Не секрет, что война в Европе может разгореться из-за любого пустяка за какую-то неделю-полторы. Наши главные морские силы – на Балтике. Однако ныне совсем другая ситуация, нежели в войнах прошлого века, когда победу на море добыли русские подлодки, коим не было равных. У Германии, Франции и Британии огромное количество малых миноносных кораблей и минных заградителей. Не понимаю отчего, но Адмиралтейство упорно не желает видеть, что Балтийский флот может оказаться запертым и не выйдет из датских проливов, если против нас будет воевать кайзер. Южный флот расправится с Австро-Венгрией, Тихоокеанский – с германской колонией в Циндао, если японцы не опередят. И все! Северное море и сообщения с Западной Европой нам не доступны. Противостояние с Британией тоже нам не по зубам. Они засядут на своем острове, отгородятся флотом и минными полями, меж которыми будут водить свои конвои, чтобы не помереть с голоду. Нечем их достать.

Макаров пыхнул трубкой и плотнее запахнул ношеную адмиральскую шинель. С залива тянуло промозглой осенней сыростью.

– А вы убеждены, что ваши плавающие аэропланы смогут изрядно навредить врагу?

– Да! Если исполнят ту же роль, что подлодки против турок. То есть доставят торпеду к вражескому кораблю.

– Любопытно. Вы пробовали пускать торпеду с гидроплана?

– Нет. И, думается мне, пока не стоит пробовать. Взлет с воды сложнее, нежели с суши. Торпеда весит больше тридцати пудов. Для ее подъема потребен большой аэроплан вроде «Ильи Муромца». С земли же торпеду увезет одно– или двухмоторный аппарат, тихоходный, с большим удлинением крыла и мощностью мотора сил на двести пятьдесят.

Макаров огладил бороду, придающую ему сходство с Дедом Морозом.

– И далеко сей аппарат улетит, груженный торпедой?

– Увы, нет. Миль пятьдесят–сто. Этого хватит лишь для береговой обороны. Поэтому позвольте высказать крамольную идею, – каперанг чуть прищурил один глаз. – Выходит, землю надо подвезти ближе к цели.

– Вот как. Стало быть, корабль, на который может спускаться аэроплан и с него же взлетать. Неужели ни у кого в Европе или Америке до сего руки не дошли?

– К сожаленью, они часто поспевают там, где мы спим на печи. Американцы и взлетали, и спускались. Только у них опыты проходили на авионе без оружия. Я тут выборку сделал из того, что наши военные атташе присылают.

Макаров нацепил пенсне и просмотрел сообщение о взлетах с крейсеров «Бирмингем» и «Пенсильвания».

– Значит, они видят путь в том же направлении, что и вы, любезный Александр Васильевич. А не задумывались опускать и поднимать гидроаэропланы лебедкой, как в прошлом миноносные катера?

– Да, это самый простой путь. Однако я говорил о трудностях взлета с торпедой. А в свежую погоду да на волне и порожняком не шибко полетаешь. Посему задумался о некой барже саженей в пятьдесят длиной с ровным дощатым настилом, под ним – запасы бензина и касторки.

– Вы найдете смельчака, который спустится на качающуюся в волнах баржу? Впрочем, простите, в нашем Отечестве сломать голову всегда добровольцев вдосталь. Баржа – штука тихоходная по определению. Вы пробовали посадить аэроплан на такую малую полосу?

– Сложно, но можно. Сикорский С-10«В» на таком отрезке и взлетает, и спускается. Понятно, при опытном авиаторе. Американцы иначе делали. Крейсер давал тридцать два узла. Потом аэроплан уравнивал скорость и зависал над палубой. Его хватали руками матросы и опускали на настил.

Макаров усмехнулся.

– Явно на малой волне. В свежую погоду палубу мотает. Кстати, будьте любезны обождать, я вспоминаю про письмо одного молодого моряка-авиатора, он нелепо погиб… – Отставной адмирал направился внутрь «кают-компании», оставив Колчака на балконе, но скоро вернулся. – Нашел. Лев Мациевич, разбился в 1910 году. А писал он незадолго до гибели про аэропланный корабль на двадцать пять машин. Предлагал палубу на всю длину без надстроек, особую пусковую снасть для быстрого разгона и прибор для захвата шасси на пробеге. Понятно, что баржа не пойдет. Нужен легкий крейсер, способный развить хотя бы тридцать узлов. Вооружение снять, дымовые и воздушные трубы – вбок. Какой-нибудь элеватор соорудить, дабы доставать авионы из трюма.

Колчак ухватился за наброски Мациевича.

– Черт побери, он подавал заявку в Морской технический комитет еще в 1908 году! Можно было так продвинуться за пять лет.

– Нет, – грустно качнул головой адмирал. – Он политически неблагонадежный. Практически якобинец был. Оттого его с флота тихонько убрали и во Францию отправили. Почетно и от секретных дел подальше.

– То-то я как головой о стену бьюсь. Наши чиновники во мне нового Мациевича видят. Коли с авиаматкой – так непременно революционер с бомбой.

– Утрируете, Александр Васильевич. А, ладно, семь бед – один ответ. Пойдем к великому князю Александру Михайловичу. Мне он в аудиенции не откажет, и как за дела воздушные ответственный, вправе лично распорядиться, чтобы некий старый крейсер пустить не на лом, а на воздушные опыты. Не расстраивайтесь, каперанг. В восьмом году и близко не было авиона, чтобы торпеду унес. Я хоть и старый, а за новостями слежу. Всему свое время.

– Да, – ответил Колчак, прощаясь и принимая фуражку из рук слуги. – Только время у России особенное. Никогда не бывает спокойным, послевоенным. Оно всегда предвоенное, даже если не просохли чернила на прежнем мирном договоре.

Реакция Сандро удивила обоих моряков.

– Немедленно в Гатчину, господа. Если С-10 лично смогу спустить на ста шагах и взлететь оттуда, не откладывая бегу к Государю и прошу до ледостава перегнать старый корабль на переделку палубы. – Увидев недоуменные лица обоих, добавил: – Прошу не считать меня позером, я – посредственный пилот. Но речь идет об оружии, коим по плечу овладеть не только мастерам. Практическая техника должна быть доступна выпускнику офицерской школы.

«Баржа», выложенная легкими чурками, окрашенными в белый цвет, имела длину в сотню шагов и в ширину пятнадцать. Ширококрылый и тихоходный биплан С-10 легко стартовал с такой дистанции, но остановить машину на ней князю удалось лишь с третьей попытки. Первый раз он сел в «воду» саженей за пять до меток, потом перелетел и скатился с условного носа. Вылез после третьего спуска, убедился, что на этот раз остался на палубе.

– Сложно, господа. – Сандро снял шлем и подставил ноябрьскому ветру густые черные волосы. – А ежели палуба будет двигаться и качаться… Не знаю.

– Движение как раз облегчит посадку, Ваше Императорское Высочество, – осторожно вставил Колчак. – Аэроплан с кормы зайдет.

– Не знаю, – повторил князь. – Штабс-капитан, ко мне!

Нестеров взял княжеского «Сикорского» и с первого захода коснулся земли возле условного транца, остановив машину саженях в десяти от «носа».

– А хвостовой крюк попадет в зацеп. Тут мы его и поймаем, чтоб купаться не ушел, – пробасил Макаров.

Летчик покинул кабину и подбежал отчитываться князю.

– Отставить. Вы лучше мне другое скажите, Петр Николаевич. Тут господа моряки радеют о морском аэродроме таких размеров. Чтобы ближе подплыть к вражьей базе и с аэроплана торпеду скинуть. Как вам такая затея?

Штабс-капитан оглянулся на белые вешки.

– На воде труднее, понятное дело. Ваше Императорское Высочество, пусть полоса будет на десять шагов длиннее, и я согласен туда спускаться. – Подумав секунду, добавил: – А прикажете, и на эту.

Над Гатчинским летным полем повисло молчание. Сандро упорно соображал. Макаров и Колчак также не смели тревожить государева родственника. Мало ли что он обещал.

– Пока сие только опыт. За зиму настелим доски на старую лохань, подготовим пяток добровольцев, готовых садиться на почтовую марку, и вуаля. У нас есть морской аэродром, хоть и не ясно для чего нужный.

– В девятьсот седьмом я с трудом настоял, что крайне потребны корабли, способные спускать десантные танки на берег, минуя порт. Раньше едва упросил Его Императорское Величество одобрить ледокол. До этого чуть жизнь не отдал, добиваясь постройки подводных лодок и маток с миноносками. Три раза в точку попал. Так поверьте, Ваше Императорское Высочество, и в четвертый раз не ошибусь.

– Спасибо, Степан Осипович. Раз вы считаете правильным, авиаматке – быть.

На следующий день адмирал получил телеграфическое сообщение от Колчака: срочно выезжаю в Николаев для переустройства баржи под деревянный настил. Небольшую баржу узлов до двадцати сможет разогнать крейсер или эсминец, прикинул Макаров. Для начала – неплохо. А там, бог даст, от щедрот великого князя и пароход какой-нибудь объявится.

В начале декабря 1913 года капитан первого ранга Колчак, уполномоченный Морским ведомством начальствовать на строительстве и вводе в строй авиаматочного судна, прибыл в Николаев на завод «Наваль». Увиденное повергло его в уныние. Предприятие не казенное, а состоявшее во владении Петербургского международного промышленного банка, выполняло крупный заказ для Южного флота – серию эскадренных миноносцев «Беспокойный», «Дерзкий», «Гневный», «Пронзительный». Подряд на перестройку баржи, принятый заводчиками с обязанием выполнить ее к 15 марта, не слишком много значил для «Наваля».

Александр Васильевич со смесью ужаса и брезгливости увидел поднятую на кильблоки будущую авиаматку. Именно такое моряки именуют «калошами» или «корытами». Деревянный остов частично сгнил, обшивка проржавела во многих местах. Естественно, конструкторы завода, сверх меры загруженные иными заданиями, даже не начали чертить документацию на ее переделку.

Сдержав гнев, готовый перехлестнуться через край, каперанг вернулся к барже, помнившей расцвет правления предыдущего Императора, закурил и задумался. Можно засыпать министерство и Севастопольское адмиралтейство рапортами, снова беспокоить великого князя, обмолвившегося о переделке парохода или даже старого крейсера в авианесущее судно. Нужно ли? Взлет и спуск колесных аэропланов на корабли толком не освоен, а в России даже не опробован. Как ни безумно жаль стремительно уходящего времени, до лета следующего года придется доказать благоразумность данного проекта или убедиться в его порочности.

Загасив папиросу, офицер вернулся в заводоуправление и добился пересмотра договора. Все усложняющие детали – долой. Нужно сделать только ремонт корпуса, приспособы для размещения в трюме бочек с бензином, маслом и запасных частей. Поверх бортов укрепляется дощатый настил длиной двести футов и шириной двадцать пять футов. В носовой трети подъем – пусть самолет отрывается от палубы под углом восемь-девять градусов. Колчак отказался от постановки крана для извлечения гидропланов из воды, элеватора для трюмных грузов, зато добился вписания в контракт разорительных штрафов при опоздании с заданием. Пообещав регулярные визиты, он поехал в летную школу.

Детище великого князя Александра Михайловича как раз переехало с неудобной площадки в самом городе на север, за речку Кача. Наряду с упражнениями на колесных бипланах Сикорского севастопольские пилоты начали тренировки на летающих лодках Кертиса.

Приняв рекомендательное письмо великого князя, равное приказу выполнить порученное ценой жизни, Константин Арцеулов, прославленный покоритель штопора и инструктор школы, задал Колчаку единственный вопрос:

– Александр Васильевич! Перед тем как строить авиаматку и отбирать добровольцев к спуску на нее, вы сами хоть раз летали над морем?

– К стыду своему признаюсь – нет. Раз только на «Илье Муромце» пассажиром поднимался, над Гатчиной.

– Не то, совсем не то. Не побрезгуете попробовать? Только быстро, зимний день короток.

На летном поле инструктор проверил меховую амуницию пассажира, повторил строгий наказ ничего не трогать в кабине.

– Вы рассматриваете палубу идущего парохода как идеальную двигающуюся плоскость. Так вот, мало того, что судно качается. Дым из трубы, ветряные завихрения вокруг мачт и труб изрядно влияют на полет. Знаю-знаю, Его Императорское Высочество писал о буксируемой барже. Но это – опытовое судно, верно? Для морской авиации требуется самоходная матка. Я зайду с кормы на пароход, а вы глядите и представляйте себя в роли пилота, которому нужно попасть на его палубу и удержаться. Иначе – смерть. Поехали-с!

Когда натужно тарахтящий биплан отвалил версты три за запад от побережья, каперанг, не причислявший себя к любителям праздновать труса, ощутил легкий нервический озноб. Берег остался за спиной, перед носом через прозрачный круг пропеллера до горизонта виднеется суровое зимнее море в пенистых волнах, в которых мелькали отдельные льдины. Как ни благонадежен мотор завода Фрезе, при отказе самолет непременно свалится в воду. И – о’ревуар.

Колчак оглянулся. Лицо Арцеулова за прозрачным козырьком, в маске и очках ничего не выражает. Что делает этот странный человек? Скорей всего – просто пугает новичка.

Набрав полверсты высоты, С-10 накренил крыло влево и заложил вираж в сторону Севастополя. Там инструктор выбрал крупный пароход, взявший курс на Босфор, облетел его по кругу, потом зашел назад и прицелился ему в корму, словно стараясь притереть машину на коротенький квартердек перед палубной надстройкой.

Не известно, что подумали матросы с греческого сухогруза, увидавшие русский аэроплан, норовивший таранить их судно. Колчак попробовал вообразить себя в военной машине, под брюхом которой висит торпеда калибром четырнадцать дюймов.

Гул мотора превратился в стрекотание – Арцеулов сбросил газ. Очевидно, что скорость аэроплана не намного выше таковой у судна, набравшего не менее двадцати узлов. И все равно, грек кажется черточкой на море, хоть и втрое длиннее оставленной в Николаеве баржи.

В сотне саженей от кормы Александр Васильевич мысленно бросил торпеду. Если заходить с задней проекции, цель мала. А ежели чуть сбоку – промахнуться сложно. Только в эту минуту по аэроплану будут стрелять пулеметы и винтовки, какие только найдутся на борту.

Свободный пятак на корме промелькнул за секунду, когда самолет подбросило вверх и швырнуло в сторону. Колчак судорожно схватился руками за стенки кабины, ощутив, с каким трудом пилот поймал управляемость, или, как говорят летчики – рулевание. Арцеулов задержал машину над самыми верхушками волн и как ни в чем не бывало отправился на второй заход. На этот раз взял чуть правее, пронзив черное облако из дымовой трубы. Самолет снова подбросило и уронило, но иначе. Каперанг понял, что хотел ему показать инструктор – восходящие потоки от машинного тепла и вихри от труб и мачт непредсказуемы.

Когда «Сикорский» зарулил, наконец, к стоянке на Качинском летном поле, Александр Васильевич взмок так, будто не пассажиром летал, а крутил винт наперегонки с мотором.

– Добро пожаловать в морскую авиацию, ваше высокоблагородие! – Арцеулов поднял очки на лоб. – Понравилось?

– Изумительно! Но больше пока не хочется. У вас чего-нибудь крепкого не найдется? Нервишки успокоить.

Общий зал, где столовались инструкторы и немногочисленные курсанты, служащие школы именовали «кубрик». Колчаку Качинское заведение казалось странной смесью морского, армейского и цивильного. Обучаются в первую голову пилоты для императорской армии, все они корнеты или поручики. Многие летают над морем на гидросамолетах, стало быть – морская авиация. А большинство инструкторов цивильные до мозга костей, тот же Арцеулов. Школа плоть от плоти своего эксцентричного основателя – Александра Михайловича.

– Говорите, баржа только к весне поспеет, – протянул симпатичный жгучий грек, летчик-инструктор Дмитрий Георгиевич Андреади. – Выходит, нужно подобрать четыре-пять добровольцев, чтоб за зиму учились взлетать и спускаться на таком пятаке.

– Взлететь – дело нехитрое, – отметил Арцеулов. – Эсминец или крейсер потянет баржу узлах на двадцати против ветра, на разбег и половины той длины хватит. Вопрос в спуске.

– Ваше здоровье, господа! – Коньяк приятно согрел горло, застуженное в полете. Нанизав на вилку грибочек, каперанг озвучил пришедшие после полета мысли. – Полагаю, на носу нужно нечто вроде рыбацкой сети. Если палубы малость не хватит, аэроплан о нее остановится, пусть с повреждениями. И пилоту не придется купаться. А касательно воздушных потоков от труб, самоходная матка мне представляется чем-то подобной на черноморские поповки – дымовые трубы разнести в стороны относительно диаметральной плоскости на островных наростах в миделе.

– На какую ширину? Простите нас, сухопутных, но поповки в Крыму до сих пор – символ нелепицы. Размах верхнего крыла у одномоторных машин – до сорока пяти футов. Чтобы они не ломали планы о трубы, дайте зазор с каждой стороны еще футов по десять.

– Получится плавучий крест. А чтоб острова в воду не макались, их придется спонсонами подпереть. – Колчак быстро исчеркал салфетку карандашом. – Странное сооружение. Надеюсь, как налетаемся с баржи, нам позволят переделку крупного, остойчивого корабля.

Начальник школы Виктор Владимирович Дыбовский подал здравую идею.

– Если нужна самоходная авиаматка малых размеров, поставьте на нее тринклеры от подводных лодок, сил на тысячу. Глядишь, узлов десять-пятнадцать она и даст. Тринклерам, как и бензомоторам, высокая дымовая труба ни к чему.

Четвертый участник застолья инструктор Ефимов увел разговор в неожиданную сторону.

– Господа, слова «самоходная матка» вам действительно по душе? Мне давеча друг-медик разное забавное про дамское тело рассказывал. По науке, матка – как раз та часть тела, пардон, коим женщина решительно от нас отличается. А с приставкой «самоходная» звучит вообще, гм, сатирически.

– Действительно, – смутился Колчак. – Пожалуй, летчики, сверху на мир смотрящие, видят женщин под необычным углом. Хоть и не снизу, где это… Куда мы их любим. Выходит, господа, нужно придумать таким кораблям пристойное название. Чтобы не зубоскалили.

– Аэропланоносец. Нет, длинно и иностранно. Самолетоносец. Все одно не так. – Дыбовский развел руками, показывая – словотворчество не его сильная сторона.

– Авианосец. Коротко и ясно, – окрестил Арцеулов пока не существующие в природе корабли.

Пока Колчак метался меж Николаевым и Качей, упражнения на взлет-спуск с предельно короткой полосы курсанты школы взялись осваивать полным составом. Не каждому из них служить на авианосце, но такие экзерсисы точно не во вред. Неизвестно, какие летные поля будут на войне.

По весне командующий флотом адмирал Эбергард с недоумением разглядел плавучее недоразумение, которое приволок буксир из Николаева. Низкая и потому вряд ли мореходная баржа, укрытая выступающей со всех сторон деревянной площадкой, никак не смотрелась надеждой морской авиации и будущей грозой линкоров.

На барже суетился Колчак. С пришвартованного к ней лихтера сгружались бочки с топливом, маслом и водой, мешки с песком, канаты и куча других странных принадлежностей, со списком которых каперанг замучил Севастопольское адмиралтейство.

Окончив надзор за погрузкой, Александр Васильевич спрыгнул на разъездной катер и помчался докладывать Эбергарду о готовности, словно адмирал был зачинателем опытов с аэропланами. На самом деле Колчак хотел тем самым напомнить командующему об обещании дать быстроходный корабль, как то предписало Морское ведомство.

Адмирал против приказа идти не мог, однако и не слишком радел. Поэтому выделенный эсминец «Гневный», вернувшийся с приемо-сдаточного похода, дней десять простоял, пока мастера с «Наваля» устраняли заводские недочеты. Потом испортилась погода, и «Гневный» отчалил без баржи. А когда через день развиднелось, адмирал развел руками – дескать, на рейдах Севастополя подходящих кораблей нет. Не разводить же по таким пустякам пары на линейном броненосце.

Колчак не выдержал и отправил телеграмму Александру Михайловичу, рискуя до конца жизни получить нелестную репутацию кляузника. Неизвестно, что высказал Морской министр командующему флотом, но буквально через пару часов к каперангу попал миноносец в полное его распоряжение.

Обрадованный Колчак схватил телефонную трубку, приказал барышне соединить его с Дыбовским, а затем помчался к стоянке миноносцев. Увидев, чем именно осчастливил его Эбергард, Александр Васильевич схватился за сердце.

Пародия на боевой корабль даже имени не имела. Так, миноносец №273, ровесник баржи, а по размерам – куда меньше. И выглядел он до крайности уставшим от жизни. Начальствовал на нем немолодой мичман с признаками застарелого пьяницы. Таких жалеют, дают выслужиться до пенсиона и ссылают на подобные калоши, где невозможно флоту причинить ущерб.

Командир плавучего недоразумения, выказывающий не больше радости, нежели адмирал, поведал, что в далекие юные годы миноносец разгонялся до двадцати узлов. Ныне, рискуя котел взорвать, не даст более пятнадцати.

Команда подобралась под стать командиру – разболтанные, хамоватые и отвратительно революционные, к тому же некомплект пять человек. Привыкший к относительному порядку на Балтике, Колчак взирал на них с изумлением. Если в Севастополе такие командиры, от адмирала до мичмана, у России просто нет здесь флота!

Как бы то ни было, реликт прошлого века вытянул баржу в открытое море. Каперанг не решился перебраться на нее. Он остался на военно-морском безобразии, чтобы хоть как-то сохранить над ним управление.

Десяток матросов, отныне приписанных к «авианосцу», солдаты, офицеры и инструкторы Качинской школы колдовали вокруг С-10, ждущего своей участи на корме баржи. Колчак определил направление ветра, ровного, но не слишком сильного в этот день, и флажками дал отмашку о готовности к взлету.

Если опрометчиво верить показаниям лага линкора №273, тандем тянулся со скоростью порядка десяти узлов. Говорят, летчики в Европе с орудийных башен взлетают, если дать тридцать-тридцать пять узлов. Куда там!

По уговору первым в кабину залез Андреади. Стоя на корме и стараясь не испачкаться о грязный леер, Александр Васильевич смотрел, как завелся мотор, заклубились дымки выхлопа. В каждую плоскость, или, как любят говорить авиаторы, в план, вцепилось человека четыре. Круг винта стал практически прозрачным, а вой движка поднялся до самых высоких нот… Отпущенный командой, «сикорский» оторвался от досок, преодолев чуть больше половины палубы, сразу чуть принял в сторону, обойдя буксир. «Ура!» – донеслось с баржи. Колчак с удивлением услышал «ура» и на миноносце. Может, не все пропало?

Биплан выписал круг, потом второй, прогудел над сцепкой. На барже началась лихорадочная возня. В носу как нелепое ветрило натянулась рыбацкая сеть. У бортов появились мешки, соединенные тросами, перетянутыми поперек настила. Команда собралась в центре площадки в готовности хоть руками ловить самолет, коли он не впишется в «аэродром».

Андреади удалился версты на полторы, развернулся и зашел на спуск. Колчак натурально перестал дышать. За секунду до сближения с баржей утих звук мотора. Аппарат запрыгал по палубе, опасно приближаясь к правому борту, запутался стойками шасси в веревках с мешками и остановился.

Тут однократным «ура» не обошлось. Дмитрия выволокли из кабины и начали качать, подбрасывая и рискуя уронить за борт, подвергнув купанию, которого он только что избежал. Потом появилась тренога с фотографической камерой, пилот стал у крыла, картинно выгнув руку, летчики и инструкторы сели у его ног.

Колчак собрался дать распоряжение на возврат к Севастопольскому рейду, но увидел яростное махание флажками. Движения не предусмотрены морской азбукой, но без того ясно – качинцам неймется взлететь второй раз.

В бинокль каперанг узнал Арцеулова, одевающего летный шлем. Тот выполнил упражнение даже увереннее, чем Андреади. По пути назад «сикорский» взлетел в третий раз и лег на курс к летному полю. Этого не было в задуманном, но Колчак одобрил замысел летунов: там аппарат в большей безопасности, нежели на палубе. А переправить его на доски проще отныне своим ходом, нежели лебедками.

Александр Васильевич вернулся на мостик. Мичман исчез, место вахтенного офицера занял боцман, за штурвалом – матрос второй статьи.

– Где командир?

– Так что отметить они изволили, ваше высокоблагородие, – несколько злорадно отрапортовал боцман. – Повод знатный. Отдыхают.

– Ну и хрен на него, – негромко ругнулся Колчак, приблизился к переговорным трубам и прокричал, чтобы услышали по всему кораблю: – Братцы! Моряки России! Сегодня впервые на нашем флоте аэроплан спустился на движущееся судно и взлетел с него. Благодарю за службу!

Затурканные и озлобленные матросы, годами не слышавшие доброго слова, толком не помнили уставной ответ. Из труб донеслось «ура» и неразборчивое «…вашвысобродь».

У самых причальных бочек боцман неловко обратился:

– Господина мичмана, как обычно, ваше высокоблагородие?

– Что, обычно?

– Домой. Они завсегда с корабля сами сходить не могут.

– Вам самим не противно? Вы – моряк Русского императорского флота, защитник отечества, а вместо службы ищете извозчика, чтобы отвезти домой пьяную рвань.

– Складно говорите, ваше высокоблагородие. Красиво. Да только куда нам? Здесь кругом так. Слово пытались замолвить начальнику миноносного отряда, у него один сказ – обращайтесь к своему командиру. А тот, кроме стакана, ничего знать не хочет. Вот и говорят агитаторы – пока народ не возьмет власть на флоте, порядку не будет.

Боцман смотрел открыто, но не нагловато, а грустно, словно с пониманием, что в дыру хуже, чем №273, его не сошлют.

– Не буду обещать того, чего не могу. А и оставлять так негоже. На берегу сдаем мичмана патрулю, я пишу рапорт на имя начальника Морского штаба. – Уловив изумление в глазах боцмана и рулевого, Колчак снизошел до объяснения: – Я не подчиняюсь Эбергарду, потому и рапортовать ему не обязан. Скрывать от Адмиралтейства, какое здесь болото творится, не имею права.

– Спишут на берег нашего убогого, – заметил матрос, а капитан первого ранга вздрогнул от того, как величает экипаж своего командира перед старшим по званию. – Нового пришлют, не лучше. Ваше высокоблагородие, на эсминце два офицера положено.

И как к этому отнестись?

Не мое это дело – плетью обуха не перешибу! Так сказал осторожный внутренний голос, воспитанный в морали строгого подчинения в адмиралтейских коридорах. Здесь куча адмиралов, над ними штаб и Морской министр. Наведение порядка на Южном флоте – их обязанность.

Если ничего не сделаешь, ты – подлец, хладнокровно возразила совесть.

– Братцы, есть одна мысль. Только не подведите. На показ взлетов-спусков на барже ожидаю большое начальство из Санкт-Петербурга. Им заявить могу, что для буксировки мне только №273 подойдет. И обязательно та же команда. Привыкли, притерлись, мол. Но чур, этот музей должен блестеть, что с завода. Уяснили?

Матрос глянул на боцмана, который, похоже, имел уважение на лоханке.

– Так точно, сделаем, ваше высокоблагородие. Шепните нам за двое суток. – Он вытер мазок грязи с ладони и пояснил: – Раньше никак. Нас весь Севастополь поднимет на смех, коль мы шаланду без повода драить начнем.

– Как тебя звать-то?

– Василий Шмидт, ваше высокоблагородие.

– Уж не Петрович ли?

– Так точно.

– Сын лейтенанта Шмидта?!

– Обижаете, ваше высокоблагородие. Как в Севастополе – так его сын.

Моряк улыбнулся щербатой улыбкой, украшенной отсутствием части зубов. То ли рукоприкладство, то ли внутренние дела команды. Колчак решил столь глубоко не копать.

Глава шестая

В прежние времена императорское семейство предпочитало лично командовать флотом. Больше полувека генерал-адмиралами были ближайшие родственники царя. Не то чтобы гениальные полководцы или административные таланты, но все же. К 1914 году количество великих князей разрослось до неприличия, основательно нагружая казну своим содержанием, а флотом руководил обычный адмирал. Тоже не из мещанского сословия, но не царских кровей. И на высоких армейских постах Романовых осталось не слишком много.

На фоне этого удаленный от Петербургского кормила власти и неизбалованный Севастополь встречал Александра Михайловича с торжественностью, достойной высочайшего визита. Главное, теперь с телеграммы о выезде гостей из столицы и до их прибытия проходит лишь двое суток – столько надо «Илье Муромцу», чтобы долететь до Крыма с промежуточным спуском в Москве.

На торжественные смотрины Черноморского детища Эбергард выкатил крейсер в сопровождении новейших эсминцев, из кожи вон выпрыгивая, дабы показать свою роль в техническом росте флота. Жаль не было рядом Арцеулова, не только летчика, но и известного художника. Он запечатлел бы непередаваемую мину адмирала, когда тот услышал, что для опытов потребна исключительно лохань №273 и ее экипаж с боцманом Шмидтом во главе. «Муромец» с великим князем на подлете, на древнем миноносце не успеть и палубу протереть…

Редкие комиссии из Санкт-Петербурга обычно посещают линейные броненосцы, где хорошо накормленные по такому случаю матросы выстраиваются на выдраенном баке, дрессированно хором орут положенное и тем самым показывают молодцеватость и преданность флоту. Вглубь трюмов и тем более в малые корабли лазить считается некомильфо.

Прямо перед посещением великого князя с поезда сошли капитан-лейтенанты и кавторанги из питерского Адмиралтейства, прочитавшие донесение (или донос?) Колчака, потому совсем не ленящиеся проникнуть в те самые неприглядные места. А для командующего флотом наступили тревожные дни.

Началось с недоуменного выражения на лице Его Императорского Высочества, а также генералов и адмиралов свиты, когда они узрели, какое убожество отряжено для буксировки баржи. Александр Михайлович заявил, что коли опыт удачен на этом, извините, приборе, то тем паче удастся с новым кораблем. Князь бесстрашно ступил на палубу миноносца, надраенную от души. Но никакой чисткой и подкраской старую ворону не превратить в молодого сокола.

В море вышла странная эскадра. Новейшие корабли окружили древнюю баржу и буксир.

В этот раз первым летел Арцеулов. Он поднялся с поля авиашколы, описал круг над кораблями и аккуратно застыл в центре палубы, воткнувшись в мешки.

– Так уверенно получается, Александр Владимирович. Аж у самого руки чешутся попробовать.

– Простите – рано, Ваше Императорское Высочество. У меня список рекламаций да улучшений на три листа.

– Вот как? Несите сюда, удивите.

Колчак обернулся. Неполный экипаж при деле, послать некого. Он торопливо кинулся по трапику к единственной каюте, которую раньше занимал пьяница-мичман. У каюты ошивался матрос, стоявший рулевым в прошлый поход, а дверь оказалась запертой.

– Виноват, вашвысокбродь… Так что там боцманат заперт.

– Что за чушь вы несете?

– Он это… бомбу принес, как про их Высочество услыхал. Ну, мы его связали пока.

Колчак схватил матроса за грудки.

– Как вы смеете! Думаете – я вас покрывать буду?

– Никак нет. А только не хотели вас выставлять перед адмиралами, коли вы за нас поручились. Вернемся в Севастополь – решайте по совести.

У каперанга голова кругом пошла. Что прикажете делать с такими экипажами? А Морское министерство и виду не подает, что на кораблях сплошь бунтовщики.

– Открой. Документы возьму. На берегу сдам его под арест.

В каюте действительно покоился здоровенный матрос, спеленатый веревками и с кляпом во рту. Ненавидяще вращающиеся глазки показали, что тот жив, здоров и не задохся от портянки.

Колчак выбежал наверх, стараясь скрыть чувства, и протянул князю свои наброски. Тем временем аэроплан снова приготовили к запуску, убрав мешки и сеть.

Наблюдая картину взлета с палубы далеко не первый раз, Александр Васильевич даже несколько расслабился. Понятно, что морские полеты опасны и трудны. Но придет время – наработается опыт. Машины станут надежнее…

Может, он сглазил? Взлетевший было «сикорский» зачихал мотором, перемахнул через нос баржи, упал на буксирный канат, перевернулся и исчез под ее форштевнем.

Колчак бросился на мостик с криками «Стоп, машина!» и «Человек за бортом». С эскортирующего эсминца также спустили шлюпки. Обломки планов и какие-то куски фюзеляжа всплыли потом за кормой баржи. Тело Андреади обнаружить не удалось.

Александр Михайлович до причальных бочек держал фуражку в руках, обнажив голову.

– Знайте, Александр Васильевич. Сегодня третий случай, когда пилот погибает прямо на моих глазах. Секунду назад не о чем беспокоиться, бум – и нет человека. Жестоко об этом говорить, но я имею право, так как летаю сам. Мы, летчики, нарочно выбираем риск. Не ищем смерти и не играем с ней. Просто знаем, что без смертей товарищей и без риска собственной жизнью небо не покорим. Поэтому приказываю не винить себя. Слышите, господин капитан первого ранга? Это – приказ!

На следующее утро великий князь велел собрать адмиралов, командиров находящихся в Севастополе и Балаклаве кораблей, а также армейских и флотских частей. Он зачитал краткие первоначальные выводы петербургской комиссии. По правде говоря – весьма неутешительные.

– От имени Его Императорского Величества объявляю об отстранении адмирала Эбергарда от должности командующего флотом. Господа, позвольте представить вам нового командующего – контр-адмирала Владимира Васильевича Колчака. – Князь обернулся к нему, по-прежнему облеченному в форму капитана первого ранга. Казалась, даже длинный нос, доставшийся по наследству от османского предка Колчак-паши, у того обвис. Тяжело переживал вчерашнее, а тут… Александр Михайлович меж тем продолжал, словно отвечая на едва слышный ропот, зародившийся в рядах севастопольских офицеров: – Вчера нас постигла трагедия. Однако новый командир флота показал себя с наилучшей стороны. Благодаря его усердию морская авиация получила новые возможности, которых нет ни у наших противников, ни союзников. А риск всегда неизбежен. Надеюсь, на новом поприще вы также отлично справитесь и морской авиации по-прежнему будете уделять время.

Колчак пробормотал слова благодарности и поймал на себе недоброжелательные взгляды. Как же-с, наябедничал, подсидел старого адмирала, теперь торжествуй, питерский карьерист. Но таких оказалось меньшинство. Капитаны, особенно молодые, смотрели с надеждой. Ни для кого не секрет, война на носу, не в этом году, так в следующем. Быть может, новый начальник успеет хоть какой-то порядок навести.

В мае Николаевский судостроительный завод получил подряд на переделку двух барж длиной двести пятьдесят футов под тринклерную машинную установку общей мощностью две тысячи лошадиных сил и перестройку крейсера с превращением его в авианесущий корабль путем снятия кормовой башни и надстроек до дымовых труб. Русско-Балтийский вагонный завод озадачился выпуском палубного биплана Сикорского С-16 с пулеметным вооружением. Из Британии поступило сообщение о принятии на вооружение гидросамолета «Шорт-184» с мотором в 225 лошадиных сил, вооруженного торпедой и пулеметом «люис». Англичане предложили поставку «шортов» или их лицензионное производство в России. Удачный образец летающей лодки, никак не хуже аппарата Кертиса, предложил русский инженер Григорович. Так или иначе, к расчетному сроку начала войны с Германией в 1915 году Отечество получало реальную военно-морскую авиацию.

К означенной дате – лето 1915 года – готовились и сухопутные войска. Расквартированные по западной границе части получили восемьсот танков Б-3, из них только сотня старого образца, с короткой трехдюймовой пушкой. Остальные, оснащенные 51-миллиметровым орудием, стали основным средним танком Р.И.А. Сверх того, появился подкласс самоходных орудий, у которых длинная трехдюймовка поместилась на лобовом листе.

Легкие машины второй серии, более надежные и удобные, нежели воевавшие в Корее и в Сербии, сохранили пушку Гочкиса. Как ни странно, то – заслуга авиаторов. Великий князь Александр Михайлович настоял, что орудие калибром 37 мм необходимо для эскадры бомбардировщиков «Илья Муромец». Посему пушки и боеприпасы к ним остались на вооружении и в контрактных подрядах для военных заводов, несмотря на упорную неприязнь главных артиллеристов к малому калибру.

Ипполит Романов получил, наконец, от завода Фрезе первые трехсотсильные бензиновые двигатели с усовершенствованной трансмиссией, что позволило сдвинуть с мертвой точки работу над тяжелым хорошо бронированным танком с трехдюймовым орудием во вращающейся башне. К лету 1914 года появились эскизы и деревянный макет.

Танк сохранил обычную компоновку: мотор и топливные баки в корме, трансмиссия впереди, боевое отделение в центре. Цельнолитая башня выросла, приняв сразу трех человек экипажа – командира, наводчика и заряжающего. Для ее поворота впервые применен гидропривод. В отделении управления разместились механик-водитель и пулеметчик.

Столь увесистая машина потребовала изрядного изменения ходовой части. Ширина траков выросла до полуметра. Вместо тележек с рессорами появились мощные опорные катки большого диаметра на торсионах, по пять с каждой стороны, а поддерживающие ролики исчезли. Лобовая броня получила наклон назад. У каждого члена экипажа ныне отдельный люк в верхнем листе башни или корпуса.[13]

Танк вышел совершенно революционный и потому весьма сырой. Действующий образец ожидался не ранее 1915 года. Бронетракторное управление полагало до начала войны получить его в войска. Но история распорядилась иначе.

Эпилог

– Николай Романович Брилинг, тридцати семи лет, из дворян, главный инженер Балтийского моторного завода «Фрезе», вы задержаны в связи с предумышленным убийством подданного Германской империи Джонатана фон Рейнсмана и товарища управляющего петербургским филиалом предприятия «Нобель. Русский Дизель» Иоганна Тернуда, случившимся 10 июня сего года в инженерной мастерской означенного завода «Фрезе».

Слова полицейского чиновника упали с неумолимостью гильотины. Десять лет назад молодой эсер Брилинг наверняка бы произнес в ответ пламенную речь про сатрапов и душителей свободы.

Ныне он повзрослел и перевидал в жизни всякого. А еще помнил, на что способен худой высокий старик с неизменной сигарой в углу рта. Поэтому, когда от нечаянного резкого движения гостя под полой сюртука обнаружилась рукоять револьвера, Николай отбросил колебания. Нет сомнений, перед ним тот самый молодчик, что в 1902 году застрелил Тринклера, не пожелавшего загубить русские моторы в угоду Дизелю и Нобелю. С тем ли субъектом на пару он шантажировал бедного Густава двенадцать лет назад, неведомо. Однако предложение их – гнусное и подлое. Пара мерзавцев пожелали остановить моторный прогресс в России, отдать им чертежи новейших механизмов и сманить Николая в Германию.

В 1904 году небогатый и неизвестный инженер, только из Германии вернувшийся и с подозрением относящийся к моторостроению на Родине, наверняка бы иначе отнесся к идее продать изобретения и снова отправиться в Берлин за приличную мзду. Только за десять лет многое изменилось, и в первую очередь он сам.

Брилинг, не воинственный по природе своей, вдруг отчетливо вспомнил январский морозный день, храпящую от быстрой скачки гвардейскую лошадь и образцового красавца-офицера, заносящего палаш над Васькой Менделеевым. В жизни случаются времена, когда нельзя раздумывать, а нужно действовать немедля. Тем более отставной германский адмирал даже не думает скрывать подлинное имя. Он уверен, что ему все сойдет с рук, как и двенадцать лет назад. Откуда уверенность – от револьвера на поясе, капитала в банке или Кайзера за спиной?

– Не уверен, господа, что могу сразу ответить на ваши предложения. Хотя, признаюсь, они заманчивые, и весьма. Осмелюсь показать вам одну задумку, неприменимую в России из-за ее отсталости. Коли вас заинтересует, можем договориться.

С этими словами Николай начал рыться по столам, изображая рассеянность, простительную талантам. Пожилой толстяк спокойно ждал. Однако Рейнсман напрягся, что не укрылось от инженера.

– Вот! – торжествующе произнес Брилинг, которому ощущение смертельной опасности прибавило артистического дара. Он поднял над столешницей ничего не значащую бумажку. – Особая система подачи топлива в цилиндр.

Вытаскивая второй лист, уронил связку ключей, грохот которых скрыл звук взводимого курка.

– Простите мою неловкость, господа. Вечно некогда навести порядок в бумагах.

Николай выстрелил в адмирала через третий лист, ударил по курку и снова нажал на спуск, опередив жертву на долю секунды. Джон-Малыш, верно, промазал впервые за долгую бандитско-морскую карьеру, что не мудрено, когда в груди сидит пуля, а вторая разрывает гортань.

– Вы… вы ответите! – пробормотал посланец Нобеля, с ужасом глядя на упавшее тело, разрешив тем самым последние колебания Брилинга. Все-таки безоружного убивать неприятно.

Петр Александрович Фрезе, с легким испугом косясь на потек крови из-под закрытой двери в конструкторскую, осторожно обратился к полицейскому.

– Позвольте выступить поручителем господина Брилинга. Я – человек обеспеченный, благонадежный, имею имущество, чтобы ответить.

– Никак не могу-с, – отмахнулся дознаватель. – Пусть господин следователь решают – держать под стражей али выпустить под залог. Слишком, знаете ли, тяжкое деяние, по Уложению о наказаниях выходит на лишение прав и состояний. Так что выпускать не в моем праве.

– Петр Александрович, лучше адвоката найдите мне опытного. Без него никаких показаний не дам и не подпишу.

– А это вы, право, зря, – нахмурился гладкий господин из сыскного департамента. – Быть может, разобрались бы на месте, не стали бы дела городить.

Брилинг упрямо качнул головой. Верить в полицейские сказки – верный путь в острог. Два трупа, один из которых иностранного подданства, порождают слишком громкое дело, чтобы его замять, «разобравшись на месте».

Задержанного увели. Директор завода, не теряя времени на присяжных поверенных, помчался за покровительством к совсем другим людям.

На следующий день в присутствии судебного следователя титулярного советника Владимира Павловича Вознесенского в анатомический театр зашел пожилой моряк в форме капитана второго ранга с темным лицом и седыми курчавыми волосами на мелко трясущейся голове. Служитель откинул простыню с длинного худого тела.

Мулат постоял с минуту.

– Вы видели ранее усопшего? – нетерпеливо дернулся следователь, которого чрезмерное внимание к данному делу до крайности раздражало.

– Так точно. – Моряк положил руку на лоб покойнику. – Вот и свиделись, Джон.

– Кто это?

– Бывший капитан русской подводной лодки «Щука» Джон Рейнс. – Увидев, с какой миной недоверия судейский заполняет протокол опознания, он добавил: – Лет сорок назад я по его приказу сбросил в Финский залив великого князя Константина Николаевича, генерал-адмирала русского флота.

– Этот бред в протокол заносить не буду, – тихо пробормотал следователь. Он сунул подводнику бумагу и перо. – Опознан как Джон Рейнс, бывший офицер подплава. Подпишите здесь, будьте любезны.

Вернувшись к себе, он застал посетителя совершенно не из тех, кого можно заставить ждать или которому в чем-то отказывать, ссылаясь на дурацкие запреты Устава уголовного судопроизводства.

– Простите, Ваше Императорское Высочество, обвиняемый в полицейском участке и подлежит препровождению в тюрьму до суда.

Получив в ответ молчание и иронический взгляд, Вознесенский торопливо бросился к телефону, накричал на барышню за нерасторопность и объяснил подошедшему к аппарату полицейскому чину, что, ежели Брилинг не будет сей же час доставлен в здание суда, быть начальнику полиции городовым. Осунувшийся после бессонной ночи и всклокоченный инженер появился под августейшими очами настолько быстро, что, казалось, полицейский участок находился в соседнем здании с судебным установлением.

– Николай Романович, с вами изволят беседовать Его Императорское Высочество, великий князь Петр Николаевич, – торопливо пробормотал следователь, в душе проклиная себя, что в тот день не сказался больным.

А Брилинга раздирали другие чувства. Понятно, что Фрезе не к стряпчему побежал, а запросил защиты у покровителя Главного инженерного и Главного бронетракторного управлений Военного министерства. Совсем недавно бывший эсер метался в сомнениях – прикончить ли великого князя заодно с царем во время показушных испытаний танка в Гатчине или в живых оставить. Лет десять назад не принял бы руку помощи ни у кого из правящей семьи, даже срываясь в пропасть на камни. Почему же сейчас совсем не против, если родственник Николая Кровавого вытащит его из тюрьмы? Повзрослел, поумнел или, что гораздо хуже, изменил себе и своим убеждениям?

– Николай Романович! – прервал его терзанья великий князь. – Расскажите, как погибли те двое в вашей конторе?

Обвиняемый покосился на холуйское лицо титулярного советника и решился уцепиться за брошенный спасательный круг.

– Ко мне зашли двое пожилых людей, по описанию как две капли воды похожих на убийц Густава Тринклера в 1902 году, отказавшегося загубить русские моторы в угоду германскому изобретателю Дизелю и русскому заводчику Нобелю. Мне предложили саботаж, а затем переезд в Германию, обещали двести тысяч марок. Я опасался за свою жизнь, приоткрыл ящик и взвел револьвер. Когда фон Рейнсман потянулся к оружию, я выхватил наган и выстрелил в него, он – в меня. После второй пули, попавшей ему в горло, Рейнсман упал, а второй господин сунул руку под сюртук. Понимая, что они пришли убивать меня, я счел, что у него также спрятан револьвер или браунинг. Поэтому в третий раз выстрелил и попал ему в глаз.

Великий князь повернулся к Вознесенскому.

– У вас есть еще вопросы?

– Нет, но, Ваше Императорское…

– Даже мне, неюристу, очевидно – господин Брилинг оборонялся.

– Дело важное, иностранный подданный, нельзя спешить…

– Владимир Павлович! – в голосе князя звякнуло нечто железное. – Предприятие Фрезе выполняет важнейший военный подряд. – Если из-за ваших фантазий господин Брилинг через полчаса не будет на заводе, пеняйте на себя.

Великий князь посмотрел с минуту на пантомиму «рыба». Следователь открывал и закрывал рот, но не осмелился возразить.

– То, что вы накропали о Рейнсе, потрудитесь передать Корпусу жандармов в дело об убийстве Тринклера. – Князь встал и, желая поставить последнюю точку, обернулся к Брилингу. – Николай Романович, нам по пути. Мотор ждет внизу. Составите компанию?

Инженер красноречиво глянул на Вознесенского, который торопливо подтвердил «все в порядке, не извольте беспокоиться».

– Полиция у меня изъяла часы, бумажник.

– Всенепременно вам доставят на дом. Ваше Императорские Высочество! – судейский поклонился, затем без поклона добавил: – До свиданья, господин Брилинг.

– Прощайте, господин титулярный советник.

На широкой лестнице храма правосудия, сбегавшей к парадному входу, князь неожиданно заявил:

– А ведь это произвол и беззаконие, да, Николай Романович? Быть не должно, что родственник Императора так запросто надавливает на следователя, освобождает убийцу из-под стражи. Ровно также незаконно держать в тюрьме невинно осужденного.

Революционер споткнулся на ступеньке и схватился за перила, дабы не скатиться вниз. Идущий с ним августейший субъект – последний человек, от которого можно ожидать подобных реплик.

– Спасибо, Ваше Императорское Высочество.

У дворца Фемиды Петр Николаевич сдал душегуба на руки Макарову и Фрезе. Адмирал похитил освобожденного, заявив, что Брилингу незамедлительно надо домой – поесть, помыться и переодеться. В авто, отгородившись от водителя перегородкой, первым делом спросил о Рейнсе.

– Я лично с ним никогда не встречался. Однако наслышан, что он – изрядный стрелок. Как же вы его сподобились опередить?

– Прикрылся чертежом и выстрелил первым. Бумагу с обугленной пулевой дыркой изорвал в клочки до вызова полиции.

– Второго негодяя – чтобы не осталось свидетелей, – заключил адмирал. – Вы решительный человек, Николай Романович.

– Позвольте предположить: великого князя именно вы уговорили приехать?

– Не стану отпираться. И благодарить не нужно. Мой покойный друг Александр Берг завещал мне присмотреть за бронеходным делом в России, когда уйдет в мир иной. Потому вы и Ипполит Романов всегда под моим надзором. А дела нынче такие, что впору к вам охрану приставлять. Рудольфа Дизеля денежные тузы убили без малейших колебаний, как стал неугоден. Утопили в Ла-Манше без лишних слов.

На этом история со смертью отставного германского адмирала фон Рейнсмана закончилась, а немецкий посол удовлетворился отчетом об обстоятельствах гибели кайзеровского подданного. Совсем иначе отреагировала Австро-Венгрия на убийство человека, у которого охрана была, и не из последних.

28 июня 1914 года боснийский серб Гаврило Приницип, отправленный в Сараево по приказу Драгутина Димитриевича (Аписа), увидел медленно разворачивающееся авто из кортежа эрцгерцога Франца Фердинанда. Если бы сербский националист продолжал жевать только что купленный сэндвич либо водитель развернул авто на квартал раньше, повод к дальнейшим трагическим событиям появился бы, вероятно, намного позднее. Вряд ли бы Великая война началась ранее 1915 года.

Однако недогрызенный бутерброд полетел на мостовую, а горе-патриот пальнул в живот герцогине Софии Гогенберг, жене эрцгерцога, и в шею самому Францу Фердинанду. Дознание добыло доказательства вины Аписа в подготовке гнусного убийства, и власти Австро-Венгрии 23 июля потребовали расследования на землях Сербского королевства, а также выдачи причастных австрийскому правосудию. Сербия сочла это умалением суверенитета и отказала. Австро-Венгрия приступила к мобилизации армии для вторжения. Император Вильгельм заверил, что Германия не оставит австрийского союзника без поддержки.

27 июля Его Императорское Величество Николай Второй изволили побряцать оружием, объявив «частичную мобилизацию» против Австро-Венгрии. Масштабной войны с Германией русский великий стратег и дипломат рассчитывал избежать, отправив 29 июля кайзеру телеграмму с предложением «передать австро-сербский вопрос на Гаагскую конференцию». В качестве ответа получил в лоб 31 июля немецкий ультиматум с требованием прекратить мобилизацию, а отступить не позволила великодержавная гордость.

1 августа британский министр иностранных дел с порядочностью и честностью, издревле присущими этой нации и ее правителям, пообещал Германии проигнорировать английские обязательства перед Россией, если кайзер ограничит свои аппетиты русскими землями и не тронет французов. Германская империя объявила войну России.

В этот судьбоносный день 1 августа произошло ключевое событие, превратившее пока еще местный конфликт во всеевропейскую войну. Французский президент и правительство, прекрасно понимающие, что любые британские обещания и договоренности никогда не стоили дороже бумаги, на которой записаны, решили не доверять судьбу республики слепому случаю. Франция, опасаясь немецкого вторжения, приступила к всеобщей мобилизации, чем фактически вступила в войну.

Германия начала войну против Бельгии и вторглась в Люксембург, столь маленький, что для официального объявления войны княжеству у Вильгельма не нашлось чернил. После этого Британия, не считавшая возможным допустить победоносное шествие кайзера по Западной Европе, также вмешалась, послав войска во Францию. Австро-Венгрия объявила войну России. Мелким, но неприятным ударом в спину стало присоединение Болгарии к Австро-Германскому союзу: болгарский король считал свою страну обиженной результатом Балканской войны.

По России разнесся бабий плач и стон: кормильцев отрывали от семей и посылали на войну. В дворянских семьях проводы офицеров происходили чинно, но не менее драматично.

– Петр! Опять уезжаешь… Третья война за семь лет, Господи! – по прекрасному лицу Ее Императорского Величества фрейлины Ольги Михайловны скатилась едкая слеза.

Генерал-майор Петр Николаевич Врангель, отряженный на Юго-Западный фронт в распоряжение Брусилова, обнял жену.

– Сама же говоришь – в третий. Вернулся же. И в четвертый пуля-дура минует, бог даст.

Ольга промолчала. Как женщина образованная, пусть от военной политики далекая, она понимала слишком многое. Те войны шли слишком далеко – в Китае, Корее, Сербии. Конечно, и там люди гибли, но редко. Из близких знакомых – разве что Виктор Бетлинг, весельчак, напоминавший друзей Врангеля по конногвардейской молодости. А теперь России воевать с двумя крупнейшими империями, с каждой из которых большая общая сухопутная граница. Одно дело – международное влияние на Дальнем Востоке или на Балканах, совсем другое, когда бьются за защиту своей земли. К гадалке не ходи, вдовий крик придет на Русь и накроет ее, как набатный звон.

Барон, освободившись из женских объятий, бессмысленно сильных, будто она всерьез собралась удержать его от поездки на войну, подхватил на руки семилетнюю дочь Елену, чмокнул в лоб Наташеньку, дремавшую на руках у няньки, и сурово взял за руку наследника, трехлетнего сына.

– Ну что, Петр Петрович, остаешься дома за старшего мужчину. Маму слушай, за сестрами присматривай.

Сынище, в детскую голову которого помещалось совсем еще не много мыслей, понял главное – папа уезжает надолго, и это плохо. Он важно пожал руку отцу, потом всхлипнул, прижался к нему и разревелся.

– Возвращайся скорее, папа!

Цари, императоры и президенты обожают играть в солдатиков. Они предпочитают забывать, что каждый из рядовых, унтеров, мичманов, штабс-капитанов, генералов – не деревянная игрушка вроде Пиннокио, а живой человек, целый мир под форменной фуражкой или бескозыркой. Главы государств отправляют их на убой, не испытывая душевных мук. И военные идут, потому как некому, кроме них, исправить глупые ошибки царей и защитить страну, на которую колоннами и шеренгами маршируют такие же солдаты с другой стороны, посланные своими бессовестными и честолюбивыми правителями.

Послесловие

Метаморфозы российской военной техники перед Первой мировой войной необычны и противоречивы, также как и вся наша история. Императорскую Россию невозможно назвать отсталой или, наоборот, передовой страной – было понемногу и того, и другого.

На рубеже XIX и XX веков только Франция имела боеспособный подводный флот. В России подводные лодки появились раньше, чем в Германии и Японии. Но передовой нашу страну вряд ли можно назвать. «Дельфин» и другие первые субмарины подплава равнялись на тупиковые американские проекты, а не на передовые французские. Поэтому русский подводный флот, способный предотвратить войну с Японией в 1904 году, остался лишь мечтой, которую автор выразил в первом романе серии – «Подлодки адмирала Макарова».

Россия имела отличный шанс стать родиной авиации. «Воздухолетательный снаряд» Можайского оказался второй в мире попыткой построить самолет в натуральную величину. К сожалению, также неудачной. В романе «Аэропланы над Мукденом» автор попробовал просчитать, как развивалась бы русская авиация, не остановись она на красносельских опытах отставного адмирала.

Идея танка, то есть самоходного внедорожного агрегата, способного двигаться по полю боя под обстрелом противника, насчитывает несколько веков. Перед Мировой войной как минимум в двух странах должны были задуматься о воплощении идеи в металле – в Британии и России. Сначала англичане на Африканском континенте, а потом русские в Маньчжурии убедились, что делает пулеметный огонь с наступающей пехотой и кавалерией, при том собственная пехота, засевшая в окопах, практически не несет потерь. Массовое применение проволочных заграждений усугубило ситуацию. Однако промышленно развитые страны – Россия и Британия – оказались в роли владельцев пулеметов, а выкошенные их огнем африканцы и японцы не принадлежали к державам, способным создать высокотехнологическое новое оружие. Почему-то ни наши предки, ни островитяне не задумались, что и собственным войскам когда-нибудь потребуется средство наступления на укрепленные пулеметные позиции.

Танк возник как порождение позиционного тупика в Первой мировой войне. В отличие от подводных лодок и самолетов, первые же британские машины Mk1 – пулеметные «самки» и с пушечным вооружением «самцы» – оказались боеспособны, хотя и весьма несовершенны. Их первое боевое применение датировано 15 сентября 1916 года.

Примечательно, что в воображении британских и французских инженеров первые танки задумывались как «сухопутные броненосцы», то есть тяжелые, малоподвижные и сильно бронированные. Первое британское танковое ведомство имело характерное название – Landships Committee, то есть Комитет сухопутных кораблей. Появившиеся чуть позже германские ползающие крепости основывались на том же подходе.

Первый в мире танк относительно современной конфигурации – подвижный, с вооружением в поворотной башне – построили во Франции. Лучший легкий танк Великой войны Renault FT-17 во многом определил глобальные тенденции в этом виде вооружений до следующей мировой бойни. Первые советские танки разработаны на его базе. В романе похожая машина для сопровождения пехоты и кавалерии выведена под названием Б-2.

А в России до победы «Великого Октября» дела обстояли не лучшим образом. На наших просторах катились лишь поставленные союзниками британские Mk и французские FT-17. Опытные экземпляры машин Лебеденко и Пороховщикова всерьез нельзя воспринимать.

Представляется, что российских изобретателей сгубила гигантомания, которую преодолели на Западе. За исключением разумного по габаритам и массе «вездехода» Пороховщикова у нас произрастали исключительно колоссы вроде дредноута В.Д. Менделеева. По логике первый русский танк должен был появиться в образе бронированного гусеничного трактора с пулеметной башенкой, подобной тем, что мы привыкли видеть на бронеавтомобилях «Остин-Путиловец».

Гигантомания негативно сказалась и на авиации. Опоздав к началу воздушной гонки, российская промышленность сорвала джекпот за счет тяжелых машин «Гранд» и «Илья Муромец». Но в тот период самолеты кардинально менялись за какой-то год. Гениальный проект «Муромца» сгубила истинно русская тяга к стяжательству. Заводчик Михаил Владимирович Шидловский, имевший значительный доход от продажи самолетов казне, выбился в командиры эскадры «Муромцев» с присвоением звания генерал-майора. Он заказывал самолеты… самому себе! Соответственно, был заинтересован в наибольшем количестве, а не совершенствовании. В итоге последнюю серию громадных бипланов, обозначенную показательной литерой «Г», армия вообще признана опасной для полетов.

Как результат корыстных усилий отдельных лиц, в стране не развивалось производство менее крупных двух– и трехмоторных самолетов. До 1915 года напрочь отсутствовало производство мощных авиадвигателей. Поэтому уже к середине войны союзники и противники России имели гораздо более эффективные бомбардировщики. Грандиозные бипланы «Цеппелин-Штаакен» намного превзошли «Муромцев» по главным показателям, а в России производство тяжелых самолетов замерло еще до Октябрьского мятежа.

Россия до Мировой войны ничем не прославилась в области двигателей с электроискровым зажиганием. А вот с компрессионным воспламенением углеводородов дело обстояло совершенно иначе и было загублено лишь оттого, что заводчик и миллионщик Нобель вложился в двигатели Рудольфа Дизеля. Конкуренты были ему абсолютно некстати. Справедливости ради стоит сказать, что продукция нобелевской компании «Русский Дизель» имела значительные улучшения по сравнению с германскими прототипами, а убийство Дизеля и национализация красными предприятий Нобеля здорово ударили по прогрессу в этой области. Поэтому роман о процветающей довоенной Российской Империи начался с глав о моторах, без которых любая техника мертва.

Так не случилось. Однако ничто не помешает нам мечтать о развитой, прогрессивной России, тем более предпосылки к ее существованию имелись, несмотря на общую нелепость политической системы. История не знает сослагательных наклонений, но ими богат исторический анализ. Так давайте подумаем вместе, что произошло бы, приди Российская Империя к началу Мировой войны с танками, морской авиацией, передовыми подводными лодками и независимой от англичан в поставках двигателей всех типов. Вариант такой альтернативной истории изложен в романе «Авианосцы адмирала Колчака», планируемом к выпуску в московском издательстве «Яуза».

Автор предупреждает, что персонажи данной серии, имеющие исторических прототипов, нельзя с ними отождествлять. Биографии значительно изменены в угоду авторскому вымыслу. Хочется верить, что адмирал Алексеев, генерал Линевич, барон Врангель, адмирал Колчак, другие полководцы и морские командиры, а также государственные деятели Российской Империи могли совершенно иначе поступать при другом развитии событий и войти в историю с гораздо большей славой, нежели в привычном нам варианте.

Примечания

1

Вариант альтернативной истории, в котором Российская империя благодаря мощному подводному флоту одержала значительные победы в войнах с Турцией и Австро-Британским союзом, описан в романе: Анатолий Матвиенко. Миноносцы адмирала Макарова. М., «Яуза», 2013.

2

Лозунг ПСР – партии социалистов-революционеров (эсеров). Автор, избавивший Россию в альтернативной истории от конфликта с Японией в 1904 года, полагает, что главной причиной Первой Русской революции был системный кризис, а не военное поражение. Поэтому активность левых партий, преступный расстрел демонстрации и последующие массовые выступления вполне закономерны.

3

Текст дневника приводится с источника militera.lib.ru. Характерно, что преступный расстрел скромно мотивирован словами «должны были стрелять». Это «должны» однозначно последовало из наказов, данных царем начальнику гарнизона. Как можно после Кровавого воскресенья и других одиозных преступлений вроде Ленского расстрела считать неправедной казнь гражданина РСФСР Н.А. Романова (императором к тому моменту он давно не был)?

4

Из дневников гражданина РСФСР Н.А. Романова: 13-го января. Четверг. Недолго гулял. Погода была мягкая, шел снег. Пили чай у Мамб на той стороне. Обедал Трубецкой. Читал Мамб и Аликс вслух (конец цитаты). Описаниями подобных дней заполнен весь дневник за 1905 год, за редким исключением. Кроме революции, шла война, но царя это, видно, не касалось.

5

Подобная коробка устанавливалась на Т-34-76 1940-43 годов выпуска. Одна из четырех передач выбиралась на месте и включалась значительными совместными усилиями механика и стрелка. Для получения высокой скорости по шоссе танк трогался сразу на четвертой передаче, в бою по пересеченной местности двигался на второй. См. об этом подробнее: Артем Драбкин. «Я дрался на Т-34». М., Яуза, 2005.

6

Назад в Сеул? (англ.)

7

За образец взяты характеристики U-Boot VIIC.

8

Трехэлементная лампа (триод), с помощью которой стало возможно усиление сигнала и создание радиоэлектронных средств вроде эхолота, изобретена только в 1906 году. Развитие ламповой электроники началось ближе к Мировой войне.

9

Легенда о меньшей пожароопасности дизелей живуча. Однако танки Т-34-76 с карбюраторными моторами, установленными из-за дефицита дизелей, от заброневого действия снаряда загорались намного реже.

10

А.В. Колчак писал, что в период, обнимающий 1906—1909 года, инициативная группа офицеров Морского штаба пришла к выводу о неизбежности объявления войны Германией России не позднее 1915 года и необходимости иметь к началу войны морскую авиацию. При логическом развитии событий именно Колчаку предстояло прославиться как отцу русского авианосного флота, а не руководителю белого движения. См.: «Авиация и космонавтика», 2010, №8.

11

О первых гатчинских летчиках автор горячо рекомендует прочесть рассказ Александра Куприна «Потерянное сердце». Лучше про них никто не написал и, пожалуй, не напишет.

12

До Арцеулова были удачные выходы из штопора, он – первый, кто умышленно ввел в него аэроплан и справился с вращением.

13

Да простят читатели автора, мечтавшего оснастить Р.И.А. боевой машиной, сочетавшей лучшие качества танков Pz IV и Т-34-85.

Content

Анатолий Матвиенко
Танки генерала Брусилова

Пролог

Часть первая Бронеход

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Часть вторая От Китая до Кореи

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Часть третья Трудный опыт Балкан

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Эпилог

Послесловие

Примечания