А. Попов, Ю. Светланов

Оставалось семь дней

События, о которых рассказывается в повести «Оставалось семь дней», не вымышлены. В начале Великой Отечественной войны в двенадцати километрах от Минска, в поселке Семково, гитлеровцы создали специальный детский лагерь, куда согнали 300 ребят.

Условия жизни в лагере были ужасные. Дети голодали, болели и погибали… Фашисты не только издевались над беззащитными ребятами, но и использовали их в качестве рабочей силы, брали у них кровь и проводили над ними различные медицинские эксперименты.

В конце 1943 года, опасаясь раскрытия своих злодеяний, эсэсовцы решили ликвидировать Семковский лагерь и уничтожить находящихся в нем детей.

Узнав об этом, местные партизаны провели в феврале 1944 года смелую операцию и спасли ребят.

Имена действующих лиц изменены, так как они воплощают черты многих людей, имевших отношение к этой волнующей странице Великой Отечественной войны.

Глава I

ЧЕРНЫЙ АВТОМОБИЛЬ

Мальчик стоял на коленях и быстро разгребал руками снег. Лопаты у него не было, а глиняный черепок, который он пытался использовать, сломался. Зима выдалась капризная. Оттепели сменялись морозами, и снежный покров был как будто прослоен тонкими корочками льда. Его острые кристаллы впивались под ногти, раздирали в кровь кожу. Однако мальчик ни разу не поморщился и продолжал копать, пока не очистил от снега небольшую прогалинку желтовато-серой земли. В изодранной телогрейке, с головой, обмотанной остатками шарфа, концы которого торчали в разные стороны над его макушкой, он напоминал зверька, стоящего на страже у своей норки.

Большое поле вокруг мальчика было почти сплошь изрыто такими же ямками — норками. Некоторые он выкопал сам. Одни принесли ему удачу, другие — их было значительно больше — разочарование. Но сейчас ему некогда было думать об этом. Отогрев руки, он достал из кармана телогрейки узкую, заостренную с одного конца полоску железа — что-то вроде стамески без ручки — и принялся ожесточенно долбить землю. Промерзшая, она плохо поддавалась его усилиям.

Так прошло полчаса. Мальчишка явно терял силы, однако его терпение казалось неиссякаемым. Теперь он долбил попеременно то правой, то левой рукой, обогревая свободную на груди, под телогрейкой. Еще несколько ударов, и из-под осыпавшейся глины показались похожие на длинных белых червей корни. Мальчик с размаху воткнул между ними свою железку и налег на нее всем телом… Неожиданно легко откололся большой пласт земли, потянув за собой крупную бурую гроздь… Картошка!

Несколько секунд он сидел неподвижно, рассматривая свою находку. Его застывшее лицо не выражало ни радости, ни удивления. Лишь глаза немного оживились.

Картошки было много. Ему еще ни разу не удавалось найти столько. Бережно, по одной, выбирал он из земли сморщенные, мороженые картофелины, взвешивая каждую на ладони. Две были очень крупные — больше кулака, другие — поменьше, а последние — совсем малюсенькие, с лесной орех. Но он осторожно отделил их от корней и спрятал в карман. Все поле было еще осенью вдоль и поперек перекопано голодающими местными жителями. Отыскать сразу столько картофелин — это большая удача!

Мальчик встал на ноги, чтобы идти, когда какой-то посторонний звук привлек его внимание. Мальчик прислушался и поспешно бросился на землю. Издали, приближаясь и нарастая, доносилась резкая, четкая дробь мотоциклетного мотора…

Было время, когда Володя Родин очень любил ездить на мотоцикле отца — главного механика крупного совхоза, в прошлом спортсмена-мотоциклиста. И те часы, которые Володя провел в коляске старого, надежного «харлея», были замечательными часами. Летом у отца всегда не хватало свободного времени. Но раза два, а то и три в месяц он устраивал себе короткий отдых. Он брал с собой сына, выезжал на Минское шоссе и давал полный газ. Иногда мотоцикл здорово подбрасывало на выбоинах. Но отец не сбавлял скорости, и они мчались все быстрее и быстрее, легко обгоняя неуклюжие, громко тарахтящие грузовики, а иной раз и какую-нибудь излишне осторожную «эмку». Да, раньше Володя любил мотоцикл, любил все, что было связано с ним…

С той поры прошло всего три года, и вот теперь звук мотоцикла вызывал у него страх и стремление убежать без оглядки. Подобное же чувство испытывали и другие ребята — его товарищи по несчастью, заключенные специального детского лагеря «Лесково».

На мотоцикле приезжал к ним обер-шарфюрер[1] Альфред Беренмейер, «бледная немочь», как окрестил его бывший директор Лесковского детского дома Артемий Васильевич, «бледный дьявол», как, куда более точно, охарактеризовала Беренмейера воспитательница Ольга Ивановна.

Обер-шарфюрер был и на самом деле очень бледен. Небольшого роста, тощий, с впалой грудью, он нисколько не оправдывал своей фамилии[2] и у многих — особенно у тех, кто не знал его как следует, — вызывал жалость своим болезненным, вечно усталым видом. Беренмейер никогда не кричал, а его тусклые бледно-голубые глаза никогда не вспыхивали от ярости. Он ненавидел людей, но ненавидел их без гнева, спокойно и деловито, не тратя сил и времени на пустые эмоции.

Дети боялись его. Они испытывали перед ним ужас, смешанный с омерзением. Верный своим привычкам, Беренмейер никогда не поднимал на них руку. Но в его распоряжении было два безжалостных помощника — голод и холод; это они доводили его жертвы до исступления. Наведываясь в Лесково, обер-шарфюрер каждый раз избирал новые объекты для своих издевательств, и никто, решительно никто, не мог быть уверен, что нынче не настала его очередь. Таков был Альфред Беренмейер, и только он мог ехать сейчас на этом мотоцикле, звук которого Володя, как все его товарищи, научился распознавать за несколько километров.

Дорога в лагерь проходила между двумя рядами огромных вековых лип, не более чем в ста шагах от того места, где лежал мальчик. Мотоцикл тарахтел уже совсем рядом. К его сухому отрывистому стуку примешивалось теперь какое-то непонятное монотонное гудение. Володя осторожно выглянул из-за сугроба. Он не ошибся: это и в самом деле ехал Беренмейер. Его голова, почти утонувшая в высоко поднятом воротнике, едва виднелась из коляски мотоцикла. Рядом с ним, как обычно, сидел солдат-шофер, а за его спиной кто-то третий, тоже в форме. Мальчик удивленно проводил их глазами: никогда еще обер-шарфюрер не брал с собой более одного провожатого. Но что это так гудит? Володя вздрогнул и поспешно спрятался за сугроб. Вслед за мотоциклом вынырнуло длинное глянцевитое тело легковой автомашины.

Опять этот черный автомобиль! Мальчик узнал его сразу. В лагерь автомобиль приезжал трижды. В первый раз его сопровождали большие крытые грузовики. Тогда увезли куда-то всех старших детей. Директор говорил, на работу в Германию. Второй раз на нем приехало несколько гестаповцев. Они убили сторожа, деда Матвея, красивого старика, с пышными, слегка пожелтевшими от махорки усами и длинной седой бородой. Убили на глаза к ребят. Володя зажмурился и с силой потряс головой, отгоняя страшное воспоминание… В третий раз автомобиль увез Артемия Васильевича и Ольгу Ивановну. С этого дня детей больше не кормили. Не раздавали по утрам тонкие, почти ажурные ломтики хлеба… Исчезла куда-то и повариха, тетя Дуня.

И вот теперь черный автомобиль появился вновь. Зачем? Опять кого-то хотят увезти. Или убить? Но кого? А что, если автомобиль привез назад Артемия Васильевича и Ольгу Ивановну? Володя решил бежать в лагерь, но он тут же одумался, вспомнив о Беренмейере. Нет, возвращаться в лагерь через главный вход ему нельзя… Оставаться здесь тоже… Немедленно по приезде Беренмейер устроит проверку… Он всегда так делает. И, если Володи не будет на месте, он пустит по его следам полицая с собакой… И его, конечно, поймают, как поймали Колю Вольнова, когда тот попытался добраться до деревни, где жили его родные. А Нина и Катя останутся без картошки… Выход был только один. Надо бежать прямиком через поле, спуститься в неглубокий овраг и добраться по нему до главного здания. Там он припрячет свое богатство и успеет к проверке…

Глава II

АЛЬФРЕД БЕРЕНМЕЙЕР УЛЫБАЕТСЯ

Оба склона оврага густо поросли кустами сирени. Продираться сквозь них было трудно. С веток осыпался снег. Он проникал за ворот телогрейки, таял и ледяными струйками стекал по спине и груди. Сухими оставались только ноги, и Володя с благодарностью подумал о Нине. Эта девочка все умеет! Старый разорванный ватник она превратила в пару толстых и теплых чулок. Чулки завязывались выше колен, и в них никогда не попадал снег. Замечательные чулки! А без них сидеть бы Володе сиднем всю зиму — босиком по снегу много не находишься!

Кусты кончились, и мальчик на секунду остановился, чтобы перевести дыхание. В тридцати шагах от него высилось старинное здание с давно не крашенными, обшарпанными стенами. Некогда Лесково было большим дворянским имением. После революции оно превратилось в прекрасный детский дом. А в 1942 году гитлеровцы устроили здесь специальный детский лагерь…

Мальчик скользнул взглядом по длинному ряду выбитых окон, немых и жутких, как глубокие норы каких-то неведомых зверей. Всего три года назад за этими окнами было, вероятно, тепло и уютно. А вон в том большом зале, бывшей столовой детского дома, каждый день ели горячий суп… И хлеб… Теперь здание казалось вымершим. Еще в июне сорок первого года бомбой был разрушен верхний этаж. Стены нижнего этажа уцелели, но в потолках зияли дыры, высокие голландские печи развалились. Невредимыми остались только огромные подвалы. Под их поседевшими от сырости, покрытыми белой плесенью сводами уже вторую зиму ютилось около трехсот детей.

У самой земли виднелись два небольших квадратных окошечка. Внимательно оглядевшись по сторонам, Володя мигом добежал до одного из них и, присев на корточки, прислушался. Окно вело в подвал и было завешено старой картиной. Ее написал много лет назад один из воспитанников детского дома. Краски размыло дождями, и никто не смог бы сказать, что именно хотел изобразить художник. Отодвинуть картину, влезть в окно и спуститься в подвал било легко: к подоконнику была приставлена хромоногая деревянная лестница. Многие ребята предпочитали этот путь главному входу, чтобы не попадаться лишний раз на глаза охране лагеря. И все же мальчик медлил. А вдруг в подвале полицаи?.. Или сам Беренмейер?.. Правда, они редко сюда заглядывали, но сегодня все как-то непонятно… И он снова вспомнил про черный автомобиль…

Неожиданно картина перед ним зашевелилась и отодвинулась в сторону. Володя инстинктивно отпрянул назад, но в окне показалось маленькое, очень худое и бледное личико.

— Володя! — Девочка говорила быстро и тихо. — Я услышала, что кто-то подбежал к окну, и сразу подумала, что это ты. Влезай скорей! Проверка! Все уже ушли. Только я осталась… Никак не могу поднять Катю…

Володя влез в окно и встал на верхнюю перекладину лестницы. Девочка спускалась впереди него, продолжая говорить:

— А ты чуть-чуть было не попался! Сюда только что приходил конопатый полицай. Выходите, говорит, начальство приехало! Ты торопись, Володька: сегодня никак нельзя опоздать на проверку… Здесь Беренмейер и еще кто-то…

— Знаю! — буркнул мальчик, спрыгивая на пол. — Я их видел… Они мимо меня проехали…

— Хорошо, что Беренмейер тебя не заметил… А теперь помоги мне поднять Катю. Одной мне не справиться… И она так плачет…

Голос девочки прервался, и Володе вдруг показалось, что она тоже заплакала. Это было хуже, чем даже приезд Беренмейера и появление черного автомобиля. Неужели Нина так ослабла? Ведь она и Коля Вольнов самые смелые и самые стойкие во всем лагере…

Огорченный и растерянный, следовал он за Ниной, устало шаркая ногами по тонкому хрустящему слою соломы. Солому эту собирали сами ребята — целых два года. Часть сняли с крыши большого полуразрушенного овина, стоящего в двух километрах от лагеря. Остальную натаскали понемножечку, за пазухой, воруя ее у свиней, которых разводили полицаи. От сырости солома прела, и в подвале пахло, как в стойле, однако с ней было куда теплей, а холод терзал истощенные детские тела ничуть не меньше, чем голод.

В самом дальнем углу комнаты под кучей ветхого тряпья лежала маленькая, даже слишком маленькая для своих шести лет, девочка и, уткнувшись в солому, беззвучно плакала. Нина наклонилась над ней.

— Катюша, успокойся… Смотри! Вот и Володя пришел! Сейчас мы вынесем тебя во двор…

— Подожди, — Володя слегка отстранил Нину рукой, — дай-ка я ей кое-что покажу… Видишь, Катя, что я принес?

Он вытащил из кармана самую крупную картофелину и протянул ее Кате. Девочка перестала плакать и осторожно взяла обеими руками картофелину. Она и в самом деле была большая и тяжелая. И это окончательно успокоило девочку.

— Ты испечешь ее, Нина? — спросила она старшую сестру.

Та молча кивнула головой и взяла у нее картофелину:

— Какая огромная! Где ты ее нашел?

— В поле!.. А вот и еще, почти такая же… И еще… И еще… — Мальчик быстро опорожнил свой карман. — Спрячь все под солому, Нина, — сказал он. — И эту железку тоже. Вот теперь можно идти и на проверку!

— Я тоже пойду, — сказала Катя. — Сделайте «стульчик» и отнесите меня наверх. А то у меня ноги не ходят…

Володя с сомнением посмотрел на Нину.

— Может быть, оставим ее здесь?.. А полицаям скажем, что она больна.

— Нет, этого говорить нельзя. Тогда Катю отправят в больницу, а оттуда никого не привозят назад… А я хочу, — тут голос Нины вдруг стал суровым, — хочу, чтобы она осталась со мной до конца войны… Понимаешь? До конца!

Они поспели вовремя. Перед домом, построившись в три неровные шеренги, стояли ребята. Толстый усатый полицай — его прозвали Тараканом — медленно двигался вдоль строя и считал всех по головам. Таракан не спешил. Он часто останавливался и, боясь сбиться в счете, делал пометки на клочке бумаги. Володя знал, что этот ленивый полицай больше всего на свете любит свиней. Свиней у него было шесть. Розовые, упитанные, они могли есть круглые сутки. И дети всегда стороной обходили загон, где содержались любимцы Таракана, чтобы только не слышать их противного чавканья и не видеть, как они ведрами пожирают картошку… И какую картошку!..

— Этот Таракан нас заморозит! — прошептала Нина, крепче прижимая к себе сестру. — И Беренмейера что-то очень долго нету…

Володя обвел глазами двор. Черный автомобиль и мотоцикл были еще здесь и стояли неподалеку от левого, неповрежденного бомбежкой флигеля, в котором жили охранники. Около них бродили три полицая. Но ни Беренмейера, ни тех, кто приехал вместе с ним, не было видно. Вероятно, они сидели где-нибудь в тепле и ждали конца проверки.

Стоять было очень холодно, и Володя думал о своих товарищах. Наверное, они тоже устали… И очень замерзли… Но все молчат: на проверках разговаривать запрещается… Многие одеты еще хуже, чем он… И как они изменились за эти последние месяцы! Стали похожи на маленьких старичков и старушек… Неужели и он, Володя, тоже состарился?..

— Двести семьдесят один… — послышалось совсем близко, — двести семьдесят два, двести семьдесят три… Двести семьдесят четыре, двести семьдесят пять, двести семьдесят шесть…

Двести семьдесят шестой это он… Последний! Таракан кончил считать… Теперь он подаст команду разойтись…

Но команды не последовало. Усатый полицай спрятал клочок бумаги и вразвалку направился к флигелю…

— Сколько же нам еще ждать! — вдруг в отчаянии выкрикнул Дима Жарский, черноглазый десятилетний мальчик, стоявший по другую сторону от Нины. Его обмотанные тряпками ноги мучительно ныли от холода.

— Молчи! — сердито прикрикнул на него сосед справа. — Молчи и терпи! Ты что, хочешь разжалобить этих зверей?

Этот ширококостный высокий мальчик не казался таким изможденным, как другие, однако он еле-еле держался на ногах, опираясь руками и грудью на толстый сук.

Володя с сочувствием посмотрел на него. Ведь это был Коля Вольнов, трижды уходивший из лагеря… Последний раз его поймали три недели назад… Полицаи жестоко избили Колю, но особенно старался конопатый. Он разбил ему палкой ноги. Чтобы больше не убегал…

— Тебе очень больно стоять, Коля? — тихо спросила Нина.

— Плохо не то, что больно стоять, плохо то, что больно ходить… Но ничего. Я опять уйду!

— И тебя опять поймают…

— А может быть, и не поймают…

— Поймают. Гелла сразу разыщет…

Коля кивнул.

— Да, эта проклятая псина здорово умеет искать! — согласился он. — Вот если бы ушли несколько человек сразу… И в разные стороны… Тогда бы эта тварь растерялась…

— Гелла хорошая!.. — неожиданно вступила в разговор Катя, выглядывая из-под руки сестры.

— Чем же она хорошая? Помогла меня, поймать… — удивился Николаи.

— Но она тебя не укусила… — настаивала Катя.

— Зато эти укусили. — Коля со злобой ткнул пальцем в сторону полицаев. — А все из-за нее…

— Тише, — остановила его Нина. — Они идут…

Из флигеля вышли двое. Один — среднего роста, плотный, с узким впалым ртом и очень большим подбородком. Второй — чуточку повыше, худощавый и рыжеватый, с длинным носом и ко всему безразличными, будто стеклянными глазами. За этими двумя показались Беренмейер и тот человек, что приехал с ним на мотоцикле. Володя узнал его по форме. Она была не черная, как у других, а темно-серая. Позади всех плелся Таракан.

— Эсэсовцы, — определил Коля, — офицеры… И с ними какой-то армейский…

Шеренги зашевелились.

— И что им от нас надо?.. — вполголоса пробормотала Нина.

— Неужели еще раз будут считать?.. — простонал Дима Жарский. И он вдруг заплакал, громко хлюпая носом.

— Может быть, они привезли хлеб? — с надеждой спросил стоящий справа от Коли Витя Бойко, самый маленький по росту мальчик во всем лагере.

— Как же! Дожидайся! — огрызнулся на него Коля. — Они лучше своих собак накормят хлебом, чем нас!..

Эсэсовцы подошли ближе. Несколько минут они молча рассматривали стоящих перед ними детей, потом спросили о чем-то Беренмейера и направились в конец шеренги, туда, где стоял Володя. Их сопровождал обер-шарфюрер. Человек в темно-серой форме и Таракан несколько поотстали.

Так вот, значит, зачем приехал черный автомобиль! Эсэсовцы хотят увезти его, Володю!.. Они идут за ним… А если не за ним, то за кем же тогда?.. За Ниной, за Колей?.. Или за Катей?..

Володя взглянул на своих соседей. Глаза Нины смотрели спокойно, и только руки ее еще крепче обнимали сестренку. Дима Жарский, вероятно, вообще ничего не видел сквозь слезы. Зато Коля преодолел слабость и боль и теперь стоял прямо, высоко подняв голову.

Однако офицеры даже не посмотрели на них. Не взглянул и Беренмейер. Все трое прошли мимо совсем близко от Володи и скрылись за углом. Во дворе остались лишь полицаи да человек в серой форме, который задумчиво ходил взад и вперед около флигеля.

Володя ничего не понимал. Куда направлялись эсэсовцы?.. Зачем?.. Ведь там за домом находился лишь овраг, тот самый овраг, через который он пробирался час назад. Что они хотят делать?..

Прошло минут пять. Наконец эсэсовцы показались снова. Они оживленно разговаривали, и Володя пожалел, что не понимает по-немецки. Несколько раз до него долетали слова «зондеркоманда» и «нах айнер вохэ». Но что это значит, «нах айнер вохэ»? Что-нибудь очень плохое?.. Или хорошее?..

Затем оба офицера пошли к автомобилю, а Беренмейер остановился и движением руки подозвал к себе полицаев и человека в темно-серой форме. Володя услышал, как глубоко вздохнула Нина.

— Они уезжают… — сказала она. — И Беренмейер тоже… Вон идет его шофер.

Из флигеля действительно вышли еще два человека. Первый предупредительно распахнул перед офицерами дверцу автомашины, второй стал торопливо приводить в порядок мотоцикл.

Да, они уезжают!.. Это правда!.. Даже Дима Жарским и тот перестал плакать… Все обошлось благополучно… Но зачем они приезжали?.. И что такое «нах айнер вохэ»?..

Володя не спускал глаз с Беренмейера, который, очевидно, давал последние указания полицаям. Отпустив их, обер-шарфюрер с минуту постоял на месте и вдруг, круто повернувшись на каблуках, направился к ребятам. Не дойдя до них шагов двадцати, он остановился… и улыбнулся. Улыбнулся одними губами, тонкими и бледными. Потом он поднял руку.

— Разойтись! — сказал он по-русски.

И быстро зашагал к своему мотоциклу.

Глава III

ПОД ОКНОМ

Володя сидел на верхней ступеньке узкой каменной лестницы, которая вела в подвал, и думал. Он старался припомнить, сколько раз он видел улыбку на лице Беренмейера. И когда это было?

В первый раз Беренмейер улыбался, когда убивали деда Матвея… Потом он улыбнулся, когда черный автомобиль увозил Артемия Васильевича и Ольгу Ивановну.

Но сегодня?.. Ведь сегодня никого не увезли и никого не убили? Эсэсовцы как приехали, так и уехали, не сделав ничего плохого. Почему же улыбался обер-шарфюрер? И что же все-таки значит «нах айнер вохэ»?

Взгляд мальчика скользнул по просторному заснеженному двору и остановился на забитых фанерой окнах левого флигеля. Полицаи сейчас тут… Все, кроме Таракана… Должно быть, сидят возле теплой печки, курят и болтают… Вот бы послушать, о чем они говорят!.. А почему бы и нет?.. Подойти к окнам и послушать…

Володя вскочил. Мысль, которая пришла ему в голову, была очень заманчива, но сейчас еще слишком рано, его могут заметить. Надо подождать темноты.

— Володя! — раздался голос Нины.

— Я здесь! — ответил он, с трудом отрываясь от своих мыслей.

— Где ты? Я уже давно тебя ищу. Иди есть картошку! И как это он забыл про картошку? Про картошку, которая досталась ему с таким трудом!..

— Иду! — крикнул он.

Но перед тем как спуститься в подвал, он еще раз посмотрел на окна левого флигеля.

На ночь дверь в подвал обычно не запиралась, и все же Володя предпочел окольный, но более безопасный путь — вылезть в окно и пробраться по оврагу к задней стене флигеля.

До Володи долетели голоса. Полицаи не спали.

Под окнами флигеля, почти вровень с ними, возвышался огромный сугроб; мальчик спрятался в нем. Он отчетливо разбирал отдельные фразы и даже мог узнать по голосу каждого из собеседников.

— …и трудов не оберешься… Это говорил Таракан.

— Надоел ты со своими свиньями!..

Отвечал ему Конопатый, самый злющий из полицаев, рыжий, с маленькими зеленоватыми глазами.

— И вправду надоел, Филиппыч!..

А это голос Бульди. Такое прозвище он получил из-за своего носа, очень широкого и очень курносого, который в сочетании с оттопыренной нижней губой придавал ему разительное сходство с бульдогом.

— На базаре в Минске твоих свиней с руками оторвут, — продолжал Бульдя. — Так что не бойся! В накладе не останешься!..

Таракан пробормотал в ответ что-то неразборчивое.

Володя был разочарован. Неужели он пришел сюда только ради того, чтобы услышать об этих проклятых свиньях?..

— А я так боюсь, что скоро нам самим придется хуже, чем твоим хавроньям! — проворчал Конопатый.

— Почему это хуже? — удивился Бульдя. — Беренмейер обещал перевести нас в Минск… А там…

— В Минск!.. — Конопатый захохотал. — А долго ли ты просидишь в Минске?.. Дела-то у фрицев того… Драпают помаленьку.

— Ничего, — вмешался в разговор четвертый полицай, которого ребята за его странную, словно вогнутую фигуру прозвали Скобой. — Я не боюсь… Выгонят немцев из Минска — переберусь в Польшу… Погонят из Польши — поеду еще куда-нибудь… Места на белом свете хватит…

Разговор становился интересным, и мальчик придвинулся поближе к окну.

— Хорошо тебе говорить! — уныло забасил Таракан. — А если у человека хозяйство?..

— Пропади ты пропадом с твоим хозяйством! — окрысился на него Конопатый. — Меня куда больше злит, что завтра с утра придется выметаться на кухню!.. А зачем, спрашивается?.. Что здесь делать целому десятку солдат с их унтером?.. Мы бы и одни управились…

— Так ведь это недолго… — попытался успокоить его Бульдя. — Всего-то на…

— А хотя бы и ненадолго! — не унимался Конопатый. — Все равно беспокойство! Не понимаю я этих фрицев… Чего они тянут?.. Порешили бы завтра же всю эту мелюзгу!.. И дело с концом!

— А кто им могилу копать будет? Уж не ты ли? — съязвил Скоба. — Легко сказать! Ведь этих мальцов двести семьдесят шесть штук! И они хоть и тощие, а все же покрупнее котят… Их в луже не потопишь и на помойку не выбросишь… Нет, браток, учись у гестаповцев — они в таких делах мастера! И все делают с толком… Вот скоро приедет этот… Как его там?.. Ну тот, что окопы роет?.. Он и похоронит их всех. И ямку сделает, какую надо, и заровняет ее аккуратненько… И все будет шито-крыто… Были дети, да сплыли! А дом этот взорвут… Будто, значит, бомба в него попала…

Володя медленно опустился в снег, не отрывая глаз от темного прямоугольного окна, которое отделяло его от полицаев. Так вот зачем приезжали эсэсовцы! Вот почему улыбался Беренмейер!.. И «нах айнер вохэ» — это значит просто-напросто: «похоронить их всех»… Всех! И Нину!.. И Катю!.. И Колю Вольнова… И других ребят… всех! Что же делать?.. Бежать?.. Да, да, скорей бежать в подвал!.. Рассказать о том, что он услышал…

Конопатый и Скоба продолжали о чем-то спорить, но Володя уже не вникал в смысл их слов. Он с трудом выбрался из сугроба и побежал прямо к главному входу. Пока полицаи сидят в комнате, ему нечего опасаться неприятных встреч.

Но он ошибался… Едва повернув за угол флигеля, он заметил темный силуэт. Какой-то человек медленно шел ему навстречу. Володя метнулся в сторону и прижался к стене. Человек тоже остановился. Вдруг неизвестный вытянул вперед руку и в лицо мальчика ударил яркий сноп света. Все кончено! Он попался!..

Фонарик на мгновенье потух, потом вспыхнул снова, опять потух и опять вспыхнул. Незнакомец приблизился. Он был уже совсем рядом… Володя опустил голову, продолжая прижиматься к стене, как будто в этом заключалось его спасение. Неожиданно он почувствовал на своем плече большую тяжелую руку.

— Идем!..

Неизвестный произнес это слово с явным трудом, точно давясь. Он повернул свой фонарик, и теперь пучок света был направлен к двери флигеля. Все ясно!.. Он хочет отвести Володю к полицаям… Но кто он? И что ему здесь надо?

— Идем!..

И мальчик пошел. Как приговоренный к казни, еле-еле передвигая ноги… Вот и дверь. Но у самого порога незнакомец остановил его: «Хальт!»

Это слово Володя знал, его знали все на оккупированной гитлеровцами русской земле…

Незнакомец распахнул дверь флигеля и вошел внутрь, оставив мальчика на улице. Переступая через порог, он осветил его фонариком, луч которого на мгновенье скользнул по складкам длинной темно-серой шинели…

И Володя узнал человека. Это он приехал на мотоцикле вместе с Беренмейером. Куда же он пошел? Наверное, за полицаями… Может быть, лучше убежать? Но поздно! Вот уже кто-то выходит!

Из флигеля вышел все тот же неизвестный в серой шинели. В руках он держал какой-то предмет. Подойдя поближе, он протянул его Володе…

— На…

Ничего не понимая, мальчик недоверчиво смотрел на него. Незнакомец немного подумал, затем достал свой фонарик и осветил небольшую буханку хлеба.

— На!..

Володя нерешительно взял хлеб в руки… Уж не смеется ли над ним этот немец? Наверное, за дверями прячутся полицаи. Сейчас они выскочат и схватят его, а потом отнимут буханку и скажут, что он ее украл.

Человек в серой шинели снова положил ему руку на плечо и повернул лицом к входу в подвал.

— Гей!

Все еще колеблясь, мальчик сделал шаг, другой… и вдруг, словно спохватившись, бросился бежать через двор.

Глава IV

ВОЛОДЯ ПРИНИМАЕТ РЕШЕНИЕ

Осторожно, ощупью пробираясь в свою комнату, Володя услышал голос Нины. Она убаюкивала сестру и без конца повторяла один и тот же куплет знакомой с детства колыбельной песни:

Котя, котинька, коток.

Котя, серенький хвосток!

Приди, котя, ночевать.

Нашу Катеньку качать…

Эту колыбельную Нина пела каждый вечер, и нередко случалось, что под нее засыпала не только Катя, но и другие ребята, постарше. А Дима Жарский иной раз и сам просил: «Спой про кота… Не могу уснуть: очень есть хочется…»

Володя вошел тихо, стараясь не шуметь, однако Нина сразу встрепенулась и подняла голову.

— Это ты, Вова? — спросила она. — Где ты был так долго? Мальчик сел рядом с ней на солому.

— Подожди минуточку, Нина, — сказал он, все еще переводя дыхание после стремительного бега по двору. — Я сейчас все расскажу. Только сначала разбужу Колю…

— Я не сплю… — послышалось с другой стороны. — Ноги очень ломит… Тебе чего, Вовка?

— Я знаю, зачем приезжали эсэсовцы, — сказал. Володя, понизив голос.

— Ну?

— Они хотят всех нас похоронить.

— Откуда ты это взял?

— Подслушал разговор полицаев.

И Володя слово в слово пересказал все то, о чем говорили Скоба и Конопатый. Его выслушали, не перебивая.

— Значит, они собираются похоронить нас живыми… — не то спрашивая, не то отвечая сама себе, задумчиво произнесла Нина.

— Почему — живыми? Наверное, сначала пристрелят… — невесело откликнулся Коля.

У Володи ком застрял в горле.

— Пристрелят или не пристрелят… Не все ли это равно! — почти выкрикнул он. — Надо придумать, что нам делать?

— Тише, Володя, — остановила его Нина, — всех разбудил. А что нам делать, я пока не знаю. Сейчас подумаем…

— Ах, если бы не мои ноги! — вздохнул Коля.

— Что б тогда было?

— Я ушел бы… сегодня же… еще ночью!

— Опять ты за свое! — упрекнула его Нина. — Ты бы ушел… А мы? А другие?

— Ты не поняла меня, Нина… Ничего вы не знаете! Вы думаете, я тогда пробирался в деревню? К родным? А у меня и родных-то тут не осталось… Нет, я искал партизан…

— Партизан? Зачем? — удивилась Нина.

— Как — зачем! Я хотел рассказать им о нашем лагере… Хотел попросить их, чтобы они нас освободили… Ну и, конечно, задали перцу продажным шкурам… и Беренмейеру!

Володя затаив дыхание слушал Колю. Так, значит, он бежал к партизанам!..

— А где они, Коля? — спросил он. — Где ты их искал?

— В лесу, конечно!

— В каком лесу?

— В любом… Мне говорили старшие ребята, что они всегда скрываются в лесах…

— И в том, что за этим оврагом, тоже?

— Может быть…

— Тогда я пойду к ним! — неожиданно для самого себя решил Володя.

— Ты?

— Да, я!

— Ты не дойдешь…

— А ты бы дошел?

— Сейчас нет… А потом, мы забыли о Гелле. Ведь она все равно никому не даст уйти… Разве только Кате…

Володя опустил голову. Они и вправду забыли о Гелле.

Эту огромную, свирепого вида овчарку привезли к ним в Лесково еще в середине прошлого лета, сразу после первого побега Коли Вольнова. Она стерегла своих пленников на совесть. Не было случая, чтобы Гелла не задержала беглеца или не заставила его вернуться обратно. Так случилось с Колей да и с другими ребятами тоже… И ее боялись все… Все, кроме Кати!

Володя хорошо помнил, как в первый же день, едва завидев овчарку, девочка подбежала к ней и с радостным криком «Собачка!» обняла за шею. Нина тогда чуть не умерла от страха. Но Гелла не тронула Катю и даже слегка вильнула хвостом. И они подружились.

А осенью, когда Конопатый замахнулся на Катю, которая нечаянно попалась ему под ноги, овчарка бросилась на полицая и повалила его на землю.

После этого происшествия Геллу стали запирать. Теперь ее выпускали только ночью, чтобы она охраняла лагерь, или в случае побега кого-нибудь из ребят. Однако она по-прежнему добросовестно исполняла свои обязанности и уйти от нее было невозможно.

— Да, она только Катю пропустит, — задумчиво продолжал Коля. — Но, если бы ее и не было, нам все равно не добраться до партизан…

— Почему?

— Ослабли мы очень. Месяц назад я был крепче и то через два часа выдохся. На голодный желудок далеко не уйдешь…

При этих словах Володя встрепенулся.

— Я принес хлеб! — сказал он.

— Хлеб?!

— Да, мне дал его немец…

— Какой немец?

— В серой форме… Тот, что приехал с Беренмейером… Я встретил его во дворе, и он дал мне буханку. А я — то испугался, думал, что он хочет отвести меня к полицаям.

— Может быть, он коммунист? Или антифашист? — предположил Коля. — Артемий Васильевич говорил, что есть среди немцев и такие…

— Может быть…

Коля взвесил буханку на руке.

— С ней можно было бы добраться и до партизан, — сказал он. — Если бы не Гелла!..

— Раздели хлеб, Нина, — попросил Володя.

— Нет, ты возьмешь его с собой, — спокойно отвечала девочка.

— С собой?

— Да, ты пойдешь искать партизан…

— А Гелла?

— Я задержу Геллу… До утра!

— Но как?

— Очень просто… Я разыщу ее во дворе и дам ей понюхать какую-нибудь Катину вещь…

— Ну и что?

— Потом я покажу ей на подвал и скажу «зухен»…

— Что ты ей скажешь?

— «Зухен». Это слово говорили ей полицаи, когда пускали по твоему следу, Коля. Я слышала…

— Что же будет дальше?

— Что дальше? Гелла спустится в подвал искать Катю. А мы закроем дверь и не выпустим ее отсюда до рассвета…

— А если она будет лаять?

— Пусть себе лает… Из подвала ее никто не услышит.

— Молодец, Нина! — Коля был в восторге. — Иди, Володя! К утру ты будешь уже далеко!

Володя ничего не ответил. Он растерялся и был рад темноте, которая скрывала его от Коли и Нины. Лишь бы они не заметили, что он струсил!.. Потому что он действительно струсил… Его пугал ночной лес, пугало одиночество. Он боялся заблудиться и замерзнуть, боялся возможной погони… Но идти было необходимо.

— Тебя надо собрать, — засуетилась Нина. — Ватные чулки еще крепкие, они выдержат. Телогрейка очень рваная, но у нас другой нет. Горло повяжи шарфом. Шапку мы возьмем у Димы. Она ему велика, а тебе будет в самую пору…

— Но как же Дима? — запротестовал было Володя.

— Ничего, — вмешался Коля. — Когда он проснется, я ему все объясню. Главное, чтобы ты дошел! Понимаешь? Ты должен дойти! Иначе всем нам крышка!

Володя молча подчинился, но на сердце у него становилось все тревожней.

— Подожди. — Коля поднялся на локте. — Через овраг ты не перебирайся, лучше иди по аллее, а потом по большаку. Влево от него будет проселочная дорога. По ней ты доберешься до леса. А в деревню не заходи. Там тебя будут искать. Понял?

— Я пойду за Геллой. — Голос девочки задрожал от волнения. — А ты лезь на окно и жди. Если мне удастся заманить ее в подвал, я крикну: «Иди!» — и ты выпрыгнешь на улицу. Счастливо, Володя! И помни, на тебя вся наша надежда!..

— А ты взяла что-нибудь, чтобы дать понюхать Гелле? — спросил Володя.

— Да, старую Катину варежку. Прощай! И она выскользнула из комнаты.

— Эх, Володька! — Коля пожал ему руку. — Если бы не мои ноги, мы ушли бы вместе… И торопись! Ведь полицаи говорили, что все это случится скоро…

— Я найду партизан! — с неожиданной уверенностью воскликнул Володя. — Найду! Будь спокоен!..

Глава V

В ЛЕСУ

…Перед Володей стоял сам Альфред Беренмейер. Обер-шарфюрер насмешливо смотрел на него и улыбался. Точь-в-точь, как на последней проверке. Володя попытался отвернуться, чтобы не видеть этой страшной улыбки, но его шея будто одеревенела. Он хотел закрыть глаза, но они не закрылись. А Беренмейер продолжал улыбаться, и его улыбка, казалось, говорила: «Я знаю, ты подслушал разговор полицаев и пошел искать партизан, чтобы помешать моим планам. Но у тебя ничего не вышло. Теперь ты замерзнешь здесь, а твоих товарищей я все равно похороню. Нах айнер вохэ!»

Володя застонал и очнулся. Его спина застыла, руки и ноги были как чужие. Он лежал на снегу. Но почему он лежит? Ему надо спешить… Что с ним случилось прошлой ночью?..

Нине удалось заманить в подвал Геллу. Володя слышал, как девочка крикнула ему: «Иди!» — и выпрыгнул из окна. Стремясь выиграть время, он довольно быстро добрался до леса. Искать дорогу было некогда, отдыхать тоже: он ждал погони и решил двинуться напрямик… Поминутно увязая в снегу, больно ударяясь в темноте о стволы деревьев, падая и вставая, Володя, подгоняемый все нарастающим страхом, упорно продвигался вперед. Лишь к рассвету, вконец измученный, он нашел хорошо утоптанную тропу. Здесь он остановился, съел хлеб и, немного отдохнув, отправился дальше. Тропа привела его в самую чащу… и вдруг оборвалась. Оборвалась неожиданно, словно ее ножом обрезали. Вокруг, куда ни глянь, лежал снег. Вероятно, лучше было бы повернуть назад, но Володя вспомнил о Гелле и опять стал пробираться сквозь сугробы, пока дорогу ему не пересек длинный и очень глубокий овраг. Обессиленный и отчаявшийся, он вернулся по своим следам на тропу и упал, потеряв сознание.

Где-то близко захрустел снег. Володя поднял голову, и к нему разом вернулись все прежние страхи. Прямо на него шел какой-то человек. Неужели его все-таки выследили?

Но он не сделал попытки убежать. Не стал даже прятаться за дерево. Будь что будет! К тому же этот незнакомец вовсе не походил на полицая или эсэсовца. На нем был старый, добротный ватник, на голове шапка-ушанка, на ногах огромные, много раз подшитые валенки. Он слегка волочил правую ногу, но двигался очень быстро.

Поравнявшись с мальчиком, незнакомец остановился и несколько секунд молча его разглядывал.

— Как это ты сюда попал? — ворчливо, хотя и без малейшего раздражения спросил он. — Ты из какой деревни-то?

Голос у него был низкий и грубоватый, но небольшие карие глаза из-под сурово насупленных бровей смотрели ласково.

— Что ж ты молчишь? — продолжал он. — Надо отвечать, коли тебя спрашивают. Из какой ты деревни?

— Я не из деревни, — чуть слышно промолвил мальчик. Его страх постепенно проходил; в душе зарождалась слабая и смутная надежда, что этот человек ему поможет.

— Ну, а коли не из деревни, так откуда же?

— Из Лескова.

— Откуда?

— Из Лескова… из лагеря…

— Эге! Так ты это, что ж, сбежал, значит?

Володя кивнул головой. Незнакомец продолжал хмуриться, но глаза у него стали еще более ласковыми и добрыми.

— Похоже на то, что вас там не больно сытно кормили, — сказал он. — Ишь как ты отощал! Одна кожа да кости!..

— Нас не кормили…

— То есть как это не кормили? Какую-нибудь баланду-то небось давали?

— Нет, нас совсем не кормили…

— Как? — Незнакомец даже растерялся. — Да как же это?.. Да нешто это можно, детей не кормить? — заволновался он. — Постой! Ведь ты, наверное, есть хочешь? И замерз к тому же? А ну-ка, вставай! Живо! Идем! Тебя звать-то как?

— Володя…

— А меня Герасим Григорьевич… Или попросту дяди Герасим. Пошли.

Володя с трудом поднялся на ноги, чтобы следовать за своим новым знакомым, и, к своему величайшему изумлению, увидел, что тот направился как раз к тому месту, где так загадочно обрывалась тропа.

— Иди сюда, Володя! — позвал он.

Мальчик подошел.

— Видишь ты эти два ряда кустов? — показал рукой направо Герасим Григорьевич. — Так вот, ступай, значит, как раз промеж ними. Да, смотри, держись середины, а то сразу по шею провалишься.

Володя ничего не понимал. Между кустами, на которые указывал его спутник, снег был, казалось, даже еще пышнее и глубже, чем в других местах. Он с опаской шагнул вперед… и — о чудо! — не провалился. Едва погрузившись по щиколотку, его нога встала на что-то твердое, словно под верхним слоем лежала земля.

Заметив изумление мальчика, Герасим Григорьевич улыбнулся:

— Здесь гребень, — назидательно пояснил он, — а по обе стороны, там, значит, где кусты, — канавы. Места здесь, Володя, я как свои пять пальцев знаю. Двадцать лет тут проработал. Сперва сторожем, а потом объездчиком.

Володе все больше и больше нравился этот человек. На первый взгляд он казался угрюмым и малообщительным. Однако стоило ему улыбнуться, как его обветренное, с тысячей мелких морщинок вокруг глаз лицо сразу менялось и становилось добрым и приветливым.

Герасим Григорьевич нагнулся и вытащил из сугроба длинную тонкую жердь.

— Ты иди вперед, — сказал он, — а я за тобой. Надо наши следы замести. А то вдруг незваные гости нагрянут. Тебе небось тоже не очень хочется возвращаться в Лесково?

Пройдя шагов двадцать, Володя обернулся и увидел, что Герасим Григорьевич пятится и тщательно заравнивает жердью снег. Потом он с силой заколотил по кустам. С веток посыпались снежные хлопья, и через минуту вряд ли кто-нибудь смог бы догадаться, что по этому месту только что прошли люди.

У Володи стало легко на душе. Значит, его не разыщут! Он никогда больше не вернется в это проклятое Лесково, никогда!

— Куда же ты пробирался из лагеря-то? — спросил Герасим Григорьевич. — И как это ты в лес забрался? Ведь здесь и замерзнуть недолго…

— Я искал партизан… — неожиданно вырвалось у Володи. Дядя Герасим обернулся.

— Ну, это ты напрасно старался, — сказал он. — Если бы, Володя, партизан всякий мог найти, немцы бы их давно выследили… А зачем это тебе понадобились партизаны?

— Нас хотят всех убить, — начал было Володя и вздрогнул. Он вспомнил о ребятах, о том, что их надо как можно быстрее выручить, иначе будет уже поздно…

— Кто вас хочет убить?

— Эсэсовцы…

И Володя принялся сбивчиво рассказывать.

Герасим Григорьевич слушал его молча, продолжая, как он сам выражался, «заметать следы». Наконец гребень кончился, и снова появилась дорожка, уходящая в глубь леса.

— Ты вот что, Володя, — он задумчиво посмотрел на мальчика, — не волнуйся раньше времени… Товарищей твоих, может, еще вызволят… Вот сейчас придем домой и потолкуем. А идти нам уже недалеко… Минут пять.

Они повернули направо, и перед ними открылась поляна. Посреди нее стояла изба, к которой примыкали небольшой огород и сад.

Герасим Григорьевич распахнул дверь, и Володя увидел высокую полную женщину с приятным круглым лицом и такими же круглыми, словно постоянно чему-то удивляющимися глазами.

— Батюшки! — воскликнула она. — Кого это ты привел, Герасим?

Володю удивил ее голос. Он был тоненький-тоненький, а имя своего мужа она произносила слегка нараспев: «Гера-асиим».

— На дороге нашел, — улыбнулся Герасим Григорьевич. — Бежал, вишь, из лесковского лагеря да чуть было в лесу не замерз. Спасибо, я на него наткнулся… Володей зовут…

— Бедненький! — всплеснула руками женщина. — А тощий-то какой! Голодный небось? Его же поскорее покормить надо… Ты раздевайся, Володя… У нас тепло…

Не успел мальчик опомниться, как она уже проворно расстегнула его телогрейку и тут же в ужасе отступила, увидев под ней голое посиневшее тело.

— Ах ты батюшки! — Она снова всплеснула руками. — Смотри, Герасим! На нем и рубашки-то нет! Да как же это он не замерз?.. Постой, я разыщу, во что бы его одеть…

— Успеется, — остановил ее Герасим Григорьевич, — поесть он и в телогрейке может… Ему бы теперь чего-нибудь горяченького, согреться…

— Так я вам борщу налью. — Хозяйка метнулась к печке. — Ведь ты тоже с утра ничего не ел… Вместе и пообедаете.

Володя сел за стол и с наслаждением проглотил несколько ложек, а потом незаметно для самого себя опорожнил большую миску горячего борща.

— Жорка-то где? — спросил объездчик жену.

— На охоту ушел еще с утра. Соскучился, говорит, без свежего мяса. А зачем он тебе?

— Послать его хочу к Алесю Антоновичу. Дело есть важное.

— Так он сбегает. Вот придет, поест и сбегает. Да, никак, это он идет… — Она взглянула в окно. — Ну, точно, он.

В сенях послышались быстрые шаги, дверь распахнулась, и на пороге появился высокий красивый парень. За плечами у него висела охотничья двустволка, а в руке он держал огромную черную птицу.

— Есть хочу, мать! — громогласно объявил он. — По-настоящему! Давай обед! А это кто? — уставился он на гостя.

— Из лесковского лагеря он, — отвечал Герасим Григорьевич, ласково глядя на Володю.

— Сбежал, значит! По-настоящему? Вот молодец! — Жорка сильно хлопнул Володю по плечу. — Ты его покормила, мать?

— Покормила, Жорочка…

— Еще дай!.. Я вижу, он еще хочет.

— Так ему нельзя много. Отец говорит — вредно…

— А ты меду ему дай… Меду можно… Правда, можно, отец?

— Меду, пожалуй, можно, — согласился Герасим Григорьевич.

Хозяйка вышла в сени и вернулась с полным стаканом меда. Стакан она поставила перед Володей, а сыну налила миску борща.

— Ты ешь, ешь! — Парень подмигнул мальчику. — Тебя зовут-то как?

— Володя…

— А меня Жора… Ешь мед, Володя! По-настоящему!

И, будто показывая, как это нужно есть по-настоящему, Жора накинулся на борщ и опустошил миску раньше, нежели Володя успел проглотить вторую ложку меда.

— Молока! — потребовал он у матери. — И ему тоже!

— Молоко холодное, Жорочка, а он и так замерз… Вечером подою, дам ему парного…

— Ладно!

Жора схватил крынку с молоком, поднес ее к губам и осушил, ни разу не переводя дыхания.

— Уф! — удовлетворенно вздохнул он.

Герасим Григорьевич спокойно наблюдал за ним.

— Наелся? — спросил он.

— Наелся!

— Тогда слушай меня. Надевай лыжи и ступай до Алеся Антоновича. Понял?

— А что сказать-то ему?..

— Скажешь, что у нас мальчик из лесковского лагеря… И он, значит, говорит, что эсэсовцы задумали перебить всех ребят.

— Неужто всех? — Жора удивленно взглянул на Володю.

— Ты его не пытай… Вишь, его совсем разморило… Ты меня слушай!.. Передай все это Алесю Антоновичу и попроси его прийти…

— Ладно, отец, сейчас пойду…

— Сначала принеси воды, — вмешалась хозяйка. — Пока печка горячая, надо воду подогреть и вымыть мальчишку.

— Устал он очень, — попробовал возразить Герасим Григорьевич.

— Потерпит немного, не грязным же ему ложиться.

Володя и в самом деле безумно устал. Привалившись к стене и закрыв глаза, он уже не слышал, как ушел Жора, пожелав ему отдохнуть и выспаться, как рылась по сундукам хозяйка, разыскивая старые Жорины вещи, из которых тот давно вырос, как спрашивал его о чем-то Герасим Григорьевич. Потом ему пришлось на несколько минут проснуться, чтобы залезть в корыто, где его беспощадно скребли и терли. А еще через полчаса, чистый и переодетый, он лежал на теплой печи и пытался сообразить, кто такой Алесь Антонович и чем он может помочь ребятам. С этой мыслью он заснул.

Глава VI

БОЕВОЕ ЗАДАНИЕ

Спал Володя крепко, но, по выработавшейся за два года привычке, проснулся как раз в то время, когда в лагере обычно происходила утренняя проверка. Еще не открывая глаз, он услышал где-то рядом оживленные голоса.

— Надо его разбудить, — настаивал чей-то могучий бас. — Жаль мальчонку, но что поделаешь… Время не терпит.

— Это верно! Разбудите, пожалуйста, мальчика, Герасим Григорьевич, — мягким баритоном поддержал его второй собеседник.

— Ну, коли надо, так надо, — согласился объездчик, которого Володя сразу признал по голосу. — Подыми его, Жорка, да, смотри, поаккуратнее… Не испугай!..

Сообразив, что это его собираются будить, мальчик открыл глаза и поднял голову. Почти в тот же момент перед ним появилось улыбающееся лицо Жоры.

— Да он не спит! — радостно воскликнул парень. — Проснулся по-настоящему!.. Слезай, Володька! Тут с тобой поговорить хотят…

И, взяв мальчика под мышки, он осторожно спустил его на пол.

Помимо самого Герасима Григорьевича и его жены, в комнате были еще два человека. Первый с бритой головой и лицом и ясными бледно-голубыми глазами. Второй был огромного роста, широкоплечий, с пышной шевелюрой и густой окладистой бородой. По внешнему виду и по одежде он казался типичным сельским жителем.

— А вот он, герой! — загремел бородач, делая шаг навстречу мальчику. — Покажись-ка, покажись, каков ты из себя!

— Это Алесь Антонович, — сказал Володе Герасим Григорьевич. — А вот это Михаил Германович. Расскажи-ка им то, о чем ты вчерась говорил мне. Про то, значит, как эсэсовцы решили вас всех убить…

— Не торопите его, Герасим Григорьевич, — слегка улыбаясь, остановил его Михаил Германович. — Садись к столу, Володя! Вот так! А теперь скажи, когда приезжали в лагерь эсэсовцы?

Мальчик на секунду задумался.

— Позавчера, — сказал он.

— И сколько их было?

— Два офицера, Беренмейер и еще один… В серой шинели.

— Так. И что же они делали?

— Собрали нас всех на проверку и долго держали…

— Припомни еще что-нибудь. Постарайся!

— Потом они ходили зачем-то за дом. Туда, где овраг… Алесь Антонович промычал что-то неразборчивое и, придвинув себе табурет, сел между Володей и его собеседником.

— Значит, они ходили к оврагу?

— Да!

— Хорошо! А теперь объясни: почему ты решил подслушать разговор полицаев?

— Потому… Потому… что, — замялся Володя, — потому что Беренмейер улыбался.

— Это очень интересно! — Михаил Германович внимательно посмотрел на мальчика. — Он, что же, очень редко улыбается?

— Он улыбается только тогда, когда нам плохо… Вот когда эсэсовцы убивали деда Матвея и когда увозили Артемия Васильевича и Ольгу Ивановну.

— Тогда он улыбался?

— Да…

— Ты молодец, Володя! У тебя редкая наблюдательность!

Володя не совсем понял эту похвалу, но ему было приятно, что его назвали молодцом, и он продолжал рассказывать, уже не дожидаясь дальнейших расспросов:

— Ну, я и подумал: может, полицаи знают, зачем приезжали эсэсовцы. И стал подслушивать под окном…

— Герасим Григорьевич уже говорил нам о том, что тебе удалось услышать. Повтори нам это еще раз. И как можно подробнее.

Володя смог довольно точно восстановить почти весь разговор полицаев.

Его слушали с напряженным вниманием.

— Сволочи проклятые! Нет, что за сволочи! — зарычал вдруг Алесь Антонович, изо всех сил грохнув тяжелым кулаком по столу. Потом он вскочил и зашагал по комнате, снова и снова повторяя: — Нет, что за сволочи!

Михаил Германович, напротив, сохранял полнейшее спокойствие, и его голубые глаза смотрели все так же ясно.

— Теперь я не сомневаюсь, — сказал он, — что германские власти действительно решили уничтожить всех детей. Нам остается только уточнить дату. Ты не помнишь, Володя? Полицаи не говорили, когда это должно произойти?

— Нет, они сказали только, что завтра им придется переселяться…

— Потому что в левом флигеле не хватит места на пятнадцать человек?

— Да.

— Рассказывай дальше, все, вплоть до твоего бегства из лагеря.

Мальчик исполнил его просьбу, не забыв упомянуть и про свою встречу с человеком в серой форме.

— То, что он дал тебе хлеб, не удивительно. Не все немцы фашисты. Но как же нам все-таки уточнить дату? Эсэсовцы при вас ничего не говорили? Хотя ты, наверное, не знаешь по-немецки?

Володя отрицательно покачал головой.

— Но, может быть, ты все же назовешь отдельные слова?

— Они говорили про какой-то гребень, — неуверенно стал припоминать мальчик.

— Про шанценгрэбер?

— Да, да!

— Вспоминай, вспоминай! Это очень важно.

И вдруг Володю словно осенило.

— Они два или три раза сказали: «Нах айнер вохэ…»

— Они сказали: «Нах айнер вохэ комт шанценгрэбер»?

— Я не помню точно… Я помню только «нах айнер вохэ», — честно признался мальчик.

— Это было бы очень хорошо! Очень хорошо! Если бы все случилось действительно «нах айнер вохэ»!..

— Что же это значит: нах айнер вохэ? — спросил Алесь Антонович.

— Это значит через неделю. А поскольку говорили они два дня назад, то остается еще пять дней…

— А вдруг они говорили о чем-нибудь другом?

— Не думаю. Если бы они предполагали совершить свое преступление раньше, они бы не стали вызывать солдат и усиливать охрану лагеря.

— А откуда вы знаете, что они вызвали солдат?

— Но ведь это ясно. Вспомни человека в серой шинели. Он прибыл, чтобы подготовить квартиру для своих людей.

— А может быть, для особой команды?

— Особая команда не состоит из одиннадцати человек. Нет, это просто солдаты из соседней части.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Алесь Антонович. — Значит, в нашем распоряжении пять дней.

— Не больше четырех, Алесь Антонович… Мы должны опередить эсэсовцев.

— Не пойму, — неожиданно вмешался в разговор Герасим Григорьевич. — Зачем это фашистам понадобилось убивать детей? Ведь они их и так не кормят.

— Времени у них в обрез, — пояснил Алесь Антонович, — близок час прихода нашей армии…

— Но убивать ребят? — не унимался Герасим Григорьевич.

— Для этого у них есть причина…

— Какая же?

Алесь Антонович обернулся к мальчику:

— К вам в лагерь приезжали немецкие врачи?

— Много раз…

— Что же они делали?

— Уколы нам делали… Против болезнен…

— Как же они делали вам эти уколы?

— Забинтовывали руку крепко-крепко и кололи… Очень больно было…

— Вы слышали, Герасим Григорьевич?

— Слышали… Ну и что?

— Они брали у них кровь, — пояснил Михаил Германович. — Использовали детей в качестве доноров…

Объездчик оторопел. Его жена вскрикнула от ужаса.

— Это еще далеко не все, — продолжал Алесь Антонович. — После уколов у вас в лагере болели ребята, Володя?

— Да…

— И что с ними делали?

— Увозили в больницу…

— А оттуда они возвращались?

— Нет…

— Теперь вы понимаете, Герасим Григорьевич? У детей брали кровь, а потом тех, кто заболевал, уничтожали… Разве это не тягчайшее преступление?

— Еще бы!

— Значит, им необходимо замести все следы… Ведь скоро придется расплачиваться…

Володя слушал, раскрыв рот. Откуда эти люди лучше его самого знают, что творилось у них в лагере? И как это Михаил Германович сразу догадался, что такое «нах айнер вохэ»? Наверное, они помогут его друзьям… Может быть, они скажут ему, где скрываются партизаны?

— Вам уже давно следовало бы освободить всех ребят! — проворчал Герасим Григорьевич.

— Сведения о том, что у них брали кровь, мы получили совсем недавно, — ответил ему Алесь Антонович. — А об уничтожении их в больнице нам сообщили всего три дня назад… Вот теперь будем отбивать ребят, не правда ли, командир? — обратился он к Михаилу Германовичу.

— Ни в коем случае! — твердо ответил тот.

У Володи похолодело в груди. Жора рванулся вперед, словно намеревался что-то сказать. Герасим Григорьевич и его жена с упреком уставились на Михаила Германовича. Один Алесь Антонович почему-то улыбнулся.

— Что же мы будем делать? — спросил он.

— Надо подумать, — сказал Михаил Германович. — Людей у нас осталось очень немного: остальные участвуют в известной вам операции. Без шума уничтожить охрану лагеря очень трудно, даже невозможно. А после первого выстрела к немцам прибудет подмога. Вы и сами понимаете, что увозить детей во время боя, рисковать их жизнью — это преступление.

— Согласен!

— Следовательно, надо вывезти их тайком… Ну, хотя бы тем же путем, каким ушел Володя, то есть через окно…

— Еще раз согласен!

— А поблизости их будут ждать подводы. К этому необходимо основательно подготовиться. Достать сани, обеспечить их возницами. Лошади у нас есть, а людей маловато. Договоритесь с местными жителями, найдите таких, кто бы согласился взять ребят на время к себе. Хотя бы до прихода нашей армии…

— Слышали, Герасим Григорьевич, что говорит командир? — сказал Алесь Антонович. — Вам с Жорой придется основательно потрудиться. Оповестите все окрестные деревни. Вам помогут еще трое связных. Управитесь к сроку?

— Почему же не управиться? — Герасим Григорьевич с минутку помолчал, потом почесал свой давно не бритый подбородок и добавил: — А насчет, значит, ребят… Володю-то мы решили взять к себе… Ну, и еще кого-нибудь…

— Прокормите? Не тяжело будет? Что скажете, Лариса Афанасьевна?

— Почему не прокормить? — возразила хозяйка. — Мы ведь живем получше многих других…, И коровку сберегли… И кур еще с десяток осталось… Прокормим!

— Договорились! А теперь, Герасим Григорьевич, давайте обсудим, на кого мы с вами можем рассчитывать?

Они вооружились бумагой и карандашом и принялись перечислять имена и фамилии. Володя их не слушал. Он едва не прыгал от радости при мысли, что останется здесь, с Жорой, с Герасимом Григорьевичем и Ларисой Афанасьевной. Но кого они еще возьмут? Может, Колю Вольнова? Или Нину? Хотя Нина ни за что на свете не расстанется с Катей… А что, если попросить их взять к себе и Колю, и Нину, и Катю?..

Михаил Германович незаметно наблюдал за ним.

— Послушай, Володя, — серьезно, как будто обращаясь к взрослому, начал он. — Я хочу задать тебе один вопрос. Ты очень хочешь помочь своим товарищам?

— Очень! — искренне вырвалось у мальчика.

— А не смог бы ты для этого вернуться обратно в Лес-ково?

У Володи потемнело в глазах.

— В Лесково? — еле слышно сказал он.

— Да, в Лесково. Разумеется, не сейчас, а дня через два-три, когда ты немножко окрепнешь. Ребят нужно подготовить к побегу, чтобы они все могли 6 назначенный час выбраться из лагеря. И подкормить их тоже. Иные, вероятно, на ногах не держатся от голода?

Володя вспомнил о Кате и кивнул.

— Ты возьмешь с собой побольше хлеба, — продолжал Михаил Германович. — А в помощники тебе мы дадим Жору…

Жора порывисто обнял мальчика за плечи.

— Соглашайся, Вовка! — воскликнул он. — Мы с тобой все сделаем по-настоящему! И твоих товарищей вызволим…

Володя уже не колебался: с Жорой он готов был идти хоть на край света.

— Хорошо, — сказал он.

— Тогда через три дня я зайду, — поднялся со своего места Михаил Германович, — и дам вам последние указания. Вы идете, Алесь Антонович?

— Сейчас, командир! Ступайте вперед, я вас догоню.

— До свидания!

И, козырнув по-военному, Михаил Германович вышел.

— Кто он такой? — тихо спросил Володя.

— Как — кто? — удивился Жора. — Командир партизанского отряда. А Алесь Антонович — комиссар…

Партизаны! Так, значит, Коля все-таки прав! Они существуют и действительно скрываются в лесах. И он, Володя, их нашел!

— Когда-нибудь я расскажу тебе о Михаиле Германовиче, — сказал Жора. — И об Алесе Антоновиче тоже.

— А почему не сейчас?

— Сейчас некогда. Слыхал небось, о чем тут говорили? Вот позавтракаю, возьму лыжи и айда! Побегу по деревням, искать место для ваших ребят.

— А я? — спросил Володя.

— Тебе нужно отдыхать! А вот мать уже и завтрак подает… Пошли!

Глава VII

ОПЯТЬ В ЛАГЕРЕ

— Здесь я бывал много раз, — сказал Жора. — Еще перед войной. Только тогда мы ходили другой дорогой.

Володя ничего не ответил. Они стояли на краю оврага, того самого оврага, которым он пробирался пять дней назад, когда бежал из лагеря. На его противоположной стороне четко выделялось в вечерних сумерках главное здание лесковской усадьбы.

— Михаил Германович наказывал быть осторожней, — продолжал Жора. — Он думает, что немцы выставили посты. Но отсюда ничего не видно. Придется спускаться вниз. Иди за мной. Только не касайся веток… Лучше по уши заройся в снег, но чтобы кусты не шелохнулись…

Командир партизанского отряда был у объездчика сегодня утром, подробно объяснил задание и взял с ребят слово, что они будут точно исполнять все его указания.

— В твоих руках жизнь товарищей, — сказал он на прощание Володе. — Малейшая оплошность, малейший промах, и они погибнут.

С Жорой он разговаривал долго и намекнул, что тот полностью отвечает за безопасность Володи.

— Зря мы не захватили с собой маскхалаты, — шепнул Жора мальчику, когда они скатились на дно оврага. — Ночь, как назло, будет светлая… А нам еще мешки с хлебом тащить.

Хлеб, который им дали для ребят, они оставили вместе с санями в небольшом лесочке, примерно в километре от оврага. Подъехать ближе было невозможно: лошадь по брюхо увязала в снегу.

— А ты сможешь? — также шепотом спросил Володя.

— Что смогу?

— Дотащить сюда хлеб?

— Поработать придется по-настоящему… Но ничего… Мне бы лишь тебя доставить на место, а там у меня вся ночь впереди.

Володя успокоился. Он не случайно спросил о хлебе. Чем ближе подвигались они к подвалу, где медленно умирали голодной смертью его товарищи, тем все более невозможным представлялось ему появиться среди них с пустыми руками.

— Ну, полезли дальше, — сказал Жора. — А то скоро совсем стемнеет.

— Ну, и пусть стемнеет, — возразил Володя. — Тогда нас никто не увидит…

— Нас не увидят, и мы ничего не увидим… А знаешь, что говорит Михаил Германович партизанам? Узнайте все о неприятеле, но так, чтобы он о вас ничего не узнал, и вы уже победители…

— Откуда ты знаешь, что он им говорит?..

— Так я ж у них вроде как бы связной. И мой батя тоже. Ну ладно, довольно болтать! Полезли…

И он, извиваясь как ящерица, легко заскользил между кустами. Двигаться по проложенному им следу было много легче. Все же Володя отстал от него шагов на пять, и, когда догнал наконец, Жора успел осмотреться.

— Часовых не видно, — сказал он тихо. — А где же окно, через которое ты бежал?

— Вот оно, — хотел было сказать Володя и осекся: оба окна в подвал были наглухо заколочены досками.

Жора проследил глазами за его взглядом.

— Да, — он почесал затылок, — выходит, что фрицы нас перехитрили…

— А что, если ребят уже?.. — Мальчик не договорил, ужаснувшись своей мысли.

— Тогда эсэсовцам незачем было бы забивать окна, — успокоил его Жора. — Но как это они сумели присобачить доски к каменной стене? Хотя, постой, я, кажется, понял… По обе стороны окна вбито по столбику, на них и держатся доски.

Володя не понимал, почему Жору интересуют такие пустячные вопросы.

— Я сейчас подбегу к окну, — сказал он, — и крикну ребятам… Может, они услышат и что-нибудь ответят.

— Постой! — Парень удержал его за руку. — Не торопись, Михаил Германович говорил, что обязательно должен быть часовой. Подождем немного, поглядим!

«И что это он заладил: Михаил Германович говорил, Михаил Германович говорил, — с досадой подумал мальчик. — Если окно забито, то какие еще могут быть часовые? Ребятам все равно не выбраться».

Вдруг Жора пригнулся к земле и нагнул Володину голову.

— Ну, кто был прав? Вон из-за того угла, налево, вышел солдат с автоматом. Но вокруг дома он не пошел… Посмотрел по сторонам и назад…

— Что же делать?

— Подождем…

Минуты через три, а может быть, и через четыре солдат появился вновь. Потоптался немного на месте и почти тут же ушел. На этот раз его заметил и Володя.

— Будем считать, — сказал Жора.

Он считал очень долго, но наконец установил довольно точно: часовой появляется через каждые триста пятьдесят — триста семьдесят секунд.

— За это время я успею поговорить с ребятами, — предложил Володя.

— Рано еще… Михаил Германович наказывал: увидел одного человека, посмотри, нет ли где-нибудь рядом другого…

В самом деле, вскоре из-за правого угла дома вышел второй солдат. Он так же секунду потоптался перед окном и так же исчез.

— Так их, значит, двое! — ахнул мальчик.

— Нет, это тот же самый… За домом очень глубокий снег, а он в сапогах… Вот он и ходит не кругом, а взад и вперед, от угла до угла…

Володя сник. Теперь он уже не предлагал добежать до окна и обменяться несколькими словами с ребятами.

— Да ты не горюй! — ухмыльнулся Жора. — Сейчас подсчитаем… Триста пятьдесят пополам — это будет сто семьдесят пять… Времени у нас, значит, всего три минуты… Маловато. — Он задумался. — А что, в этих комнатах наверху никого нет?

— Никого. Там же все разрушено.

— Тогда мы вот что сделаем. Как только часовой опять скроется, мы добежим до дома и залезем в окно, что над подвалом. Оттуда и ребят можно окликнуть, если будет нужно…

— А хлеб?

— Дотащу я хлеб, не беспокойся. Мне бы лишь тебя припрятать… Ну, готовься! Вот солдат опять выходит. Раз, два… Беги!

Схватив Володю за руку, Жора вихрем устремился к зданию. Добежав до окна, он подсадил в него мальчика, после чего быстро вскарабкался сам. Часовой за это время едва успел проделать половину своего пути.

Они оказались в бывшей спальне детского дома. Комната была пуста. Лишь на полу возвышалась большая груда осыпавшейся с потолка штукатурки.

— Здесь еще холоднее, чем на улице, — поежился Володя. Жора осторожно выглянул наружу.

— Мы как раз над подвалом, — сказал он. — И я был прав. Доски прибиты к столбикам. А сверху между столбиками оставлена щель для воздуха… Отсюда можно было бы поговорить с ребятами, да ведь они, должно быть, спят… А кричать нельзя: часовой услышит.

— Как же я попаду к ним? И как они выберутся из подвала? И как мы сможем передать им хлеб? — Володя был готов заплакать.

— Что ты заладил — как, как… Сейчас подумаем. Доски можно, конечно, отбить. У меня в санях есть топор. На худой конец сойдет и это. — Тут он вытащил из-за пазухи немецкий штык. — Но ведь нужно, чтобы охрана ничего не заметила…

— Значит, все пропало!..

— Ничего еще не пропало! Ты оставайся здесь и сиди тихо. Понял? А я пойду.

— Куда?

— Принесу покамест хлеб и топор. Жди меня и не высовывайся, а то тебя заметят… Я скоро…

И, прежде чем мальчик успел что-нибудь возразить, он выскочил из окна и исчез.

Время тянулось медленно, Володя был одет очень тепло. На нем был полушубок, правда, старый, но еще прочный, ватные брюки и валенки, собственные валенки Ларисы Афанасьевны. Из прежних вещей он сохранил лишь свои ватные чулки, которые очень помогли ему, когда они перебирались через овраг. Однако мальчик основательно замерз и стал бегать взад и вперед по комнате, чтобы согреться. Прошло уже больше часа, но Жора не появлялся. Володя начал беспокоиться. Что могло случиться с его спутником? Почему его так долго нет? Он осторожно подкрался к окну, чтобы выглянуть наружу, и в тот же миг что-то тяжелое внезапно сбило его с ног и придавило к полу. А секундой позже в окне появился и сам Жора.

— Зашиб тебя? Ну, не серчай!.. — запыхавшись, промолвил он.

Володя медленно поднялся, рядом лежал тяжелый мешок.

— Ты принес хлеб?

— Ну да, оба мешка. За два раза. Пришлось потрудиться по-настоящему. И топор тоже. Сейчас принесу. — Он вылез из окна и быстро вернулся с топором и вторым мешком.

— Ну, Володя, — объявил он, — настал и твой черед поработать.

— А что я должен делать?

— Считать-то ты умеешь? Не разучился в лагере?

— Умею…

— Вот и будешь считать…

— Зачем?

— Затем, что самому мне считать будет некогда… Я дождусь, когда скроется часовой, и начну выламывать доску. А ты считай. Как только досчитаешь до ста пятидесяти, крикнешь: пора.

— Ладно…

— Но так придется делать много раз. И считать нужно не очень быстро и не очень медленно. Вот так: раз, два, три…

— Понимаю.

— Ну, тогда за дело!

Все последующие два часа Володя удивлялся неистощимой энергии и выносливости Жоры. Он то яростно трудился над досками, то с проворством обезьяны влезал в окно, чтобы тут же выскочить обратно. Вскоре он был вынужден снять полушубок и остаться в одной рубашке, но и та взмокла от пота.

— Подожди, Жора, — возмолился наконец мальчик. — У меня язык во рту не поворачивается…

Жора накинул полушубок и присел на подоконник.

— Две доски я уже обработал, — сказал он. — Покончу с третьей, и шабаш! Ты-то и сейчас пролезешь, но завтра придется тащить через эту дыру двести семьдесят пять девчонок и мальчишек. Вот и надо, чтобы она была побольше. Так вернее…

Володя с любопытством выглянул в окно.

— Но ведь все доски на месте, — удивился он.

— Вот и хорошо, что на месте… Я их не ломал, а вырезал вокруг гвоздей. Теперь их когда угодно снять можно и снова поставить.

— Чем же ты их вырезал? Топором?

— Топор мне служил вместо молотка, а немецкий штык вместо стамески. Ну как, отдохнул? Тогда считай!

Меньше чем через час Жора покончил и с третьей доской.

— Остается только тебя опустить, — сказал он. — Подвал-то глубокий?

— Глубокий.

— А ты ноги не поломаешь, коли прыгнешь?

— Там была лестница…

— Была, да небось давно сплыла. Или ты думаешь, немцы ее для тебя специально оставили?

Володя колебался недолго.

— Я спрыгну.

— Вот и хорошо. А ребята твои проснулись. Я слышал, они шептались…

— Тогда их можно окликнуть?

— Валяй! Только не больно громко.

Володя перевесился через подоконник.

— Ребята! — позвал он. — Коля! Нина! Митя!

Сначала было тихо. Потом послышался чей-то голос:

— Кто это?

— Это я, Володя! Родин!

— Володька!

— Нина!

— Тише, ты! — Жора схватил Володю за воротник и быстро втянул его в комнату. — Ишь обрадовался!

— Что случилось?

— Смотри!

Кусты напротив окна вдруг осветились. Вероятно, часовой услышал голоса и забеспокоился. Луч фонарика медленно скользил по склону оврага.

— Если он заметит наши следы на снегу, мы пропали. — Жора сказал это почти спокойно. — По-настоящему!

Но фонарик потух. Немец ничего не заметил и, не слыша больше шума, успокоился. Тем не менее Володя уже не решался возобновить разговор с Ниной.

— Я вот что надумал, — после короткого молчания произнес Жора. — Сейчас тебе лезть в подвал нельзя.

— Почему?

— Рассчитывай сам. Надо выпрыгнуть из окна — это раз. Снять три доски — это два. Спустить тебя вниз — это три. Поставить все доски на место — это четыре. И, наконец, снова спрятаться — это пять… Времени у нас всего две — три минуты. Мы можем успеть, а можем и не успеть. Я пойду в комнату напротив и погляжу, что делается во дворе. Надо дождаться смены караула.

— Зачем?

— Пока часовые будут меняться, пройдет лишняя минута, и я успею спустить тебя в подвал. И хлеб тоже… Ну, я пошел!

Володя сел на пол и стал терпеливо ждать. Но не прошло и двадцати минут, как Жора вихрем ворвался в комнату.

— А ну, живо! — воскликнул он, подбегая к окну и выбрасывая в него мешок с хлебом. — Прыгай!

Володя прыгнул и упал в снег. Пока он поднимался, рядом с ним бухнулся в сугроб второй мешок, за которым последовал и сам Жора.

— Сюда, Володя! Скорей! Скорей! — Он мигом снял доски и спустил мальчика в окно. — Эй вы, внизу! Берегитесь!

До пола оставалось не более полутора метров, и Володя приземлился благополучно, хотя и не устоял на ногах.

— Не задерживайся, отходи! Зашибу! — командовал наверху Жора, подтаскивая к отверстию оба чувала. — Получайте! Вот вам первый! А вот и второй! Готово!

Володя стоял, задрав голову, и видел, как тусклое светлое пятно над его головой уменьшилось в размерах, а затем вовсе исчезло. Жора прикрыл окно досками, и на сердце у мальчика сразу стало тоскливо и жутко. Он вновь почувствовал себя пленником, маленьким и беспомощным существом, отданным во власть могучей злой силы. Удастся ли им спастись? Это должно было решиться через двадцать четыре часа. А пока оставалось одно — ждать!

Глава VIII

ОЖИДАНИЕ

Тишина, воцарившаяся в подвале после неожиданного появления Володи, была нарушена Ниной.

— Это ты, Володя? — спросила она. — Да, — ответил мальчик.

— Ты зачем вернулся в лагерь?

— Я привез хлеб…

— А партизаны? Ты нашел партизан? — прозвучал где-то совсем рядом голос Коли Вольнова.

И хотя Володя ничего не видел в темноте, он почувствовал, что вокруг него плотной стеной стоят ребята и что все они ждут ответа именно на этот вопрос.

— Да!

По комнате пронесся как будто тихий шелест. Сомнений не было, никто не спал, но право расспрашивать Володю они, казалось, предоставили лишь Нине и Коле.

— Партизаны нас освободят?

— Да, завтра вечером, когда стемнеет!

Коля нашел ощупью руку Володи и крепко пожал ее:

— Молодец! Ты спас нас всех!

— Спасибо тебе, Володя! — тихо добавила Нина.

Володя смутился. Он вспомнил, как дрожал от страха в лесу. Нет, он не молодец… Ему просто повезло, что на него наткнулся Герасим Григорьевич.

— Оки нападут на лагерь? — опять спросил Коля.

— Нет, они увезут нас потихоньку. Мы вылезем в окно, нас посадят в сани и увезут…

Володя вспомнил все, что говорил Михаил Германович, и разъяснил возможно внушительнее:

— Близко от лагеря стоит воинская часть. Если стрелять, то к эсэсовцам прибудет подмога. Партизаны не смогут вести бой и одновременно вывозить нас. — Володя повысил голос, чтобы его было слышно в самых дальних рядах. — К завтрашнему вечеру мы все должны быть готовы. — И, сделав небольшую паузу, добавил: — Партизаны прислали вам хлеб! Два большущих мешка!

Темнота вокруг словно всколыхнулась.

— Тише, ребята! — крикнул Коля. — Разойдитесь! Мы поделим хлеб и разнесем его по комнатам…

Хлеб делили долго, и Володя тем временем пробрался в угол, на свое старое место, и сел рядом с Катей, которая с жадностью уплетала кусок хлеба. Он вспоминал, как они с Жорой ковыляли целый километр по глубокому снегу и переползали на животе овраг. Многие ребята так ослабли, что такой путь им будет не под силу… Значит, их придется тащить на руках? Все это казалось невыполнимым. И как смогут партизаны вывезти детей без шума, когда рядом с домом ходит часовой?

Покончив с раздачей хлеба, подошли Коля и Нина. Обоим не терпелось поскорее узнать все подробности.

— Расскажи, как ты нашел партизан? — попросил Коля.

— Я встретил в лесу одного человека, — пояснил Володя.

— Партизана?

— Нет, лесного объездчика, а он у партизан связной.

— И он привел тебя к партизанам?

— Нет, они сами пришли к нему домой… Командир и комиссар.

— Это они послали тебя в лагерь?

— Да, нужно было вас подготовить… И потом принести хлеб.

— А кто был с тобой?

— Жора, это сын объездчика.

— Наверное, смелый парень?

— Очень смелый и очень ловкий… Я бы без него пропал. Это он выломал доски в окне, хотя за домом ходил часовой…

— Вы оба молодцы! Ничего не испугались! Володя поспешил переменить тему разговора.

— Как вам удалось задержать Геллу? — спросил он. — И когда меня хватились полицаи?

— Гелла вбежала в подвал и разыскала Катю, а потом легла рядом с ней и пролежала так всю ночь. Только к утру стала проситься наружу. Тут мы ее и выпустили. Ты уже был далеко. А полицаи хватились тебя только к вечеру. Утром они переезжали на кухню и у них не было времени устраивать проверку, зато вечером… Если б ты знал, что было вечером. Конопатый орал, боялся, что им достанется от Беренмейера, а Таракан стал нас допрашивать, куда ты делся? Но мы ему ничего не сказали. А потом приехал Беренмейер и солдаты. Много солдат…

— Я знаю, десять человек.

— Это в тот день десять, а на следующий день еще десять. Всего их сейчас здесь двадцать человек. И Беренмейер приказал забить окно.

— Вас эти дни так и не кормили?

— Кормили. А то бы все в лежку лежали.

— Как кормили? Кто вас кормил?

— Твой немец кормил. Ну, тот, что в серой шинели. Отобрал картошку у Таракана и стал давать ее нам, по шесть ведер в день. По ведру на комнату. Три дня давал.

— А потом?

— Потом он уехал… Должно быть, полицаи нажаловались на него Беренмейеру. Это хороший немец был! Он и смотрел как-то ласково…

— А во двор вас выпускают?

— Последние четыре дня только за водой. По пять человек. К колодцу ходим под конвоем. И стерегут нас теперь двое часовых. Ты их небось видел? Один ходит вокруг дома, другой стоит у главного входа…

Двое часовых! Час от часу не легче! Интересно, заметил ли это Жора, когда глядел во двор? И какое решение примет Михаил Германович? Но Володя не стал делиться с ребятами своими опасениями.

— Гелла приходила ко мне в гости, — сказала Катя, — по теперь ее больше не пускают…

— И это верно, — подтвердил Коля. — На следующий день она пробралась к нам. Но потом нас стали запирать. Однако уже рассветает. — Он показал на тоненькую полоску света, пробивавшуюся через верхнюю щель дощатого щита.

— Тебе надо спрятаться, Володька: последние дни проверяют прямо здесь, в подвале. Заройся поглубже в солому. Так тебе будет и тепло и удобно. Можешь даже спать, если хочешь. Только не храпи… полицаи услышат, — сказал Коля.

— Как твои ноги? — спросил его Володя, ложась к стене и пытаясь зарыться в солому.

— Сейчас я помогу тебе. Жаль, что так темно. Не видно, закрыт ты или нет… А ноги? Ноги ничего, когда я лежу, почти не болят. Ходить только трудно…

«Ему трудно ходить, — подумал Володя. — Значит, придется тащить и его на руках. Может быть, Жора поможет? Он такой сильный…»

— Нина уже спит, — сказал Коля, ложась рядом. — Это все твой хлеб. У меня и у самого глаза слипаются.

…Проснулся Володя от шума голосов. Говорили по-немецки и совсем близко. Проверка! Он лежал тихо, боясь пошевельнуться. А вдруг его заметят? И почему это в подвал пришло сразу столько народу. Ах, если бы он знал немецкий язык!

— Беда! Эсэсовцы приехали! Ты спишь? — Коля тяжело опустился на солому.

— Приехали эсэсовцы, Володя, — спокойно сказала Нина. — Они сейчас заходили сюда. Человек шесть… Но Коля зря волнуется… Ведь сегодня вечером мы бежим…

— А если они нам помешают? — Сюда приходили только офицеры, солдат же небось наехало видимо-невидимо. Это особая команда.

— Ну и что ж? Уже очень поздно… Скоро вечер. Сегодня они не станут нас убивать…

— Скоро вечер? — удивился Володя.

— Да, мы спали очень долго… Нам надо готовиться к побегу.

— К побегу? А смогут ли партизаны нас выкрасть? Вряд ли! — почти выкрикнул Коля.

Володя был поражен. Так, значит, Коля тоже не уверен в успехе, тоже волнуется. Может быть, даже боится?

Нина почувствовала его смущение.

— Нас выручат, — твердо сказала она. — Вот увидите. Я знаю, нас освободят!

Глава IX

ГЕЛЛА МЕНЯЕТ ХОЗЯЕВ

Самых слабых и больных ребят разместили ближе к окну. Крепкие и здоровые ждали в коридоре. В этот последний час здесь распоряжалась Нина. Коля сидел и угрюмо молчал: вероятно, ему было стыдно, что он испугался эсэсовцев.

Володя сел между Колей и Катей.

— Уже стемнело, — сказал он.

— Давно стемнело, хотел ты сказать, — поправил его Коля.

— Почему давно? Каких-нибудь полчаса…

— Ты думал, я струсил? — Коля сердито сплюнул. — Я только не могу сидеть тут, как крыса в норе. Когда меня били, я не плакал, даже не вскрикнул… Но когда ничего не знаешь и не видишь, что делается там…

— Мне бы тоже хотелось посмотреть из окна…

— Может быть…

— Может быть, твои партизаны уже подходят? Не думаю.

— Володя! — позвала Нина. Она сидела под самым окном. — Тебя зовут.

— Кто зовет?

— Не знаю… Снаружи зовут. Володя быстро протолкнулся к окну.

— Володя!.. — голос донесся сверху.

— Я здесь! — закричал мальчик. — Я здесь!

— Не кричи! Как там у вас? — Все в порядке.

— Ждите… Скоро я приду… по-настоящему!

— Жора!

Ответа не было. Володя вспомнил о часовых. Конечно, Жора не может с ним разговаривать: его могут услышать. Но когда же их освободят?..

— Ну, как?

— Что тебе сказали?

— Сказали, ждите.

— Значит, они придут за нами?

— Значит, придут.

Прошло еще минут пятнадцать — двадцать. Володя уже не отходил от окна. Внезапно он услышал слабый шум. Кто-то снимал доски. А вслед за этим в отверстии появилась человеческая фигура и раздался голос Жоры:

— Посторонитесь! Прыгаю! По-настоящему…

Зная его стремительность, Володя поспешил оттащить от окна Нину. В следующий момент Жора был уже внизу.

— Володя? — позвал он.

— Я здесь.

— Ребята готовы?

— Готовы!

— Молодцы! Сейчас будем вас отсюда вытаскивать!

— Жора! — В окне появилась еще чья-то фигура.

— Здесь.

— Бери лестницу… хотя погоди, я сейчас отобью последние доски.

И Володя услышал удары топора… А как же часовой? Почему Жора и этот человек не боятся часового?

— Кого будем поднимать в первую очередь? — спросил Жора.

— Самых слабых, — ответил Володя, — они все здесь, около окна.

— Правильно распорядились!

Жора закрепил внизу спущенную ему из окна лестницу.

— Ну, кто первый?

— Вот! — Нина подтолкнула к лестнице высокую девочку.

— А как же часовой? — спросил Володя.

— Часовой? — Жора рассмеялся. — Часовой лежит связанный. И тот, что у главного входа, тоже…

— Так ты его заметил? В прошлый раз?

— Конечно, заметил. За кого ты меня принимаешь?..

Пока они разговаривали, ребята один за другим поднимались по лестнице. Володя видел, как сверху их подхватывали под руки и куда-то уносили.

— Многие не могут ходить, — заметил он. — Их придется нести на руках. Целый километр.

— Почему — километр? Только через овраг пройти. А там уже ждут сани.

— А как же снег?

— Снег расчистили. Восемьдесят человек работали. Вчера ночью начали, сегодня докончили.

— Но мы же вчера никого не видели!

— Ты не видел, я видел. Они позже приехали.

— А овраг? Ведь там кусты.

— Вот вылезешь, увидишь, что мы сделали с оврагом. Только надо торопиться. Быстрее, ребята! Быстрее! — Жора подсадил наверх худенького мальчишку. — А то не управимся до смены караула. Хотя время еще у нас есть! Два часа. Жаль, что я не считал, сколько прошло ребят!

— Я считаю, — сказала Нина. — Восемьдесят семь.

— Молодец, девочка!

Наконец-то похвалили и Нину. Володя потащил Жору.

— Пойди сюда, — сказал он.

— Чего тебе?

— Твои родители хотят взять еще кого-нибудь? Из ребят?

— Да, двоих! Сначала думали одного, а сейчас решили двоих. Иначе не получится. Чтобы всех, значит, разместить…

— Тогда…

— Что тогда?

— Пусть они возьмут эту девочку, Нину, и ее сестренку. Она совсем маленькая, ее сестренка. Ее зовут Катя. И очень слабенькая…

— Хорошо, возьмем Нину и Катю.

— Тут есть еще один мальчик Коля Вольнов.

— Так…

— Мы с ним очень дружим.

— Понятно. Колю Вольнова мы отвезем к Василию Афанасьевичу.

— Это кто такой?

— Брат моей матери. Лесник, живет неподалеку от нас, километра полтора, не больше.

— Вот здорово!

Жора ласково обнял мальчика за плечи.

— Все будет хорошо… по-настоящему. Какой там идет по счету?

— Сто сорок пятый, — отозвалась Нина. — Сто сорок шестой…

— Больше половины, значит, уже вышли. Ладно. А мы поедем последними.

Володя пробрался поближе к Коле:

— Ты будешь жить совсем рядом с нами… И мы будем часто видеться, — сказал он.

— Я бы хотел… — начал Коля.

— Что?

— Поступить в партизанский отряд.

— Но у тебя болят ноги.

— Когда они заживут…

— Двести шестьдесят три, — считала Нина, — двести шестьдесят четыре…

— Готовься! Сейчас наша очередь! — Володя поднял Катю. — Идем к лестнице.

В тот же миг снаружи сухо рассыпалась автоматная очередь.

— Живей! — закричал Жора.

И он начал подсаживать ребят на лестницу.

— Двести шестьдесят девять, двести семьдесят…

Теперь уже трещали десятки автоматов. Справа и слева.

Володя подтащил Катю к лестнице.

— Коле трудно подниматься, — крикнул он Жоре, — у него болят ноги!

— Я возьму его, а ты тащи девочку. Иди вперед, Нина!

— Я подожду. — Нина оставалась спокойной.

Жора не стал спорить и, схватив в охапку Колю, стал подниматься по лестнице. Володя последовал за ним с Катей на руках, но едва он вступил на первую ступеньку, как в комнате раздался хриплый лай, что-то сильно толкнуло его в спину.

— Гелла! — крикнула Катя.

Жора был уже наверху. Он передал Колю одному из партизан и готовился спуститься вниз.

— Хальт!

Яркий сноп света ударил Володе в глаза.

— Стой! — повторил кто-то по-русски.

У мальчика подкосились колени. Он узнал голос Беренмейера. Грянул выстрел, и Жора поспешно выскочил в окно.

В луче света появился пистолет, он был направлен Володе в грудь.

— Беги, Володя!

Нина заслонила его собой, но ее опередила Гелла. Ученица школы гестапо, она хорошо знала, что за игрушку держал в руке обер-шарфюрер. Овчарка, свирепо рыча, кинулась на него, и в его руку впились огромные клыки. Он успел выстрелить, но пуля зарылась в земляной пол.

— Бежим! — крикнула Нина. — Скорей, Володя!

Но мальчик уже и сам изо всех сил карабкался по лестнице. Наверху его подхватили и поставили на ноги. Следом за ним выскочила из подвала и Нина.

— К саням! — Жора с Катей на руках побежал через овраг.

Как ни спешил Володя, он все же успел заметить, что сквозь кусты была прорублена дорожка, а на снегу плотным слоем лежали еловые ветки.

Огонь автоматов все усиливался. Эсэсовцы, рассыпавшись цепью, обходили выдвинутые вперед посты партизан.

Володя пропустил вперед Нину и последним выбежал на склон оврага. Здесь стояла запряженная в сани лошадь. Все остальные подводы уже уехали. В санях лежал Коля. Увидев приближающихся ребят, он облегченно вздохнул:

— Наконец-то! А я уже думал…

— А ты не думай! — Жора положил рядом с ним Катю, сел на передок и схватил вожжи. — Сели?

— Да!..

Нина и Володя почти одновременно прыгнули в сани.

— Но-о!

Лошадь рванула и пошла крупной рысью. Из кустов послышался свист.

— Это что такое? — вздрогнул Володя.

— Извещают наших, что мы уехали. Теперь они могут отходить.

— Но-о! — Жора хлестнул лошадь, и она перешла на галоп. — Но-о!

Звуки боя постепенно отдалялись, потом стали перемещаться вправо.

— Слышишь? — Жора кивнул головой в сторону выстрелов. — Учись, как обманывать противника. Мы едем в одну сторону, а партизаны с боем отходят в другую. Ну, а эсэсовцы, понятно, за ними… Жаль, сорвался наш план…

— Какой план?

— Мы хотели сначала увезти вас, а потом забросать оба флигеля гранатами… Но ничего, в другой раз…

Они ехали уже более часа. Жора перестал подстегивать лошадь, и она постепенно замедлила шаг. Вдруг Коля приподнялся:

— Волк! — воскликнул он. — За нами гонится волк!

Жора обернулся.

— И в самом деле волк, — удивился он. — Да что он, бешеный, что ли?

И он вытащил из саней топор.

— Гелла! — радостно закричала Катя. — Гелла!..

— Верно, Гелла, — подтвердил Володя. — Не трогай ее, Жора…

Овчарка была уже рядом. Она легко вспрыгнула в сани, обнюхала Катю, потом других ребят и предостерегающе зарычала на Жору.

— Гелла, Гелла! — Катя обняла собаку за шею. — Ты поедешь с нами? Правда?

Овчарка словно обдумывала слова девочки, потом легла и положила голову ей на колени.

— Она нас спасла, — сказал Володя, — от Беренмейера…

И он рассказал Коле и Жоре обо всем, что произошло в подвале.

— Ты и в самом деле замечательная псина! — похвалил ее Жора.

…Звуки выстрелов затихли. Партизаны скрылись в лесу, где эсэсовцы уже не решались их преследовать. Лесковский лагерь опустел. И это произошло как раз через неделю. «Нах айнер вохе».

Примечания

1

Обер-шарфюрер — одно из низших эсэсовских званий, соответствующее армейскому чину фельдфебеля.

2

Берен — по-немецки означает медвежий, мейер — староста, беренмейер — медвежий староста.

Content

А. Попов, Ю. Светланов
Оставалось семь дней

Глава I ЧЕРНЫЙ АВТОМОБИЛЬ

Глава II АЛЬФРЕД БЕРЕНМЕЙЕР УЛЫБАЕТСЯ

Глава III ПОД ОКНОМ

Глава IV ВОЛОДЯ ПРИНИМАЕТ РЕШЕНИЕ

Глава V В ЛЕСУ

Глава VI БОЕВОЕ ЗАДАНИЕ

Глава VII ОПЯТЬ В ЛАГЕРЕ

Глава VIII ОЖИДАНИЕ

Глава IX ГЕЛЛА МЕНЯЕТ ХОЗЯЕВ

Примечания