Икона для Бешеного

Любимой жене Наташе и появившемуся на свет в день подписания этой книги в печать моему сыну Савушке, ПОСВЯЩАЕТСЯ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Уважаемый Читатель!

Если по предыдущим книгам этой серии Вам довелось познакомиться с Савелием Говорковым по прозвищу Бешеный, прошу простить Автора за короткое напоминание об основных событиях одиссеи нашего героя. Делается это для тех, кто впервые встречается в этой, двадцать первой, книге серии с главными персонажами повествования.

Итак, Говорков Савелий Кузьмич родился в шестьдесят пятом году прошлого столетия, трех лет от роду остался круглым сиротой. Детский дом, рабочее общежитие, армия, спецназ, война в Афганистане, несколько ранений… Был несправедливо осужден. Чтобы доказать свою невиновность, бежал из колонии, встретил любовь — удивительную девушку по имени Варвара, был реабилитирован, но во время столкновения с врагами потерял любимую — Варвара погибла.

В отчаянии он снова отправляется в афганское пекло, чтобы найти там смерть. Получил еще одно тяжелое ранение, был спасен тибетскими монахами и в горах Тибета обрел Учителя, прошел обряд Посвящения…

Обстоятельства сложились так, что Савелию Говоркову пришлось сделать пластическую операцию, сменить имя и фамилию. Он стал Сергеем Мануйловым: невысоким, плотного телосложения блондином с тонкими чертами лица и пронзительно–голубыми глазами.

В предыдущей книге «Тень Бешеного» рассказывалось о том, как открытая российским ученым технология тотального контроля человеческого поведения привлекла внимание могущественных враждебных стране сил. С помощью своего друга и учителя Савелия Говоркова Константин Рокотов выходит на след профессиональных убийц, пытающихся завладеть дьявольским изобретением…

Книга заканчивается так:

«…Оказавшись в холле, Константин немедленно бросился к глобусу и крутанул его против часовой стрелки. Потайной вход за камином открылся, и Джулия нырнула туда, не думая о возможной опасности. В ее голове была только одна мысль, которая затмила все остальные, и ей до боли хотелось убедиться, что она ошиблась насчет тени.

Константин последовал за ней. Оказавшись внутри, он догадался надавить на красную кнопку подобия пульта справа от проема, и камин немедленно встал на место. Теперь тайный проход не скоро найдут, если найдут вообще: именно поэтому Константин прихватил кассету с записью.

Они помчались по слабо освещенному подземному коридору. Свет исходил от редких лампочек, укрепленных под потолком. Следовало быть внимательны ми, чтобы не натолкнуться на укреплявшие стены деревянные балки.

Через пару сотен метров они обнаружили короткую лестницу, ведущую вверх. Константин поднялся по ней и, осторожно откинув люк, выбрался наружу, затем помог подняться Джулии.

Они оказались в рыбацком сарайчике, судя по удочкам и сетям, развешенным на стенах. Сквозь щели между досками пробивался дневной свет.

Джулия распахнула дверь.

Это был берег реки. Прямо к ней уходил широкий деревянный помост. У его противоположного конца стоял на воде, едва покачиваясь, роскошный белоснежный катер. На палубе находился маленький столик с бутылкой шампанского и высокими хрустальными бокалами.

За столиком сидели трое: Водоплясов в своей коляске, улыбающийся человек средних лет с восточным типом лица и человек, сидевший спиной, лицо которого рассмотреть было невозможно.

Ничуть не удивившись появлению Рокотова и Джулии, улыбающийся человек поднял бокал, словно приветствуя их. Вслед за его жестом взметнулась рука и того, кто сидел спиной. В ней был виден какой‑то пульт. Через мгновение раздался мощный взрыв в том месте, где находился дом Молоканова. От лаборатории, которой так гордился Аристарх, не осталось и следа.

К счастью для милиционеров, взрыв раздался, когда они только подъезжали к воротам, и из них никто не пострадал.

В тот же момент мощный двигатель катера взревел, резко сорвался с места и исчез за речным поворотом, подняв большую волну, которая подкатила к самым ногам Джулии.

Костик сразу догадался, что этим третьим был его учитель Бешеный, только что преподавший ему очередной урок. Но Джулии, держа слово, данное Савелию, он, естественно, ничего не сказал…

Когда‑нибудь Константин узнает, что Бешеный оказался в доме Молоканова не случайно. Во всем разобраться помог наночип, обнаруженный Савелием в теле китайского профессора, на которого они вышли благодаря всеведущему Широши. Но обо всем этом когда‑нибудь в другой раз… А сейчас оставим наших героев в покое: им нужно отдохнуть, чтобы с новыми силами бороться со Злом, которого еще очень много на нашей маленькой Земле…»

ПРОЛОГ

Окрестности Ельца, 1385 год.

Время встречать своего брата, великий Тамерлан!

Тамерлан открыл глаза, но не торопился встать, чтобы выйти из шатра и наблюдать, как поднимается Солнце, его названый брат. Каждое утро верный Будиг–хан, сын Маликена, двоюродного дяди Тамерлана, будил его этой фразой. И каждый раз Тамерлан не торопился, чтобы слуги видели: Тамерлан не спешит склонить голову перед Солнцем. Они — Тамерлан и Солнце — равные хозяева этого мира: Тамерлан — на земле, Солнце — на небе.

Когда Тамерлан вышел, первые лучи Солнца пересекли реку Сосну от берега до берега, как перила золотого моста, соединившего Великую Русь и Золотую Орду.

Позади, за спиной Тамерлана, дымились руины русских монастырей, деревень и старинного города Ельца, устоявшего перед дикими набегами половцев, но захлебнувшегося в визжащем потоке хлынувших на Русь татарских полчищ Тамерлана.

Наша цель — Последний Берег Последнего Моря! — кинул клич великий Тамерлан.

И миллионы воинов, склонив головы, дали клятву верности, кровью поклялись выполнить приказ брата Солнца.

Зажмурившись, Тамерлан стоял на холме, подставив лицо ласковым лучам еще молодого светила и прислушиваясь к звукам оживавшего лагеря.

О, эти дивные звуки проснувшегося войска!

Крики нойонов и туменников, собирающих отряды для проверки.

Истошные вопли непотребных девок, которых плетьми гонят прочь из лагеря, потому что женщина в бою — плохая примета.

Ржание лошадей, вернувшихся с водопоя и жадно накинувшихся на овес.

Тысячи и тысячи тонких струек дыма, устремившихся к небу от костров, над которыми уже булькает в казанах вареная баранина с перцем — еда настоящего воина, от которого идет одуряющий запах по всему необъятному полю.

Тамерлан открыл глаза и тут же зажмурился.

Верный Будиг–хан подскочил к повелителю, ожидая приказаний.

Тамерлан молчал. Он не хотел, чтобы по войску пронесся слух, что Великий видел плохой сон. Это — дурное предзнаменование перед битвой за Москву.

Сегодня ночью Тамерлану снился адский огонь, пожирающий его людей и лошадей.

Тамерлан проснулся в холодном поту и велел вызвать толкователя снов. Но тот ничего не мог сказать, дрожащими руками перебирая нанизанные на бычью жилу человеческие позвонки. В гневе Тамерлан приказал привязать толкователя к четырем лошадям и выпустить в поле. После этого заснул спокойным богатырским сном.

— Велишь ли выводить войска в поле, Великий? — тихо спросил Будиг–хан.

Тамерлан кивнул и вернулся в шатер облачиться в доспехи. Он знал, что сеча будет страшная, русские так просто не расстанутся со своим городом, который считают святым. Но для Великого Тамерлана Москва — лишь заноза в пятке, полученная на пути к Последнему Морю.

Позже, когда Тамерлан стоял на холме в окружении нойонов и осматривал поле будущего сражения, он почувствовал что‑то неладное.

Вот она, русская земля — беззащитная, плодородная, с богатыми городами и сильными людьми. Скоро от них останутся обгорелые останки — законная добыча воронов.

Тем не менее что‑то настораживало, угнетало и мучило Тамерлана. Что‑то заставляло его медлить и не давать сигнал к наступлению.

Нойоны горячили коней, показывая удаль, воины пускали стрелы в воздух, определяя направление ветра, в лагере затаптывали костры и сворачивали шатры.

Войско замерло. Великий миг, кода мановение руки одного человека решает судьбы мира.

Тамерлан вздохнул, задумался, бросил поводья, готовясь дать сигнал…

И в этот миг словно порыв ядовитого ветра пробежал по полю. Сотни тысяч лошадей пришли в смятение, издавая безумное ржание, тряся гривами, выбивая копытами комья земли и задирая хвосты. Пена появилась на конских мордах.

Напрасно всадники пытались успокоить животных. Порядок, непререкаемый в войсках Великого Тамерлана, нарушился, стройные ряды распались.

Туменники носились между рядами, истошно вопя, охаживая плетьми людей и коней.

Вот уже кое‑кто из военачальников выхватил кривую короткую саблю и наотмашь рубанул одного–другого воина, наводя порядок.

Все напрасно.

Поле бурлило, как баранье рагу в огромном чугунном казане.

Войска пришли в смятение, никто не понимал, что происходит. Все смотрели на холм и ждали, что Великий Тамерлан одним своим словом восстановит ряды воинов, бросит в бой, и день закончится добычей, как всегда.

Однако Великий Тамерлан смотрел насупленным взором и не произносил ни слова. Он вспомнил давешний сон.

Вот оно, проклятое предсказание!

Внезапно послышался невнятный гул. Гул усиливался. Казалось, миллионы больших барабанов заговорили разом, предвещая что‑то страшное.

Поле вокруг Тамерлана разом взорвалось сотнями тысяч воплей.

Воины бросились успокаивать лошадей, одновременно тыча пальцами в небо.

Над полем вырос лес рук.

Люди издавали крики ужаса и зарывались лицами в лошадиные гривы, лишь бы не видеть невероятную картину, что заняла все небо.

Единственный, кто остался недвижим, чья лошадь даже не пошевелилась среди всеобщего хаоса, был Великий Тамерлан.

Он молча смотрел на небо. Смотрел словно в ожидании знака свыше. Какие мысли были у него в голове?

Только что светлое и безоблачное небо, наполненное пением птиц, пронизанное лучами свежего солнца, в мгновение ока изменилось.

Со всех сторон над войском собрались стаи свинцово–серых туч. Небо бурлило, переливаясь всеми оттенками серого и лилового, временами становясь иссиня–черным.

Тамерлан понял, что там, наверху, идет страшный бой. Бой между братом Солнца, покровителем Тамерлана и его дикой орды, и небесными покровителями Святой Руси.

Временами становилось так темно, что нельзя было видеть человека рядом с собой. Сражение шло отчаянное. Тьма сменялась таким ярким светом, что приходилось прикрывать глаза.

Внезапно со стороны Москвы в небо устремились лучи яркого света.

Крик изумления пронесся по войскам Тамерлана.

Все замерли в ожидании чуда.

Лучи достигли неба, отразились от него, как от гигантского зеркала, и устремились на поле, к войску Тамерлана. Достигнув поля, лучи на миг ослепили воинов и лошадей.

Воины с криками закрывали глаза, лошади кружились на месте, как безумные.

Лучи становились все горячее, от них исходил нестерпимый жар.

Еще миг–другой, и лучи прожгут насквозь кожаные шлемы и щиты, а от великого войска останутся обгорелые куски мяса — праздник для воронов.

Тамерлан понял, что не в силах удержать войско, которое вот–вот побежит, бросая оружие и навеки покрыв позором своего повелителя.

И Великий Тамерлан приказал отступить.

* * *

Польская граница, 1750 год.

Проклятый дождь лил, не переставая, третьи сутки подряд.

Крохотный шинок, притулившийся на обочине дороги, вившейся вдоль опушки, превратился в маленький островок, окруженный непролазной грязью.

Земля теперь была не земля, а топкое болото, окружившее шинок со всех сторон, оставив нетронутыми лишь подходы со стороны громадного черного леса. Едва заметно просматривалась колея на дороге, да глубокие следы лошадиных копыт.

— Зарядило тебя, нелегкая, — бормотала себе под нос старая шинкарка, восседая за широкой деревянной стойкой и протирая глиняные кружки грязной тряпицей. — Как жить‑то? Кто сюда приедет по такой‑то погоде?

Внутри питейного заведения темно: хозяйка экономила на свечах, а потому палила лучину. Вот и сейчас единый слабый огонек березовой щепочки, погруженной в постное масло, освещал убогое помещение. Провалившийся деревянный пол, грубые деревянные лавки, не скобленые деревянные столы… В углу — большие плетеные бутыли, содержимое которых не вызывало сомнения. И еще — деревянная лестница, уходившая под потолок: то ли на чердак, то ли на второй этаж.

Пожилая шинкарка закончила протирать последнюю кружку. Огляделась, достала из кармана кожаный кошелечек и вытряхнула деньги на стойку. В темноте раздался звон мелких монет, сопровождаемый горестным вздохом шинкарки. Едва она успела сбросить обратно в кошелечек свое жалкое богатство, как за дверью раздался грохот. Кто‑то споткнулся о стоявшую в сенях бочку с водой и громко выругался.

Еще через мгновение в шинок ввалились двое: грязные, усталые, мокрые, перевязанные тряпками, сквозь которые проступила кровь. Шинкарка обмерла, прижав к себе кошелечек.

— Здорова будешь, хозяйка, — приветствовал шинкарку мужик со здоровенным бельмом на глазу.

Оглянувшись по сторонам в поисках образов и не найдя их, он перекрестился на бутыль в углу и недовольно бросил:

— Что смотришь, как коза не доенная? А ну, живо, тащи водки, да еды какой собери то ж! Не видишь, с ног валимся…

Путники устало опустились на лавки и тяжело облокотились руками о грязный стол. От них шел сырой запах ночного леса.

Шинкарка не заставила упрашивать себя дважды, почуяв, что в накладе не останется. Тут же на столе появились кружки, миски с солеными огурцами, квашеной капустой и хрустящими рыжиками. На отдельном блюде был принесен изрядный шмат сала, и еще — большие куски волокнистой жесткой говядины. Из оплетенной бутыли шинкарка плеснула водки в высокий кувшин, прошаркала к столу и, не спрашивая, наполнила кружки до краев.

Двое вцепились потрескавшимися губами в кружки, выпили до дна и крякнули от удовольствия так, что едва лучина не погасла. И тут же вгрызлись в мясо, зачавкали капустой, захрустели огурцами да рыжиками.

Шинкарка стояла рядом, выжидая.

А что, хозяйка, — поинтересовался второй, с отвратительным рваным шрамом, тянувшимся через весь лоб, и острыми злыми глазками, — есть ли у тебя в кабаке, где переночевать?

Шинкарка замялась и промолчала.

Двое переглянулись, не отрываясь от еды.

Как же так, — деланно удивился мужик с бельмом, — шинок держишь, а гостям спать негде?

Я для гостей добрая! — отрезала шинкарка. — Только гости теперь разные пошли. Все более беглые: от бар да с каторги… Вот вы, добрые люди, откуда, к примеру, будете?

Мы‑то? — человек со шрамом улыбнулся. — Мы, значит, из славного села Залуцкое, что под Ярославлем. А ты лучше скажи нам, есть ли у тебя сейчас постояльцы?

Есть, да не про вашу честь! — отрезала она. — Коль задумали грабить — так не получится. Двое господ, да каждый — со слугою. И все — при агромадных пистолях. И они уезжать собираются, приказали слугам лошадей заложить. Вы платить‑то будете, али как?

Вовремя, значит, мы прибыли, — хмыкнул мужик с бельмом. — Еще часок — и плакали бы наши денежки. Не бесись, бабка, будет тебе барская расплата.

На лестнице раздался грохот сапог, и в шинок спустились двое, по внешнему виду — благородные господа. Их одежда была если не очень модной, зато дорогой и удобной для путешествия. Парики они не носили, предпочитая фетровые треуголки, которые и в холод согреют, и в дождь от влаги предохранят. Оба были при шпагах, в тяжелых сапогах с ботфортами. У обоих был очень высокомерный вид, выдававший людей, знающих себе цену.

Двое из Залуцкого побросали еду и уставились на господ. Те стояли посреди шинка, натягивая кожаные перчатки с длинными раструбами. Где‑то во дворе заржала лошадь. В доме все молчали.

Двери распахнулись, и вошли двое, одетые хорошо, но просто, что выдавало в них людей дворового сословия. Господин постарше бросил им пару слов на иностранном языке. Поклонившись на ходу, слуги бросились вверх по лестнице.

Не вы ли те господа, что из Святого Рима? Из Ватикана? — внезапный вопрос страшного типа со шрамом прорезал тишину шинка. — Если да, то мы — из Залуцка. Подарочек тут для вас имеем, как договаривались…

Ни один мускул не дрогнул на лицах господ. Лишь тот, что помоложе, переступил с ноги на ногу и бросил вопросительный взгляд на пожилого.

Натягивая перчатку, пожилой произнес, не глядя на сидевших за столом:

— Ждать заставляете, милостивые государи. Третий день мы в этой дыре с клопами в горелки играем, — говорил он, как иностранец, долгое время проживший в России: медленно, выговаривая каждый звук, с тягучим акцентом. — А раз подарочек есть, то надо его показать.

Двое из Залуцка с шумом отодвинули в сторону миски и кружки. В их движениях чувствовалась усталость. Было заметно, что оба едва не валятся с ног.

Мужик с бельмом вытащил из‑под стола грубую дорожную торбу. Оттуда он достал что‑то квадратное, завернутое в тряпку, похожую на церковное покрывало, покрытое бурыми пятнами. При виде пятен шинкарка едва удержалась, чтобы не закричать. Тряпка сползла, на миг приоткрыв то, что было в ней завернуто.

Присутствующие вздрогнули. Настолько неожиданным было мгновение, когда темный и грязный шинок осветился дивным сиянием, исходившим из‑под тряпицы. Это длилось лишь миг.

Мужик поспешно завернул предмет в тряпку, вылез из‑за стола и протянул ношу пожилому господину.

Тот с брезгливостью взял протянутое, держа сверток кончиками пальцев в перчатках. По его лицу блуждала гримаса отвращения.

Компания в шинке заметно напряглась. Что дальше‑то?

Вернулись слуги, принесли дорожные сундучки господ и длинные дорожные плащи.

Пожилой поднялся наверх, держа перед собой сверток. Когда господин вернулся обратно, то с трудом сдерживал торжествующую улыбку. И тут же кивнул своему молодому спутнику.

Тот поспешно полез в нагрудный карман и извлек красивый вышитый кошель.

Мужик с бельмом не стал ждать. Вырвав кошель из рук иностранца, он высыпал содержимое на стол.

Шинкарка ахнула. По столу раскатились золотые монеты, матово блеснув в свете лучины.

Двое из Залуцкого жадно пересчитывали монеты и не видели, как слуги иностранцев подобрались сзади.

Еще миг.

Мужик с бельмом надрывно охнул и схватился за бок, из которого потоком хлынула кровь.

Человек со шрамом стоял, раскачиваясь и держась за перерезанное от уха до уха горло. Еще миг — и они попадали на пол.

Старый домик заходил ходуном.

Слуги стояли, вопросительно глядя на господ. Пожилой, все с той же брезгливой миной, посмотрел на рассыпанное золото и сделал пренебрежительный жест.

Повинуясь ему, отталкивая друг друга, слуги бросились собирать монеты и запихивать за обшлаги рукавов, в карманы кафтанов и даже в рот.

Пожилой передал молодому сверток из Залуцка, обернулся к обмершей от страха шинкарке и бросил ей пару золотых, добавив при этом:

— Это вам за беспокойство, мадам.

Затем, повернувшись к слугам, строго произнес:

— Вы, двое, ведете себя, как свиньи, что собирают желуди. А ну, канальи, ite, misa ets![1]

Люди ушли.

Оставшись одна, шинкарка попробовала монеты на зуб, довольно улыбнулась щербатым ртом. Посмотрев на трупы, скривилась и плюнула в сторону двери:

— Снова за вами прибирать, песьи дети. Иезуитское отродье…

Глава 1

НА ОСТРОВЕ

Щеки Савелия ласкал легкий теплый бриз. Где‑то совсем рядом раздавалось знакомое попискивание и урчание. Он нехотя открыл глаза, и перед его несколько удивленным взором предстал хорошо известный ему просторный вольер.

Прочно вцепившись коготками в проволочную стену вольера, на задних лапках стояли Лаврентий и Чика. Их блестящие глазки дружелюбно изучали Савелия, и оба зверька громко и радостно свиристели. Савелию даже показалось, что они приветливо улыбаются.

«Неужели узнали, чертенята?» — такова была первая непроизвольная мысль, пришедшая в голову.

Сидя в удобном шезлонге, Бешеный протянул руку и по очереди погладил свинок. Они тщательно обнюхали его пальцы, заверещали еще пуще и начали подпрыгивать на месте. В глубине вольера Савелий заметил еще два пушистых копошащихся комочка.

«Вот и потомство появилось», — довольно подумал он.

Но блаженное состояние — ласковый ветерок, милые зверюшки — продолжалось ровно мгновение.

Сверкнула молнией мысль: «Как он опять оказался на этом Богом забытом острове?» Последнее, что вспомнил Бешеный, — взрыв шикарного дома и быстроходный катер, уносивший их от дымящихся развалин. Он напряг память. На катере были еще инвалид и его девица. Савелий потайным ходом спас их из дома, в котором бушевала схватка непонятно кого и с кем. Припомнилось и то, как довольный Широши, обычно отвергающий алкоголь, предложил выпить по чуть–чуть за удачное завершение операции…

А дальше — полный провал.

«Ну сволочь Широши! Конспиратор чертов! Никак не может без своих дурацких штучек! Ну зачем он меня опять вырубил? Как будто я не знаю координаты этого проклятого острова! А вдруг он опять лишил меня возможности нормально ходить? — со злостью подумал Бешеный. — Ну, когда я ему устрою красивую жизнь».

Савелий рывком вскочил и сделал несколько шагов. Ноги безупречно повиновались ему. Он потянулся, размял мышцы и огляделся вокруг.

Между большим домом и хозяйственными постройками появилось уютное на вид бунгало, которого раньше не было. На открытой веранде в инвалидном кресле восседал спасенный им парень. Заметив, что Савелий смотрит в его сторону, он приветственно–призывно помахал рукой. Бешеный махнул в ответ и продолжил осмотр окрестностей.

Обычно на острове постоянно проживали человек двадцать—двадцать пять. У каждого были свои строго очерченные обязанности, и каждый занимался своим делом. Вместе они собирались только вечером, когда спадала жара, смотрели телевизор или видеофильмы и что‑то громко обсуждали на непонятном языке.

Сейчас же Савелий увидел несколько групп молодых мужчин, темноволосых и темнокожих, по внешнему виду уроженцев одной из стран Юго–Восточной Азии, которые вытаскивали на причал какие‑то большие металлические и деревянные ящики и тюки.

На рейде на якоре стоял приличных размеров сухогруз под неизвестным Бешеному флагом. Между сухогрузом и берегом сновало десятка два моторных лодок и катеров. В рощице за хозяйственными постройками несколько человек что‑то мерили на земле, и было слышно, как в почву вгрызается мощный турбобур.

Машин на острове раньше и в помине не было, и когда удивленный Бешеный обернулся на звук, напомнивший ему шум мотора, то увидел самоходную буровую установку, медленно продвигавшуюся в глубь острова в сопровождении дюжины мужиков. В той стороне не было никаких жилых построек, и на пальмах и в густом кустарнике обычно находили себе приют летевшие через океан птицы.

Бешеный, естественно, поискал взглядом Широши. И обнаружил его в центре толпы на причале. Обычно невозмутимый, Широши был, очевидно, взволнован, о чем свидетельствовали громкие команды, которыми он сыпал на незнакомом Савелию языке и при этом энергично размахивал руками.

Неспешно, по дороге продолжая разминать затекшие мышцы, Бешеный направился к причалу. Заметив его приближение, Широши резко прекратил свою руководящую деятельность и с широкой и немного плутоватой улыбкой произнес:

— Приветствую и поздравляю с возвращением в родные пенаты, дорогой Савелий Кузьмич! Вижу и чувствую, что вы, как всегда, в великолепной форме!

Проигнорировав его откровенную лесть, Савелий угрюмо, но твердо заявил:

— Феликс Андреевич! Я требую, чтобы вы раз и навсегда прекратили свои штучки!

Какие штучки? — казалось, искренне удивился Широши.

Бешеный просто рассвирепел:

— Разве не вы опять лишили меня сознания, чтобы привезти на этот поганый остров, который я уже видеть не могу?!

Уж и не знаю, чем вам так не угодил мой мирный и чудесный остров, — обиженно надул губы Широши. — А в остальном ваши претензии, конечно же, справедливы. Но поймите и меня. Вас пришлось усыпить за компанию.

Какую еще, к бесу, компанию? — не успокаивался Савелий.

Вам наверняка и в голову не пришло, что у нашего гениального изобретателя и у его дамы никогда не было заграничных паспортов. Чтобы выправить их и получить соответствующие визы, нужно несколько дней, а счет у нас шел буквально на секунды… Об этом вы, надеюсь, не забыли?

Не забыл. Но у меня и паспорт, и все визы были в полном порядке, — гнул свою линию Савелий.

При всем при этом и вам, Савелий Кузьмич, лишний раз перед пограничниками мелькать не следует. Неровен час какого‑то знакомого встретите. Уж простите меня старика, — примиряюще произнес Широши.

Предупреждаю серьезно. Прощаю в последний раз, — строго сказал Савелий.

Может, логичнее было оставить вас в Москве, — начал размышлять вслух Широши, — тем более, вы там очень скоро понадобитесь. Хотя наземный транспорт у меня в распоряжении был, но я предпочел не рисковать, поскольку разъезд гостей от развалин дома Молоканова, надеюсь, вы согласитесь, был, мягко говоря, несколько сумбурным, и вы ненароком могли пострадать…

А зачем мне опять нужно ехать в Москву? — с любопытством перебил витиеватого собеседника Бешеный.

Скоро все узнаете, — Широши привык темнить.

Савелий настолько уже свыкся с этим, что оставил интересующую его тему. Он зашел с другой стороны:

— Имею я право знать хотя бы, что творится на острове? Чем вызван всплеск необычайной активности? Вокруг выгружают, строят, бурят… Не иначе как вы открываете фабрику по производству клонов Бешеного? — язвительный вопрос сам собой сорвался с его губ.

Если бы, — театрально вздохнул Широши и возвел очи к небу. — Я всего лишь предпринимаю самые минимальные меры для укрепления обороны острова.

Он взял Бешеного под руку, подвел его к одному из продолговатых ящиков и сдвинул крышку. Там, засыпанный древесными стружками, покоился конический предмет, в котором Савелий без особого труда узнал ракету класса «Земля — Воздух», впрочем, неизвестной ему конструкции.

Самый новейший и модифицированный вариант «Стингера», — с гордостью пояснил Широши. — Мои конструкторы поработали на славу.

А там что копают? — Савелий повернулся в сторону хозяйственных построек.

В одном бункере расположится арсенал, а другой предназначен для нас. Там мы сможем укрыться во время нападения и руководить обороной. — Широши говорил необычайно серьезно и даже несколько торжественно.

Савелий никак не мог позволить себе упустить случай еще раз его подразнить:

— Вот до чего вы докатились, Феликс Андреевич, в своем недоверии ко мне. Сами тут готовитесь к горячим сражениям, а меня, старого и верного бойца, отправляете в Москву. Не ожидал я от вас такого откровенного предательства…

Широши деланно улыбнулся, но шутливый тон Бешеного не подхватил. Напротив, с назидательными интонациями в голосе ответил:

— Не перестаю удивляться вашей наивности, Савелий Кузьмич! Похоже, вы и в самом деле не понимаете, кто волею судеб попал на остров и, очевидно, будет на нем находиться довольно продолжительное время. Спасенный нами инвалид — гениальный изобретатель!

Честно говоря, Савелий не слишком понимал, о чем конкретно идет речь:

— А что этот парень такого замечательного изобрел?

Именно он изобрел наночип — крошечное устройство, которое и позволило мерзавцу Молоканову разбогатеть, уничтожив немало людей.

Так Молоканов, стало быть, просто украл изобретение этого бедняги? — возмутился Савелий.

Не только украл, но и успешно использовал в своих грязных целях, — охотно подтвердил Широши.

Вот скотина! — Трагическая несправедливость случившегося впервые предстала перед Бешеным во всей ее неприглядности.

Теперь вы понимаете, какой интерес может вызвать подобное изобретение у наших с вами общих противников?

Каких противников? — живо спросил Савелий.

Расскажу вам все и очень скоро. — Широши принял свой излюбленный загадочный вид. — А пока пойдите и пообщайтесь с Иннокентием. Мне нужно проследить за выгрузкой оборудования для его будущей лаборатории.

А где вы планируете ее разместить? — поинтересовался Савелий.

Естественно, под землей, точнее, прямо под его бунгало. Лаборатория для его удобства будет оснащена и небольшим лифтом. Этот инвалид — человек уникальных способностей, которые мы просто обязаны использовать во благо человечества. В немощной физической оболочке заключены могучий ум и нежная, добрая душа.

Иными словами, ради блага человечества он сменил тюрьму Молоканова на вашу, которая, признаюсь, более уютна. Он уже приговорен вами к вечному заключению на острове. Мне‑то как повезло! Мое заключение оказалось не таким уж долгим. Бедный парень! — Бешеный не на шутку разозлился, потому что вспомнил месяцы, проведенные на острове в томительном безделье, да еще по воле гостеприимного хозяина, временно потеряв способность ходить на собственных ногах.

Какое вы имеете право так говорить — в тюрьме! — взорвался Широши. — У Молоканова он был в тюрьме, согласен, а здесь он получит исключительные условия для работы, будет окружен заботой и вниманием!

Вот и выходит, что он просто поменял плохие тюремные условия на более комфортабельные, — не унимался Бешеный. — Раньше Иннокентий работал на Молоканова, а теперь будет горбатиться на вас, хитроумного Феликса Андреевича.

Смуглое лицо Широши, казалось, еще более потемнело.

Вы не шутите, откровенно намекая на то, что я намерен использовать талант этого человека для собственного обогащения?

В каждой шутке есть только доля шутки, — ушел от прямого ответа Бешеный, чувствуя, что Широши уже на самом деле страшно злится.

Что нужно настоящему ученому–изобретателю? Возможность спокойно работать в комфортабельных условиях, не думать, где добыть средства для пропитания и необходимые приборы и материалы. Почему российские ученые сотнями уезжают в США, Германию, да бог знает куда — туда, где они могут отрешиться от быта и полностью отдаться любимому делу? Так вот, зная меня, вы не можете сомневаться в том, что условия у него будут самые лучшие. И любящая женщина рядом… Что еще нужно?

Но у него как не было свободы, так и не будет! — с вызовом заявил Савелий.

Какую свободу вы имеете в виду? — с раздражением поинтересовался Широши.

Ну, к примеру, заработает он с вашей помощью кучу денег, — Бешеный насмешливо глянул на Широши, — и захочется ему попутешествовать, да еще вместе с женой.

А много ли в жизни путешествовали академики Курчатов, Зельдович, Харитон, создававшие первую советскую атомную бомбу? Да они, извините, в туалет ходили в сопровождении двух охранников! — Широши не на шутку разозлился.

Савелий пожал плечами. Он и сам не знал, зачем затеял этот горячий, но, в сущности, бессмысленный спор. Скорее всего потому, что временами его раздражала самоуверенность Широши и его непоколебимая убежденность в том, что он, Широши, может распоряжаться судьбами любых людей.

А вы за Иннокентия не волнуйтесь, Савелий Кузьмич! Будет он и путешествовать. Я уже заказал ему самые современные протезы. Настоящее чудо техники. Они позволят ему передвигаться самостоятельно, — гордо заключил Широши. Потом повернулся к ловко разгружающим лодки людям, давая понять, что разговор окончен.

Направляясь к бунгало, Савелий был вынужден признать, что Широши и в этом случае не изменил своей обычной предусмотрительности.

Инвалид с блаженной улыбкой оглядывался вокруг. В его улыбке было что‑то детское, сразу располагавшее к симпатии и доверию.

Давайте по–человечески познакомимся, — Бешеный протянул ему руку. — Савелий Говорков.

Иннокентий Водоплясов. — Инвалид крепко пожал протянутую руку.

— Ну как, нравится вам здесь? — спросил Савелий, чтобы завязать разговор.

Иннокентий даже прикрыл глаза и причмокнул от удовольствия:

— Спрашиваете! Нравится, еще как нравится… а вам? — И тут же, немного робея, предложил: — Может, давай на «ты»?

Давай, — легко согласился Савелий. — Мне тоже здесь нравится. Только я здесь не в первый раз. Даже жить какое‑то время приходилось.

Счастливый ты, — протянул Водоплясов, — я ведь только сейчас в первый раз море‑то увидел.

Не море, а океан, — поучительно поправил Савелий. — По круче будет.

Ну, тем более. Так охота в этой водичке поплескаться!

Плавать‑то умеешь? — деловито поинтересовался Савелий.

Мальчишкой в Иртыше вроде нормально плавал, — доложил Водоплясов.

Океан тебе не речка! — назидательно сказал Савелий. — Большая волна подхватит и так далеко унесет, что до берега не доплывешь, пойдешь на пропитание акулам.

А они тут есть? — испуганно спросил Иннокентий.

А ты как думал? Когда прилив, бывает, подплывают близко к пляжу.

Да я недалеко от берега, побарахтаюсь немного и все. Уж очень воду люблю, не зря фамилия у меня такая — Водоплясов.

Фамилии надо соответствовать, — с улыбкой согласился Бешеный.

Аля, мы с Савелием на пляж идем. Ты с нами? — крикнул инвалид.

Алевтина, крепко сбитая, голубоглазая, с круглым, типично славянским лицом, вышла на террасу с растерянным видом:

— А у меня купальника нет…

— Ну и что! — настаивал Водоплясов, — по песочку походишь, да по колено зайдешь. Это же тебе не лужа какая‑нибудь, а океан.

Долго уговаривать Алевтину не пришлось. Она не позволила Савелию катить кресло, и они втроем отправились на берег. Там инвалида раздели, Бешеный взял Иннокентия на руки и отнес его в воду, где тот принялся барахтаться и плескаться со щенячьим наслаждением.

Давай поплывем подальше, — предложил Савелий, — я тебя буду страховать.

Не надо, Кеша, — закричала испуганная девица, — в другой раз поплывешь!

Водоплясов послушно остался у пустынного берега.

Алевтина, убедившись, что Савелий уплыл очень далеко, быстро скинула с себя одежду и вошла в воду. Белые гребешки волн ласково касались стройных ног, пышных бедер, шелковистого заветного треугольника, набухших вишенок сосков и блестящими каплями стекали по обнаженному молодому женскому телу. Алевтина с наслаждением окунулась в воду, но не поплыла вслед за Савелием, а обернулась и посмотрела на лежавшего у берега своего суженого. Иннокентий с восхищением наблюдал за ней. Алевтина приблизилась к нему, опустилась на колеи, ласково погладила его волосы, призывно посмотрела ему в глаза и со значением тихо спросила: — Как ты думаешь, милый, он надолго уплыл?

Неужели тебя волнует его быстрое возвращение? — Иннокентий улыбнулся, прижался к ней всем телом, нежно лаская мгновенно набухшие сосочки.

Вовсе нет… — томно прошептала Алевтина, вздрагивая всем телом, которое с каждым разом все сильнее отзывалось на ласки его мощных рук. — Господи, как же я люблю твои руки! — воскликнула она. — Просто с ума схожу, когда долго их не ощущаю…

Теперь мы всегда будем рядом, — прошептал он и медленно опустил ее на спину в набегавшие теплые воды океана.

Никогда в жизни я не представляла, что можно так любить… — тяжело дыша, прошептала женщина, ощущая, как его руки опускаются все ниже и ниже. Едва пальцы прикоснулись к сводам ее пещеры, она страстно выкрикнула: — Да, милый, войди в меня, моя девочка так соскучилась по своему мальчику!

Однако Иннокентий не спешил исполнять ее просьбу: его пальцы медленно обследовали все своды пещеры, старательно не пропуская ни одного участка, ни одного углубления. Тело женщины напряглось от экстазного исступления, и она, не в силах более сдерживаться, низверглась мощным потоком любовного нектара, неустанно приговаривая:

— Да, милый, да… еще, еще… да… да… — И в самом конце наивысшего наслаждения закричала во весь голос: — Боже мой, как же такое возможно! Какое счастье, милый!

Ее голос возбудил Иннокентия еще больше. Она, благодарно поглаживая его руку левой рукой, правой нежно прикоснулась к его вздыбившемуся клинку.

Он сейчас взорвется от желания, — прошептал Иннокентий и резко направил его в ее пещеру…

Когда Савелий подплыл к ним, они лежали в набегавших волнах, счастливые и обессиленные. Алевтина уже натянула платье, оно было мокрым и легко просвечивало все ее прелести, но это женщину нисколько не волновало. Она устало взглянула на Савелия.

Помочь донести до кресла? — предложил он.

Нет уж, — резво вскакивая на ноги, возразила Алевтина, — своя ноша не тянет! — Женщина легко подхватила на руки Иннокентия и спокойно понесла в сторону одиноко стоящего кресла.

Лицо Иннокентия светилось от восторга. Он подмигнул Савелию. Затем, устроившись удобно в кресле, окинул взором океан, потом берег и еле слышно произнес:

— Ну точно, я в рай попал за все свои прошлые муки…

— Может, за грехи? — подколол Савелий с улыбкой.

— Может, и за грехи! — серьезно ответил Иннокентий и задумчиво уставился в великие просторы океана…

По возвращении на веранду, как Савелий и ожидал, Водоплясов буквально засыпал его вопросами:

— Объясни мне толком, Савелий, где мы? Как мы сюда попали? Чем ты и этот Феликс Андреевич занимаетесь? А что стало с Аристархом, пропади он пропадом? — Вопросы сыпались из Иннокентия, который, казалось, все еще не верил, что все происходящее ему не приснилось. Он привык ждать от жизни какого‑то подвоха: вот попал он в сказку, а вдруг эта сказка кончится так же неожиданно, как и началась?

Савелий ненадолго задумался, прежде чем сказать:

— Вопросов ты, Кеша, задал много, Начну отвечать с последнего. Уверен я, что Аристарх Молоканов погиб, и сейчас в аду черти его на кусочки рвут за страшные грехи. А вот дальше ответить тебе много сложнее. История эта такая странная и запутанная, что не меньше недели потребуется. Ты человек неглупый, сам потихоньку разберешься.

Ты точно парень русский, констатировал Иннокентий.

А какой же еще? — улыбнулся Савелий.

Не бандит? — не без робости спросил Водоплясов. — Только ты не обижайся и не сердись!

Тут уж Савелий не удержался от громкого хохота. Иннокентий и Алевтина как‑то сразу притихли, глядя на него с откровенным недоумением.

Насмеявшись вдоволь, Савелий ответил:

— Не бойтесь, ребята, не бандит я, скорее, наоборот! Офицер я, спецназовец, служил и в Афгане, бывал и в других горячих точках.

Семейство Водоплясовых на глазах успокоилось.

Ты, значит, задание здесь, на острове, выполняешь? — полюбопытствовал Водоплясов.

Можно сказать и так, — уклонился от точного ответа Бешеный.

А эти темненькие ребята, кто такие? — спросил Водоплясов, кивая в сторону группы смуглых молодых людей, целеустремленно двигавшихся мимо их веранды в глубь острова.

Эти? — Савелий понимал, что Иннокентию про ракеты рассказывать не стоит. — Рабочие, лабораторию тебе будут строить.

Феликс Андреевич мне обещал лабораторию с самым совершенным и современным оборудованием. — В голосе Иннокентия смешались надежда и сомнение. — Слушай, Савелий, — понизив голос, спросил Водоплясов, — а этот Феликс Андреевич русский или нет?

Похоже, это его почему‑то сильно волновало.

Не дрейфь, возьми и сам спроси, — посоветовал Савелий, — мне он говорил, что среди его многочисленных кровей есть и русская. Знаю точно одно: к нашей Родине он относится замечательно и всегда старается ей помочь!

Спасибо, родной, — тихо поблагодарил Водоплясов, — успокоил ты меня, снял с сердца тревогу. Боялся я, что мы к каким‑нибудь китайцам попали или корейцам и что они будут заставлять меня против нашей страны работать.

Такого точно не будет, — твердо сказал Савелий, — я лично тебе это обещаю!

Водоплясов, как и большинство людей которым приходилось сталкиваться с Бешеным, мгновенно ощутил к нему полное доверие. Обделенный настоящей мужской дружбой, инвалид увидел в Говоркове надежного товарища, а главное — своего, простого парня.

Андреич мне пообещал, что в лаборатории, которую он мне оборудует, я буду заниматься, чем захочу. Ему‑то можно верить? — осторожно спросил Иннокентий.

Естественное в его положении недоверие продолжало веселить Бешеного, который вновь не удержался от смеха.

Что тут смешного? — немного обиженно спросил Водоплясов. — После этого черта Молоканова я хочу заранее знать, с кем имею дело. Что уж, я и на это права не имею?

Все права у тебя есть! Только чего ты такой недоверчивый? — немного подколол собеседника Савелий, прекрасно понимая, какая боль стоит за его наивными вопросами.

Жизнь научила; — просто ответил Иннокентий. — Ведь ты и Андреич спасли меня не только от Молоканова, но и в рай меня перенесли. Так что теперь я — ваш должник. Чем я могу вас отблагодарить? Денег у меня никогда не было и нет…

Что‑что, а деньги у тебя будут, и немалые. Об этом Андреич, как ты его именуешь, позаботится. Кроме того, лично я не вижу никаких оснований считать, что ты мой должник. Спасли мы тебя практически случайно. Я‑то вообще про тебя ничего не знал, а расследовал преступления Молоканова…

Ладно, ты‑то свой, понятный парень, а вот Андреич… — Иннокентий явно колебался, но потом все‑таки решился и опять спросил: — Ему‑то доверять можно?

Можно, — авторитетно сказал Савелий, — если он что обещал, то слово свое всегда держит.

Держу пари, вы обсуждаете меня? — весело спросил незаметно подошедший к веранде Широши.

Собеседники были увлечены беседой, а Алевтина по возвращении с пляжа ушла в дом, чтобы не мешать мужскому разговору.

До всестороннего обсуждения вашей выдающейся и таинственной личности мы не дошли. Просто не успели, — в том ему ответил Савелий. — Иннокентий спросил меня, кто вы, а я, сами понимаете, несколько затруднился с ответом. Так что сами и отвечайте: кто вы, уважаемый Феликс Андреевич?

Широши на мгновение задумался, потом добродушно улыбнулся:

— Если бы я знал простой и однозначный ответ на этот вопрос, наверное, вел бы себя умнее и не лез бы но всякие опасные переделки…

На лице Водоплясова отразилось абсолютное недоумение, Бешеный промолчал.

Пока скажу, Иннокентий, одно — вам я не хозяин.

А кто тогда? — живо Поинтересовался Водоплясов. — Я так понимаю, что мы с Алевтиной и с Савелием у вас в гостях. Остров‑то этот ваш?

Тут вы правы, остров мой, — согласился Широши, и в этом смысле я хозяин, а вы — мои дорогие гости. Имел я в виду совсем другое.

Что именно? — нетерпеливо перебил Иннокентий.

Наши возможные, так сказать, деловые или, если угодно, производственные отношения.

Широши выдержал паузу, во время которой Водоплясов беспокойно переводил взгляд с Савелия на Широши и обратно.

Потом Широши продолжил:

— Конечно, уважаемый Иннокентий, разговор у нас пока самый предварительный, но мне крайне важно, чтобы вы поняли одно — в любых наших совместных проектах мы будем равноправны.

Как это? — не понял простодушный Водоплясов.

Пролезло в русский язык и прижилось в нем довольно нелепое слово «спонсор», так что можете меня считать таковым, — с важным видом заявил Широши. — Однако я предпочел бы, чтобы мы стали компаньонами: я вкладываю капитал, вы — свою голову, а прибыль будет делиться пополам. Как вам, человеку стороннему, Савелий Кузьмич, нравится такая схема? — обратился Широши к Бешеному.

Сами знаете, какой я бизнесмен, но вроде все по–честному, — высказал свое мнение Савелий.

Тут на веранду вышла Алевтина и встала за спинкой кресла Водоплясова. Похоже, она подслушивала, и предмет разговора ее заинтересовал.

Полагаю, что лет примерно через пять с того момента, как наша схема заработает, вы, Иннокентий, станете очень богатым. — В голосе Широши звучала уверенность человека, знающего, о чем говорит.

Ну, это уж вряд ли. — недоверчиво возразил Иннокентий, не представляя, откуда вдруг возьмется его богатство, — да и зачем мне деньги, я не знаю, что с ними делать‑то…

Уж я как‑нибудь соображу, — вмешалась в разговор Алевтина.

Тогда я их все тебе отдавать буду, — с облегчением проговорил Иннокентий и одарил подругу влюбленным взглядом.

Вот видите, как все замечательно получается, — Широши ободряюще улыбнулся Алевтине. — Настоящая женщина всегда найдет применение деньгам. Не хотите прикупить такой островок, как у меня?

Алевтина с Иннокентием смущенно переглянулись, уверенные, что Широши шутит.

Да куда уж нам, — вздохнула Алевтина. — Ведь он, поди, миллионы долларов стоит…

Вам нравится мой остров? — спросил Широши, как ребенок, показывающий малознакомым людям любимую игрушку.

Очень–очень! — в один голос воскликнули Водоплясовы.

Я рад, — удовлетворенно сказал Широши, — а вот Савелий Кузьмич мой остров совсем не любит и, оказываясь на нем, всегда сердито ворчит.

Широши с невинной усмешкой глянул на Савелия, который оставил без внимания этот безобидный булавочный укол. Алевтина и Иннокентий с недоумением уставились на Савелия, но ничего не спросили. А довольный Широши продолжал свою речь змея–искусителя.

С такой головой, как у Иннокентия, на остров он наверняка заработает, может, размером немного поменьше…

Тогда и охрану заводить придется, как положено богатеям, — немного растерянно поделился своими размышлениями Водоплясов, — собственность‑то нужно охранять.

Видите, как быстро вы начали думать о необходимых вещах, — подхватил Широши, — охрана вам обязательно потребуется. Пока вы оказали мне честь и гостите на острове, доверьте мне эту почетную обязанность.

Что Широши имел в виду, понял только Савелий, который спросил:

— Вы обещали рассказать, кто угрожает Иннокентию.

— Пока никому никто не угрожает! — подчеркнув голосом «пока», веско произнес Широши.

— А как понимать «пока»? — настаивал Бешеный. — Когда это ваше «пока» кончается? — Его всегда злило, когда Широши закутывался в тогу мудреца, которому наперед известно нечто такое, что недоступно пониманию простых смертных. Хотя, будучи по натуре человеком объективным и справедливым, Савелий признавал, что «воображала» Широши во многих случаях оказывался прав. Он и в самом деле кое‑что знал и умел, о чем свидетельствовало, к примеру, благополучное завершение их достопамятного приключения в глухой и дикой мексиканской сельве.

Потерпите немного, Савелий Кузьмич, я скоро все вам расскажу, — примирительно сказал Широши.

Феликс Андреевич, — взволнованно спросил Иннокентий, — а этот гад Молоканов, точно погиб?

Видно было, что безмятежная атмосфера, царившая на острове, и даже блестящие перспективы, открывавшиеся перед ним, никак не могли исцелить страшную рану, нанесенную инвалиду Молокановым.

Да я же говорил тебе уже, погиб твой Молоканов, — вступил в разговор Савелий.

Точно погиб? — никак не мог успокоиться и поверить в свое избавление Иннокентий.

Точнее не бывает, — буркнул Савелий.

А вы видели его труп, Савелий Кузьмич? — вдруг спросил Широши.

Труп его я не видел, но он точно находился в доме, когда произошел взрыв.

Савелий и представить себе не мог, что когда они с Водоплясовым и Алевтиной пробирались к реке подземным ходом, Молоканов, хотя и полумертвый от страха, был захвачен людьми Гиза, который был убежден в том, что именно Молоканов и есть изобретатель всемогущего наночипа.

Так или иначе, если Молоканов в силу какой‑то случайности остался жив, мы обязательно об этом узнаем. Но для вас, дорогой Иннокентий, этот гнусный тип уже не опасен. На остров он никогда не проникнет.

У Иннокентия посветлело лицо:

— Ну, будто камень тяжелый с души свалился!

— Теперь, пожалуй, самое время объяснить вам, Иннокентий и Алевтина, как мы оказались в доме Молоканова. Мы с Савелием Кузьмичом прибыли в Москву, чтобы установить реальные причины загадочных смертей нескольких очень обеспеченных людей. Расследование вел ученик и друг Савелия Кузьмича, но он зашел в тупик. Вы, конечно, помните, Савелий Кузьмич, как с помощью очень древнего и уже отчасти ветхого устройства нам удалось выяснить, что со вceми усопшими был коротко знаком некий Молоканов, который в отличие от них был жив, здоров и, непонятно почему, процветал. Очевидно, он был замешан во всех этих преступлениях, но как именно Молоканов умерщвлял свои жертвы. Оставалось загадкой.

Да уж, поломали мы над этим голову и с вами, и с Костиком, — без удовольствия вспомнил Бешеный.

В знак согласия Широши кивнул и продолжил:

— Картина приобрела полноту и ясность после встречи с моим давним приятелем — китайским профессором Чжао Бином, который был вынужден принять самое активное участие в темных делах Молоканова.

Как вам удалось расколоть профессора: пытками или психотропными средствами? — с откровенной издевкой спросил Бешеный. Его задело, что об этом китайском профессоре он слышал впервые.

Широши намеренно пропустил ехидную реплику Савелия мимо ушей:

— Молоканов, которому в чем, в чем, а в хитрости не откажешь, умудрился обманом ввести Чжао Бину роковой наночип. Я сразу заметил, что он резко изменился и стал неадекватен. Совместными усилиями с Эльзевирой нам удалось этот наночип нейтрализовать.

А как вы поняли, что профессору ввели наночип? — заинтересованно спросил Водоплясов. Он как изобретатель гордился тем, что наночип практически нельзя было обнаружить.

Поверьте, Иннокентий, я ни о чем не догадывался, — Широши был искренен в своем признании.

Тут Водоплясов радостно хмыкнул.

Я, собственно, толком тогда и не знал, что это за штука, наночип, — продолжил Широши, — но неадекватность поведения моего старого знакомого, его немыслимые реакции на мои слова неминуемо привели меня к выводу, что он находится под каким‑то чуждым воздействием. Сначала я подумал, что ему ввели сильные психотропные средства или же он сам стал принимать сильнодействующий наркотик. После того как мы с Эльзевирой над ним поработали, он страшно побледнел и очень обессилел. Пришлось отвезти его домой. На следующее утро мы с ним встретились, и он мне поведал историю своего знакомства с Молокановым, вместе с которым они открыли клинику. Чжао Бин догадывался, что в его клинике по указанию Молоканова над некоторыми, особо отобранными, пациентами проводятся некие загадочные манипуляции. Он сам почти дошел до идеи наночипа, особенно после того, как от него освободился. Я запросил своих ученых, и они подтвердили и потенциальную возможность вашего изобретения, Иннокентий. Теперь следовало добыть доказательства, и тогда ученик Савелия Кузьмича проник в дом Молоканова, а потом на помощь ему явились мы…

Да уж, — вмешался в плавную речь Широши Савелий, — опоздай мы хоть не несколько минут, врятли бы мы так мирно здесь все разговаривали. Но я так до сих пор толком и не понял, к чему стремился Молоканов? Разбогатеть?

На определенной стадии только разбогатеть, — ответил Широши, — но потом ему стало мало богатства, и он возжелал власти. И самое страшное, у него это могло получиться. Массовая вакцинация населения России под видом профилактики атипичной пневмонии, а на деле — введение наночипов дало бы ему неограниченные возможности манипулировать огромными массами людей. Выполнение его амбициозного плана серьезно тормозилось тем, что наладить промышленный выпуск наночипов было не только технически сложно, но и рискованно… Практически все использованные им наночипы изготовлены нашим уважаемым гостем, который работал на Молоканова с утра до утра. Теперь‑то вы понимаете, Савелий Кузьмич, зачем я завожу на остров все эти глубоко мне ненавистные железки? Бесценность головы господина Водоплясова, который единственный на земле знает секрет изготовления наночипа, требует особых мер предосторожности. Разве не так?

Там, в Москве, Бешеный просто помогал Костику найти осторожного и безжалостного убийцу. Ни о каком наночипе оба они и слыхом не слыхивали, но после даже беглого рассказа Широши Савелий понял, что тот, безусловно, прав.

А значит, ты и вправду настоящий гений, Кеша! — уважительно произнес Бешеный.

Не привыкший к комплиментам, скромняга Водоплясов покраснел как рак и пробормотал:

— Ну уж, какой я гений, это вы хватили… Я придумал чего‑то, это людям только один вред принесло, а вы меня все хвалите и хвалите…

Скромность, конечно, украшает человека, — строго проговорил Широши, — однако же самоуничижение паче гордости. Вы, Иннокентий, должны понять. Что вам грозит страшная опасность, и притом с разных сторон…

Кешенька, милый, горе‑то какое, что ж делать‑то нам, ведь убьют нас с тобой, схватят, мучить будут, а потом точно убьют, — заголосила Алевтина и залилась потоками слез, припав к груди Иннокентия.

Тот, явно стыдясь этого спонтанного взрыва эмоций, крепко обхватил ее за плечи и строгим голосом сказал:

— Успокойся, Аля, подумай сама, кто нас на этом острове найдет? Аристарх помер, а где мы, никто не знает. Может, мы в его взорванном доме смерть свою и нашли!

Именно так все и подумают, — авторитетно поддержал его Савелий. — И потом, нечего зря панику сеять. Феликс Андреевич — человек осторожный и предусмотрительный. Вы теперь под его защитой, да и я не лыком шит.

Казалось, тон Савелия и его слова убедили Алевтину — она перестала голосить и рыдать, только еще немного повсхлипывала. Видно, и в ней глубоко засел страх перед Молокановым, который регулярно угрожал Иннокентию и женщине скорой и жестокой расправой.

После эмоционального выплеска Алевтины Широши выглядел немного сконфуженным — он привык иметь дело с сильными, разумными людьми, умеющими управлять своими чувствами, а потому, похоже, реакция простой деревенской бабы была для него в диковинку. Вытирая слезы, устыдившаяся Алевтина убежала в дом.

Испытывающий смутное чувство досады, Савелий обратился к Широши:

— Вы бы лучше не темнили, как обычно, по поводу каких‑то неясных, но страшных угроз, исходящих от всесильных противников, а объяснили бы толком, что к чему и почем. А то в результате своими недомолвками девушку до слез довели!

От мимолетной сконфуженности Широши не осталось и следа:

— Я давно вам обещал, Савелий Кузьмич, рассказал подробно, кто нам с вами противостоит.

— Обещать‑то обещали, но так ничего и не рассказали! — с очевидной иронией подхватил Савелий.

Раньше у нас были другие неотложные дела, и я не хотел отвлекать ваше внимание, Савелий Кузьмич. Теперь настало время. Я все расскажу вам сегодня вечером после ужина, — строго объявил Широши и внятно добавил. — Разговор у нас будет чисто мужской.

Понятно, — выдохнул все еще немного смущенный поведением Алевтины Иннокентий.

Не произнеся более ни слова, Широши легко поднялся из низкого плетеного кресла и отправился на причал.

Чтобы убить время до ужина, Савелий предложил провести небольшую экскурсию по обжитым частям острова. Водоплясов кликнул Алевтину, которая с радостью присоединилась к ним.

Не миновали они, естественно, и вольер с морскими свинками. Водоплясова на кресле закатили внутрь, и Савелий с какой‑то глуповатой и необъяснимой ревностью наблюдал, какой восторг у зверюшек вызвало появление Иннокентия. Они буквально впали в радостную истерику — пища и урча, прыгали вокруг кресла, пытались забраться на колеса, но скатывались вниз и лезли снова. Успокоились они только тогда, когда Савелий посадил их на колени к Иннокентию, где они уютно устроились, преданно глядя на него блестящими глазками–бусинками. На Алевтину, которая спросила Савелия, кусаются ли они, свинки не обратили ни малейшего внимания.

Савелий крикнул по–английски проходившему мимо Раму, и скоро темнокожий малый в шортах принес бананы, плоды манго и папайи и преданно любимые свинками простые свежие огурцы. Иннокентий с удовольствием покормил зверюшек, которые после еды доверчиво задремали у него на коленях.

В тени на листьях спали два маленьких пушистых комочка. Показывая на них Иннокентию и Алевтине, Савелий сказал:

— Вон, видите, там детишки их дрыхнут.

— Ой, какие маленькие, какие пушистые, — заверещала Алевтина, хотя вряд ли могла толком их рассмотреть, и вдруг потупившись, тихо сказала:

— Нам бы с тобой, Кешенька, тоже маленького завести.

Иннокентий строго взглянул на нее:

— Сам черт вас, баб, не поймет! То ты меня хоронишь, то через пять минут детей хочешь. Если со мной что случится, кто вас с дитем кормить‑то будет?

Я много детей хочу, штук пять, — словно не слыша ответа Иннокентия, сообщила Алевтина.

Ты вот что Аля, пойди‑ка погуляй, у меня с Савелием мужской разговор будет.

Алевтина безропотно покинула вольер и направилась к океану. Савелий недоумевал, что за секрет Водоплясов собрался с ним обсуждать. Повертев головой и убедившись, что кроме свинок рядом никого нет и никто их не может услышать, тот вполголоса спросил:

— Ты что‑нибудь знаешь про этого Феликса Андреевича?

Савелий немного опешил, но потом решил придерживаться правды:

— Хотя мы и общаемся довольно давно, но знаю я о нем не так много. Вроде как он крупный бизнесмен мирового уровня, но с такими закидонами, каких у бизнесменов быть не должно. Человек порядочный, в чем я лично несколько раз убеждался. Случалось, попадали мы с ним в разные лихие переделки, где он себя проявил самым лучшим образом. Несмотря на то что он любит выпендриваться и мы часто спорим, в разведку я бы с ним, не раздумывая, пошел.

Ты сказал именно то, что я хотел узнать! А тебе я, Савка, сам не знаю почему, верю. — Водоплясов широко улыбнулся.

Глава 2

СМЕРТЬ АНТИКВАРА

— Вам еще мартини?

Грегор Ангулес вздрогнул, услышав воркующий девичий голосок. Он настолько глубоко задумался, что не был готов к такому внезапному вторжению в свои мысли.

Блондиночка–стюардесса, юное создание в сине–белой форме компании «Британские авиалинии», весело улыбалась. Грегор непонимающе посмотрел на девушку и нахмурился. Стюардесса мгновенно стерла с лица задорную улыбку и вернула на ее место дежурное вежливое выражение. Ангулес мысленно выругал себя за грубость.

Извините, милая, — Грегор мягко улыбнулся. Разумеется, еще мартини. Белого, со льдом и кусочком лайма.

Если подсчитать, сколько он налетал часов в качестве пассажира всевозможных авиалиний, то получится внушительная цифра со многими нулями. Пожалуй, эта цифра будет близка к той, которую он получит в качестве премиальных от российского правительства за удачно проведенную операцию в Лондоне.

Грегор Ангулес, самый известный и самый недоступный московский антиквар, родился в бедной семье понтийского грека, в пропахшем ставридой и мидиями рыбацком поселке неподалеку от Нового Афона, на побережье Черного моря. Его отец целыми днями чинил сети и конопатил длинную лодку, бросая неодобрительные взгляды на сына. Грегор рос не таким, как другие дети. Он любил ходить в школу, мучил учителей вопросами, выходившими далеко за рамки школьного курса, и клянчил у отца деньги на покупку книг. Книги занимали все время Грегора, свободное от помощи отцу. Отец вздыхал, теряясь в догадках: в кого уродился этот парень? В море от него было мало толку.

Как только Грегор окончил школу, он тут же уехал в Москву, забыв даже попрощаться с родителями. На экзаменах в МГУ Грегор произвел форменный фурор, поразив экзаменаторов глубиной познаний, удивительных для юноши его возраста. С блеском закончив факультет истории искусств, Грегор нашел себе тихую работу консультанта в Третьяковской галерее.

Работы было мало, зарплаты хватало разве что на сигареты. Но музейная жизнь не очень интересовала молодого человека. Его привлекали старинные вещи, которые имели особую историю.

Однако антиквариат интересовал его не просто так. Грегор Ангулес желал обладать всеми этими вещами. Он мечтал создать собственную коллекцию, равной которой не было еще в России, а может быть, и в мире. Он мечтал об этом с детства, когда прятался от палящего солнца под дырявой отцовской лодкой, лежа на прохладном песке и листая потрепанный том «Истории искусств», украденный из пункта приема макулатуры.

Судьба коллекционера–антиквара в Москве тяжела и опасна. Грегор научился обманывать, хитрить, выпрашивать, уговаривать и выслеживать. Начав с пары медных самоваров, выигранных в карты в студенческом общежитии и перепроданным богатым японским туристам за бешеные деньги, к шестидесяти пяти годам Ангулес стал владельцем великолепного собрания редкостей, обладать которыми жаждали многие музеи мира.

Но в последнее время что‑то странное происходило с Ангулесом. Он очень изменился. Перестал пополнять коллекцию и даже расстался с некоторыми предметами, безвозмездно передав их в российские музеи. Его близкие лишь пожимали плечами, гадая о причинах такого поведения. А никакого особого секрета и не было.

Ангулес просто не захотел быть похожим на тех, кто стремительно разбогател в темные, страшные 1990–е годы, а теперь пытался изо всех сил создать себе репутацию порядочных и честных граждан. Кое‑кто из российских скоробогатеев решил, что проще всего добиться этого, прославившись как коллекционер старинных штучек. Во–первых, прославишься как покровитель искусств. Во–вторых, это еще и хорошее вложение средств, учитывая то, как стремительно растут цены на антиквариат.

Многие из них посещали антикварный салон Ангулеса на Тверской, рядом с гостиницей «Палас», со многими из этих неприятных господ Грегор был знаком лично. Никакой радости это общение ему не доставляло. Российские богатенькие молодчики ни ухом ни рылом не ведали, что такое искусство. Первый вопрос, который они задавали в антикварном салоне, завидев интересный предмет старины: «Сколько стоит?»

Грегор скучал, постепенно отошел от дел и позволял себе лишь работу по особому заказу российского правительства. Да и то если ему это нравилось.

Расположившись в удобном кресле аэробуса, отпивая мелкими глотками кисло–терпкий мартини, Ангулес вспоминал о том, как ловко он провернул дело, которое казалось невыполнимым.

Суть дела заключалась в том, что на торги британского аукционного дома «Сотбис» были выставлены две уникальные шашки изумительной работы и со своей историей, из‑за которой стоимость этой пары предметов стремительно возросла. Согласно информации, содержавшейся в иллюстрированном каталоге «Сотбис», разосланном всем потенциальным участникам торгов, эти шашки были преподнесены казачьим сообществом России лично Его Величеству царю Российскому Александру II, в благодарность за все добро, сделанное для родной земли и ее народа.

Стартовая цена шашек, заявленная в каталоге, составляла четыре миллиона долларов, по два за каждую. Одна шашка была предназначена для ношения с парадным мундиром, вторая, более скромная, но от этого не менее ценная — для простого мундира, в котором царь совершал обход караула Зимнего дворца.

Мы искренне надеемся, что вы, Грегор, сумеете доказать, что мы, россияне, заинтересованы в возвращении на родину наших национальных святынь. — Такими двусмысленными словами напутствовал Грегора министр культуры Сергей Прыткой.

Ангулес улыбнулся, оценив осторожность министра. У государства не было денег на приобретение этих предметов, но зато присутствие на аукционе уполномоченного представителя России должно было произвести впечатление на прессу и организаторов аукциона.

Вы умеете торговаться, вы знаете местную публику — таких же честных коммерсантов, разбирающихся в искусстве, как вы.

Так говорил министр, пожимая руку Ангулесу. Глаза министра были тоскливы. Прыткой понимал, что никакой надежды на то, что шашки займут положенное им место в Оружейной палате Кремля, не было вовсе.

Я приложу все усилия, чтобы оправдать ваше доверие и доверие всей страны, — также высокопарно и двусмысленно ответил Грегор.

Ангулес никогда и ни с кем не обсуждал свои планы.

Именно поэтому у меня всегда все получается, — в минуту откровения поведал он своей молодой жене Людмиле, собираясь в дорогу.

Ты уверен, что тебе удастся заполучить эти сабли? — недоверчиво спросила жена.

Людмила обожала Грегора, но в антикварных делах разбиралась плохо. Ангулес улыбнулся. Он прощал жене незнание таких мелочей, как разница между шашкой и саблей. У Людмилы была масса других достоинств, за что Ангулес ласково называл ее «лучшим экспонатом в моей коллекции редкостей».

Давай‑ка, милая, присядем на дорожку, — предложил Ангулес, — и я тебе кое‑что расскажу о том, что должно произойти на торгах. И произойдет обязательно! Верь мне.

Людмила нисколько не сомневалась в правоте мужа и лишь кивнула. Она была занята тем, что готовила чай с бергамотом и лимонником.

Отведав любимый напиток, Грегор продолжил:

— Для участия в торгах необходимо сделать заявку заранее. Список участников торгов не известен никому. — Ангулес, улыбнувшись, продолжил: — Но его знают все.

Это как же? — искренне изумилась Людмила.

Таков наш мир, — со значением пояснил Грегор, — мир собирателей антиквариата. Мы знаем друг о друге все. Почему? Да потому что в коллекционировании старинных вещей главное — даже не само обладание этой вещью.

А что же?

Главное — это напряженный риск, на грани смертельного риска. И самый волнующий момент — это когда ты в самом финале, вдруг, внезапно, извлекаешь из рукава козырного туза и бросаешь его на стол.

Людмила непонимающе пожала плечами. Грегор поторопился пояснить.

Ну, это я образно говорю. Я имею в виду то, что мы, антиквары, знаем друг о друге все, но мечта каждого — получить какую‑то информацию, которая позволит обставить прочих конкурентов. Это очень трудно, даже невозможно. — Грегор встал и, целуя супругу ка прощание, грустно добавил: — Ты должна гордиться своим мужем. Я — творец невозможного. Я могу все!

Не прошло и суток, как Ангулес блестяще доказал правоту своих слов. В Лондоне произошла история почти детективная, даже скорее смахивающая на триллер.

За два часа до начала торгов аукциона «Сотбис» состоялся не очень приметный антикварный аукцион в парадном зале «Шопен» шикарной гостиницы «Виндзор» в самом центре Лондона. На торги была выставлена коллекция лорда Беллфонта, владельца нескольких замков в Шотландии и хозяина половины всех газет Великобритании. Лорд увлекался скупкой старинного оружия и являлся обладателем лучшей коллекции в Европе, уступавшей разве что знаменитому собранию оружейных редкостей семейства Оксов–Сульцбергеров в Америке.

Среди прочих предметов значилась «Шашка русской работы, с инкрустациями золотом, чеканкой на темы псовой охоты, середина XIX века». Фото шашки по каким‑то причинам отсутствовало.

Едва начались торги, как разразился форменный скандал. Заявленная для продажи шашка оказалась с виду родной сестрой той шашки, которая была заявлена в каталоге аукциона «Сотбис». И это при том, что выставленная в «Сотбис» была заявлена как «уникальный экземпляр, единственный в своем роде».

Лорд Беллфонт немедленно снял с торгов принадлежавшую ему шашку, но владельцы аукциона «Сотбис» этого сделать не могли. Устав аукционных торгов, проводящихся уже две сотни лет, никогда не менялся и не позволял снимать предметы с торгов в день продажи.

Нетрудно догадаться, что не нашлось желающих торговаться даже по заявленной цене в четыре миллиона. Как ни старался взмыленный аукционер привлечь внимание публики, как ни набивал цену, но снижать ее пришлось. Цена стремительно летела вниз. Аукционист периодически советовался по телефону с неизвестным владельцем шашек. Вероятно, тому не терпелось избавиться от них за любую цену.

И когда Ангулес предложил за обе шашки сто тысяч, торги были прекращены.

Перед отъездом в Лондон он рассказал верной Людмиле, что так и будет, даже расписал детально, час за часом, как будет все происходить. Грегор не боялся утечки информации. Жена — единственный человек, которому он доверял полностью.

— Еще в 1923 году, в Париже, по заказу влиятельной эмигрантской организации, была изготовлена очень хорошая копия одной из шашек. Понадобилось это для того, чтобы продать ее некоему американскому миллионеру, а полученные деньги использовать для покупки оружия, предназначенного на борьбу с советской властью.

И что же из этого вышло? — Людмила сгорала от нетерпения.

Да ничего! — Ангулес довольно потер руки. — Миллионер, несмотря на то, что сам американец, оказался, по–русски говоря, не лыком шит. Он нанял сыщиков парижской полиции «Сюрте», и те мгновенно выявили обман, устроив паре русских эмигрантов допрос с пристрастием в подвале полицейского управления на улице Гобеленов.

А что шашка?

Исчезла, — бросил Грегор и тут же улыбнулся: — но я ее нашел. А дальше — вопрос техники. Полгода назад, через посредников, я пристроил ее лорду Беллфонту, у которого глаз давно замылился от неумеренного потребления шотландского виски, и он с трудом отличал кривой малайский крис от простой русской финки. Я мог бы ему продать кухонный нож под видом сарматского меча. Но я не настолько подл, хотя и антиквар по профессии.

— Так что же получается?

А получается так: антиквары, которые съедутся в Лондон со всего света, узнают, что существуют не две, а три шашки. Резонно задуматься: может, их не три, а скажем, шесть? Или девять? Поэтому никто и не рискнет приобретать в «Сотбис» кота в мешке.

Как Ангулес предсказывал, так и произошло. Вот почему ему удалось приобрести раритеты по такой, прямо скажем, невысокой цене.

Ангулес не остался в накладе. По договоренности с министерством культуры и Администрацией Президента величина его комиссионных прямо зависела от того, насколько низкой окажется стоимость приобретенных на аукционе предметов. Комиссионные оказались весьма и весьма приличными, хотя самого Ангулеса это мало волновало. Его занимала сейчас более важная тема.

Тема, которая может оказаться самой важной в его жизни, да и в жизни всей страны.

Несмотря на свое греческое происхождение, Ангулес считал своей родиной Россию и любил ее всем сердцем: ее долгую и трудную историю, людей, настрадавшихся за века рабства и унижений, культуру, равной которой по богатству и тонкости не найдется на всей земле.

— Уважаемые дамы и господа! Прошу вас застегнуть ремни безопасности!

Тяжелый самолет медленно заходил на посадку, позволив пассажирам полюбоваться огромным пространством нового аэропорта.

Грегор мысленно поблагодарил мэра Москвы Юрия Лужкова за то, что стараниями этого крепкого хозяйственника в знаменитой кепке ранее запущенное и простоватое Домодедово ныне стало прекрасным международным аэропортом — с красивым зданием пассажирского терминала, замечательными взлетно–посадочными полосами и бережно сохраненной лесополосой, зеленой каймой окружившей все это бетонное великолепие.

Ангулес был приятно удивлен, увидев в толпе ожидающих множество знакомых лиц. Его встречали министр культуры с бригадой помощников и заместителей, представитель Администрации Президента, шумная толпа журналистов, личный помощник–референт Ангулеса по имени Фима и еще группа людей с мрачными и тяжелыми лицами — охрана, выделенная правительством и мэрией Москвы для сопровождения ценного груза.

Грегор променял бы всю эту толпу на одного–единственного, самого дорогого для него человека — его обожаемую молодую жену Людмилу, но…

Несколько часов назад она позвонила ему по мобильному и слегка расстроила:

— Милый, дорогой мой! Мне так неприятно сообщать, что встретить тебя я не смогу.

Ангулес, сидя в кресле аэробуса, нахмурился и непроизвольно сжал трубку мобильного.

Что это еще за фокусы? Почему ты не можешь меня встретить? В бутике на Тверской распродажа сумочек от «Лагерфельда»? Или, может быть, Ив Сан Лоран решил закрыть дом моделей в Москве и сегодня последний день, когда он принимает заказы на вечерние туалеты?

Все шутишь. — Судя по голосу, Людмила обиделась.

Грегор мысленно выругал себя за неуместный юмор.

Я должна поехать к Лиечке. У нее опять проблемы с ее благоверным. Ну, ты понимаешь…

Грегор тяжело вздохнул, поманил пальцем стюардессу и жестом попросил еще бокал мартини.

Лиечка — школьная подруга Людмилы и ее «крест», как говорила она сама. Лия вечно ссорилась со своим мужем Эрастом — средней руки бизнесменом, владевшим на паях несколькими магазинами спортивной одежды. Бизнес шел плохо, главным образом из‑за дурных наклонностей самого Эраста. Он срывал злобу на жене, бывало, что и бил ее. Своим поведением Эраст отвадил всех Лиечкиных подруг. Осталась лишь верная Людмила, которая прибегала к ней по первому сигналу.

Ангулес терпеть не мог Эраста, и не только из‑за его омерзительного имени. Иногда бизнесмену шел фарт, и тогда он, вырядившись, как в оперу, приходил в салон Ангулеса и скупал все подряд. Другой бы на месте Грегора радовался, но Ангулес с трудом удерживался, чтобы не стукнуть Эраста по модно стриженной макушке массивными каминными часами из мрамора. Бизнесмен демонстрировал удивительное отсутствие вкуса и относился к антиквариату, как к простой мебели.

Так они еще не развелись? — недовольно поинтересовался Ангулес. — Нельзя жить с человеком, который поверх драгоценного наборного паркета требует настелить синтетический ковролин на том основании, что свора его бультерьеров скользит когтями по паркету. А кроме того, он использует походный столик герцога Оранского для игры в преферанс с телохранителями.

Грегор на словах был недоволен, но в душе радовался, что его жена такая отзывчивая и добрая подруга. Подобные черты характера у женщины в наше время — большая редкость.

Дорогой, я постараюсь быть дома как можно раньше. Может быть, я Лиечку с собой привезу. Там видно будет. Ну, пока! Целую своего дорогого муженька.

Пока, — нехотя согласился Ангулес. — И я тебя целую. Только давай договоримся: лучше ты останься у Лии на ночь, если ее муж будет торчать в казино. Незачем тебе по ночам разъезжать по городу на «Ягуаре», дразнить разных темных личностей.

На том и порешили.

В VIP–зале аэропорта Ангулес долго выслушивал поздравления от министра и представителя Администрации Президента за удачно проведенную сделку. Правда, никто не называл это сделкой, зато много говорилось о «священном долге перед Родиной», «возвращении национальных святынь» и «возрождении русского духа». Ангулес вежливо выслушал поздравления, переминаясь с ноги на ногу. Ему не терпелось побыстрее покинуть Домодедово — по дороге предстояло совершить одно важное дело.

Однако пришлось повременить с отъездом. Стоило Грегору покинуть VIP–зал, как на него набросилась свора журналистов. Защелкали фотокамеры, на Ангулеса обрушился шквал вопросов. Грегор вздохнул и уделил прессе десять минут, старательно избегая ответа на вопросы, касавшихся щекотливых деталей блестяще проведенной операции.

Ангулес доверил своему помощнику Фиме заниматься организационными вопросами передачи ценного груза, который как раз проходил процесс растаможивания. Передав ему сопроводительные документы, Грегор с облегчением вздохнул, когда водитель лимузина захлопнул за ним дверцу, уселся на переднее сиденье, и длинная машина неторопливо покинула пределы аэропорта. Лимузин выделила опять‑таки московская мэрия, предоставив возможность пользоваться автомобилем по своему усмотрению весь день.

Однако в планы Грегора не входило бессмысленно тратить время на праздные поездки и любование природой. Едва лимузин достиг городской черты, Ангулес дал указание водителю, куда ехать. Периодически застревая в пробках, лимузин доплыл до Пречистенки. Здесь Ангулес приказал остановиться и вынул из дорожного кофра черную папку. В темноте автомобильного салона сверкнул изящный серебряный крест, красовавшийся на папке. Антиквар покинул машину и вошел в старинный особняк, над дверями которого красовалось одно–единственное слово, отливавшее дорогой медью: «БАНКЪ». Грегор отсутствовал десять минут, а когда вернулся, папки при нем не было.

Дом Ангулеса располагался в самом живописном уголке Истринского водохранилища. Вокруг — на большом расстоянии друг от друга — дома, рощи и поля.

Детство Грегора прошло в тесном домике его родителей, приютившемся среди десятков таких же домиков, наполненных запахом жареной барабульки, визжащими детьми, матерями, орущими на детей, и отцами семейств, переругивавшимися со своими женами. Поэтому, едва заработав приличные деньги, Грегор тут же сделал самое важное приобретение своей жизни, как он считал: купил дом и участок на берегу искусственного озера — единственный, который можно было законно приобрести в водоохранной зоне. Любые попытки прочих граждан построить здесь жилье заканчивались плачевно: построенные дома сносились, и за счет нарушителей восстанавливался почвенный покров и высаживалась растительность. Ангулес лично сообщал в правительство Московской области о таких безобразиях — и поэтому был навсегда избавлен от соседей.

Внешне его дом напоминал чистенькие беленые домики зажиточных немецких бауэров–пивоваров: приземистый, основательный, под красной черепичной крышей, с широкими окнами, увитый плющом и ломоносом, обнесенный высокой металлической оградой. Ангулес ненавидел кирпичные заборы, которыми отгородились от мира новорусские богачи. По его мнению, человека, построившего вокруг своего дома глухой трехметровый забор, тянет обратно в материнскую утробу — спрятаться от мира, которого этот субъект страшно боится.

— Но зачем тогда было родиться на свет, чтобы от него прятаться? — резонно спрашивал Ангулес.

Лимузин еще только приближался к воротам, как они распахнулись автоматически: Ангулес всегда с собой носил лазерный пульт от всех замков в доме. Описав широкую дугу вокруг большой клумбы, обнесенной мрамором, лимузин замер у дверей. Здесь уже выстроилась прислуга — семья русских беженцев из Казахстана: отец, мать и двое их взрослых сыновей, которым Ангулес дал кров и заработок.

Тут же, у дверей, Ангулес сообщил прислуге, что не нуждается в них вплоть до вечера завтрашнего дня, и отпустил их. Толкнув двери, он по привычке остановился и глубоко втянул в себя воздух родного дома.

Здесь все дышало стариной, но не той, пыльной и разваливающейся, а благородным запахом старых, надежных и основательных предметов, вещей, каждая из которых о чем‑то напоминала Ангулесу и была ему дорога. Дух величавой старины витал в доме и навевал мысли о суетности внешнего мира и надежности того мира, что создан собственными руками.

Антиквар принял ванну, переоделся в любимый бархатный халат с поясом в виде витого золоченого шнура и занялся приятным делом: распаковав в спальне чемоданы, начал извлекать подарки для жены. Подарков было много, для самого дорогого существа в мире он не жалел ничего. Драгоценности от ювелирного дома «Братья Ливенброк», сумочки от «Палома Пикассо», наряды от «Кристиан Лакруа» и еще множество приятных и значительных мелочей, вроде хрустальных серег от «Фрэнсис Штайн».

Все это Грегор аккуратно разложил но всей спальне и даже на жениной половине огромной постели. Покончив с этим, он оглядел коллекцию подарков и удовлетворенно хмыкнул. Она будет довольна. Теперь пора заняться делом.

Последние несколько лет внимание Ангулеса было приковано к интереснейшей исторической загадке, которую он тщетно пытался разрешить. Он был не один — у него имелась масса конкурентов. Но Грегор свято верил в свою звезду и надеялся, что уж ему‑то точно должно повезти.

Его мало интересовало то, что простые люди называют «славой». Ангулес, как и всякий другой опытный антиквар, был чужд огласки и шума. Его бизнес требовал сокровенности и тишины. Еще меньше в новой проблеме его интересовали деньги. Уж этого‑то добра у него было предостаточно. Грегор относился к той редкой породе людей, которые знали точно, сколько им нужно денег и зачем.

Все мысли Ангулеса сейчас занимали два слова: «чудотворная икона».

Чудо, как известно даже детям, выходит за рамки повседневной жизни, обыденности. Его нельзя ни определить, ни вычислить. Говоря о чудотворных иконах, нужно сразу оговориться: любая икона по сущности своей чудотворна, если у человека хватает веры, чтобы это заметить. Давно известны чтимые в народе иконы, с некоторыми из них происходит чудо мироточения и осветления, а бывает, что иконы плачут слезами и кровью. Вот это и есть сотворенное иконой чудо.

Чудотворные иконы объединяет одно: неизъяснимым путем они откликаются на человеческие просьбы и молитвы; спасают, приходят на помощь и исправляют, когда такое спасение уже кажется не в людской власти. С каждой чудотворной иконой связаны десятки подобных историй. Существует несколько икон, прославившихся своей чудотворной силой по всей России. Чудеса от них продолжают совершаться по сей день.

По преданию, за некоторыми иконами издавна закрепилась слава «чудотворных»: иногда по чудесному их обретению, иногда по чудесам и исцелениям, связанным с ними. Некоторые из них были обретены при чудесных обстоятельствах, например Толгская икона Божьей Матери.

Икона Толгской Богоматери, явившаяся, как говорит легенда, ярославскому епископу Прохору в лесах, на берегу Волги, почиталась как чудотворная. Множество чудес, засвидетельствованных очевидцами, записано в монастырских летописях: разрешение неплодства, исцеление глухих, увечных, спасение утопающих, даже воскресение мертвых.

Некоторые чудотворные иконы найдены по видениям и снам.

Летом 1579 года страшный пожар уничтожил большую часть Казани. Две недели спустя девочке по имени Матрона Онучина трижды являлась во сне Пресвятая Дева, настоятельно требуя, чтобы она сообщила Казанскому архиепископу о Ее святом образе, который находится в подвале сгоревшего дома Онучиных. Сначала девочке не поверили, но после новых явлений Богородицы решили все же копать в указанном Ею месте. На метровой глубине был найден образ Пресвятой Богородицы. Это и есть Казанская икона Божией Матери. С последней связан любопытный факт, привлекший в свое время снимание антиквара Грегора Ангулеса.

В том же 1579 году царь Иван Грозный основал в Казани монастырь Пресвятой Богородицы, в который и была помещена обретенная икона. С нее сделали несколько копий, некоторые из них, как и сама изначальная икона, были признаны чудотворными.

Где находится первообретенная казанская икона — доподлинно не известно. Разные источники ассоциируют с ней и московскую, и санкт–петербургскую святыни, а также и ту икону, которая находилась в Казанском Богородицком монастыре и была похищена оттуда в 1904 году и никогда больше не найдена.

Ангулеса заинтересовала история другой чудотворной — Софийской иконы Божией Матери. И даже не столько ее древняя история, сколь современная. Уж слишком громкая и грязная игра началась вокруг этой иконы в последнее время. Кое‑кто понял, что можно хорошо погреть руки на интересе людей к поискам национального символа, который способен объединить народ и указать ему цель в жизни.

Мнения в обществе относительно судьбы Софийской иконы Божией Матери разделились. Многие, в том числе и кое‑кто из иерархов российской православной церкви, полагали, что икона утрачена навсегда и о ней следует говорить лишь в прошедшем времени. Другие считали, что икона существует, и ее следует настойчиво искать. К этому лагерю относил себя и антиквар Ангулес, потративший немало сил и средств на поиски иконы.

Но были и такие, кто предлагал самый простой способ обретения иконы.

Известный российский миллиардер Арнольд Критский, сколотивший состояние на торговле природными ресурсами, недвижимостью, а также игрой на бирже, утверждал, что в поисках иконы далеко ходить не надо. Давным–давно известно, где она находится и что необходимо сделать, чтобы ее вернуть.

Сидя за столом в своем роскошном кабинете, отделанном резным канадским дубом, и рассматривая литографированное изображение Софийской иконы Божией Матери, стоявшее перед ним на столе, Ангулес вспомнил свою недавнюю стычку с Критским, произошедшую на телевизионном ток–шоу «Контрреволюция», которое вел сам министр культуры Прыткой. Тема дискуссии: возвращать или не возвращать культурные ценности, оказавшиеся в России после войн, в том числе Второй мировой, в качестве трофеев.

Арнольд Критский, большой, нестарый еще человек, но с изрядно оплывшей фигурой, с ходу заявил, что надо вернуть все и не настаивать на том, чтобы нам что‑то вернули в обмен.

Какой еще обмен? — разошелся Критский. — Европа — это очаг мировой культуры! А у нас это все равно приходит в негодность и гниет. Да и кому у нас нужны все эти картины и книги? Нашему народу еще долго надо учиться грамоте, чтобы догнать по уровню образования самые отсталые страны мира. В обмен можно попросить, если конечно дадут, возможность получить визы для экскурсионных групп студентов и школьников, которые будут ездить в Европу и наслаждаться там зрелищем прекрасно сохраненных предметов искусства.

Ангулес настаивал на том, что ничего возвращать нельзя, вообще ничего.

За все эти статуи, картины, партитуры великих музыкальных произведений мы заплатили кровью нашего многострадального народа, — спокойно говорил Грегор, не обращая внимания на яростный шум среди публики в телестудии. Он лишь немного повысил голос: — Мы это завоевали. Вот и все. Теперь это все наше. И нечего вымаливать прощение за то, что нам досталось в бою. Лично я думаю, что следовало бы вывезти еще больше трофеев. А Дрезденскую галерею, отреставрированную нашими специалистами «за так», нельзя было отдавать немцам ни при каких условиях. Это все равно, что возвращать жену ее первому мужу, который по ней соскучился.

Как‑то незаметно перешли к вопросу о том, что именно Европа предлагает взамен того, что находится в российских музеях. Тут Критского буквально прорвало.

Я был на днях принят в Ватикане, — со значением произнес он, подавшись вперед и схватившись за ручки кресла, которое жалобно трещало под его грузным телом. — Я имел встречу с Папой Римским. Папа Римский оказал мне самый любезный прием и продемонстрировал то, что долгое время скрывалось Римом, а теперь перестало быть тайной благодаря мне.

Критский сделал повелительный жест рукой, и его помощники забегали между рядами зрителей, направо и налево раздавая цветные фотографии.

Сейчас Ангулес держал в руках один из этих снимков, сделанных во внутренних покоях резиденции Папы Римского в Ватикане. Папа сидел в кресле и, казалось, спал глубоким сном. Впрочем, он был настолько стар, что это неудивительно. Рядом горой возвышался Критский, с почтением склонившийся к креслу Папы, словно внимая словам старца.

А перед ними двое служек в рясах и с тонзурами католических монахов с благоговением держали икону. Хотя снимок был сделан как‑то сбоку, нечетко, тем не менее изображение на иконе явственно свидетельствовало о том, что это — Софийская икона Божией Матери.

Я был первым русским человеком, — с величавой гордостью произнес Арнольд, — кто лично узрел чудотворную икону, много столетий считавшуюся утерянной. Лично мне была оказана такая великая честь самим Папой!

В телестудии раздался гром аплодисментов. Многие зрители повскакивали с мест и неистово хлопали в ладоши, надеясь, что Критский обратит на них свое внимание.

Арнольд благосклонно кивал, снисходительно принимая поздравления.

Ангулес хранил зловещее молчание.

Критский поднял руку, и в студии воцарилась тишина. Ведущий давно уже помалкивал, предоставив олигарху самому вести «свое» шоу.

Я добился не только того, что мне была продемонстрирована святыня нашего народа. — Критский сделал многозначительную паузу. В зале насторожились. Арнольд поднял палец: — Я сделал главное. Я умолял папу от имени всего русского народа, и Папа милостиво дал согласие на возвращение иконы в Россию без всяких особых условий.

Зал словно взорвался. Все ликовали и обнимались.

Ангулес поднял руку. Прошло не менее минуты, прежде чем ведущий решился прервать вакханалию восторга и предоставил слово антиквару.

У меня только два замечания, — тихо произнес Грегор.

В зале снова воцарилась тишина. Критский метал на антиквара обжигающие взгляды.

Во–первых, было бы все ясно, скажи вы, что России вернут ее собственность без всяких условий. — Ангулес смотрел на Критского так, как старшие смотрят на нашкодившего малыша. — Но вы сказали: «без всяких особых условий». Значит, какие‑то условия все- таки имеются. Хотелось бы с ними ознакомиться. Для вас лично, господин Критский, эти условия кажутся ерундой. А вдруг окажется, что эти условия еще и какие‑то «особые»? а что если они задевают национальные интересы страны?

Лицо Арнольда напоминало середину спелого арбуза. Казалось, его сейчас хватит удар от злости. Ангулес спокойно продолжил:

— Во–вторых, надо бы удостовериться в том, что «ватиканская находка» — давайте так и будем называть этот предмет — подлинная. Как я понимаю, никакой экспертизы еще не проводилось, даже предварительной. Ваше мнение, господин Критский, едва ли можно назвать мнением специалиста. А в таких важных вопросах нельзя опираться на мнение дилетантов. Вы же сами не ходите лечиться к лекарям–любителям, а предпочитаете докторов–профессионалов? Не так ли?

Студия молчала. На публику словно вылили цистерну холодной воды.

Да, и вот еще. — Главное Ангулес припас напоследок, чтобы добить Критского окончательно. — Я располагаю неопровержимыми доказательствами, что подлинная икона не покидала пределов России. В ближайшее время я намерен предоставить их общественности.

Когда? — немедленно встрял ведущий.

Сразу же после моего возвращения из Лондона, — ответил Грегор и тут же пожалел об этом.

Не следовало называть какое‑то время. Но, как говорится, «слово не воробей…»

Дорогой кожаный дорожный кофр антиквара стоял рядом со столом. Ангулес размышлял. Он смотрел на кофр и думал о том, что сегодня, возможно, откроется новая, совершенно неожиданная для него самого страница в его пестрой жизни. Попади бумаги из кожаной папки в руки человека тщеславного и эгоистичного — и получит тогда страна нового тирана. Этот человек стал бы обладателем оружия, сравнимого по силе заряда со складом водородных бомб, вроде той, что изобрел борец за права человека академик Сахаров.

За этими бумагами вели охоту целые поколения людей. У них были разные цели.

Одни всем сердцем стремились принести пользу России, сделать ее сильной, непобедимой, помочь сбросить цепи рабства и зависимости, обрести долгожданную свободу.

У других были иные цели — мелкие и подлые. Эти людишки стремились к единоличной власти, стремились сделать народ исполнителем своей воли, возвыситься над простыми людьми и навсегда оставить в истории большой кровавый след.

Ангулес наклонился и придвинул кофр к резной ножке стола, выполненного в виде когтистой львиной лапы.

Он приобрел этот стол на распродаже вещей одного ученого, пропавшего при таинственных обстоятельствах в Москве несколько месяцев тому назад. Тогда пропали или были найдены убитыми многие представители научного мира. Столица терялась в догадках, люди науки требовали охрану.

Друзья Ангулеса, а тем более жена Людмила настаивали, чтобы Грегор нанял охранников для своего дома.

Милый, — говорила Людмила, нежно целуя супруга, — наш дом без охраны — как шкатулка с драгоценностями, забытая на вокзале. К нам может вломиться любой проходимец.

— У меня есть чем встретить незваных гостей — мрачно отвечал Грегор.

Это не теми ли кремневыми дуэльными пистолетами «Бьенфуа и Кюло» восемнадцатого века, которые ты купил в Севилье на распродаже вещей какого‑то кастильского гранда? — с невинным видом спрашивала Людмила.

Грегор только улыбался. Он всегда держал в разных углах дома заряженные стволы, но предпочитал современное огнестрельное оружие: вальтер или парабеллум. Жена все‑таки настояла на том. Чтобы муж заключил договор с одной из московских охранных фирм. И отныне на первом этаже дома круглые сутки находился вооруженный охранник. Людмила предлагала нанять еще двух–трех, но Ангулес резко возражал. Он считал, что окружающие посчитают его трусом. А один охранник — это вроде как сторож, и больше ничего. На том и успокоились.

Антиквар поднял крышку кофра, извлек толстый скоросшиватель и аккуратно положил его на стол. Из ящика стола он достал большое круглое увеличительное стекло с блестящей латунной ручкой, протер замшевой тряпочкой, вздохнул и только после этого приступил к чтению бумаг.

Ангулес всегда был более чем осторожен. Он привык держать оригиналы документов в банковских сейфах, а домой привозить копии, да и то неполные.

Вот и в этот раз перед ним лежал всего лишь перечень документов, которые он привез из Лондона, да еще история одной замечательной дворянской семьи из Санкт–Петербурга, записанная чернилами аккуратным почерком в большой книге, похожей на бухгалтерский реестр. Книга досталась антиквару вместе с оригиналами документов, подтверждающих тот факт, что подлинная Софийская икона Божией Матери никогда не покидала Россию. Нужны лишь терпение и добрая воля, чтобы ее отыскать.

Ангулес открыл книгу, взял в руки увеличительное стекло и приступил к изучению записей. Его глазам открылись удивительные картины прошлого, изложенные современниками членов семьи князей Залуцких, потомственных хранителей ценностей короны и Зимнего дворца.

Семейство князей Залуцких вело свой род еще от Рюрика и тем отличалось от многих других, которых величали обидным словом «худородные». Предки Залуцких воевали с Мамаем, топили тевтонских псов–рыцарей в Чудском озере и отражали набеги печенегов. Именно Залуцкие отличились во времена Лжедмитрия, когда лично Андрей Залуцкий зарядил огромную пушку телом самозванца, приставил фитиль и пальнул в сторону польской границы, откуда и пошла вся смута.

За верность Родине и преданность царской короне род Залуцких был удостоен пожизненной и потомственной привилегии — быть смотрителями и хранителями царских сокровищ. Казна русских царей, несмотря на все смуты, войны и бунты, всегда была немалая, так что забот у князей Залуцких хватало. Они с превеликой охотой рубили руки казнокрадам, вешали нечистых на руку чиновников и берегли каждую царскую копеечку.

Но когда грянула Октябрьская революция 1917 года, Залуцкие поняли, что их привилегии наступил конец. Они помогли вывезти часть ценностей короны за рубеж с последними волнами белоэмигрантов и бежали, прихватив среди прочих ценностей семейный архив.

Был в архиве князей Залуцких один весьма престранный документ. Сами Залуцкие называли его «Летописная присяга». Откуда этот документ взялся у князей — никто уже не помнил: забылось за давностью лет.

Документ представлял собой довольно толстую стопку листов бумаги старинной выделки, аккуратно сшитых кожаным шнурком. Листы были заполнены текстом, написанным по–старославянски красивой затейливой вязью. В тексте шла речь о каких‑то ценностях, которыми обладает Россия, переданных ей Господом. Они обладают силой Божией, и без них век России будет краток и закончится гибелью всего народа. Текст был очень запутанный, туманный, понять его было практически невозможно.

Залуцкие полагали, что в стародавние времена летописец «совершил запись» о неких моральных, а не материальных ценностях: о патриотизме, товариществе, взаимовыручке. Постепенно в роду Залуцких даже сложился особый ритуал. Когда самый старший в роду собирался предстать перед Всевышним, он приказывал подозвать к смертному одру самого младшего и вручал ему «Летописную присягу», приказывая всегда быть верным царскому трону. Молодой Залуцкий возлагал руку на старинную рукопись и клялся. Считалось, что теперь и на него распространяется царская привилегия.

Должно было пройти очень много времени, прежде чем появился на свет Грегор Ангулес, русский грек, ставший ведущим специалистом в области русской старины и сумевший разгадать тайну старинной рукописи, которая в данный момент находится за надежными бронированными стенками банковской ячейки.

Ангулес осторожно уложил родословную князей Залуцких обратно в кофр. Затем достал чистый лист бумаги, снял колпачок с перьевой ручки «Паркер», которой когда‑то были поставлены подписи под Ялтинским соглашением трех союзных держав, и приступил к письму в Администрацию Президента России. Копию он собирался направить в министерство культуры.

Ангулес никогда и ни у кого ничего не просил, какой бы высокий пост ни занимал чиновник. И на этот раз он не отступил от своего правила. Он не просил. Он требовал.

Грегор Ангулес требовал, чтобы российские власти не спешили с «возвращением ватиканской иконы». Антиквар настаивал на тщательной научной экспертизе этой иконы, заявлял, что «имеются надежные свидетельства того, что икона, находящаяся в Ватикане, является «новоделом», то есть изготовлена недавно. Если же нет, тогда это наверняка фальшивка более раннего происхождения». Антиквар сообщал также, что намерен передать в СМИ сенсационные сведения о том, что «ватиканская икона» является подделкой, а те, кто настаивает на обратном, преследует личные корыстные цели, могут нанести непоправимый вред возрождению русской национальной идеи.

Антиквар закончил письмо глубокой ночью. Перечитал написанное, глубоко вздохнул и надел на ручку колпачок. Все. Завтра он отправит эту бумагу «куда надо», и тогда можно быть уверенным, что дело его жизни сдвинуто с мертвой точки. А сейчас — пора спать.

Пройдя по темному коридору, Ангулес открыл дверь спальни. Сегодня придется спать одному. Но его верная Людмила приедет завтра утром, он в этом уверен, и в доме снова будет тепло. А сейчас почему‑то прохладно.

Грегор зябко передернул плечами. Ему показалось, что по дому, по всем его коридорам и роскошным комнатам, пронесся ветерок, словно кто‑то нарочно пустил сквозняк в уютное семейное гнездышко. Грегор сбросил одежду, переоделся в шелковую пижаму, выключил свет и нырнул под толстое одеяло. Прошло какое‑то время, прежде чем он согрелся.

Мысли не давали покоя, сон не шел. Грегор задумался над тем, как люди решат распорядиться тем бесценным даром, который он собирается им сделать. Правильно ли они поймут его шаг? Не заподозрят ли антиквара в желании заработать дешевую славу на народной святыне? Мыслей было много, они роились в голове, сталкиваясь и переплетаясь.

Внезапно что‑то постороннее заставило Ангулеса насторожиться. Что‑то странное. Может быть, ему померещилось, или действительно где‑то скрипнул паркет?

Вот еще раз. И еще, словно слабо взвизгнули дверные петли. Неужели Людмила вернулась? Грегор довольно улыбнулся.

Но тут же его словно подбросило в постели. Он сидел и прислушивался. Да, кто‑то зашел в его кабинет! Это не Людмила. Она знает порядок: в его кабинет можно заходить только тогда, когда он сам в нем находится. Неужели охранник решил побродить по дому? Едва ли, он парень надежный, Ангулес уже убеждался в этом не один раз.

Грегор отбросил одеяло, нащупал ногами тапочки, встал и щелкнул выключателем. Свет не зажегся. Все та же темнота.

Антиквар был предусмотрительным человеком. На всякий случай он всегда держал на столике рядом с постелью небольшой канделябр, когда‑то принадлежавший Жозефине, супруге Наполеона Бонапарта.

Ломая спички, Ангулес потратил несколько минут, но зажег все семь свечей, взял канделябр и вышел из спальни.

Он шел по коридору, высоко подняв пылающий канделябр. Длинные тени ползли по стенам, обитым дорогой тафтой с золотым шитьем. С портретов на стенах за Ангулесом сурово следили царедворцы и военачальники.

Впервые за многие годы антиквару стало страшно и собственном доме. Он даже пожалел о том, что не последовал совету Людмилы и не заказал более современный интерьер дома. Его охватило жуткое предчувствие беды.

Ангулес еще не добрался до кабинета, как дрожь пробежала по его спине. Он точно помнил, что дверь кабинета за собой закрывал. Сейчас дверь была широко распахнута.

Грегор на секунду задержался у дверей. Он засунул руку за статуэтку Афины Паллады, стоявшую на высоком цилиндрическом возвышении. Когда Ангулес вытащил руку, его ладонь крепко сжимала рукоятку парабеллума. И только после этого антиквар рискнул войти в кабинет.

Здесь, стоя в самом центре комнаты, он высоко поднял канделябр и огляделся, держа пистолет наготове.

Пусто. Никого нет. Ангулес собрался с облегчением вздохнуть, но бросил взгляд на стол. Увиденное заставило его вздрогнуть так, что он едва не уронил канделябр.

Письмо, лежавшее на столе, исчезло! Исчез также и список документов, привезенных Грегором из Лондона.

Ангулес не верил собственным глазам.

Он заторможено повернулся и направился к выходу из кабинета. В голове не было никаких мыслей. Повинуясь инстинкту, антиквар двинулся в сторону винтовой лестницы. Ступив на нее, он стал медленно спускаться, подсвечивая себе путь. Ангулес хотел найти охранника и выяснить, что, черт побери, происходит в его собственном доме.

Когда остались одна–две ступеньки, Ангулесу показалось, что он видит очертания человека около входной двери. Грегор выпрямился, но затем понял, что принял за человека высокую колонну. Антиквар перевел дух, сделал последний шаг с лестницы и чуть не упал на пол, споткнувшись обо что‑то громоздкое и длинное. С трудом удержав равновесие, он отшатнулся и оглянулся. Увиденное потрясло его. Он едва не закричал во весь голос.

На полу распростерлось тело охранника. Вокруг него расплывалось огромное темное пятно. Пятно расползалось, закрывая светлый паркет. Оно становилось все больше и больше. Охранник плавал в собственной крови, широко раскинув руки, и глядел на лепной потолок стеклянными глазами.

За спиной Ангулеса раздался шорох, отчего антиквара охватил смертельный ужас. Грегор резко обернулся и увидел, как от колонны отделилась человеческая фигура и медленно направилась прямо к нему.

Ничего не соображая, весь во власти охватившего его страха, Ангулес бросился к лестнице и стремительно помчался наверх, все так же освещая себе путь свечами. Он взлетел по лестнице и устремился к спальне, сам не зная почему. Антиквар не слышал, чтобы кто- то его преследовал, но всей кожей ощущал, что за его спиной кто‑то есть, легкий, почти невесомый. Преследователь не отставал от него ни на шаг.

Ангулес ворвался в спальню и попытался закрыть дверь.

Ему это не удалось, потому что преследователь оказался ловчее и не дал ему этого сделать.

Грегор не был физически сильным человеком. И поэтому даже слабого удара в дверь со стороны преследователя хватило, чтобы антиквар отлетел на середину спальни.

Кто вы? Что вам здесь…

Он не успел закончить вопрос. Раздался выстрел, и убитый Грегор Ангулес упал на кровать. Он так и не выпустил из руки парабеллум, которым просто забыл воспользоваться.

Канделябр отлетел в сторону и покатился по полу. Свечи погасли, спальню окутал мрак.

Убийца зажег карманный фонарик и направил луч света на роскошную постель под балдахином. Подушка и простыня под Ангулесом успели изрядно пропитаться кровью.

Убийца посветил лучом фонарика вниз и недовольно скривился. Он нашел на прикроватном столике пачку одноразовых бумажных платков «Kleenex», вытащил один, нагнулся и аккуратно стер пятнышко крови со своих изящных и дорогих туфель от «Мод Фризон».

Но антиквар еще не умер. В нем теплились остатки жизни. Он уже ничего не видел, однако еще не потерял окончательно способность слышать. И он услышал, как женский голос еле слышно промолвил: Ite, missa est.

Перед тем как дух окончательно покинул тело Грегора Ангулеса, антиквар повторил про себя перевод латинской фразы: «Иди с миром, месса совершилась».

Глава 3

ОТКРОВЕНИЯ ШИРОШИ

Чисто вегетарианский ужин был подан в гостиной большого дома — рис отварной, для которого имелись соевый и другие соусы, овощные и фруктовые салаты и разнообразные свежевыжатые соки.

Я вовсе не стремлюсь превратить вас в убежденных вегетарианцев, — сочувственно поглядывая на сотрапезников, пояснил Широши. — Просто я считал, что вновь прибывшим будет интересно попробовать какие‑то непривычные для них блюда и приправы. При желании вы можете заказать жареный картофель с большим куском мяса.

Но Иннокентий и Алевтина явно не из вежливости в один голос заверили, что все очень вкусно и замечательно.

Савелий немного удивился про себя, когда Широши заявил, что на острове имеются большие запасы алкоголя — ему спиртное никто не предлагал, правда, по вечерам смуглые ребята перед телевизором попивали пиво.

Да мы с Алей регулярно, так сказать, не пьем, — чуть смущаясь проговорил Иннокентий, — но, сами знаете, русскому человеку иногда не грех и расслабиться…

Нет проблем, — быстро сказал Широши, — пейте на здоровье!

Именно после этой фразы Алевтина попросила принести в их бунгало соки разных сортов и удалилась, сославшись на усталость.

Иннокентий и Савелий с нетерпением ждали, когда Широши начнет. Но он заговорил совсем о другом:

— Савелий Кузьмич знает, что на острове практически никто не говорит по–русски. Для него, превосходно владеющего английским, это проблем не составляло. Но вам, Иннокентий, будет сложнее. Ведь ни вы, ни ваша дама по–английски не говорите?

Иннокентий отрицательно мотнул головой.

Предлагаю обдумать два варианта: первый — пока Савелий Кузьмич на острове, он вам поможет, и вы наладите, так сказать, рабочие контакты со слугами, тем более что большинство из них английский знает из рук вон плохо. В это время вы, Иннокентий, сами займетесь изучением языка. С вашей головой бытовую лексику вы освоите недели за две. Добротный самоучитель я вам уже приготовил, как и технические словари — многие интересные для вас вещи имеются в Интернете, естественно, на английском. Второй вариант — я в ближайшие дни привезу на остров русскоязычного переводчика. Решайте сами!

Иннокентий выбрал первый вариант — его сокровенной мечтой было выучить английский, чтобы использовать Интернет по полной программе. Этот загадочный Широши как будто читал его мысли, что застенчивому и скрытному Водоплясову не понравилось. Но еще больше ему не понравилось то, что Широши им с Говорковым рассказал.

Начал он издалека:

— История, которую я намерен вам поведать, поразит вас своим очевидным неправдоподобием, но, к сожалению, все, что вы услышите, — печальная реальность.

Широши обернулся к Савелию:

— Помните, когда‑то я рассказывал вам о типе по кличке Шакал, в тот день, когда к нам приплыл один старый пират.

Конечно, помню, — ответил Савелий. В тот день он был поражен актерскими талантами Широши и его необыкновенным даром перевоплощения.

Так вот, эта парочка злодеев, при всей их пакостности и вредности, не более чем мелкие сошки, хотя потенциал зла у них солидный. Однако самую страшную роль сегодня на земле играет тайная структура под вполне невинным названием «Совет Пяти»…

Вроде масонов, что ли? — перебил его Савелий, тут же вспомнив о своих неоднократных схватках с людьми Ордена.

Забудьте о масонах, — с угрюмым видом отмахнулся Широши, — по сравнению с членами «Совета Пяти» масоны — детсадовские озорники!

Савелий недоверчиво хмыкнул.

Я же оговорился вначале, что вы имеете право мне не поверить, поскольку мой рассказ несет в себе очевидный элемент бреда, но тем не менее все в нем — чистая и страшная правда, — воскликнул Широши. — Сперва выслушайте меня внимательно, а уж после решите, верить мне или нет.

Оба слушателя очевидно напряглись, ибо Широши был на редкость серьезным.

«Совет Пяти» был создан во второй половине сороковых годов двадцатого века, в противовес «большой тройке», то есть Сталину, Рузвельту и Черчиллю, которые в конце Второй мировой войны не без основания видели себя хозяевами мира — перекраивали границы, свергали и назначали послушные им правительства, определяли суммы контрибуций. Не будем углубляться в историческую даль и оставим в покое тех первых членов Совета. Скажу о них только одно — это были очень богатые люди разных национальностей.

А какова была главная цель этого Совета? — с любопытством спросил Бешеный. — Просто не дать «большим» поделить мир?

Великолепный вопрос! — обрадовался Широши. — Всячески мешать «большой тройке» была задача тактическая, но важнее была задача стратегическая — не позволить людям земли найти прочную платформу для объединения. После победы над фашизмом такая возможность появилась — люди в разных странах получили шанс мирно трудиться и по возможности помогать друг другу. Но этот, может быть, единственный в двадцатом веке шанс был упущен. «Совет» победил. Началась «холодная война» Востока с Западом, которая завершилась лишь с распадом СССР…

Завершилась ли? — высказал сомнение Бешеный, — У нас с вами, Феликс Андреевич, в личных архивах множество примеров тупой западной русофобии, которую можно уже встретить и у наших сограждан, убежденных в том, что на Западе достигли земного рая, а мы, дурни, все упираемся и туда не хотим.

Полностью с вами согласен, Савелий Кузьмич, — Широши, похоже, был рад этой передышке и вмешательству Савелия.

С серьезным, даже мрачным выражением на лице Водоплясов молчал, впитывая необычайную для него информацию, как губка.

Сегодня можно с полной уверенностью сказать, что предпосылки для мирного сотрудничества Востока и Запада были, — авторитетно продолжал Широши. — В России уже опубликованы архивные материалы, свидетельствующие о том, что Сталин еще во второй половине тридцатых годов фактически отказался от идеи мировой революции и поставил под сомнение смысл диктатуры пролетариата. Осторожно и медленно он двигался в направлении мирного сотрудничества с Западом. Не получилось.

Почему? — наивно спросил Иннокентий.

Ответ прост: мир, спокойствие и сотрудничество людей земли противоречат интересам и целям очень могучих и влиятельных сил.

Не понимаю, кому от мира и покоя будет плохо? — упорствовал Водоплясов.

Да тем, кто умеет ловить рыбку в мутной воде, — не задумываясь, объяснил Широши. — Возьмите ближайший пример — приватизацию по–российски, У пышного пирога российской собственности первыми оказались самые шустрые, быстро понявшие, что игру начали, а ее правила установить не сочли нужным. Вот вам и мутная водичка, из которой выплыли многие современные большие состояния.

Теперь понятно, — протянул Водоплясов. Отцы–основатели Совета были, поверьте, люди неглупые и неуклонно исповедовали принцип «разделяй и властвуй». С кое–кем из них я был лично… — тут Широши осекся, но как ни в чем не бывало продолжал, — нам, естественно, более интересна современная ситуация.

Математический ум Водоплясова мгновенно прикинул цифры, и Иннокентий не смог скрыть изумления.

А сколько же вам тогда лет, Феликс Андреевич? — простодушно спросил он.

Широши загадочно улыбнулся.

В Совете всегда только пять человек и состоят они там пожизненно, ну как во французской Академии, которая именуется «Академией бессмертных». Основатели Совета были отчасти люди примитивные, стремившиеся лишь к приумножению своего состояния любыми законными и незаконными методами. Но постепенно кадровый состав менялся, и теперь в «Совет Пяти» входят, как мне ни прискорбно это признать, люди гениальные.

На лицах обоих слушателей отразилось недоумение.

В каком смысле гениальные? — недоверчиво спросил Савелий. — В чем она, их гениальность, проявляется?

К моему глубокому сожалению, во всем. Прежде всего, они все блестящие ученые, высочайшего мирового класса. Когда‑то Пушкин сказал, что гений и злодейство есть «вещи несовместные». Боюсь, великий поэт ошибался. Он жил в обществе, где знали Бога и традиционную мораль, которая в двадцатом веке подменилась формулой», «морально то, что полезно». А под нее легко подводится любое злодеяние. Иными словами, то, что мы с вами вслед за Пушкиным определили бы как «ужасное злодейство», эти люди назовут «эффективным управленческим решением».

Бешеный сидел молча и не шевелясь. Он с нетерпением ждал, когда Широши перейдет к конкретным лицам. Водоплясов крутился в своем кресле, охал и вздыхал — для него рассказ Широши действительно являлся откровением.

Ну зачем гениальным ученым творить зло? — почти выкрикнул он. — У них же наверняка и так есть все, что им нужно!

Широши понимающе улыбнулся:

— Полностью разделяя вашу логику, я долго сам бился над ответом на этот простой вопрос «зачем»?

И вы нашли ответ? — с сомнением спросил Иннокентий.

Даже не один. Во–первых, творимое ими зло приносит ощутимую материальную пользу, а главное, укрепляет необходимое им чувство всемогущества. Во- вторых, они творят, что пожелают, потому что им никто не способен помешать.

Это почему же еще «никто»? — искренне возмутился Савелий.

Не забегайте вперед, нетерпеливый Савелий Кузьмич, об этом речь впереди, — Широши был явно доволен реакцией Савелия. — Но подумайте сами, как можно помешать тому, чего не знаешь? «Совет Пяти», а тем более его планы, засекречены так, что до них наиболее смелому и умелому разведчику не добраться. Вот вы, Савелий Кузьмич, многоопытный боец тайного фронта, что‑нибудь о существовании этого Совета знали?

Впервые слышу, — честно признал Бешеный.

И не слишком верите? — спросил Широши, испытующе глядя на Савелия.

Честно говоря, верится с трудом, — согласился Савелий.

И это вам, умудренному и информированному во всяких тайных делах бойцу! А расскажите это простому человеку с улицы, так он не только вам не поверит, да еще и засмеет…

Верить‑то я вам верю, — подал голос Водоплясов, — но понять ваших гениев не могу!

И никогда не сможете, даже не пытайтесь! — воскликнул Широши с некоторым торжеством.

Почему? — с очевидной обидой спросил Иннокентий. — Вы же сами говорите, что у меня хорошая голова.

Дорогой мой Иннокентий! — Широши вошел в свою любимую роль всеведущего учителя. — Дело здесь не в голове или способностях, а в конкретных чертах характера личности. Скажите честно, вам когда‑нибудь хотелось безграничной власти над окружающими, над любимой женщиной?

— Не помню такого, — явно напрягаясь, ответил Водоплясов, — на Альку, конечно, иногда покрикиваю, но она чаще дело говорит. А покрикиваю для порядка, пусть не забывает, что я все‑таки мужик!

Вот видите, — торжественно воскликнул Широши. — Вам власть не нужна. Но допустите существование таки личностей, для которых власть необходима, как наркотик отпетому наркоману. Представьте, какое блаженство подобный человек может ощутить, безраздельно властвуя над миром, начиная и заканчивая войны, назначая и снимая правительства, милуя одних и жестоко карая других, исключительно по своему выбору и произволу. Человек перестает чувствовать себя человеком и превращается в подобие Бога!

Ну такое бывает, наверное, только в научно- фантастических романах, — недоверчиво сказал Иннокентий.

Романы тут ни при чем, — продолжил свое поучение Широши, — вот вы ощущаете радость и наслаждение, когда удачно завершили свое изобретение?

Конечно, — не возражал Иннокентий.

А эти люди ощущают аналогичные эмоции после удачного завершения своих злодейских планов.

Бешеного интересовал совершенно другой аспект:

— Вы хотите сказать, что этот Совет имеет в мире исключительную политическую власть? А как они ее осуществляют?

Широши удивленно посмотрел на Савелия:

— От вас я такого вопроса никак не ожидал. Разве опыт не подсказывает вам, Савелий Кузьмич, что любой чиновник склонен к коррупции в любой стране. Дело только в цене. Политическая власть для них естественный довесок. Ученые мужи всегда относились к политикам с плохо скрытым презрением, и члены Совета не исключение.

С чиновниками все ясно, — согласился Савелий, — но реальная власть над миром требует чего‑то еще, более существенного.

Вот тут вы правы, — подхватил Широши. — Приведу лежащие на поверхности примеры: биологическое и химическое оружие — среди членов Совета есть великие химик и биолог. Я почти уверен, что СПИД изобретен именно ими, не говоря уже об атипичной пневмонии — недаром она появилась в Китае. Даже открытая пресса уже несколько лет пишет вовсю о геологическом оружии, о торсионных полях, магнитных и электрических полях, способных сбивать с курса спутники и даже ракеты. Вот она — истинная власть над нашим маленьким шариком по имени Земля. Добавьте к этому капитал, огромный капитал, накапливающийся десятилетиями — по уставу Совета восемьдесят процентов капитала его члена наследует Совет, — и вы получите реальную картину власти, которой они обладают.

Расскажите поподробнее об этих людях! — потребовал Савелий.

Представьте себе, Совет состоит исключительно из Иванов, — с улыбкой сообщил Широши.

Как так? — в один голос изумились оба слушателя.

А Иннокентий упавшим голосом спросил:

— Они что, все русские?

— Отнюдь, Русский из пяти только один. В уставе Совета записано, что становясь его членом, человек утрачивает свое имя, аналогично тому, когда человек принимает монашеский сан. Новый член Совета получает имя, соответствующее в его родном языке русскому имени Иван. Так, англосакс будет Джоном, француз — Жаном, немец — Иоганном. Была небольшая проблема с евреем. Ветхозаветное имя Иоанн, чтобы не возникало аналогий с Иоанном–Крестителем, заменили на Иону. Гаков на сегодняшний день состав Совета.

Веселая компашка, — сквозь зубы пробормотал Савелий.

Еще одним обязательным требованием устава является полный отказ от родины.

Как это? — не понял Иннокентий.

Увы, ничего нового тут они не изобрели, а взяли и приспособили старую марксистскую формулу: «пролетариат не имеет национальности». Новоиспеченный член Совета дает клятву ни при каких условиях не помогать. своей родине, а по возможности как можно больше ей вредить. Лоббирование интересов родины карается мучительной казнью. Это сделано для того, чтобы ничто не могло препятствовать исполнению их глобальных планов.

Интернационал злодеев! — со злостью произнес Бешеный. — Додуматься же надо!

Там умы были изощренные, — усмехнулся Широши, — не нашим с вами чета.

А как же еврей играет против своих, им же не положено? — вдруг проявил эрудицию Водоплясов.

Закономерный вопрос, — нисколько не удивился Широши. — Строго говоря, Иона родился на территории, которая в настоящее время принадлежит Литве, и к которой он никогда не испытывал никакой душевной привязанности, а следовательно, у него нет никаких формальных оснований делать гадости Израилю. Однако, насколько мне известно, он регулярно оказывает помощь, прежде всего материальную, исламским фундаменталистам, в том числе и палестинским террористам.

Во как! — изумился Савелий. — А чеченцам он не помогает?

Не исключено.

Феликс Андреевич, расскажите подробнее, что там за русский, — буквально взмолился Водоплясов.

Было видно, что бедняга не в силах понять, как это можно не любить родину.

Наш бывший соотечественник — человек безусловно выдающийся в самых разнообразных сферах. Фигура, по научному потенциалу сопоставимая с великим Вернадским, который состоял академиком по трем отделениям: геологии, химии и физико–математических наук.

Вы лично с ним знакомы? — не успокаивался настырный Водоплясов.

Встречался, — неопределенно ответил Широши.

Вы говорите, что он выдающийся ученый. А что еще? — Иннокентий жаждал разобраться, как великий ученый дошел до жизни такой.

Извольте — его анкетные данные вперемешку с событиями его жизни. Происхождения он чисто аристократического — предки то ли Голицыны, то ли Нарышкины. В общем, какой‑то древний русский род. Будучи убежденным твердолобым монархистом, к худородным боярам Романовым, по чистому недоразумению ставшими правящей династией, всегда относился достаточно презрительно, не без основания считая, что в последних царях практически не было ни капли русской крови. Рос в нищете и с неукротимой злобой на советскую власть, о чем позаботились чекисты, уничтожившие всю его многочисленную родню, не успевшую эмигрировать. Воспитывала тетка, чудом уцелевшая, поскольку вышла замуж за оборванца–учителя, за что и была отторгнута семьей. Тетка была великолепно образована, и он, от природы щедро одаренный, с детства свободно говорил на трех языках и превосходно играл на фортепиано. Великолепно знал литературу, историю и философию. Друзей и подруг не имел — время зря не тратил.

То есть был типичный, как теперь говорят, «ботаник», — определил одаренного потомка аристократов Савелий.

Вот–вот, — поспешно согласился Широши и продолжил раскручивать клубок своего причудливого повествования:

— Юноше, казалось бы, светила гуманитарная карьера. Но сама мысль служить большевистской власти вызывала у него отвращение. Можно сказать, с раннего детства он усвоил, что цари из династии Романовых завели Россию в тупик большевизма, из которого выхода не было и быть не могло.

В итоге он выбрал иную стезю и поступил на механико–математический факультет МГУ. С блеском его закончил, по странному совпадению, на который так богата судьба, в год смерти Сталина. В аспирантуру его взяли с распростертыми объятиями. Через три года после защиты кандидатской диссертации он защитил докторскую. А где‑то в середине шестидесятых годов его избрали членом–корреспондентом Академии наук СССР. Его нелюдимость и жизнь с престарелой теткой, которая вела хозяйство, списывали на чудачества, присущие многим выдающимся ученым, которым он, несомненно, был. А когда тетка умерла, он исчез.

Как исчез? — спросил внимавший каждому слову рассказа Водоплясов.

Поехал на какой‑то математический конгресс во Францию и не вернулся.

Попросил политического убежища как диссидент? — полюбопытствовал Бешеный.

Вовсе нет. Самое забавное, что диссидентом он никогда не был, считая борцов за права человека и свободу в СССР «разночинным быдлом», ну что‑то вроде народников или эсеров, хотя с академиком Сахаровым изредка общался. Во Франции он просто исчез. Советское посольство в Париже теребило французские власти, которые делали вид, что его усиленно ищут, но не могут найти.

Типичный случай утечки мозгов, — припечатал Савелий.

Как увидим дальше, не такой уж и типичный, — возразил Широши. — Заключив фиктивный брак и поменяв имя, он через несколько лет объявился в каком‑то провинциальном университете на юге США, то ли в Алабаме, то ли в Южной Каролине, где, преподавая математику, параллельно занимался биологией, психологией и социологией. А потом и оттуда исчез без следа. Его блистательный, холодный и продуктивный ум гарантирует ему успех в любой области, которой он решит заниматься.

Широши замолк.

Иннокентий застенчиво попросил:

— Расскажите, пожалуйста, если можно, о ком‑нибудь еще.

Логичней всего рассказать о лучшем друге нашего Ивана, американце Джоне, с которым они познакомились все на том же юге. Джон — выдающийся медик и химик, много лет проработавший в тесном сотрудничестве с ЦРУ и министерством обороны США. Но мало кто из американцев так ненавидит свою страну, как он.

Ну, с русским более или менее понятно, но почему американец ненавидит свою родину? — Как настоящий ученый Иннокентий в любом случае пытался докопаться до истины.

Разве так важна причина, важен неоспоримый факт, — ушел от ответа Широши. — Поймите, дорогие мои, о жизни каждого из нынешних членов Совета можно написать авантюрный роман даже на основании того, что я о них знаю, а знаю я о них ничтожно мало. Эти люди сочиняли собственную жизнь как роман и получали от этого удовольствие.

Меня уже давно перестала удивлять обширность ваших знаний в самых разных сферах жизни, — произнес Савелий, — но признайтесь честно, Феликс Андреевич, откуда вы так хорошо информированы об этой суперсекретной структуре?

Я мог стать одним из этих пяти, — просто ответил Широши.

Иннокентий громко охнул.

Значит, вам предлагали стать полноправным членом этого Совета, — уточнил Бешеный.

И неоднократно. А я, сами понимаете почему, неоднократно отказывался. Насколько мне известно, я — единственный отказник.

А как вообще происходит отбор и прием в члены Совета? — спросил Иннокентий, ум которого требовал все разложить по полочкам.

Система давно отработана, — не задумываясь, начал Широши. — Кроме этой пятерки, существует кадровый резерв или так называемый «ближний крут», состоящий из нескольких десятков человек. Они находятся под неусыпным контролем и постоянно проходят проверки, выполняя различные, часто довольно рискованные, задания. Члены «ближнего круга» носят клички животных, к примеру, известный вам Шакал. А наш с вами знакомец Гиз имеет кличку Гусак.

А что, похож, — усмехнулся Бешеный, вспомнив надменную физиономию потомка герцогов. — Стало быть, и вы у них на очереди.

Очередь бывает долгой, длиной в жизнь. Шакал так и не дождался, — не без сарказма заметил Широши, — но у Гиза как раз шансы есть. Меня никто не разубедит в том, что атака на башни Всемирного торгового центра в Нью–Йорке в сентябре 2001 года была спланирована и разработана Джоном и Ионой.

А конкретными исполнителями стали мусульманские фанатики, подготовленные Гизом. Стрелку же перевели на бен Ладена, — быстро сообразил Савелий. — Ничего не скажешь, придумано и исполнено мастерски.

Все равно я не понимаю, зачем им это надо? Ведь это же подло, убивать ни в чем не повинных людей! — с возмущением воскликнул Водоплясов.

Широши задумался. Казалось, он сознавал, что любой ответ не удовлетворит честного и доброго Иннокентия. Савелий с интересом наблюдал, как многомудрый Широши выйдет из сложного положения. Во всяком случае, Широши попытался объяснить:

— Вам это нелегко понять, милый Иннокентий, но благодаря своим постоянным успехам в науке и бизнесе, развивая свои способности до предела, эти люди в какой‑то момент оказались за гранью человечности. Они в буквальном смысле вознеслись над всем остальным человечеством, проще говоря, перестали быть людьми, утратили обычные человеческие эмоции — жалость, любовь, сострадание, страх…

Они… они превратились в зверей? — высказал тою догадку Водоплясов.

Хуже, — мрачно отрезал Широши, — много хуже. Ведь сытый хищник никогда не будет убивать свою жертву впрок. У них наступило полное пресыщение от их абсолютной власти, и в результате они превратились в чистые, незамутненные никакими чувствами мозги. Нормальный человек соткан из желаний, приобретений и потерь. А когда любое желание исполнимо, оно утрачивает смысл. Человечество вызывает у них чисто научный, экспериментальный интерес, аналогичный тому, который испытывали врачи–нацисты, ставя изощренные и дикие опыты над заключенными концлагерей.

Какой ужас! — не удержался Водоплясов.

Широши кивнул, соглашаясь, и подвел итог.

Точнее всего их можно определить как кукловодов, а куклами для них является все человечество. Они забавляются, сшибая куклы лбами, и начинают войны, как мальчишки играют в солдатики.

Впечатлительный Иннокентий буквально вжался в кресло от ужаса, даже немало повидавшему на своем веку Бешеному стало как‑то не по себе.

Теперь вам, дорогие мои, понятно, какой лакомый кусок получили бы они в свое распоряжение, если бы им удалось завладеть изобретением господина Водоплясова? Новая игрушка здорово бы их позабавила. А уж какие экстравагантные команды отдавали бы они тем бедолагам, которым внедрили бы наночипы, я и думать боюсь. Надеюсь, вам теперь ясно, почему я завез на остров несколько мощных ракетных установок? Они будут находиться в полной боевой готовности, круглосуточную вахту у острова будут нести две подводные лодки.

Наступила томительная пауза. Бешеный, чтобы хоть немного разрядить на глазах сгустившуюся атмосферу, решил подшутить над Водоплясовым:

— Ты все скромничаешь, Кеша, а из‑за твоего изобретения, глядишь, и третья мировая война начнется.

Но Водоплясов не понял шутку.

И зачем только вы меня, урода, спасли? — каким‑то тонким, плаксивым голосом запричитал Иннокентий. — Погиб бы я там в развалинах, и на бедной земле спокойней было бы. Черт меня дернул изобрести этот проклятый наночип. — И вдруг спокойным и ровным голосом объявил: — Я себя порешу сегодня ночью!

Савелий поднялся и подошел к инвалидному креслу:

— Кончай дурака валять, Кешка, ты мужик или каша–размазня? Тут конкретный мужской разговор шел. Нам врага описали и объяснили. Надо думать теперь, как с ним бороться, а не самоубийством кончать!

Резкий тон Бешеного благотворно подействовал на Водоплясова. Тот сначала почесал нос, потом поскреб затылок:

— А ты, Савка, дело говоришь. Никак нельзя этой мрази позволить верх над нами взять! Что мы, лаптем щи хлебаем, что ли?

Ложкой пользуемся, — рассмеялся Савелий.

Прикажу‑ка я повару завтра на обед приготовить щи с грибами, — подумал вслух Широши.

A y вас и грибы есть? — живо поинтересовался Водоплясов.

Сушеные точно есть, сам привозил из России, — весело ответил Широши.

Савелия всегда утомляли долгие и подробные предисловия Широши. Вот теперь, наконец, все ясно, и Бешеный почувствовал себя в родной стихии: есть враг, могучий и безжалостный. Требуется найти способ его обезвредить.

Грибные щи, конечно, дело хорошее, — начал Савелий, — но это меню на завтра. Сейчас же давайте подумаем, как с этой великолепной пятеркой бороться.

В уставе Совета записано, что все пятеро его членов никогда не собираются вместе, чтобы предотвратить их одновременную гибель. Если в живых остается один член Совета, он своей волей назначает четверых новых, — сообщил Широши. — У меня есть сведения, что в «близкий круг» входят несколько человек из России.

Кто именно? — быстро спросил Савелий, сообразив, что через них можно попробовать выйти и на членов Совета.

Точно пока сказать не могу, а подозрения, как говорили советские следователи, к делу не подошьешь. Раздумья о том, как покончить с этой дьявольской пятеркой, отняли у меня немало лет, и в результате я настырно и, признаюсь, не слишком интеллигентно искал возможность заполучить вас, Савелий Кузьмич, в свои союзники, поскольку вы — единственный человек на земле, которому по силам с этой бандой тягаться…

Бешеного столь откровенная лесть не впечатлила. Как настоящий боец он всегда рассчитывал на собственные силы. Но и от полезных союзников зачем отказываться? Он внимательно посмотрел на Широши, потом перевел взгляд на вжавшегося в кресло Водоплясова и совершенно буднично спросил:

— А вы, Феликс Андреевич? А наш гений Иннокентий? Нас уже трое, а их всего пятеро. Пробьемся!

Я вовсе не имел в виду, что вам придется сражаться с Советом в одиночку, — поспешно пояснил Широши, — проблема состоит в другом. Только личность вашего масштаба может противостоять непредсказуемости этих людей.

Что вы конкретно хотите этим сказать? — деловито поинтересовался Савелий.

Понимаете, друзья, поведение бандита, даже самого крупного, или финансового мошенника, пусть и международного класса, просчитывается и моделируется. Во всяком случае, я это могу сделать. Другое дело с членами Совета. В данном случае мои знания и способности бессильны. И я пасую, потому что не представляю, что могут завтра преподнести нам пять гениальных злодеев.

Чтобы понять их логику, надо быть одним из них! — убежденно заявил явно взбодрившийся Иннокентий.

Именно — согласился Широши. — Преследуя свои цели, они просто не замечают тысяч уничтоженных ими людей, как мы, гуляя по лесу, не замечаем раздавленного нами жучка или муравья.

Следовательно, предотвратить действия этой банды мы не можем, если, конечно, нет никаких агентурных данных. Но когда они начнут действовать, помешать мы им сможем, — размышлял вслух Бешеный.

Он внутренне настраивался на длительную и тяжелую схватку. Мозг его напряженно работал. Следовало сложить кусочки мозаики в единую картину:

— Войну в Ираке они затеяли? — спросил Бешеный.

Сомнений нет, — откликнулся Широши, — но и данном случае они почему‑то предпочли действовать публично, заранее объявив о своих намерениях.

Убедить недалекого Буша в том, что у Саддама имеется оружие массового уничтожения, не составляло груда. Там уж Джон, знаменитый химик, через своих дружков в администрации постарался. А теперь и ЦРУ, и английская разведка в два голоса твердят, что ни о каком оружии массового уничтожения никогда не докладывали. Вот так изящно втравили простодушного Буша в эту авантюру, и неизвестно, как он из нее выпутается.

Пока Джон обрабатывал американцев, наверняка кто‑то занимался с иракцами? — сообразил Бешеный.

Жан и Иона создали в Ираке разветвленную сеть небольших партизанских групп, основная задача которых — убивать американцев при первой возможности и взрывать нефтепроводы. — Казалось, для Широши в деятельности Совета не осталось никаких секретов.

А зачем нефтепроводы взрывать? — глобальная экономическая логика была неподвластна гению Водоплясова.

Чтобы цены на нефть не падали, — назидательно произнес Широши, — На высоких ценах на нефть все пятеро неплохо заработают и, как обычно, чужими руками.

Так они ко всему прочему и нефтью торгуют? — искренне изумился Бешеный.

Разумеется, и нефтью тоже, — невозмутимо сообщил Широши.

Тогда их должна привлекать и Россия с ее богатыми нефтяными запасами, — без труда сообразил Иннокентий.

Именно, — подтвердил Широши, — лично я подозреваю, что продажа крупного пакета акций «Юг–нефти» планировалась под их руководством.

Какая же роль отводится России в их долгосрочных планах? — Бешеный заметил, что Широши все время обходил этот вопрос стороной.

— Вы затронули самую трудную и болезненную проблему, — печально сказал Широши. — Пока я знаю только одно: они всеми силами попытаются дискредитировать грядущие выборы Президента России.

Понятно, что Путин им не нравится, — подхватил Бешеный.

А как он может им нравиться, если он пытается хоть как‑то упорядочить хаос, который они успешно создавали при Горбачеве и Ельцине. Распад Советского Союза, несомненно, был срежиссирован ими, — убежденно сказал Широши, — Предстоящие выборы в России — притягательная возможность попробовать выдвинуть своего кандидата.

Ну, Путина им никак не победить, — проявил свою осведомленность Водоплясов.

Сегодня это не так важно, — сказал Широши, — в их прицеле выборы 2008 года. Вот тогда‑то они дадут серьезный бой любому преемнику Путина. Так или иначе вам, Савелий Кузьмич, скоро ехать в Москву.

Зачем? — для порядка спросил Савелий.

Чтобы держать руку на пульсе и в случае какой- то непредвиденной ситуации вмешаться.

Вопроса нет, я полечу. — Савелий не мог упустить шанс уязвить Широши. — Но много ли я там смогу выяснить в одиночку — ведь благодаря вам, Феликс Андреевич, для большинства моих друзей я мертв?

Принимаю ваш справедливый упрек, — согласился Широши, — однако лишний раз не прибедняйтесь.

У вас есть талантливый ученик, молодой Рокотов, кроме того, и ваш давний наставник Богомолов знает, что вы живы и здоровы. К тому же на вашей стороне будет и Эльзевира Готфридовна, у которой вы опять и остановитесь.

Но какое отношение милая пожилая дама имеет ко всем этим темным делам? — искренне удивился Савелий.

Самое непосредственное, — немного снисходительно улыбнулся. Широши. Члены Совета ненавидят ее всеми остаткам своих черных душ. А она, как настоящая женщина, платит им взаимностью.

И где же она им перешла дорогу? — никак не мог уразуметь Бешеный.

Постараюсь быть краток. Наши злодеи безумно интересуются всякого рода эзотерикой, любыми тайными знаниями, белой и черной магией. У них на содержании находятся сотни магов и колдунов.

Но наша‑то дама здесь причем? — перебил Савелий.

Очень даже причем, — продолжал Широши. — Дело в том, что дед Эльзевиры, воспитавший ее, был знаменитый средневековый чернокнижник, маг и алхимик. Трижды святая инквизиция пыталась его сжечь на костре, но он обращался то в кота, то в ворона, то в крысу и избегал страшной казни.

Не верю я, — выдохнул Водоплясов, — такого не бывает.

Экспериментально эти факты подтвердить я тоже не в состоянии, — не стал спорить Широши, — может, имел место случай массового гипноза, психологический фокус, обман зрения. Но против истории не пойдешь — документально зафиксировано, что приговоренный, будучи привязанным к столбу, трижды бесследно исчезал прямо с вершины разгоравшегося костра. После трех неудач инквизиторы оставили его в покое, взяв с него слово резко сократить свою публичную активность и не смущать более правоверных католиков. Слово он сдержал и скончался в собственной постели, дожив неизвестно до какого возраста…

Кстати, а сколько лет самой Эльзевире? — спросил Бешеный, давно подозревавший, что тут что‑то не так.

А сколько бы вы ей дали? — поинтересовался Широши.

Если судить по ее внешности, лет шестьдесят, — честно признал Савелий.

Широши громко захохотал и сквозь смех посоветовал Бешеному:

— Ни в коем случае такого ей не говорите. Подобного дерзкого комплимента старушка может и не пережить.

Да успокойтесь вы, — с досадой произнес Савелий, — ничего я ей не скажу. Но сколько же ей лет на самом деле?

Не знаю, — охотно признал Широши, — дед не только посвятил любимую внучку во се тайны, которые знал, но и оставил ей запас «эликсира долголетия», который изобрел. Сами теперь понимаете, как жаждут члены Совета заполучить Эльзевиру на свою сторону, а внучка чернокнижника презирает их даже сильнее, нежели они презирают человечество. Она именует их «интеллектуальным быдлом».

Молодец! Какая бабка! — восторженно воскликнул Водоплясов. — А эти злодеи ей ничего плохо не сделают? — вдруг озаботилась его добрая душа.

А что они могут ей сделать? — спросил Широши. — Среди коллег и конкурентов она защищена именем деда. Конечно, они могут ее убить, но тогда им уже никогда не узнать ее секретов. Так что наша Эльзевира Готфридовна чувствует себя в безопасности.

Феликс Андреевич, вы совсем заморочили нам с Иннокентием головы разными интересными историями, а я никак не могу спросить вас о главном — где живут члены Совета?

У них нет постоянного места жительства, зато огромное количество резиденций, заметим, тщательно охраняемых, в самых разных уголках планеты — от Лазурного берега во Франции и Швейцарских Альп до глухих джунглей Амазонки или тропических лесов Индонезии. Одна из резиденций в России мне известна.

И где она? — в глазах Савелия мелькнул профессиональный интерес.

Под Москвой, в знаменитом в советские времена писательском поселке Переделкино. Обширный и добротный дом формально является собственностью немецкого благотворительного Фонда, помогающего оставшимся в живых жертвам нацизма в России. Так что не пытайтесь в этот дом проникнуть, Савелий Кузьмич, а то выйдет жуткий международный скандал, и нас объявят русским фашистом.

Неглупо продумано, — с ясным сожалением скачал Бешеный, — но спасибо, что предупредили.

Очень прошу вас — там, в Москве, действуйте без ваших обычных безрассудств. Осторожность и еще раз осторожность, с этими людьми шутки плохи.

Понял уже, не дурак, — оборвал его Савелий и через мгновение спросил: — А вы не думаете, что Иван уже в России? Времени‑то до выборов осталось совсем немного.

Да. Скорее всего, он уже там. Человек он рациональный и дотошный, импровизации отвергает и все планирует тщательно и загодя. Полагаю, что Иван прибыл в Россию несколько недель назад…

* * *

Но это был тот редкий случай, когда всеведущий Широши немного ошибся. Человек, о котором они говорили в последних лучах заходящего тропического солнца, удобно расположился в кресле собственного небольшого, но мощного самолета, находившегося в момент их беседы над серыми волнами зимней Атлантики. Однако летел Иван не в Москву, а в Париж…

Глава 4

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ВДОВЫ

В доме антиквара Грегора Ангулеса царила мертвая тишина.

По коридорам гулял сквозняк, от которого колыхались тяжелые портьеры. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щели в жалюзи, освещал внутренние покои роскошного особняка, принадлежавшего одному из самых известных московских собирателей древностей. Стояла такая тишина, что было слышно шуршание, издаваемое страницами раскрытой книги, оставленной на столе антиквара в его огромном пустом кабинете. Страницы книги шевелились, колеблемые порывами ветра, гулявшего по темным мрачным коридорам.

Внезапно картина изменилась. Далеко внизу, на первом этаже, раздался громкий скрип, затем послышались стук и игривый женский смех. Порыв ветра усилился и перевернул сразу несколько страниц книги.

В доме все как будто внутренне напряглось, словно в ожидании чего‑то страшного, жуткого, нереального.

Посередине холла на первом этаже застыла женская фигура. Она оглядывалась по сторонам, слегка покачиваясь. Убедившись, что никого вокруг нет, гостья издала вздох разочарования, словно ожидала, что так и будет.

Неужели ты разыграл меня, Грегор? — с тихим смешком произнесла женщина.

Голос ее подрагивал, но явно не от страха. Женщина сделала шаг вперед, подвернула каблук и едва устояла на ногах. Ее так резко качнуло в сторону, что даже пришлось схватиться за мраморную колонну. Она ойкнула, и снова раздался тихий смешок.

Благодаря этому мелкому происшествию женщина не наткнулась на труп охранника, лежавший посередине темного холла. Она не могла видеть его и тем более лужу крови, венчиком окружившую бритую макушку. Охранник лежал, мертвый, уже несколько часов, на что указывал тот факт, что кровь успела свернуться и подсохнуть, образовав бурую корку на бесценном паркете Грегора Ангулеса.

Дама стояла, держась за колонну и разговаривая сама с собой. Неуверенный голос, заплетающийся язык и неумение правильно построить фразу — все указывало на то, что гостья была если не мертвецки, то основательно пьяна.

Грегор, миленький, ты где? — женщина сумела отделиться от колонны и уставилась в темноту пьяными глазами. — Твоя любовь пришла! Здесь я, встречай, чтоб тебе…

Ответом ей было мрачное молчание. Дама не испугалась только потому, что туго соображала после выпитого.

Так‑то вы встречаете дорогих гостей, господин Ангулес! — обиделась гостья. Она задумалась, затем разразилась резким смехом. Ее смех пронесся по коридорам и замер где‑то наверху. — Я все поняла, дорогуша! — весело закричала дама, не боясь темноты и не замечая труп под ногами. — Ты решил со мной поиграть! Ну так давай, поиграем. Я готова! Я иду…

Она шагнула в темноту и замерла.

Черт, а куда идти‑то? — женщина говорила сама с собой, даже не замечая этого. Затем какая‑то мысль пришла ей в голову.

Раздалось громкое шуршание и щелчки. Дама открыла сумочку и принялась рыться в ее содержимом. В кромешной тьме ей было нелегко обнаружить в недрах сумочки то., что искала. Наконец она издала победный крик:

— Ага! Да будет свет!

Раздался еще один щелчок, и темноту холла озарил слабенький свет дамской зажигалки «Данхилл», предназначенной служить не в качестве фонаря, а для прикуривания тоненьких дамских сигареток. Женщина подняла зажигалку повыше и огляделась. Она увидела лестницу на второй этаж и победно вскрикнула. С радостным криком устремилась наверх, не оглядываясь по сторонам. Если бы она это сделала, то наверняка заметила бы и труп охранника посередине громадного бурого пятна крови, и человеческую фигуру, которая мелькнула где‑то справа и замерла у стены.

Дама шагнула вперед, одной рукой удерживая зажигалку, а другой стягивая с себя меховое манто. Дорогой мех скользнул на пол. Женщина хихикнула, перешагнула через меха и ступила на лестницу.

Она поднималась медленно, нащупывая ногой каждую ступеньку. Руки ее были заняты. В одной она продолжала удерживать зажигалку со слабеньким огоньком, которого едва хватало, чтобы осветить путь на пару метров впереди. Другой рукой стягивала с себя один предмет туалета за другим. Платье и белье она оставила на ступенях лестницы и вдоль всего коридоpa, по которому шла, повинуясь инстинкту. И еще — гостья была явно знакома с расположением комнат в дорогих подмосковных домах, где, очевидно, бывала не раз.

Инстинкт ей подсказывал, что надо найти спальню. Интуиция указывала верный путь.

Последние метры по коридору она проделала, почти протрезвев. Женщина остановилась пару раз, прислушиваясь к звукам ночного дома. Ее пробрало жутковатое ощущение того, что суровые старцы и грациозные придворные дамы смотрят на нее с портретов, словно вопрошая: «А что это вы, милостивая государыня, делаете здесь в столь поздний час?»

Последние метры коридора женщина, практически голая, преодолела почти бегом. Она даже не постучала в спальню, а толкнула дверь и влетела сразу же на середину комнаты.

При слабом свете зажигалки она осмотрела спальню. Взгляд ее остановился на огромной постели. На фоне белоснежной подушки виднелась мужская голова. Широко раскрытыми глазами человек внимательно смотрел на гостью, вломившуюся в его спальню.

Грегор, миленький! — радостно защебетала дама, стаскивая с себя трусики, — а вот и я! Как я была рада, когда ты меня позвал! Я получила твою записку.

Она стояла посреди комнаты, полностью обнаженная, ее тело отливало перламутром в дрожащем огне зажигалки.

Дама игриво покачала бедрами и погладила свою грудь.

И ты не прогадаешь, что получил меня вместо своей правильной супруги! Как скучно жить с верной женой, не правда ли?

В ответ не прозвучало ни слова.

Гостья надула губки.

— Не хочешь разговаривать?

И тут же заулыбалась.

— Ага, ты ждешь меня? Сейчас я приду к тебе!

С этими словами дама приблизилась к постели. Она увидела стоящий на прикроватном столике канделябр. Довольно улыбаясь, зажгла пару свечей, положила рядом зажигалку и повернулась к постели. Приподняв одеяло, обнаженная женщина нырнула внутрь и прижалась всем телом к мужчине.

И тут же с воплем отпрянула, почувствовав что обнимает холодный труп. Она сидела в постели и с ужасом смотрела на выпученные глаза покойника, уставившиеся в потолок спальни.

Ощущение кошмара так захватило ее, что она не заметила, как дверь приоткрылась, и вплотную к постели приблизилась все та же тень.

От ужаса все чувства обострились, и голая дама все‑таки услышала шорох за спиной. Она резко обернулась и в дрожащем свете канделябра увидела руку в женской перчатке, сжимающую пистолет необычной формы.

Несчастная сжалась в постели и попыталась закрыться рукой от пули. Раздался выстрел, и таинственная посетительница антиквара Ангулеса упала рядом с объектом своей несостоявшейся любви. Разрывная нуля, войдя прямо в ее узенький лобик, разлетелась на множество осколков в мозгу и снесла всю заднюю часть черепа, ничего не оставив от затылка. По всей комнате разлетелись серые мозги и острые кусочки черепной кости, оставшись на стенах, оконном стекле и дорогой мебели.

Таинственная незнакомка прошлась по комнате, собирая драгоценности, заботливо приготовленные антикваром в подарок жене. Она открывала коробочки, вытряхивала сверкающие побрякушки в маленький мешочек, а коробочки бесцеремонно бросала на пол.

Перед тем как покинуть спальню, незнакомка огляделась, удовлетворенно вздохнула и вышла, осторожно прикрыв за собой дверь.

Утром следующего дня жена антиквара Грегора Ангулеса сидела за рулем «Ягуара» и размышляла о том, как ее хорошая подруга Лиечка могла дойти до жизни такой. Они дружили со школьных времен. Ни удачливые замужества, ни то, что они жили далеко друг от друга, не смогли разрушить дружеских отношений.

Лия рано вышла замуж, по любви.

— Из‑за чего и страдаю, из‑за любви этой самой, проклятой! — плача, жаловалась Людмиле Лиечка по телефону каждый раз, когда ее благоверный Эраст отправлялся в очередной загул.

Загулы Эраста обычно заканчивались его возвращением под родной кров и клятвенными обещаниями «завязать», «начать новую жизнь» и так далее. Но стоило ему бросить пить на какое‑то время, и он становился крайне раздражительным, кидаясь на жену с кулаками.

Только Людмила вставала на защиту бедной Лиечки. Только она не боялась Эраста, его налитых кровью глаз и тяжеленных кулаков.

Поразительно, но и мужчина пасовал перед ней, начинал мелко суетиться и пытался укрыться от ее сурового взгляда.

Людмила была женщиной с характером. Спортсменка, чемпионка школы, а затем и города по гимнастике и стрельбе из пневматического пистолета, выросла в семье простого работяги с ЗИЛа, который был ей примером во всем. Папа отличался от товарищей по бригаде тем, что не пил и даже не курил, души не чаял в жене и детях и все деньги отдал на то, чтобы его потомство получило достойное образование.

Если бы отец был жив, едва ли он одобрил бы выбор дочери. Супруг был гораздо старше Людмилы, но зато сумел очаровать ее своим высоким интеллектом. А также тем, что разительно отличался от «бизнесменов новой формации», которые наивно полагали, что деньги смогут заменить умение ухаживать за женщиной, а вместо интеллекта вполне сойдет счет в банке.

Они встретились в Центральном доме художника, на выставке драгоценных фарфоровых кукол, которую организовал лично Ангулес. Грегор был слегка разочарован тем, что на выставку в основном ломились родители с детьми, а не истинные ценители. И поэтому был приятно изумлен, увидев красивую высокую девушку, которая внимательно рассматривала каждый экспонат и даже что‑то записывала в изящный блокнотик. Подойти и познакомиться для такого опытного мужчины, как Грегор, было элементарно просто. Большим откровением для Ангулеса оказалось то, что удивительная мягкая красота Людмилы сочеталась с незаурядным умом и рассудительностью.

Ухаживал Ангулес недолго. Здесь сказалась его деловая хватка. Он поступил с браком так же, как и с покупкой редкого экземпляра мебели эпохи французского короля Луи Каторза. Месяц присматривался, затем мгновенно сделал предложение в такой форме, что отказаться было невозможно. Но Людмила заставила‑таки его изрядно помучиться, потребовав неделю на размышление.

Бедный Грегор иссох и потерял аппетит за эту неделю. Получив положительный ответ, едва не сошел с ума от радости.

Нельзя сказать, что Людмила очень любила мужа. Скорее это был союз двух умных и рассудительных людей, понявших, что вдвоем им будет жить интереснее и лучше.

Размышления Людмилы прервал звонок мобильника.

Слушаю.

На том конце линии помолчали, и вдруг из трубки полился целый поток причитаний и всхлипываний. С трудом Людмила догадалась, что голос принадлежит ее домработнице Глаше. Глаша оставалась в их московской квартире, стирая пыль с многочисленных антикварных редкостей.

Ой, хозяйка! Ой, сердешная! Ой, дорогая! — без умолку причитала домработница.

Людмила рассердилась. Ей было трудно следить за оживленным движением на дороге, держа руль одной рукой, а мобильник — другой. К тому же это могла заметить милиция, которая получила приказ штрафовать всех, кто болтает по мобильнику за рулем.

Хватит галдеть! — прикрикнула Людмила на Глашу. — Говори по делу. Что случилось?

Хлюпая носом и через слово срываясь на крик, Глаша поведала хозяйке о двойном убийстве в их загородном доме. А еще о том, что в городской квартире Ангулесов уже хозяйничает милиция, все перевернув вверх дном.

А ты откуда звонишь? — оглушенная сообщением, спросила Людмила.

Из своего дома, — ответила Глаша. — Меня, значит, отпустили. Я ведь у вас на квартире была, когда милиция с собакой ворвалась. Они‑то мне все и рассказали, что мужа вашего убили, хозяина моего — Григория, значит. А еще дамочку какую‑то, имя мне не назвали, говорят, что полюбовница ихняя, да не верю я, вы же знаете, что муж ваш никогда…

Значит так, — Людмила прервала поток Глашиной речи. Она никогда не теряла присутствия духа. — Сиди дома и жди моего звонка. Поняла?

Слушаюсь! — ответила Глаша. Она была женой старшего прапорщика ФСБ, сторожившего что‑то в центре Москвы глубоко под землей, и привыкла повиноваться приказам.

Людмила остановила машину в одном из дворов на Покровке. Здесь было тихо, лишь бродила пара собачников, да малышня возилась в углу со старым велосипедом. Женщине было о чем подумать.

С одной стороны, по закону, надо немедленно мчаться домой, предстать перед милицией и дать показания. С другой стороны, что‑то заставляло Людмилу воздержаться от поспешного шага. И на то имелось множество причин самого серьезного свойства.

Начать с того, что бизнес антиквара Грегора Ангулеса был очень не простым бизнесом. Здесь были замешаны видные люди из правительства, бизнес–структур, криминального мира. Торопливость Людмилы могла принести только вред ей самой и памяти Грегора.

Мужа не вернешь, но о себе позаботиться не мешает. Собственно, на таком разумном подходе к жизни и был построен их брак.

«Был бы жив муж. Он бы мне посоветовал сделать именно так — не торопиться», — размышляла Людмила.

Что еще смущало Людмилу, так это упоминание о некой «дамочке», чей труп, по словам Глаши, обнаружили рядом с телом Грегора. Вот уж во что мало верилось, так это в желание Грегора изменить жене. Людмила была полностью уверена в муже. Женщины это чувствуют каким‑то особым чутьем, и их не обмануть. Следовательно, дело здесь нечисто и не так просто, как кажется милиции.

Кстати! Людмилу озарило. Ведь она была у подруги, и именно в это время, вероятно, и было совершено двойное убийство. Следовательно, ее кандидатура будет первой в списке подозреваемых. И вероятно, ее могут посадить, или ей придется дать подписку о не выезде.

А если придется спешно убираться из города, спасая собственную жизнь? Людмиле почему‑то показалось, что она может запросто оказаться третьим трупом во всей этой темной истории. Надо бы найти место, где ее никто не найдет, и подумать. В машине оставаться небезопасно, потому что ее уже, вероятно, объявили в розыск. «Ягуар» — машина заметная.

Сама собой родилась мысль позвонить первому мужу — Валерию.

Да, Людмила уже побывала замужем до брака с Грегором. С Валерием она познакомилась в Карелии. Девушка приехала туда на соревнования по стрельбе из пневматического пистолета, а Валерий рисовал эскизы будущих картин. Он обожал суровую северную природу, хотя сам был человеком добрым и мягким. Это свойство характера его и погубило. Не в силах отказать многочисленным собутыльникам, Валерий постепенно спился, как Людмила ни старалась вернуть его на путь трезвости. Они расстались тихо и без обид. Иногда встречались, на что Ангулес закрывал глаза. Людмила навещала своего «первого», чтобы привести в порядок квартиру, наполнить едой холодильник и как‑то приободрить совершенно опустившегося, но еще не погубившего свой талант человека.

Валерий? Ты? Мне необходимо срочно с тобой повидаться, — торопливо бросила в трубку Людмила. — Сиди дома и жди меня. Я скоро приеду.

А я и сам собирался тебе звонить, — ответил Валерий. Голос у него был какой‑то странный, заторможенный, словно он читал по бумажке или отмеривал каждое слово. — Ты давай приезжай, мне тебе кое- что рассказать надо.

Голос Валерия не понравился Людмиле. Можно было бы списать это на последствия очередного запоя. Но в таких обстоятельствах, как сегодня… Это показалось Людмиле подозрительным. Она на ходу меняла планы.

Нет, домой я к тебе не поеду, — решительно заявила Людмила. — Давай‑ка, милый друг, встретимся на Котельнической набережной, у кинотеатра «Иллюзион», в кафе «Котелок». Ты когда там сможешь быть?

Валерий замолчал, словно размышлял. Людмила уловила на том конце провода странную возню, и ее подозрения усилились.

Через полчаса буду, — бросил в трубку Валерий и дал отбой.

Через полчаса Людмила подъехала к высотке на Котельнической набережной. Она часто оглядывалась, пытаясь определить, есть ли за ней слежка. Но, к счастью, никакой слежки не было.

Бывшего мужа она увидела, кода пыталась припарковать машину около касс «Иллюзиона». Валерий почему‑то предпочел не ждать ее в «Котелке», а сидел на скамеечке. Его жалкая согбенная фигура распрямилась, и он встал, едва завидев бывшую жену, выходящую из машины. Валерий был очень плохо одет, под глазом у него красовался огромный синяк, и он основательно прихрамывал на правую ногу.

«Совсем спился», — подумала Людмила, приближаясь к Валерию. Внезапно она остановилась. Чутье подсказало ей, что здесь что‑то неладно. Что‑то в окружающем мире было не так.

Вот незнакомый мужчина смотрит на нее, но тут же резко отворачивается, уловив ее настороженный взгляд. Вот еще один тип крутится около расписания киносеансов, которое, похоже, не особенно его интересуют. А вот еще двое парней вывалились из джипа «Паджеро» и направились прямо к ней. Вот они разделились и теперь вроде как ее окружают. Другие двое — тот, что у касс, и тот, что на нее уставился из‑за угла, — тоже стараются подобраться к ней поближе.

Людмиле хватило нескольких мгновений, чтобы запрыгнуть обратно в «Ягуар», ударить по газам и сорваться с места. Пришлось потратить пару секунд на то, чтобы развернуться. Краем глаза Людмила заметила, что ее преследователи суетливо набиваются в «Паджеро», заодно запихнув туда и беднягу Валерия. В следующее мгновение «Ягуар» уже уходил в сторону Таганки.

Решив скрыться в переулках, Людмила поняла, что выбрала неправильную тактику. Свернув направо, она увидела перед собой корявую кирпичную стену. Тупик.

Пока подавала назад и разворачивалась, «Паджеро» приблизился к ней на расстояние броска камня. Едва успевая уворачиваться от встречных машин, «Ягуар» рыскал из стороны в сторону, подыскивая подходящий переулок. Вот этот вроде бы ничего, но поперек него стоял огромный трубовоз, который медленно, мучительно медленно забирался под арку, как громадный червь.

Бросив взгляд вперед, Людмила поняла, что там ей делать нечего — проход перегородил огромный бульдозер. Стройка шла везде, куда ни кинь взгляд, а «Паджеро» уже вынырнул сзади и стремительно приближался. Людмила поняла, что смерть ее рядом, и надо что- то делать.

В тот же миг она заметила, что трубовоз настолько глубоко забрался под арку, что между его кормой и левой стороной улицы образовалось достаточно места, чтобы втиснулся автомобиль.

В отчаянном рывке Людмила бросила «Ягуар» в просвет между стеной и трубами, торчавшими из прицепа. Какие‑то миллиметры отделяли ее от трубовоза и стены. Женщина молила Бога, чтобы водитель трубовоза не вздумал подать назад. К счастью. Бог услышал ее молитвы.

Она проехала дальше по переулку, оставив проклятый трубовоз позади себя метрах в двадцати. И тут же услышала жуткий скрежет.

«Паджеро» попытался повторить тот же трюк, что и Людмила на своем «Ягуаре», но Бог не был на стороне ее преследователей. Именно в тот миг, когда джип втиснулся в щель между трубами и стеной дома, водителю трубовоза втемяшилось в голову зачем‑то подать назад.

Джип плотно прижало к облезлой кирпичной стене. Трубы с визгом пробили стекла и прошли через весь салон машины насквозь, снеся головы пассажирам — кому полностью, а кому только часть. Водитель трубовоза сообразил: что‑то неладно, и принялся подавать трубовоз вперед–назад, превращая внутренности джипа в грязное, кровавое месиво из костей и человеческой плоти. Вдобавок ко всему где‑то в машине закоротило цепь, искра подожгла горючее, и джип сначала затлел, а затем вспыхнул ярким пламенем. Даже если бы кто‑то и остался жив, то все равно не смог бы выбраться наружу, потому что дверцы были плотно зажаты между трубовозом и стеной дома.

Людмила резко остановила машину, выбралась наружу и подбежала к джипу. Невероятно, но каким‑то чудом из машины успел вывалиться ее Валерий, весь в крови, израненный и на последнем издыхании. Наполовину обгоревший, он сделал несколько шагов и свалился без сил.

Людмила в отчаянии склонилась над когда‑то дорогим ей человеком. Умирая, Валерий успел прошептать: — Документы… Им нужны бумаги Грегора…

Покидая место страшной катастрофы, унесшей разом жизни четырех ее преследователей и Валерия, Людмила пыталась понять смысл произнесенных им слов. Она снова подумала: не следует ли сдаться на милость правоохранительных органов? Но раз речь зашла о бумагах Грегора Ангулеса, значит, дело крайне важное. И она не сумеет этим делом заниматься, если окажется за решеткой на все время предварительного следствия. А то, что так и случится, женщина ни капельки не сомневалась.

Вариант с любовницей Людмила сразу категорически отбросила. Оставалось одно: понять, о каких документах идет речь.

Если документы будут найдены, значит, она сумеет доказать свою невиновность, а заодно — разрушить планы тех, кто захотел ее подставить. То, что это откровенная и грубая подстава, Людмила уже нисколько не сомневалась.

Она вспомнила разговор с мужем перед его отъездом в Лондон. Грегор очень переживал, удастся ли ему осуществить операцию с царскими реликвиями и вернуть на родину бесценные раритеты. При этом он обмолвился, что кроме царских шашек доставит в Россию некие бумаги, имеющие громадную ценность. Грегор не уточнил характер ценности этих бумаг: историческая или в денежном выражении.

Все равно: бумаги особой важности Грегор держал и банковской ячейке, не доверяя домашнему сейфу. Предусмотрительный антиквар мог и в этот раз, по дороге домой из аэропорта, оставить документы в банке. Возможно, бумаги такой невероятной важности муж хранил в черной папке с серебряным крестом. Эту папку Людмила подарила ему в тот самый день его рождения, который они впервые праздновали вместе. Грегор растрогался до слез и пообещал хранить в дивной папке только самое важное.

Дальнейший план действий родился сам собой в разгоряченном мозгу Людмилы. В поисках укромного местечка она остановила машину не в переулке, а рядом с каким‑то огромным офисным зданием, где таких машин было хоть пруд пруди. Едва ли ее «Ягуар» будут искать в таком людном месте, решила Людмила. Припарковавшись, она снова схватила телефон.

Глаша?

Ой, хозяйка! Да вы ли это, да живы ли! — снова попыталась запричитать взволнованная Глаша, но Людмила резко ее прервала.

Хватить ныть, слушай меня внимательно! — Людмила старалась придерживаться приказного тона, чтобы не дать Глаше опомниться. — Мне нужна помощь.

Так вы только скажите, что делать! — обрадовано заверещала Глаша. — Ой, извините, мне в дверь звонят… Сейчас схожу посмотрю, кто там…

Стой! Не ходи! — крикнула Людмила и испуганно оглянулась: стекла в машине были подняты, и никто из водителей стоявших рядом машин не услышал ее вопля.

Женщина сильнее прижала трубку к уху. Она с ужасом ожидала чего‑то страшного: выстрела, дикого крика, шепота удавленника— чего угодно. Вместо этого раздался Глашин говорок:

— Странные люди. Звонят, а потом уходят. Слушаю вас, хозяйка.

Людмила перевела дух:

— Сделай так. Ты помнишь банк, куда мы вместе заезжали на прошлой неделе?

Это когда мы в магазин за свежей семгой ездили да за особым порошком, чтобы редкую мебель полировать? — Все воспоминания Глаши были связаны с хозяйственными делами.

— Да.

Конечно, помню. Вы в банк ходили, а я осталась в машине одна, и на меня все смотрели, как на королеву. То‑то весело было! Дорогая у вас машина, хозяйка…

Забудь это. Сделай так: найди предлог и вернись к нам в квартиру…

Так ведь там же милиция, на квартире‑то нашей!

Придумай что‑нибудь! У тебя остались там вещи или документы?

В кухне квитанция за прачечную! И деньги мои там же: зарплата за прошлый месяц.

Отлично! Немедленно мчись туда и привези мне связку ключей. Они висят на гвоздике в коридоре, за картиной Перова «Странник».

Это какого еще Перова? — Глаша плохо разбиралась в живописи.

Ну, за той картиной, где нарисован дед с клюкой, — раздраженно пояснила Людмила.

А–а–а, ну так бы и сказали, а то — Перова, будто и знаю каждого, кто портреты рисует…

Если поняла, то немедленно беги домой! — бесцеремонно прервала Людмила говорливую Глашу. — Возьмешь ключи, и мы встретимся прямо у банка. Увидишь мою машину — сразу подходи. Но сначала посмотри, чтобы за тобой никто не следил.

Насчет этого не волнуйтесь, — пообещала Глаша и повесила трубку.

Людмила сжалась на сиденье, ожидая ответного звонка. Она нервно курила одну сигарету за другой, пока не начался кашель.

Встреча у банка произошла через полтора часа. Уже подъезжая к солидному строению, Людмила заметила толстенькую Глашу. Машина остановилась, и Глаша, пыхтя и сопя, втиснулась на заднее сиденье. Протянув хозяйке ключи, она рассказала:

— Запоздала я, потому что менты, которые у вас дома дежурят, голодные оказались. Потребовали, чтобы я, значит, в обмен на то, что вещи свои заберу, им еду какую сготовила. Ну, значит. Я разогрела им вчерашний борщ, вареники…

Ты давай ближе к делу, — поторопила Людмила не в меру разговорчивую Глашу.

Значит, я ключи забрала, положила в карман, стою, борщ разогреваю и прислушиваюсь, о чем, значит, милиция болтает. А болтает она о том, что на вас, хозяйка, думают, будто вы мужа своего и любовницу его жизни лишили посредством пистолета. Дамочку ту, которую любовницей назвали, пока не узнали.

Не опознали, — автоматически поправила Людмила, покрывшись холодным потом от того, что оправдались самые худшие ее предположения.

Не опознали, — согласилась безропотная Глаша. — Значит, дескать, вы их застали, кода они в постели сожительствовали. Но тут из милиции кто‑то позвонил и сказал, что дамочку опознали.

Не тяни, Глаша, — взмолилась Людмила, — выкладывай все как есть!

Так я и говорю, как есть, по очереди, — обиделась Глаша. — Следствие выяснило уже, что убитая — какая‑то Виолетта, легкого поведения женщина, которая ловила богатых муженьков для себя, отбивая у жен. Она давно хозяина преследовала, Грегора нашего, но тот, значит, упорно не давал ей повода надеяться на развод с женой. С вами, то есть.

И что же теперь думает милиция? — в отчаянии поинтересовалась Людмила.

Следствие, хозяйка, считает, что вы, значит, задумали убийство давно. А вчера на какой‑то вечеринке ваш сообщник, пока неизвестный, подсунул дамочке Виолетте записку — «приглашение» от вашего мужа посетить его в отсутствие жены. И время в записке точно указано: в полночь. Пришла, значит, Виолетта в дом к нам, вместе с хозяином нашим Грегором залезла в койку, простите за такое слово, где вы, значит, их обнаружили и пальнули в каждого из оружия.

Да как же милиция додумалась, что стреляла женщина? — Людмила цеплялась как за соломинку, за каждую деталь Глашиного рассказа.

Милиция, как борщ мой знатный отведала, да под старую водочку из запасов хозяина, так все мне выложила, — гордо сообщила Глаша. — То, что женщина стреляла, свидетели нашлись. Они, свидетели эти, видели даму в автомашине, которая к дому подъехала. Другой свидетель, в соседнем доме, выглянул из окна и увидел, как женщина выходила из машины. Следы еще нашли женской обуви.

Это все? — не выдержала пытки Людмила.

Не–а, — возразила Глаша. — Еще по всему дому коробки из‑под драгоценностей накиданы. Милиция считает, что вы, хозяйка, хотите убийство по ревности выдать за ограбление. Чтобы на вас не подумали, что вы мужа убили. Вот так, значит…

Разговор Людмилы и Глаши самым бесцеремонным образом был прерван телефонным звонком. Звонил мобильный. Это мог быть кто угодно, но сердце Людмилы екнуло. Она чувствовала, что ничего хорошего звонок не сулит. Нехотя, словно оттягивая страшный разговор, Людмила подняла телефон и приложила к уху.

Слушаю.

Это хорошо, что слушаешь, детка, — произнес чей‑то наглый баритон и зловеще хохотнул. — Радуйся, что пока можешь еще слушать, говорить и вообще ходить.

С кем я говорю? — дрожащим голосом спросила Людмила.

Вопросы здесь задаю я! — заорал баритон, еле сдерживаясь. — За то, что ты учудила с друганами моими, принявшими подлую смерть под какими‑то вонючими трубами, тебе надо бы руку между ног засунуть и вывернуть тебя наизнанку, сука нерезаная!

Да кто это? — Людмила тянула время, посматривая на ключи, которые сжала в руке. — И что вам нужно, гражданин? Может, вы номером ошиблись?

Не прикидывайся дурой, — посоветовал невидимый обладатель баритона. — Не для того мы за тобой гоняемся, чтобы ты нам идиотский свой допрос учиняла. Гони бумаги, а там посмотрим, что с тобой делать. Быстро бумаги гони, тварь! — Чувствовалось, что собеседнику Людмилы страх как хочется добраться до нее.

Вы все о каких‑то бумагах, а я и не понимаю… — попыталась разговорить собеседника Людмила, и это ей удалось. Баритон буквально взорвался руганью:

— Бумажки! Документы! Все то, что муж твой покойный из Лондона припер! Дошло? А сейчас — ноги в руки — и жми к банку. Я лично подъеду, там встретимся, и ты мне все передашь! А если…

Людмила не стала дослушивать угрозы баритона. И не потому, что не хотела. А потому, что надо было торопиться. Раз он сказал «подъеду», значит, его еще там нет. Значит — надо торопиться!

Глаша, я сейчас в банк забегу, а потом мне нужно где‑то на время укрыться. — Людмила повернулась к домработнице и умоляюще посмотрела на нее. — Ты не знаешь такое место?

Так, разумеется, знаю! — не моргнув глазом, заявила Глаша. — У моего знакомого можно переждать опасность. Есть у меня один дружочек, живет за городом, в десяти километрах от Москвы. Там вас никто не найдет. Если уж мой муж и все его ФСБ найти меня не могут, когда мы там с ним веселимся, то…

Людмила не стала дослушивать истории о том, как Глаша наставляла рога мужу. Она уже выскочила из машины и бежала к банку.

В банке все прошло на удивление быстро. Право на владение и пользование ключом от ячейки имели они оба — Людмила и Грегор. Потому никто не чинил ей препятствий, когда она спускалась в хранилище и открывала ячейку.

При виде знакомой папки с серебряным крестом женщина тяжело вздохнула. Словно камень с души упал. Теперь есть хоть что‑то, что может обелить ее в глазах органов правосудия. Она не стала открывать папку и рассматривать ее содержимое. На то еще будет время. Сейчас главное — покинуть банк и скрыться в деревне, где Глаша посещает любовника, пока ее муж выполняет долг перед родиной.

Обратный путь к машине оказался не так прост. Поднявшись из хранилища и крепко прижимая папку к груди, Людмила направилась к выходу. В операционном зале, где царила деловая суета и бурлили разноцветные красивые фонтанчики посреди тропической зелени, она внезапно почувствовала, как мороз пробежит по коже.

Тут и там по всему залу стояли люди и смотрели на нее. Людей было много, не меньше десятка или двух. Она уже видела эти взгляды — там, около «Иллюзиона». Преследователи, которые погибли под трубами и и огне, разглядывали ее точно так же — холодно, безразлично, жестко и настойчиво. Под взглядами этих людей у Людмилы едва не отнялись ноги. Она еще сильнее прижала к себе папку, опустила глаза и направилась на ватных ногах к выходу. Уже в дверях женщина задержалась и спиной почувствовала, как ее словно выталкивают наружу устремленные ей в спину глаза тех, кто не спускал с нее взгляда.

Да что же там, в этой страшной папке? Что за тайны такие, из‑за которых она, теперь уже вдова антиквара Ангулеса, стала объектом повышенного внимания со стороны самых страшных людей в ее жизни?

Прошла через двери, остановилась. Глаша стояла рядом с машиной и смотрела на хозяйку. Вероятно, у домработницы включилось чувство женской солидарности, которое проявляется в самый ответственный момент. Глаша посмотрела направо, затем налево и с решительным видом бросилась вверх по ступенькам, предусмотрительно оставив дверь «Ягуара» открытой. Людмила быстро спускалась по каменным ступенькам, чувствуя, как все ближе подбираются к ней незнакомцы, едва ли не дыша ей в затылок.

Глаша пулей пролетела мимо хозяйки, толкнув локтем и успев на ходу прошептать:

— Бегите к машине, а. я уж здесь останусь.

Людмила оглянулась и увидела, как Глаша мертвой хваткой вцепилась в одного из преследователей Людмилы и дико закричала:

— Ах ты негодяй! Это ты мои деньги украл, мерзавец! Держи вора! Люди, на помощь! Женщину грабят!

Глаше удалось добиться главного — она отвлекла на себя внимание всех, кто в это время находился у дверей банка. Ошеломленный тип пытался вырваться из цепких объятий Глаши. Его приятели кинулись к нему на помощь. А из дверей банка уже посыпались охранники, на бегу вытаскивая резиновые дубинки.

Этого мгновения сумятицы вполне хватило Людмиле, чтобы прошмыгнуть к машине, завести двигатель и сорваться с места, на ходу захлопнув дверцу. Папка с крестом лежала рядом, на соседнем сиденье, справа.

Проезжая мимо входа в банк, Людмила с ужасом увидела, как разъяренный тип, к которому намертво прилипла домработница, вытащил пистолет и выстрелил бедной женщине несколько раз в живот. Глаша широко разинула рот, отпустила негодяя, обхватила себя руками, согнулась пополам и медленно опустилась на ступеньки. Не удержавшись, она покатилась вниз и неподвижно распласталась у подножия каменной лестницы.

Людмила поняла, что ничем уже не сможет помочь Глаше, и поторопилась затеряться в переулках на. Пятницкой.

* * *

Она старалась ехать осторожно, чтобы не угодить в гак ненужное сейчас ДТП, но скорость не сбрасывала. Тысячи мыслей бились в ее бедной голове. Какие‑то ужасные люди ради пачки листков бумаги готовы усеять свой путь трупами совершенно невинных людей.

Теперь помимо интереса к бумагам у этих неизвестных людей и к ней имеется личный счет. Ведь как ни крути, именно по ее вине погибли четверо в «Паджеро». При мысли о том, что с ней будут делать, если она попадет в лапы к этим преступникам, ей едва не стало дурно.

Возможный вариант укрытия — дом Лиечки. Мало того что Лиечка будет рада ее видеть, так ведь и преследующие ее типы вряд ли догадаются, что она у подруги, от которой только что уехала. Мысли о подруге приободрили Людмилу. Она даже нашла в себе силы на пять минут заехать в придорожный «Макдональдс», купить ледяную кока–колу и чизбургер, чтобы хоть немного подкрепить угасающие силы. Безумная гонка по московским улицам изрядно вымотала ее.

Эраст, неверный муж Лиечки, кода‑то приобрел неплохой особнячок на Рублевке, чем ужасно гордился. Предусмотрительная Лиечка, понимая, что это может стать последним серьезным приобретением в деловой карьере беспутного мужа, уговорила его записать дом на нее. Она мотивировала это тем, что если государство и станет требовать с Эраста слишком большие налоги, то не сумеет описать особняк за долги, поскольку формально он Эрасту не принадлежит. Бизнесмен попался на этот нехитрый женский трюк, и вчера Людмила и Лиечка обсуждали варианты того, как бы выселить чертова Эраста в его московскую квартиру и навсегда запретить появляться на Рублевке. Тогда, глядишь, и Лиечка сумеет наладить нормальную личную жизнь.

Наученная горьким опытом прошедшего дня, Людмила не спешила немедленно остановиться у входа в дом подруги. Предъявив охране «гостевой» пропуск на территорию элитного поселка, она медленно проехала по всей территории. Внимательно посмотрев до сторонам и не обнаружив ничего подозрительного, молодая вдова направила «Ягуар» к дому подруги и осторожно объехала его кругом.

У входа стояли только две машины: скромный Лиечкин «Фольксваген» и роскошный «Ауди» Эраста. Супруг никогда не скупился, если речь шла о личном удобстве и собственном удовольствии.

Посторонних машин нигде не было видно, что успокоило Людмилу. Наконец‑то можно перевести дух, выпить кофейку, обсудить с верной подругой свои печальные дела и заглянуть наконец‑то в, зловещую черную папку с серебряным крестом.

Помимо ощущения опасности Людмилу еще мучило и чисто женское любопытство.

Поставив машину рядом с «фольксом», Людмила собралась выйти, но задумалась, глядя на папку. Может быть, имеет смысл оставить ее в машине? Чувство тревоги не покидало женщину, несмотря на то, что здесь ей, кажется, никакая опасность не грозит. После минутного колебания она все‑таки взяла папку. Захлопнув дверцу «Ягуара», Людмила направилась к дому.

Как и во всех домах элитного поселка, входная дверь в доме оставалась незапертой. Воров здесь не было, поскольку посторонний не имел возможности проникнуть на охраняемую территорию даже с помощью подкопа. Толкнув дверь, Людмила вошла.

Дверь тут же захлопнулась у нее за спиной. Но это сработала не Дверная пружина на двери.

Дверь захлопнула сильная мужская рука.

Эта же рука вырвала у Людмилы из рук папку с бумагами, а ее кто‑то вытолкнул на самую середину холла первого этажа. Увидев, что здесь творится, женщина с ужасом поняла, что все надежды на спасение бессмыслицы. У нее не было ни единого шанса выбраться наружу живой, не говоря уже о том, чтобы разгадать тайму черной папки.

В холле находилось пять–шесть человек. Кто‑то прислонился к стене и курил. Кто‑то сидел. Их лиц Людмила не могла разглядеть, да и не хотела. Все слилось у нее перед глазами в одно мерцающее пятно.

Прямо перед ней на роскошном и дорогом венском пуле сидела ее подружка Лия. Точнее — то, что осталось от задорной хохотушки и веселой одноклассницы.

Лиечка была привязана к спинке стула, руки связаны за спиной, а ноги примотаны упаковочной лентой к ножкам стула. Одежда с Лиечки была почти вся содрана или срезана. Ее тело представляло собой один сплошной громадный синяк. Кое–где были видны рваные раны, порезы, из которых сочилась кровь, капавшая на дорогой текинский ковер. Тело молодой женщины усеяли круглые коричнево–розовые отметины ожогов от сигарет. Одна грудь была почти отрезана и висела на тонком лоскутке кожи. Лица Лиечки было не видно — ее голова свесилась, спутанные волосы пропитались кровью.

У самой стены, вдоль плинтуса, вытянулось тело Эраста. Он лежал, уткнувшись лицом в пол, бессильно вытянув руки вдоль туловища. На теле Эраста не было следов пыток. Вероятно, он не так интересовал палачей, как Лиечка. Поэтому его просто прикончили одним выстрелом в затылок. Тонкая струйка крови залила его белоснежную сорочку и выписала причудливый зигзаг на светлом ковре.

Ага! — радостно крикнул один из Лиечкиных палачей, отделившись от стены и бросая сигарету на пол. Он всмотрелся в окаменевшее лицо Людмилы и весело всплеснул руками. — На ловца и зверь бежит! Заждались мы вас, мадам! Ой как заждались!

Получив из рук своего подручного папку, Весельчак, как мысленно назвала его Людмила, щелкнул замочком, посмотрел внутрь и удовлетворенно хмыкнул.

Кажется, это то, что нам надо. — Весельчак бросил взгляд на Лиечку. — Она нам больше не нужна, не мучайте вы больше эту девку.

Тот, кому предназначались слова Весельчака, правильно понял приказ.

Оскалившись, он приподнял голову Лиечки. Людмила со страхом увидела полный страдания и смертной муки взгляд истерзанной женщины, устремленный на нее. На миг в глазах подруги мелькнул огонек надежды. Но тут же погас, когда ее мучитель одним неуловимым движением свернул ей шею. Острый хруст пронзил комнату, и Людмила едва не упала в обморок. Ее удержал стоявший за спиной человек. Палач отпустил голову Лиечки, и та бессильно свалилась на грудь, неестественно вывернувшись в сторону.

А с этой‑то что делать?

Да то же самое! — радостно выкрикнул Весельчак, не отрывая взгляда от документов. — На хрен она нам теперь, когда у нас есть все эти бумажки?

Прямо здесь кончать, что ли?

А тебе что, зрители нужны? — окрысился Весельчак. Его настроение менялось стремительно.

Ну вытащи ее во двор, собери соседей и сдери с них бабки за бесплатное представление! Разумеется, здесь кончай, да без шума.

Да не злись ты, я ж это так спросил, ну, типа, просто так, — забормотал голос за спиной Людмилы.

«Просто так» в нашем деле не бывает, — наставительно произнес Весельчак и потряс в воздухе черной папкой. — Вы знаете, сколько нашей конторе отвалит заказчик за эти бумажонки? То‑то! А раз не знаете, выполняйте то, что вам велят, иначе располосую! Давай, кончай с ней, и снимаемся!

Внезапно что‑то изменилось. Людмила почувствовала, как сразу ослабла хватка типа, который стоял позади нее. Его пальцы, глубоко впившиеся ей в руки, разжались. До ее ушей донесся его легкий вздох, будто он сожалел о чем‑то. И тут же что‑то грузно свалилось на ковер. Людмила покосилась и увидела, что человек в черном распростерся за ее спиной, а из‑под его левой лопатки торчала рукоятка ножа, погрузившегося в тело до упора.

И тут же две тени мелькнули справа и слева. Словно ураган пронесся по комнате. Ураган длился недолго, несколько секунд, но эти секунды показались Людмиле самыми длинными в ее пока еще недолгой жизни.

Незнакомый мужчина стоял справа от Людмилы и стрелял из пистолета с глушителем. Как специалист, она оценила качество стрельбы. Ни один выстрел не ушел в сторону. Выстрелов было восемь, по два на одного бандита. Вероятно, они, поверженные мгновенно и насмерть, даже не успели осознать происходящее. Оставались еще двое.

Один — Лиечкин мучитель — попытался было выпрыгнуть в окно, но на его пути выросла девичья фигурка. С неожиданной для такой хрупкой на вид девушки силой, она развернулась и нанесла удар стопой ноги ему прямо в лицо. Тот явно не был приучен к рукопашному бою, предпочитая заниматься более безопасным делом — пытками. Сегодня пришлось ответить за все. Упав на колени, он закрыл лицо ладонями. В следующее мгновение девушка ударила его носком остроносого сапожка в горло. Палач захлебнулся в собственной крови и некоторое время дергался на полу, как червяк, рядом со стулом, на котором скрючилась замученная им Лиечка, пока не затих окончательно.

Самым ловким и опытным оказался Весельчак. Вероятно, он сразу сообразил, что его команда столкнулась с противником, с которым едва ли удастся справиться. Не раздумывая, Весельчак рванулся к двери. Черная папка вывалилась у него из рук. Он успел нагнуться и схватить какие‑то бумаги, большую часть оставив лежать разбросанными на полу. Не медля ни секунды, негодяй выскочил за дверь. До ушей ошеломленной всем произошедшим Людмилы донесся грохот мотоциклетного двигателя. И все стихло.

В комнате остались пять трупов и трое живых.

Девушка подошла к Людмиле, обняла за плечи и усадила на стул, стоявший в дальнем углу комнаты. Усадила так, чтобы Людмила не видела то, что осталось от Лиечки.

Мужчина произнес, протянув руку Людмиле:

— Кажется, мы прибыли вовремя. Разрешите представиться — Константин Рокотов…

Глава 5

ПОДМОСКОВНЫЙ ВЕЧЕР, НЕ ОЧЕНЬ ПЛАВНО ПЕРЕХОДЯЩИЙ В НОЧЬ

Говоря о том, что Иван уже находится в Москве, всезнающий Широши на этот раз ошибался. Подобное, стоит признать, случалось с ним нечасто. В момент беседы, протекавшей на острове в лучах заходящего солнца, Иван, вытянув длинные ноги, блаженно дремал в самолете над Атлантикой, И летел этот мощный, хотя и небольшой частный самолет не в Москву, а в Париж. В Нью–Йорке он провел несколько часов с Джоном и Ионой и теперь должен был проинформировать Жана о возможных мероприятиях во время предвыборной кампании в России. Иван не сомневался в том, что Жан безоговорочно примет предложенный им план по манипуляции вялым российским электоратом, как это уже произошло в Нью–Йорке.

Ему предстояло провести день и две ночи в средневековом замке недалеко от Парижа. По воле владевшего им Жана замок оставался точно таким же, каким и был построен несколько веков тому назад. В нем не было никаких современных удобств и даже электричества. Конечно, на территории обширного поместья электричество имелось, равно как и все мыслимые современные средства связи, но располагался электронный пульт в глубоком подземелье, где когда‑то, скорее всего, находились винные погреба. Сам же замок сохранялся в первозданном виде, что очень нравилось Ивану. В повседневном быту он был человек неприхотливый, а настоящую, вековую старину любил.

Замок окружал глубокий и широкий ров, залитый водой, а с окружающим миром его соединял старинный подъемный мост, охранявшийся мрачными здоровяками в рыцарских доспехах и шлемах. По правде говоря, наряду с мечами и пиками они были вооружены самыми современными и совершенными орудиями убийства, которые всегда были под рукой, но применять им все эти штучки не пришлось ни разу. Обычно мост был поднят и опускался только в том случае, если хозяин кого‑то ждал.

Доставшийся по наследству Жану замок был по всем, даже средневековым, меркам довольно скромным, хотя и хорошо укрепленным. Когда‑то в достопамятные «мушкетерские» времена одна из дочерей древнего, но не слишком знатного рода с удовольствием согрешила с каким‑то Людовиком и родила тому сына, который получил от блудливого батюшки графский титул и замок в придачу.

Как и предполагал Иван, деловая часть визита завершилась быстро. Жан, по первому образованию физик–ядерщик, все схватывал налету. План, выработанный Иваном, не вызвал у него никаких возражений.

Большую часть дня Иван с упоением просидел в библиотеке замка, где высокие, до потолка, полки были заставлены старинными фолиантами в кожаных переплетах. Особенно его интересовали книги по магии и колдовству, поскольку в Москве ему предстояла одна обязательная и крайне неприятная встреча. Он внимательно вчитывался и запоминал рецепты снадобий, рекомендуемых знаменитым средневековым кудесником и алхимиком от самых разных хворобей и неприятностей, но нигде не встретил даже намека на то, что тому удалось состряпать «эликсир бессмертия». Еще раз про себя восхитившись четкостью и прозрачностью грамматических конструкций средневековой латыни, на которой он без труда читал, Иван в сердцах захлопнул тяжелый фолиант и непроизвольно чихнул от копившейся столетиями пыли.

Вечер прошел за игрой в карты при свечах. Жан был азартным и опытным игроком, поэтому Иван проигрался, что, впрочем, никак на него не подействовало. Он с детства приучил себя не реагировать на поражения и проигрыши.

Утром рано тяжелый бронированный лимузин унес Ивана в Германию, где в старинном небольшом баварском городке Бамберг его дожидался Иоганн. В Москву они отбыли из Франкфурта рейсовым самолетом «Люфтганзы», купив целиком салон первого класса. Это была первая роскошь, которую они себе позволили. Вторая роскошь заключалась в «Мерседесе-600» с тонированными стеклами и джипом сопровождения с вооруженной охраной. Последнее было скорее не роскошью, а печальной необходимостью. В сегодняшней Москве так ездили многие, и крутая иномарка, сопровождаемая машиной охраны, привлекала куда меньше внимания, нежели в любой другой европейской столице.

Обладая неизмеримо большим богатством, чем попадавшие в первую десятку миллиардеров журнала «Фобс», пятеро членов Совета гордились своим аскетизмом. Простота, скромность и удобство — таков был неписаный закон. Интеллектуал по природе своей не может следовать дурацкой моде, меняющейся два раза в год по прихоти «взбесившихся от приваливших возможностей буржуа», — в этом все пятеро были глубоко солидарны. Особенно претило Ивану жуткое дурновкусие стиля «новых русских». Дом в подмосковном поселке Переделкино был обставлен крайне скромно и чисто функционально — типовой невыразительной мебелью. Хотя в доме имелась спутниковая и электронная связь, Иван со товарищи предпочитали пользоваться не ею во избежание нежелательных глаз и ушей, а курьерами, облеченными высокой степенью доверия.

Одно из таких доверенных лиц уже дожидалось в гостиной. Это был не кто иной, как наш старый знакомый Роджер Лайн, отставной высокопоставленный сотрудник ЦРУ, с которым Бешеный сталкивался во время совместной, но безуспешной попытки захватить бен Ладена. Читатель, вспомнивший, что Лайн состоял в руководстве крайне правой американской организации «Наследие Америки», главной целью которой было установление безраздельного господства США над остальным миром, несомненно, удивится.

Как подобный человек мог оказаться доверенным лицом «Совета Пяти», члены которого вовсе не стремились способствовать укреплению доминирующей роли США в современном и будущем мире, мало того, они всячески препятствовали этому?

Но даже невероятные жизненные коллизии всегда имеют объяснение. Бедняга Лайн просто не понимал, кому служит. Уйдя в силу возраста на пенсию, он оказался в вакууме, который не могло заполнить почтение и уважение бывших коллег. Его деятельная натура протестовала против наступившего безмятежного покоя. И тут, как будто случайно, ему подвернулся Джон.

Он давно его знал и даже иногда обращался к нему по поводу неких химических веществ, интересовавших ЦРУ. Они издавна симпатизировали друг другу.

Джон был типичным южанином по происхождению и воспитанию. Его прадед во время Гражданской войны служил в армии южан под командованием легендарного генерала Ли. Джон с детства презирал негров и цветных, терпеть не мог богатых евреев из Нью–Йорка и был глубоко убежден, что эти лентяи и прохиндеи обнаглели настолько, что вскоре захватят всю власть в Америке, а англосаксы окажутся угнетенным меньшинством.

На этой общей почве они много лет назад легко сошлись с Лайном. Конечно, если бы последний знал, как в действительности его приятель относится к США, он стал бы его непримиримым врагом и сделал бы все от него зависящее, чтобы засадить Джона в тюрьму.

Но подумайте сами, откуда Лайн мог это знать?

В свою очередь, очень хорошо информированному Джону было доподлинно известно, что Лайн с большим подозрением относится к официальной версии событий 11 сентября 2001 года и подозревает если не измену и предательство, то, по крайней мере, расхлябанность и некомпетентность чиновников и спецслужб, отвечающих за безопасность США. Знал Джон и то, что Лайн затеял собственное расследование происшедшего, пользуясь своими связями в ЦРУ и ФСБ. Джон предпочитал иметь умного и проницательного потенциального противника в качестве верного, но неосведомленного союзника, хотя бы для того, чтобы получать информацию о его шагах и контролировать их. На словах он полностью поддерживал версию Лайна и изображал всевозможную помощь и поддержку, а на деле всячески мешал. Например, отвлекал его от расследования поездкой в Москву в качестве секретного курьера и наблюдателя, учитывая то обстоятельство, что Лайн в силу уважения бывших коллег мог использовать сидящих в посольстве шифровальщиков ЦРУ.

Официально Лайн на несколько месяцев, предшествовавших выборам Президента России, был командирован в Фонд Карнеги, располагавшийся на углу Тверской и площади Пушкина, где в советские времена был обожаемый московской богемой тех лет Дом актера. Задача Лайна состояла в том, чтобы отслеживать предвыборную ситуацию в России, чем он с усердием занимался.

Лайн с важным видом правительственного эмиссара, всегда несколько скептически относившегося к любым общественным фондам, даже основанным миллионерами, приветствовал вошедших. Начался необязательный разговор о погоде в Париже и окрестностях, о неразрешимой ситуации на Ближнем Востоке и т. д.

Человек, которого все трое ждали, приехал, вернее пришел пешком, поздно вечером. Несколько дней назад он получил жесткие инструкции Ивана, как тщательно замаскировать свой визит. Человек этот перемещался по Москве и вообще по России в машине с правительственными номерами и мигалкой, сопровождаемый вооруженной до зубов охраной.

Осторожный Иван вовсе не желал, чтобы кто‑то заметил эти машины, въезжавшие во двор или хотя бы стоящие у ворот. Поэтому вышеупомянутому лицу было приказано провести большую часть вечера в гостях у знаменитого поэта, которому в юности несказанно повезло — на него публично наорал неграмотный тупица Хрущев. И стой поры за ним тянулся прозрачный и почетный шлейф оппозиционера советской власти. Этот факт старательно муссировался без малого почти полвека. А то, что за поэму о великом вожде Владимире Ильиче поэт получил Ленинскую премию, все давно забыли.

О том, что в годы советской власти он принимал у себя на даче нескольких государственных секретарей США и иных крупных государственных деятелей, вообще широкая публика не знала. Человек, с которым должен был встретиться Иван, был приглашен к поэту на деловой ужин, чтобы обсудить вопросы финансирования грядущего издания собрания сочинений хозяина.

От дачи поэта до дома, где остановился Иван, было метров пятьсот. Как и было условлено, гость намекнул поэту, что ему еще предстоит некая романтическая встреча с дамой, которую он не хотел бы афишировать. Престарелый поэт возгордился, чувствуя себя приобщенным к тайной жизни такого значительного лица, и, естественно, с некой даже угодливостью сам предложил оставить автомобиль в его дворе.

Когда поздний гость наконец с раскрасневшимися от мороза щеками прибыл, Иван вместо приветствия ворчливо сказал:

— Тебе полезно прогуляться по морозцу, а то толстеешь прямо на глазах.

Сам Иван, несмотря на возраст, был высок и строен, даже худ. Его мясистый нос, длинный подбородок и совершенно лысый череп вызвали у вошедшего желание надеть на него пудреный парик, которые носили вельможи при дворе Екатерины II. Но он только улыбнулся и сказал:

— Добрый вечер, господа! Надеюсь, не заставил вас долго ждать?

Вошедшим был «господин Икс» — главный проводник политики «Совета Пяти» в России, носивший кличку лисенок, которая отражала скорее не его внешность, а присущую ему поистине дьявольскую хитрость и природную склонность к постоянным интригам.

Тучный, мрачноватого вида Иоганн с откровенной иронией поинтересовался:

— Замели хвостиком следы?

Беседа шла исключительно на английском.

Замел, — радостно ответил Икс.

Манера, в которой с ним общались члены Совета, и особенно Иван, крайне раздражала авторитарного Икса — с ним обращались как с несмышленым и шкодливым подростком, но он, напрягая все силы, терпел. Ведь наградой за унизительное долготерпение должно было стать членство в Совете, в самом тайном и могущественном органе власти во всем мире, — на это ему регулярно и откровенно намекали.

Правда, Икс, бедняга, при всей своей хитрости не мог вообразить, что подобные намеки, равно как и крупные суммы денег, щедро раздавались по меньшей мере сотне людей на Земле, так что реальный шанс стать когда‑нибудь членом Совета у него был один из ста.

К чести Икса надо признать, что по натуре он был храбрый и последовательный человек. Поставив себе цель, решительно и неуклонно двигался к ней, ничего и никого не боясь. Он сделал свою ставку — она была высока — и теперь терпеливо дожидался, когда же на нее выпадет выигрыш.

Но почти всегда при непосредственном общении с Иваном по спине Икса пробегал неприятный холодок. Ему чудилось, что этот долговязый лысый очкарик видит его насквозь, и если что‑то ему не понравится, то «прощай мечты!».

Со своей стороны, Иван, вечно над Иксом подтрунивавший, и не всегда безобидно, растил и пестовал его с почти отеческой заботой, хотя и не видел в нем той яркости, продуктивности и парадоксальности ума, которые были необходимым условием для потенциального кандидата в члены Совета. Икс был великолепным менеджером — властным, жестоким и в высшей степени эффективным, то есть прекрасным исполнителем. Не более.

Иван не оставлял надежд найти в России более достойного кандидата и после очередной встречи с Иксом утешал сам себя: «За неимением гербовой бумаги приходится писать на простой». Таких толковых карьерных менеджеров Совет широко и плодотворно использовал, но рекомендовать в члены? «Интеллектом для этого ты, братец Лис, пока не вышел!» — думал Иван, глядя на румяное и немного надувшееся от обиды лицо Икса. «Все‑таки пока твой потолок — Президент России, да и то не в ближайшие годы».

Пауза затягивалась. Иван, Иоганн и Лайн в три пары глаз упорно смотрели на усевшегося напротив них Икса. Икс почувствовал себя неуютно и остановил свой взор на противоположной стене, чуть повыше макушек присутствующих. Он был готов начать разговор сам, но это было вопиющим нарушением протокола: он здесь младший, о чем ему никогда не давали забывать.

Буквально месяц назад члены Совета обсуждали возможность выдвижения кандидатуры Икса на пост Президента России. Иван выступил однозначно против. Казалось бы, Икс обладал подходящим набором качеств: человек совершенно безнравственный, откровенно презирающий русский народ и его трагическую историю, безмерно жестокий и склонный к интриганству. Вышеперечисленные качества в глазах членов Совета шли ему в плюс. Однако уровень злодейства Икса, по общему мнению властителей мира, был мелковат. Готовность ради карьеры на любые злодеяния? Конечно, неплохо, но слишком приземленно…

Пятеро членов Совета ежедневно бросали вызов Богу и Дьяволу, Космосу и Аду, они тщились соединить несоединимое — Добро и Зло, Бога и Дьявола. Они были правители, от каприза которых зависели судьбы сотен миллионов людей, а Икс был управляющим, озабоченным собственной карьерой.

Была и вторая причина, из‑за которой кандидатуру Икса Совет опровергал: население России дружно его ненавидело. А возможный оглушительный провал этого кандидата мог перечеркнуть далеко идущие планы «великолепной пятерки». При любых раскладах Икс должен был оставаться в высших эшелонах власти как можно дольше.

Ваш друг поэт вас покормил? — наконец прервал паузу Иван.

Я не голоден, — поспешно ответил Икс.

Прекрасно. Вы избавили нас от лишних хлопот и расходов. — Тонкие губы Ивана растянулись в некое подобие усмешки. По внутреннему телефону он приказал подать кофе и чай.

Икс не знал Лайна, и его несколько удивило присутствие незнакомца на столь важной тайной встрече. Иван не счел нужным даже представить их друг другу. Иксу оставалось лишь принимать все происходящее как должное, ибо по неписаному закону член Совета был в своем праве приглашать кого угодно куда угодно, не давая никому ни объяснений, ни отчетов.

Икс ждал вопросов, немного поеживаясь под пристально–безразличным взглядом Лайна.

Понимаю, что вам не терпится посвятить нас в ваши грандиозные планы. Мы готовы вас выслушать, — милостиво позволил Иван.

На завтра назначен мозговой штурм в моем штабе, и наши дальнейшие действия полностью зависят от того, одобрите вы или нет мою идею, — деловито отрапортовал Икс.

А не внес ли полный провал на выборах в Думу в наши стройные ряды разброд и шатание? — спросил поклонник немецкой точности Иоганн. — Не наблюдается ли определенная деморализация среди ваших сторонников?

Немного есть, — признался Икс. — Мы наделали много ошибок. Но на ошибках учатся…

Я бы на вашем месте резко ускорил процесс обучения, — сердито перебил Иван, — времени почти не осталось. С вашей любимой трепотней о скором капиталистическом процветании любой кандидат, будь он семи пядей во лбу, не наберет и пяти процентов голосов. Срочно нужны свежие идеи! У вас они есть? — требовательно заключил он.

Есть одна мысль, которую необходимо обсудить с вами, — подчеркнуто уважительно произнес Икс.

Одна свежая мысль за целый вечер — не так плохо! — одобрительно кивнул Иван.

Моя идея состоит в том, чтобы бросить вызов господину Путину на его поле…

Вы имеете в виду татами? — с самым серьезным видом перебил Иван.

Отнюдь, — не стушевался Икс. — Я имею в виду патриотическое поле, которое нынешний Президент России с очевидным успехом использует и поднимает.

Идея достойна обсуждения. — Иван откинулся на спинку кресла, которое жалобно заскрипело. — А как вы видите этот вызов конкретно?

Мы должны найти некий ход, который будет воспринят народом и убедит его в том, что Путин не единственный, кто печется о благе России…

Но какой именно ход? — неторопливо спросил Иван.

Тут один местный богатей, — Икс давно усвоил, что к «новым русским» Иван относится с таким же презрением, как и к бывшим коммунистам, объявившим себя «демократами», — собрался прикупить в Лондоне выставляемые на аукционе Сотбис яйца Фаберже… Наш кандидат заплатит больше и перебьет его.

Пасхальные яйца? — Длинное лицо Ивана неодобрительно сморщилось. — Годится кандидату в цари, а не в Президенты демократической России. А потом, что до этих драгоценных яиц людям, получающим нищенскую зарплату, и живущим впроголодь пенсионерам? Об этом вы подумали?

Есть еще икона, святая, давняя покровительница Руси… — не смутившись, продолжал Икс.

Та, что в Ватикане? — проявил свою обычную осведомленность Иван.

Та самая, — быстро кивнул Икс.

Икона. Это теплее, намного теплее. — Иван на секунду задумался. — Икона — неглупо. Если умело растолковать, что икона будет служить ВСЕМУ народу, защищать его и помогать, тогда это станет сильным ходом. А кто возьмет на себя миссию благодетеля и вернет икону?

Есть у меня верный человечек. Всем мне обязан. — Икс был явно польщен, что вторая его идея встретила одобрение.

Замечательно, — осклабился Иван. — Ты хорошо подготовился, Лисенок. Как зовут человечка?

Икс сделал вид, что не заметил похвалы. Наступил самый ответственный миг. Он любил рисковать и нередко выигрывал.

Арнольд Критский.

Еврей? — поднял густые брови Иван.

Иоганн заерзал в кресле, которое под его могучим телом застонало. Один Лайн остался невозмутим.

Не без того, — вымученно произнес Икс, еще не понимая, положительную или отрицательную эмоцию вызвала национальность его кандидата.

Превосходно, — отчеканил Иван. — В самую точку. Еврей — патриот России. Лучше не придумаешь. Разительный контраст с теми, кто спит и видит, как бы загнать очередной кусок Родины подороже. А возможное поражение легко списать на глубинный антисемитизм народа. Мол, не любят в этой стране евреев, даже таких щедрых и благородных. Мне нравится. А тебе, Иоганн?

Тот молча одобрительно кивнул. — А этот ваш Критский крещеный? — неожиданно поинтересовался Иван.

Точно не знаю, — замялся Икс. — Надо будет, покрестим.

На следующий день после прибытия иконы в Россию обеспечьте прессу, телевидение, побольше интервью с Критским. Пусть доходчиво объяснит, почему принял православие и почему потратил почти все свое состояние на икону.

Завтра же этим займусь! — Икс почувствовал огромный подъем сил.

Создать образ по–настоящему патриотического олигарха — идея правильная, — задумчиво произнес Иван. — Народу все они отвратительны, потому что глядят на Запад, деньги туда переводят, дворцы и футбольные команды прикупают. А этот — все наоборот. Игра предстоит интересная. Как ты думаешь, Лисенок, у Критского есть шанс победить?

Ни малейшего, — с улыбкой ответил Икс. — Но при умелой подаче он может прийти третьим или даже вторым и стать фигурой национального масштаба!

А кто, по–твоему, будет голосовать за Критского? — спросил Иван.

— Думаю, немалая часть тех, кому не нравится Путин. Потенциально возможно даже немного абсурдное сочетание — патриоты, бизнесмены и евреи. Важно, чтобы все эти группы видели в Критском выразителя своих интересов. — Икс отвечал уверенно, как примерный ученик, добротно выучивший трудный урок.

Задумано неплохо, — одобрил Иван. — А вот как выйдет на деле, пока неясно.

Каков бы ни был результат, — подал голос Иоганн, — опыт предстоит интересный. Президент — патриот, и кандидат, ему противостоящий, тоже. Почти американская модель — ведь и демократы. И республиканцы толкутся на одном и том же поле «Великой Америки», разница между ними только в деталях, к примеру: какую часть бюджета расходовать на здравоохранение.

Икс улыбнулся. Ему показалась добрым знаком неожиданная поддержка обычно молчаливого Иоганна.

Выдвигая Критского в качестве патриота России, мы как раз и имели в виду американскую модель. Пора уже России становиться, цивилизованным государством, — заявил он с откровенной издевкой.

Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить, — внес диссонирующую с общим радостным настроением нотку Иван. — Американская модель в России может и не пройти. Один старый русский философ, которого никто из вас, конечно, не читал, как‑то заметил, что в душе русского человека одновременно сосуществуют «святой» и «зверь». Возвращение чудотворной иконы даст мощный импульс «святости», взорвет к лучшим, благороднейшим качествам народа, которые и могут подвигнуть их пойти и проголосовать за Критского. Но никогда не забывайте о «звере», наш хитроумный Лисенок. «Зверь» в вашем электорате не должен дремать. А уж как лишить «зверюгу» покоя, не мне вас учить, но на всякий случай напомню: отключайте воду, отопление и, в первую очередь, освещение. В темноте «зверь» пробуждается. Она благотворно действует на его инстинкты дикости, злобы и страсти к разрушению. Повышайте цены, насколько возможно.

Хорошо бы пару–другую громких взрывов устроить, — жалобным тоном ребенка, просящего купить ему мороженое, сказал Икс.

Будут вам и взрывы, и обрушения новомодных развлекательных комплексов. И пожары. Соответствующие инструкции уже даны. — Голос Ивана звучал резко. — Ты, Лисенок, всегда норовишь сунуть свой активный нос в дела, которые тебя не касаются. Может, ты вместо кавказцев хочешь заняться этим опасным делом и превратиться в шахида?

Самолюбивого Икса обидела суровая отповедь, но ни один мускул не дрогнул на его лице. Извиняющимся тоном он сказал:

— Я просто попросил. Взрывы и катастрофы всегда пугают «зверя», и он теряет над собой контроль.

Об этом спору нет. А вот зачем просить о том, что находится вне сферы твоей компетенции? Тебе власти мало? В следующий раз поручим тебе и взрывы организовывать, и здания рушить. Но за все и отвечать будешь.

Вы неправильно меня поняли! — попытался защититься Икс.

А я и не ставил такой задачи — понимать тебя, JIисенок, — строго произнес Иван. — У меня есть более сложные и интересные занятия. А тебя я предупреждаю раз и навсегда — занимайся своим делом!

После такой публичной порки Иксу снова надо было набирать очки.

Поскольку выборная кампания полностью в сфере моей компетенции, — скромно опустив глаза, произнес он, — считаю необходимым вынести на обсуждение один серьезный вопрос.

Валяй, — согласился Иван, который, будучи рафинированным интеллектуалом, иногда обожал щегольнуть какой‑нибудь простонародной пословицей или жаргонным словцом.

Вам, господа, известно, что я обладаю богатейшей в России коллекцией компромата на все более- менее видные политические и деловые фигуры страны, — с явной гордостью объявил Икс. — Именно с помощью подобных материалов мне удалось, казалось бы, немыслимое — убрать в свое время верных псов, охранявших Ельцина,..

Помним, помним, — грубо перебил его Иван, — перестань хвалиться, хвастунишка несчастный. К чему ты клонишь?

Мы издали тут книжку одной девицы, журналистки, где она откровенно намекает, что, еще будучи премьером, нынешний Президент пытался ее соблазнить…

И это в современной России ты намерен выдать за компромат? — глумливо поинтересовался Иван.

Есть много материалов о коррупции в Петербурге, когда он там был вице–мэром, — продолжал гнуть свою линию Икс.

Дурачок, — снисходительно рассмеялся Иван. — Любой компромат петербургского периода обольет грязью икону ваших демократов — покойного Собчака, ведь без его указания заместитель вряд ли стал что- либо делать. Офицер, даже отставной, всегда выполняет приказы старшего начальника.

Значит, компромат не использовать? — разочарованно спросил Икс.

Во всяком случае, Критскому — радетелю процветания России — это не к лицу. Мелко, — веско произнес Иван. — Вам следует создать для Критского благоприятный фон, Сейте злобу и недоверие между людьми, лишите их уверенности в завтрашнем дне, и пусть изворотливые политтехнологи объяснят русскому быдлу, что процветание в стране возможно только тогда, когда вернется икона. Понятно?

Более чем, — послушно ответил Икс.

Кстати, Критский не входил в ближний круг Ельцина? — спросил Иоганн.

Нет.

Вот и славно, — откликнулся Иван. — Будь гибким и изобретательным, Лисенок! Поработай с существующими в обществе моделями. У русского народа есть любимый еврей — Иосиф Кобзон. Сделай из Критского второго Кобзона, рубаху–парня. Придумай ему биографию — работал на заводе, рос на улице, мальчишкой дрался, а теперь, как Кобзон, содержит детский дом. И на последние деньги купил для народа икону. Вот тогда и безо всякого компромата нынешний Президент будет выглядеть бледнее. А там — чем черт не шутит. Народ в России всегда был мало предсказуемым.

Критский и правда родился в малообеспеченной семье, — задумчиво сообщил Икс. — Разбогател он благодаря мне.

Поэтому ты и вообразил, что он управляем? — ехидно спросил Иван. — Не обольщайся, дружок, благодетелей обычно ненавидят именно те, кого они облагодетельствовали.

Мои люди фактически держат контрольные пакеты акций большинства его компаний.

Вот это уже дело, — одобрительно сказал Иван и после недолгой паузы неожиданно спросил: — Лисенок, ты когда‑нибудь читал «Бесы» Достоевского?

Давно.

Обязательно перечитай в ближайшие дни. Ты должен стать бесом, смущающим и прельщающим русского мужика. Русский всегда ищет виноватого в своих бедах не в себе, любимом, а вовне: бояре да дворяне, помещики и капиталисты, бандиты и бюрократы. Вот они, гады ползучие, и не дают хорошему Президенту сделать что‑то полезное для народа. А Критский с помощью иконы, как сказочный богатырь, придет и всех врагов народа победит.

Великолепный ход, — подобострастно произнес Икс. — Принято к исполнению. Прямо с утра и займусь.

Теперь о компромате, — Иван задумался. — Жаль, если твои многолетние старания пропадут…

Правда? — с надеждой спросил Икс.

Знаешь Карасева Николая Спиридоновича? — как бы мимоходом поинтересовался Иван.

Икс напряг память.

Что‑то не припомню.

Ясное дело, ты ведь только выдающимися личностями занимаешься, — с очевидной иронией сказал Иван. — А такие скромные и незаметные мышки, как Карасев, могут быть ох как полезны.

Для чего? — никак не мог уловить движение мысли босса Икс.

Для всего, — назидательно произнес Иван. — Хотя бы для того, чтобы твой компромат использовать на полную катушку.

Не вижу как, — честно признался Икс.

А очень просто, — объяснил Иван. — Карасев — чиновник средней руки. Работал в Думе, в Совете Федерации, недолгое время числился и в Совете безопасности, послужил в разных министерствах и комитетах. Ни в чем предосудительном не замечен — взяток не брал, жену не бросал, в казино не ходил. А возьмем мы и выставим его независимым кандидатом в Президенты и поручим озвучить весь твой компромат.

А он согласится? — недоверчиво спросил Икс.

Да его никто и спрашивать не будет, — холодно ответил Иван, — хотя бы потому, что не Карасев он вовсе и тем более не Николай Спиридонович. Я его сюда послал в девяносто первом году Ельцину на помощь с ГКЧП бороться. Так он тут и прижился. Одна проблема есть — биографию ему нужно правдоподобную придумать: где родился, с кем и у кого учился, а то журналисты дотошные докопаются, что человека такого никогда не было, а откуда он взялся, черт его знает.

— Сиротой его сделаем, детдомовцем, беспризорником, — предложил Икс.

— Правильно, — поддержал Иван. — Народ у нас жалостливый, может, сиротку безродного и пожалеет.

А не оттянет он голоса у Критского? — озаботился Икс.

Ничего он не оттянет, — уверенно произнес Иван. — Выдаст залпом компромат, намекнет, что знает такое, что народ ужаснется, а потом исчезнет.

Куда исчезнет? — совсем запутался Икс.

Ну, уедет куда‑нибудь, или вроде похитят его, а потом найдут, к примеру, труп, — жестко закончил Иван.

По всей логике обвинить в этом можно будет спецслужбы, — сообразил Икс.

Именно, — коротко кивнул Иван. — А был приказ его мочить или нет, как это проверишь?

Великолепное решение! — Икс чуть не захлебнулся от искреннего восторга.

Не словоблудствуй, — строго оборвал Иван. — Завтра Карасев к тебе приедет, и ты с ним все обсудишь и распланируешь, натурально до того момента, когда из его уст появится компромат…

Соображаю, — немного обиженно вымолвил Икс. Он верил, что, несмотря на насмешки и уколы Ивана, медленно, но верно набирает необходимые очки. Он осмелился еще раз рискнуть. — А вы долго здесь пробудете?

Подобный вопрос был грубым нарушением субординации, но Икс счел, что в настоящий момент он сойдет ему с рук. И оказался прав.

Иван усмехнулся уголками губ:

— Я давно заметил, что тебя угнетает мое присутствие, Лисенок. Боишься и потому дерзишь. Ну‑ка признавайся, где нашкодил?

Уходя от ответа, Икс быстро заговорил:

— Вы знаете, как я дорожу каждым мгновением встреч с вами и вашими коллегами. Я просто хотел узнать, могу ли надеяться хотя бы еще на одну встречу, если вы тут у нас какое‑то время пробудете?

Иоганн уедет послезавтра, а я немного задержусь, — спокойным тоном сообщил Иван, — и мы с тобой еще обязательно увидимся. В ближайшие дни беспокоить меня можно только в каких‑то исключительных случаях. Я намерен в тишине и покое обдумать одну математическую задачку, которая мне пока не дается.

Икс, когда‑то окончивший технический вуз, пытался читать математические статьи Ивана, ничего в них не понял, из‑за чего проникся к нему еще большим почтением.

У меня есть очень важная и секретная информация, — перешел Икс на русский язык, что было еще одним нарушением правил. — Я готовлю подробный письменный отчет для Совета, но хотел бы вас с ней ознакомить. Сегодня, наверное, уже поздно… — Он покосился на меланхолически жующего губами Пайна.

В наших делах время не играет никакого значения, — недовольно сказал по–английски Иван. — Если у тебя важная информация, изложи ее кратко и доходчиво.

Икс торопливо заговорил по–английски:

— Некий тип по фамилии Молоканов изобрел наночип, который можно тайно ввести человеку, после чего этот человек беспрекословно выполняет любые команды, подаваемые на наночип.

Кто этот Молоканов и где он? — Иван впился своим пронзительным взглядом в глаза Икса, которому пришлось опустить взор.

На первый вопрос я могу ответить, а на второй — нет. Поэтому мой подробный отчет до сих пор не послан.

В данном случае Икс откровенно кривил душой. По его заданию и его личная охрана, и доверенные лица из самой верхушки криминального мира России буквально сбились с ног, разыскивая бесследно исчезнувшего Молоканова.

Он сам жаждал наложить лапу на изобретение, сулившее ему совершенно независимо от мнения «Совета Пяти» пост Президента России на выборах 2008 года. Он не догадывался, что Молоканов похищен людьми Гиза, его прямого конкурента в возможных милостях Совета. А Гиз, в свою очередь, не доложил Совету о том, какой ценный пленник оказался у него в руках.

Этот Молоканов — мелкая сошка в Администрации Президента, типичная бюрократическая крыса, — с некоторым презрением сообщил Икс.

Но человек, создавший такое устройство, без сомнения, гений, — с несвойственным ему пафосом воскликнул Иван. — Я обязательно должен с ним встретиться!

Может, я плохо разбираюсь в гениях, — попытался сбить пафос собеседника Икс, — хотя бы потому, что никак не мог организовать требуемую встречу, но повел Молоканов себя довольно странно.

Как именно? — нетерпеливо спросил Иван.

Внедрил свои наночипы нескольким богатым людям, дал им команду перевести деньги на свой счет, потом их умертвил. Причем во всех случаях диагноз был один — обширный инфаркт.

Не вижу в поведении этого человека ничего странного, — заявил Иван. — Ты думаешь, что гениям деньги не нужны? Кто, кроме нас, открыл бы ему неограниченный кредит для продолжения исследований? Российское государство? Излагай дальше только факты, а свои комментарии прибереги до лучших времен.

Потом он создал «Партию здоровья» и, умело использовав жупел атипичной пневмонии, принялся вакцинировать перепуганных русских, чтобы засадить им наночипы и позже дать команду проголосовать за его партию.

Вполне логично, — одобрил Иван. — А потом?

Потом он исчез, — нехотя признался Икс, — а его загородная резиденция, где, очевидно, находилась лаборатория, была взорвана.

Кем взорвана? Куда он исчез? — отрывисто спросил Иван.

Икс молча пожал плечами.

Ну, братец ты мой, так не работают, — с явным осуждением угрюмо произнес Иван. — Почему ты не захватил его вместе с лабораторией? У тебя на это власти не хватило или денег пожалел?

Как только я получил подробную информацию, — сконфуженно попытался защититься Икс, — то немедленно послал туда группу прекрасно тренированных бойцов во главе с одним из моих личных охранников, но все они погибли.

Следовательно, ты не сумел сохранить информацию об этом человеке в секрете. И более того, не смог провести операцию по его захвату бесшумно и тайно, как у нас положено. Тебе же известно, что Совет категорически запрещает не санкционированные им групповые вооруженные столкновения, позволяя в то же время индивидуальные акции по устранению нежелательных элементов. — При этих словах Иван хищно улыбнулся. — А ты выяснил, кто убил твоих людей?

Икс почувствовал себя студентом, заваливающим важнейший экзамен.

Верные люди из спецслужб доложили, что наряду с трупами моих людей у развалин дома были обнаружены трупы нескольких мусульман, скорее всего, арабов. Почему‑то у дома Молоканова было зафиксировано огромное скопление байкеров.

Так кто же все‑таки взорвал дом? — ехидно спросил Иван. — Неужто байкеры? Или кровожадные мусульмане?

Икс ухватился за последнюю соломинку:

— Мусульман мог послать Гусак.

А он‑то здесь причем? — поинтересовался Иван, недолюбливавший надменного потомка герцогов. Он давно поклялся самому себе, что пока он, Иван, жив, не бывать этому спесивому нахалу в членах Совета.

Он болтался в Москве под крышей французского журналиста, как бы освещая выборы в Думу, даже брал интервью у меня и страшно интересовался «партией здоровья». По–моему, он даже встречался с Молокановым. — Икса только сейчас осенило, что он — лопух. Гиз, конечно, Гиз стоял за схваткой у дома Молоканова. А он‑то был уверен, что «Партию здоровья» создали в пику ему его давние враги: Долонович или же эта шпана из «Юг–нефти». Но признавать подобный промах было опасно.

Значит, первый среди подозреваемых похитителей — Гусак, — сурово констатировал Иван, мысленно пометив, что утром же отправил кодированное сообщение Жану. — Не волнуйся, с Гусаком‑то мы как- нибудь разберемся.

«Самое главное — увести этого «великого инквизитора» от собственных ошибок», — подумал Икс и тут, на свое счастье, вспомнил еще кое‑что.

Примерно в это же время в Москве болтался хорошо вам известный Феликс Андреевич, — как бы мимоходом сообщил он.

Вот как? — живо заинтересовался Иван. — Ты знаешь, чем он здесь занимался?

В частности, пригласил меня на обед, — не без колебания сознался Икс.

Чего же хотел старый мудрый учитель от непокорного ученика? — спросил Иван, который, естественно, был в курсе отношений Икса и Широши.

Ничего особенного. Откровенно дал понять, что будет всеми силами препятствовать моему избранию Президентом России, если, конечно, доживет, — неожиданно для себя с хулиганил Икс.

За это не волнуйся, он доживет, — «успокоил» его Иван. — Ты, мальчик, обиделся и расстроился?

— Насторожился, — односложно ответил помрачневший Икс.

Правильно, что насторожился, — назидательно произнес Иван, — никогда и ни в чем нельзя недооценивать этого неординарного человека, его возможности и личную энергию. Я до сих пор переживаю, что он не на нашей стороне. Кстати, а не мог ли Феликс влезть в эту историю с Молокановым?

Не исключено. Мне сообщили, что Феликс неоднократно встречался с китайским профессором, тесно сотрудничавшим с Молокановым, который финансировал его разработки.

Как зовут этого китайского профессора? — нетерпеливо спросил Иван.

Чжао Бин.

Вот так сюрприз! — воскликнул Иван.

Вы его знаете? — удивился уже ничему не удивляющийся Икс.

Тот еще жук. И много лет приятельствует с Феликсом, — прямо не отвечая на вопрос, сообщил Иван. — А может, они с Чжао Бином все это и изобрели и использовали Молоканова как подставную фигуру, жадную до денег? Как‑то не верю я в наличие гениальных ученых в администрации любого Президента, что России, что США, — с откровенным сарказмом заключил Иван. — Но ближе к делу. Китаец в Москве?

После исчезновения Молоканова немедленно отбыл в Пекин.

Так я и думал. Феликс тут явно подсуетился. — Иван задумался. — Но мусульманские боевики? Это не его стиль.

Вы, как всегда, правы, — охотно согласился Икс. — Феликс с мусульманскими боевиками дела иметь не будет. Следовательно, Молоканова захватил Гиз.

Икс не мог отказать себе в удовольствии подтопить конкурента.

Во всяком случае, Молоканов‑то должен знать, кто на самом деле изобрел этот чертов наночип, — сделал вполне логичный вывод Иван.

В принципе, велика вероятность, что Молоканов погиб при взрыве дома вместе со своей охраной, — осторожно начал Икс, вовсе не желавший получить ко всем прочим ее одно задание — немедленно отыскать Молоканова. — Милиция не смогла идентифицировать обгоревшие кости, и дело закрыто. Так что официально считается, что Молоканов погиб…

Хрен с ним, с Молокановым, мне нужен хотя бы один образец наночипа, чтобы понять, как этот непризнанный гений достиг таких потрясающих результатов, — недовольно сказал Иван.

Нам бы действительно получить хотя бы один образец, а уж потом мы и сами бы разобрались, — подал голос Иоганн.

Икс молчал, ожидая нового потока инструкций.

Задал ты нам задачку, — с некоторым даже удовольствием в итоге произнес Иван. — Гиз, Широши, Чжао Бин эта совсем не святая троица наверняка кое- что знает… Ладно, ты, Лисенок, про наночип пока забудь и вплотную занимайся Критским с иконой и Карасевым с компроматом.

Икс с облегчением вздохнул.

Ступай, — отпустил его Иван. — Я сам с тобой свяжусь по мере надобности.

Глава 6

КРОВЬ НА АЛМАЗАХ

Чтобы выбраться из элитного поселка, где находился дом теперь уже покойной подруги, молодой вдове пришлось пожертвовать «Ягуаром» и бросить его у коттеджа, набитого трупами. Когда машину обнаружат, милиции будет не так‑то просто «повесить» на Людмилу убийство собственного мужа. Пусть помучаются, а потом, как всегда, спишут бойню на очередную гангстерскую войну за передел рынка.

Константин Рокотов предложил воспользоваться его «тридцать первой» «Волгой», которую всегда брал, когда выезжал на ответственное дело. Мало кто мог догадаться, глядя на стандартный кузов отечественной тачки, что под капотом скрывается мощнейший форсированный двигатель от спортивной модели «Мерседеса», а между кузовом и обивкой салона — листы пулевзрывонепробиваемого материала «кевлар».

Людмила была настолько потрясена всем происшедшим на ее глазах, что впала в транс, пока Костик и Джулия выводили ее из дома Лиечки и усаживали на заднее сиденье «Волги».

Рокотов молча направил машину к выезду из поселка. Предстояло миновать пост охраны. Едва ли кто‑нибудь из охранников обратил внимание на возню в одном из отдаленных коттеджей. Те, кто зверски убил Лиечку и Эраста, прекрасно знали свое дело и сработали бесшумно. Константин тоже оказался на высоте и «зачистил территорию» по высшему классу. Он не любил пользоваться глушителем, но сегодня признал: в этом маленьком черном цилиндре, навинченном на ствол парабеллума, что‑то есть. По крайней мере, никто не бежит с вопросами: «А что случилось и не умер ли кто?»

Пост миновали спокойно. Охрана всем составом смотрела на проходной футбольный матч «Локомотив» — «Реал». Остановившись перед полосатым шлагбаумом, Рокотов нетерпеливо нажал на клаксон. Один из мужиков с автоматами оторвался от телевизора, нехотя встал и вразвалочку вышел. Он мельком бросил взгляд на «корочки», которые ему издали показал Константин. Охранник задумался: поднимать шлагбаум или все‑таки, как требуют правила, подойти к машине и посмотреть на пассажиров?

В это время с проходной донесся оглушительный рев и дружный вопль: «Го–о–л!» Охранник торопливо ткнул пальцем в кнопку, шлагбаум поднялся, и машина с Костиком, Джулией и Людмилой вырвалась на свободу.

Ехать пришлось довольно долго. Мэр Москвы Лужков, человек на диво хозяйственный, затеял большое расширение окружной дороги. Поэтому движение по трассам замедлилось, машины еле–еле двигались в потоке, старательно объезжая строительную технику и рабочих.

В салоне машины с мощным кондиционером поддерживался искусственный микроклимат. Полная изоляция не пропускала внутрь ни звука извне. В спокойной атмосфере, в тишине, Людмила вскоре пришла в себя. Это не укрылось от внимательного взгляда Джулии, которая сидела рядом с вдовой. Джулия подала так Костику, и тот обернулся, воспользовавшись тем, что дорогу пересекала бесконечная череда машин со строительным мусором.

Настало время нам с вами лучше познакомиться, Людмила, — доброжелательно произнес Рокотов. — Вы, очевидно, крайне удивлены, что мы оказались в доме, где вас едва не лишили жизни?

Признаться, мне хотелось задать этот вопрос. — Людмила старалась сдерживаться и не давать волю чувствам. — Отдаю вам должное — вы появились будто из‑под земли. А я уже увидела, как надо мной летают ангелы.

Рано! Рано вам еще к ангелам! — весело произнес Костик, берясь за руль. — «Есть у вас еще дома дела!» А сейчас предлагаю помолчать. Мы едем в самое безопасное место, которое я смог для вас найти.

Там вы приведете себя в порядок и на время забудете все невзгоды, — добавила Джулия. — Я вам помогу.

Да кто же вы? — не выдержала вдова. — Враги? Друзья?

Скажем так, — Рокотов говорил очень осторожно, чтобы не сказать лишнего. — В последние недели своей жизни покойный супруг очень волновался за состояние вашего здоровья. В чем причина — это отдельный разговор, отложим его на потом. Главное — он нанял меня, директора детективного агентства «Барс», чтобы охранять жизнь его жены.

За собственную жизнь Ангулес волновался меньше, — продолжила Джулия. — Это было неправильное решение. Результат вам известен.

Известен? — не сдержалась Людмила. — Вы говорите «известен»? Да ничего мне не известно! Единственное, в чем я абсолютно уверена — так это в том, что мой муж убит. Убит неизвестно кем и неизвестно зачем.

Вот это нам с вами и придется выяснить, глядя на дорогу, произнес Константин: ему очень не хотелось продолжать серьезный разговор здесь, в машине.

Со мной? — изумилась вдова. — Я так поняла, что Грегор поручил вам позаботиться о его и моей безопасности?

Вы поняли совершенно правильно, — согласился Константин. — Мы заключили договор и теперь его выполняем.

Вдова не унималась. Было заметно, что ее больно задели слова детектива:

— Интересно вы его выполняете!

Едва выбравшись из объятий смерти, пережив шок, женщина искала возможность выплеснуть на кого‑то обуревавшие ее чувства.

Начнем с того, что вы не уберегли моего мужа. Позволили убийце проникнуть к нам в дом и безнаказанно покинуть после того, как преступник выполнил свое черное дело!

Константин молчал, и его молчание вдова приняла за признание вины.

Полчаса назад вы спасли меня от смерти. За это вам, конечно, спасибо, но нельзя было доводить дело до крайности!

Джулия, сидевшая рядом с Людмилой, увидела в зеркале над ветровым стеклом умоляющее выражение лица Константина и решила вмешаться в диалог.

Видите ли… — начала она, но вдова тут же ее оборвала.

— А сейчас вы, не чувствуя за собой никакой вины, говорите, что это я должна вам помогать разыскивать убийцу мужа! — В голосе Людмилы зазвучали истерические нотки. — Может быть, нам поступить проще? Высадите меня здесь, на обочине, где меня найдут те самые типы, которые чуть не прикончили нас в доме Лиечки. Уж лучше отправиться на тот свет, на встречу с мужем, чем жить в ожидании, пока меня, пока меня…

Наконец‑то Людмила разрыдалась. Она терла глаза кулачками и ревела в полный голос. Константин синел за рулем, и обязанность успокоить вдову легла на Джулию. Обняв женщину за плечи, она привлекла ее к себе. Затем достала из кармана платочек и принялась стирать слезы. При этом Джулия что‑то шептала на ухо молодой вдове. Константин прислушался, но ничего не разобрал.

Что именно Джулия шептала Людмиле, так и осталось неизвестным. Но зато результаты были поразительными.

Людмила больше не задавала вопросов. Она забилась в угол салона и хранила молчание всю дорогу. Константин тоже молчал. Он был рад, что лгать не нужно. Говорить правду Людмиле он не мог, а сочинить сказки красивой вдове язык не поворачивался.

«Безопасным местом» таинственные спасители Людмилы называли квартиру, которую Джулия арендовала от своего имени.

Вот уже несколько месяцев, как Джулия внештатно работала в детективном агентстве Константина Рокотова. Костик посчитал, что будет лучше, если Джулия будет находиться неподалеку от него. Тогда, но крайней мере, он сможет наблюдать за ней и прийти на помощь, если что‑то случится. Долг перед Савелием не давал ему покоя, и Рокотов искал разные пути, чтобы этот долг возместить.

Джулия между тем успела немного успокоиться после недавних событий в доме Молоканова и снова рвалась в бой. Она жаждала быть полезной. Костик подозревал, что ей просто хотелось ввязаться в драку. Драка — лучший способ забыть на время о собственных проблемах, о погибшем Савелии и их сыне, который находится далеко, за океаном.

Несколько дней назад по рекомендации Вероники, секретарши Костика, Джулия нашла подходящую для временного убежища супругов Ангулес квартиру. Газетными объявлениями пользоваться не хотелось, потому что за ними скрывались квартирные аферисты, легко обманывающие доверчивых квартиросъемщиков.

Тетя Вероники Саломея, интеллигентная дама преклонных лет, недавно похоронила супруга — видного партийного деятеля советской эпохи. С деньгами у тети было туго. Она не работала ни дня в своей жизни, отсиживаясь за широкой номенклатурной спиной высокопоставленного мужа. Оказалось, что содержать одновременно квартиру и дачу очень тяжело. Она решила сдавать квартиру и жить на даче, среди природы. Но Саломея страх как боялась квартирных «жучков». Поэтому и попросила о помощи родную племянницу Веронику.

На помощь тете Саломее пришел непосредственный начальник Вероники — Константин Рокотов. За достойную сумму он арендовал квартиру на Верхней Красносельской улице, в доме работников финансового управления Московской железной дороги, на длительный срок. Квартира обладала бесспорными достоинствами: огромной площадью; окнами, выходящими во двор и на улицу; собственным мусоропроводом (чтобы липший раз не покидать квартиру), и главное — в ней был черный ход.

От имени Вероники к тете Саломее приехала Джулия, закутанная в платок до самых глаз.

Я — актриса одного из московских театров, — сообщила Джулия тете Саломее. — Я не стану называть имя и прошу вас не настаивать на этом. Дело в том, что я опасаюсь вездесущих газетчиков. Набегут, знаете, толпой, как тараканы, а мне нужны покой и тишина.

Что же это с вами приключилось, милочка? — потревожено всплеснула руками тетя Саломея. — Неужели заболели, храни господь? Тогда вам лучше в больницу. Здесь, у меня, никаких условий нет, чтобы лечиться…

Я совершенно здорова. — Джулия поспешила успокоить расстроенную тетю Саломею. — Просто я прохожу длительный цикл косметических операций. Операции еще не доведены до конца, осталась самая малость. И я бы очень не хотела, чтобы кто‑то посторонний, а особенно журналисты, увидел меня с «недоделанным» лицом. Ну, вы меня понимаете?

Отлично понимаю! — вскричала тетя Саломея, у которой мгновенно изменилось настроение. — Как женщина женщину, я вас отлично понимаю. Вы знаете, у меня самой однажды…

Выслушав пару историй про здоровье тети Саломеи, Джулия забрала ключи от квартиры и удалилась. Она осталась довольна хозяйкой. В свою очередь тетя Саломея обрадовалась тому, что в квартире будет жить одинокая и богатая женщина.

Как Джулия и предполагала, словоохотливая Саломея растрезвонила соседям, что квартирантка меняет форму носа и подкачивает силиконом губы, а поэтому стесняется показывать «недоделанное» лицо.

Теперь Людмила могла спокойно жить в этом доме и даже иногда покидать его, закутавшись в платок. Никто не задавал ей лишних вопросов.

Костик и Джулия оставили вдову в квартире, пожелали приятного отдыха и уехали, предварительно снабдив женщину инструкциями. Людмиле приказали не снимать телефонную трубку, пока она не услышит по громкой связи голос Константина или Джулии. Дверь нужно было закрывать изнутри на два здоровенных засова и открывать ее только на два коротких звонка и один длинный. Также запретили стоять у окна и увеличивать громкость звучания телевизора. И еще — не расхаживать по паркету в каблуках, чтобы стук не привлек внимание любопытных.

Документы из черной папки с серебряным крестом Константин с разрешения вдовы забрал с собой, намереваясь просмотреть в офисе. Рокотов и Джулия отныне не беспокоились о безопасности Людмилы: здесь ее не найдут даже самые опытные ищейки.

Когда Костик и Джулия ушли, Людмила приготовила кофе и открыла холодильник. Он был забит продуктами. Ясно, что от голода и жажды она не умрет.

Найдя в стенном шкафчике блок «Кента–восьмерки», вдова закурила, отпила кофе и задумалась. Но мысли оказались настолько тяжелыми, что она решила отвлечься и посмотреть телевизор.

Случайно или нет, но судьба снова подарила ей возможность увидеть живого мужа. Точнее — запись его выступления на ток–шоу, где он сцепился с Арнольдом Критским по поводу чудотворной иконы Софийской Божией Матери.

Людмила смотрела на Грегора, и слезы текли по ее щекам. Чем больше она вслушивалась в диалог Ангулеса с наглым Критским, тем сильнее крепло в ней желание раскрыть тайну смерти мужа.

Интуиция ей подсказывала, что такой отвратительный тип, как Арнольд Критский, запросто может оказаться причастным к смерти Грегора.

Людмила вспомнила, что последнее время муж держал на столе книгу об иконах: толстый том, с множеством цветных иллюстраций, в дорогом «супере» и роскошном переплете. Грегор придавал этой книге особое значение.

«Надо начать с малого, — решила Людмила. — Попрошу‑ка я Джулию раздобыть эту книгу».

На следующее утро Костик и Джулия вернулись к вдове на Верхнюю Красносельскую.

Людмила встретила их с черными кругами под главами — верный признак бессонницы…

Рокотов бродил по квартире, пока Джулия открывала многочисленные пакеты и передавала Людмиле вещи, без которых женщине не обойтись. Теперь она могла переодеться и заняться своей внешностью. Но перед этим Костик предложил обсудить несколько важных вопросов.

Все трое расположились на огромной кухне тети Саломеи, за чашечками ароматного кофе, приготовленного хозяйкой. Рокотов отметил, что кофе сварен но греческому рецепту, явно унаследованному от Грегора. Впрочем, судя по бумагам, найденным в черной папке, вдове достался в наследство не только рецепт приготовления дивного кофе.

Разложив бумаги на столе, он сообщил:

— Я просидел над документами почти всю ночь. Искал какие‑то зацепки.

Что вы имеете в виду? — поинтересовалась Людмила.

Я говорю о тех зацепках, которые дадут ответ: зачем неизвестные негодяи лишили жизни вашего мужа, а затем принялась за вас?

Ответ есть, — уверенно бросила Людмила. К ней постепенно возвращалось ее привычное самообладание. — Им нужны документы из этой папки. — Она ткнула пальцем в серебряный крест.

Все не так просто, — нахмурился Рокотов. — Я не нашел ничего, что навело бы нас на след. Зато мне попался на глаза список документов, составленный вашим мужем, Людмила. Взгляните.

Он положил на стол листок бумаги. Людмила и Джулия сдвинули головы, внимательно читая отпечатанный текст. Напротив одного из документов стоял красный крестик.

Отметка моя, — ответил детектив на недоуменный взгляд Людмилы. — Это единственный документ, которого в папке не хватает.

Вероятно, именно его и забрал тот тип, который сумел удрать, — предположила Джулия. — Ну тот, на мотоцикле…

Я тоже так думаю, — согласился Константин.

Среди оставшихся документов самыми интересными показались два.

Первый — книга, написанная от руки по–старославянски. Ее пока отложили в сторону.

Второй — список драгоценностей, которые Грегор привез Людмиле из Лондона. Будучи человеком педантичным, Ангулес не забыл и такую мелочь.

Я уверена, что именно эти драгоценности и были украдены в моем доме, — нахмурилась Людмила. — Домработница Глаша перед своей жуткой смертью рассказала, что по всему дому валялись пустые коробочки из‑под ювелирных изделий.

А вдруг это не те драгоценности, что в списке, а другие? — задала вопрос Джулия. — Убийца и грабитель мог вскрыть ваш сейф. У вас ведь есть сейф в доме?

Как у всякой порядочной семьи, — подтвердила Людмила и хитро улыбнулась, — Но дело в том, что его никто и никогда не сумеет найти.

Так не бывает, — возразил Константин. — Любой сейф можно найти и тем более — вскрыть.

Это сказано не про наш сейф, — веско произнесла Людмила. — Наш нельзя вскрыть, потому что нельзя найти. Его не найдут, даже если взорвут дом динамитом, а потом переберут по камешку.

Наступила пауза, которую прервал Рокотов.

Что ж, это даже здорово, что у вас такой сейф, что ограничивает круг поисков. Значит, нам нужно искать только то, что значится в списке. Вооружившись этим списком, мы — я и Джулия — обойдем те места, где торгуют краденым. Судя по списку, вещицы стоят сумасшедшие деньги, да еще и сделаны на заказ. Тем легче будет найти их.

Перед тем как Костик и Джулия покинули конспиративную квартиру, Людмила попросила Джулию приобрести для нее книгу об иконах.

Это нетрудно, — сказала она. — Ведь вы будете посещать антикварные и ювелирные магазины, а там такие издания — не редкость.

Джулия согласилась. В душе она жалела вдову. Джулия решила, что Людмилу потянуло к Богу после потери любимого мужа.

Скупщик краденого — особая специальность в воровском мире. Себя к ворам не причисляет и даже посматривает свысока на собратьев по ремеслу. Свое «дело» считает чистым и надежным. В случае обыска и изъятия краденого всегда может сослаться на «незнакомого мужчину среднего роста с рыжей бородой», который принес на продажу «кольцо покойной бабушки». Скупщик краденого даст «точное» описание этого человека, подпишет все необходимые протоколы. Он всячески будет способствовать милиции, убеждать органы, что целиком находится на их стороне и сам пал жертвой проходимца, который, к его удивлению, это кольцо украл.

Скупщики краденого никогда не работают «бригадами». Их «дело» — слишком тонкое и индивидуальное. Каждый из них открыто ненавидит другого барыгу, люто завидуя, когда тому приносят украденную вещицу и отдают за бесценок. Но при этом никто ни при каких условиях не сдаст коллегу. Потому что он — «свой» и при случае всегда поможет толкнуть товар, припрятать краденое или же посоветует, где найти покупателя, который назначит «настоящую» цену за краденое.

Сам барыга никогда не опустится до банального воровства, кражи или ограбления. Пусть даже нет для этого никаких препятствий, например, квартира, набитая дорогими вещами, стоит, открытая настежь, а ее хозяева уехали далеко и надолго. Барыга предпочтет нанять для кражи других. В его понятиях — лучше стать наводчиком, чем самому замараться в воровстве. Украсть — означает посадить жирное черное пятно на репутации «делового человека».

Поэтому искать перекупщиков–барыг лучше всего в местах открытых, вроде магазинчиков, торгующих антиквариатом и ювелиркой в центре города. Здесь на витрине для вида разложены малоценные безделушки. Но если вы найдете общий язык с хозяином заведения, вас проведут в тайные закрома, где покажут такие чудесные вещицы, что рука сама полезет в карман за деньгами. Главное — никогда не задавать вопросов о происхождении этих вещиц. Нынешний хозяин брюликов моментально заподозрит неладное. И тогда считайте, что вам крупно повезло, если вы сумели выбраться из магазинчика целым и невредимым. Как правило, любопытных выносят темной ночью ногами вперед и сбрасывают в ближайший канализационный люк.

Поиски драгоценностей Людмилы Рокотов начал со Старого Арбата. Понимая, что никто ничего ему не расскажет «просто так», Константин поговорил со знакомым мошенником по кличке Зюка. Зюка «толкал» фальшивое серебро и золото на московских вокзалах, преимущественно — тугодумным хохлам, которые, подзаработав на московских стройках, торопились перевести рубли в драгметаллы.

Зюка знал всех барыг, но никто из них не знал, что он является осведомителем милиции, ФСБ, а заодно — детективного агентства «Барс», от которых в совокупности имел больше денег, чем от рискованной торговли фальшивым «рыжьем».

Рокотов обходил лавочку за лавочкой. Некоторое время он толкался около прилавка, затем привлекал внимание продавца пустяковым вопросом, а потом между прочим, шепотом, просил свести с хозяином.

Константину в этот день явно не везло. Он обошел уже пять магазинчиков, где торговали ювелиркой и ценным старьем. Но везде его ждал облом. Хозяин либо отсутствовал, либо недавно сменился, и до Зюки эти новости еще не дошли. С новыми владельцами магазинов Костик не связывался, поскольку о них ничего не знал.

Перед тем как зайти в шестой магазин, Рокотов остановился у тележки, с которой торговали подозрительного вида хот–догами. Константин купил пакетик чипсов и остановился около афишной тумбы, сосредоточенно открывая пакетик и одновременно разглядывая имена на афишах.

На самом деле его не интересовали выступления неизвестных певцов и гастроли латиноамериканских стрип–шоу. Рокотов скосил глаз и заметил, что вертлявый парень, который следил за ним, уже тут как тут. Он заметил за собой слежку, когда выходил из третьего магазинчика. Воровская почта Старого Арбата сработала моментально. Кто‑то из хозяев уже передал по цепочке, что некто интересуется ворованым. В принципе, Константин ожидал такого поворота, и он ему был на руку. Теперь главное — не потерять эту самую руку, а с ней заодно — и голову.

Преследователь стоял слева от Рокотова, на расстоянии полутора десятков метров и нервно курил. Заметив, что Константин направился к входу в магазинчик, курильщик суетливо бросил окурок на мостовую и прошмыгнул в дверь перед самым носом Рокотова.

Интерьер магазина точно копировал интерьеры предыдущих заведений, где уже побывал сыщик: потемневшие от времени картины неизвестных мастеров на стенах, тут и там — потрескавшиеся мраморные статуи и бронзовые бюсты. Множество подсвечников, этажерок, полочек и еще груды другого старинного имущества, названия которого Рокотов не знал. Да и времени у него на разглядывание не было. Он ощущал спиной, как напрягся тип, который перед ним ворвался в магазин. Сейчас он стоял позади Рокотова, около двери, делая вид, что рассматривает китайскую вазу.

Константин вальяжно подошел к прилавку и потребовал хозяина. Терять ему уже было нечего.

Человек за прилавком — лысый коренастый мужчина в возрасте, но еще крепкий с виду — взглянул сыщику прямо в глаза. Рокотов понял, что это и есть хозяин и разговор с ним будет нелегкий. Он мысленно пожалел, что, отправляясь на задание «под прикрытием», оставил дома пистолет и документы, Приходилось рассчитывать на собственную ловкость и изворотливость.

— Я и есть хозяин, — медленно произнес лысый, подозрительно разглядывая Константина. — Что угодно?

Я хотел бы приобрести для подружки ювелирную вещицу, — так же медленно произнес Рокотов» Он спиной чувствовал, как напрягся тип у дверей.

И что же это за вещица? — с иронией поинтересовался хозяин.

Сыщик немедленно описал по памяти одну из украденных драгоценностей Людмилы. На лице барыги не дрогнул ни один мускул. Он задумался, потом широко улыбнулся.

Это надо же, как вам повезло! — еле сдерживая ехидный смех, произнес хозяин. — Именно сегодня мне такую и принесли. То‑то рада будет ваша подружка! Ступайте за мной.

Это куда еще? — насторожился Рокотов.

Стоящий товар я на прилавке не держу, — пояснил барыга, поднимая доску и пропуская сыщика за стойку. — Надо спуститься в подвальное помещение, к металлическому шкафу, — с издевкой добавил он, разглядывая напрягшееся лицо Константина: — Ведь дорогая, того и гляди сопрут. Сами Знаете — живем среди воров, спасу от них нет.

И рассмеялся так, что у Рокотова мурашки по спине побежали.

Спускаясь в подвал по крутой каменной лестнице, детектив услышал, как за его спиной что‑то щелкнуло. Он догадался, что его преследователь закрыл дверь на задвижку. И еще, очевидно, не забыл перевернуть табличку с надписью «Технический перерыв». Константин вздохнул, приготовился к неизбежному и, вслед за хозяином пригнувшись, вошел в подвал через низенький дверной проем.

В подвале ему был уготован «теплый» прием. Не успел он войти, как тут же был оглушен ударом по голове.

В себя Константин пришел через несколько минут. Он очнулся, сидя на стуле, когда ему прямо в лицо выплеснули ведро грязной воды, оставшейся после мытья полов.

Рокотов со стоном схватился за голову. В затылке трещало, перед глазами плыли круги. Константин посмотрел на ладонь. Крови не было — значит, череп не поврежден. Теперь надо бы осмотреться.

Очень старый подвал, в котором хранили свои припасы обитатели дома лет двести назад, был превращен в обычный склад. Под потолком одиноко висела пыльная лампочка. Стены заставлены древними шкафами и полками. Углы завалены мешками с непонятным содержимым. До самого потолка возвышались колонны деревянных ящиков. Было очень грязно и пахло кошками. Рокотов закашлялся.

— Что, не нравится, когда воняет? — участливо поинтересовался кто‑то, стоявший прямо перед ним. — Ничего, скоро тебе будет все равно…

Сыщик поднял голову и увидел ухмыляющуюся физиономию лысого. Рядом с ним топтался тот самый тип, который следил за Константином на улице. Чуть поодаль, за их спинами, маячили еще двое. От удара по голове Рокотов на время потерял способность хорошо видеть, но было ясно: перед ним самое настоящее наркоманское отрепье, прислужники лысого, готовые за дозу удавить и ребенка.

Голос хозяина вернул Константина к действительности.

В карманах у тебя мы ничего не нашли. Но ты все равно — мусор поганый. От тебя ментом за версту несет. Давай выкладывай, что за шум такой вокруг этих камешков?

Каких камешков?

Лысый подмигнул стоявшему справа от него. Тот подпрыгнул к Константину и нанес ему резкий удар в ухо. Рокотов чудом удержался на стуле. В голове зазвенели колокола.

Теперь вспомнил? — поинтересовался лысый.

Вспомнил, — ответил детектив, лихорадочно размышляя, как бы оттянуть время, не дожидаясь, пока его прикончат.

Самый верный способ — заинтересовать собеседника собственной персоной, сказать что‑то такое, что заставит его насторожиться. Сейчас главное — время. Может, лучше сказать правду?

Я — частный детектив, — сообщил Рокотов, морщась от боли. — А эти камушки были украдены в доме Ангулеса.

Лысый изменился в лице так, что это было заметно даже в полутьме подвала.

Ангулеса? Грегора Ангулеса? Грека–антиквара? Того, что убили пару дней назад?

Рокотов не стал отвечать на каждый вопрос, а просто кивнул в знак согласия.

Лысый метался по подвалу, задевая ящики, грязно ругаясь и расталкивая своих подручных. Те тупо следили за ним, ни во что не вникая.

Это что же получается?! —Барыга был вне себя. — Кто‑то пришил лучшего спеца по антикварке в Москве, забрал его брюлики и притаранил мне на продажу? Чтобы меня подставить, что ли? Меня, который никогда оружия в руки‑то не брал? Да что теперь обо мне порядочные люди подумают?!

Лысый сыпал вопросами, не дожидаясь ответов. Видно было, что он очень расстроен — даже не потребовал от детектива доказательств.

Вдруг барыга остановился, посмотрел на Константина. Очевидно, он принял какое‑то решение.

— Сделаем так! — Подручные лысого встрепенулись. — Этого мужика оставим в подвале. Ты, Баяныч, — хозяин ткнул пальцем в преследователя Рокотова, — будешь его охранять, чтоб не смылся. Ножик при тебе? Ну и лады. Если пошевелится — перо ему в бок. Но так, чтоб без шума! И не вздумай ширяться на посту!

Барыга выбежал из подвала, оба подручных устремились вслед за ним. Тот, кого лысый назвал Баянычем, уселся на ящик и полез в карман.

Видно было, что он собирается нарушить приказ начальника. Для Баяныча наступило время принять дозу наркоты. Дрожащими руками он извлек из кармана резиновый жгут и наполненный шприц. Нож с длинным и тонким лезвием оставил на ящике, рядом с собой.

Kонстантин не стал дожидаться, пока перед его глазами пройдут все стадии процесса перекачивания дури из шприца в тело наркомана. Собравшись и стараясь не думать о боли, он бросился на Баяныча.

Тот, на удивление, оказался очень ловким. Выронив шприц, он схватил нож и вскочил. Рокотов замер на месте. Надо было что‑то делать. Баяныч вновь оскалился и приготовился пырнуть сыщика. Ничего человеческого в глазах наркомана, которому помешали принять дозу, уже не оставалось.

Константин не стал прыгать в сторону или пригибаться. Он просто поднял ногу и задержал каблук в нескольких сантиметрах от шприца, валявшегося на каменном полу. Взгляд Баяныча упал на шприц, и глазa его заблестели, враз наполнившись слезами.

Ты чо это, мужик? — хрипло выдавил он. — Ты… это, того! Не делай этого! Стой, как стоишь!

Рокотов еще ниже опустил каблук. Баяныч вскрикнул.

Жалости в тебе нет, мужик! — Наркомана «штормило»: он затрясся и позеленел. — Тебе же все равно помирать через минуту! А кто мне новую дозу купит?

Константина не растрогали слова парня, которого начинало «ломать» буквально на глазах.

Брось ножик, урод, — мирно посоветовал наркоману Константин. — А не то раздавлю твою дозу так, что вместе со стеклом будешь с камней слизывать.

По физиономии Баяныча было видно, что он готов последовать совету Рокотова. Судорожно сглотнув, он прошептал, все так же уставившись на ногу Константина:

— Доза денег стоит… Где я сейчас бабки найду? Лысый приказал тебя, падлу, сторожить. Он мне язык отрежет, если что…

А ты меня отпусти, — предложил Константин, которому уже начинало надоедать изображать цаплю, стоящую на одной ноге. — Я домой пойду, чай пить. А ты — на Арбат, за новой дозой. Расстанемся друзьями! По рукам?

На лице наркомана боролись два чувства: желание уколоться и страх перед гневом лысого.

Воспользовавшись тем, что взгляд наркомана был прикован к полному шприцу, сыщик схватил стул и швырнул в Баяныча. Наркоман отлетел к стене. Рокотов нагнулся, подобрал шприц и бросился на Баяныча, который барахтался в углу, среди мешков и ящиков. Ему хватило секунды, чтобы разобрать, где находится лицо наркомана, и тут же всадить ему в глаз шприц. Константин прижал бьющееся тело к каменному полу, удерживая шприц, наполовину погруженный в глаз. При этом он автоматически нажал большим пальцем на шток. Баяныч разом обмяк.

Одновременно со смертью бедолага получил изрядную дозу наркотика. Так что смерть его была легка и приятна.

Рокотов на секунду замер, прислушиваясь. Это был очень старый подвал, и из‑за толстых стен и дверей ни один звук не выходил наружу. Передохнув, Константин встал, оттолкнув ногой тело.

Осторожно подойдя к двери, подергал за ручку. Заперто.

Он огляделся по сторонам в поисках хоть какого- нибудь оружия. Нож наркомана сломался, когда тот упал, сбитый с ног стулом. Константин подобрал обломок лезвия и сунул в карман.

Открыв один из шкафов, он наткнулся на множество горшков и банок. В другом находились старинные парчовые костюмы. Зато в третьем нашлось то, что нужно: здесь выстроились рядами множество пик и алебард, которых хватило бы на роту стрельцов.

Подхватив одну из алебард, сыщик удостоверился, что с годами она не потеряла остроту.

Затем Рокотов присел на ящик и задумался. Пошарив в карманах, он нашел сигареты и зажигалку, на которые не польстились похитители. Закурив, Константин размышлял, уставившись в потолок и наблюдая за тем, как под кирпичным сводом собирается табачный дым. Простая идея тут же пришла ему в голову.

Загасив окурок, Рокотов бросился к шкафу с костюмами. Оторвав полу кафтана петровских времен, он обернулся в поисках ведра с водой. Будет чем залить пламя.

Слава богу, в синем пластмассовом ведре еще оставалось на треть грязной воды. Сыщик подпалил тряпку зажигалкой и смотрел, как плотная ткань начала тлеть. Затем от нее повалил густой смрадный дым. Константин бросил тряпку на пол, рядом с дверью из подвала, где была щель шириной с полсантиметра, не более. Но и этого хватило, чтобы дым устремился из подвала наружу. Оставалось одно: ждать.

Не прошло и пары минут, как за дверью раздался топот. Дым успел выбраться из подвала, и его заметили лысый с его наркоманской гвардией. Отойдя от двери, Рокотов встал в боевую позицию. Ему приходилось пользоваться самым разным оружием, но алебардой московского стрельца — впервые.

За дверью раздался грохот отодвигаемого засова. Человек, ворвавшийся в подвал, был насквозь пробит метким ударом алебарды. Он схватился за древко и согнулся пополам. Константин налег на алебарду и пригвоздил человека, как букашку, к одному из шкафов. Человек так и остался стоять, в предсмертной агонии наблюдая, как его внутренности вываливаются из живота наружу и расползаются у ног.

Второй на секунду замер, не в силах разглядеть что- нибудь в дыму. Поэтому и не заметил сыщика, вынырнувшего у него за спиной. Обломком лезвия ножа, подобранного на полу, Рокотов чиркнул по горлу наркомана. Тот схватился за шею, отчаянно захрипел и заметался по подвалу, заливая пол кровью.

Что с ним было дальше и сколько минут он еще прожил с перерезанной сонной артерией, Константин так никогда и не узнал.

Он устремился к выходу, догоняя лысого, который пытался выбраться первым. Но ему не удалось это сделать. В отчаянном прыжке, на лестнице, Рокотов схватил его за ноги и рванул к себе. Лысый завалился на спину, хватаясь за гладкие стены, и вместе с сыщиком скатился по лестнице обратно в заполненный дымом подвал.

Рокотов оттащил лысого в дальний угол, где дыма было поменьше. Вылил ему на голову остатки грязной воды из ведра, решив, что сейчас важнее добиться признания, чем тушить начинавшийся пожар.

Лицо барыги посинело, он странно дышал: со свистом, словно ему пробили легкое. Константин знал эти симптомы и понял, что надо торопиться.

Кто принес алмазы? — закричал Рокотов. Едкий дым попал ему в горло, и он зашелся кашлем. — Говори, кто? Ты все равно не жилец…

Лысый и так это понимал. Застарелая болезнь сердца дала о себе знать тогда, когда он этого не ждал. Но ненависть не отступала.

Пошел ты… — начал было барыга, закашлявшись. От напряжения из носа хлынула кровь, но лысый не сдавался: — Ты думаешь, ты — самый умный? Да таких, как ты, щенок, я пачками на тот свет отправлял!

Слушай, наследник Фаберже! — Константину было не до церемоний. — Хочешь помереть спокойно — отвечай на мой вопрос. А не то ведь я тебе могу такую крестную муку сотворить, предсмертную, что на том свете тебя не признают родные папа с мамой! Колись, король подсвечников!

Я своих никогда не сдавал, — продолжал хорохориться барыга, отплевываясь кровавой слюной и едва удерживаясь руками за стену, чтобы не соскользнуть на пол. — Чтоб я сдох!

Насчет этого ты не беспокойся! — утешил его Константин. Едкий дым мешал дышать. Он понял, что надо торопиться. — А что ж ты не спрашиваешь, кто меня на тебя вывел?

Лысый встрепенулся. Он поднял мутнеющие глаза на Константина. Тот почувствовал, что находится на правильном пути. Конечно, умирающих обманывать нехорошо, но этот тип сам собирался отправить его в ад четверть часа назад.

— Ага! Начинаешь соображать! Тебя самого топят, а ты, значит — верный друг, никого не сдашь! Придется тебе отходить не отомщенным.

Последние слова Константина образумили умирающего. Желание напоследок отомстить за предательство оказалось сильнее блатной солидарности.

Едва шевеля посиневшими губами, барыга назвал Константину адрес и имя посредника. Захрипев, он задергался, на губах появилась серая пена, лицо превратилось в сплошную багрово–лиловую маску. Еще мгновение — и он растянулся на полу недвижим.

Сыщику оставалось одно: смываться. Пока вокруг подвала не соберется весь личный состав МЧС. Поднявшись по лестнице, он выскочил в магазин. Здесь дыма было пока еще немного. Отодвинув задвижку, Константин вынырнул наружу и поторопился смешаться с прогуливавшимся по Арбату народом.

Джулия сдержала слово. Не прошло и нескольких часов — и в руках Людмилы оказался толстый том под названием «Антология чудотворных икон, полная и завершенная». Вдова понятия не имела, что в книге так заинтересовало покойного мужа, и поэтому читала все подряд. Вступление произвело на нее сильное впечатление.

«Здесь, в этой значимой для каждого православного книге, мы будем говорить об иконах, прославившихся своей чудотворной силой по всей России.

Есть много книг, подробно описывающих чудотворные иконы, чудеса, от них происходящие, а также рассказывающих их истории. Но, к сожалению, книги эти либо очень выборочны, либо повествуют» об иконах, которые утрачены безвозвратно. Целью данной работы является собрать в один список информацию о чудотворных иконах, существующих и чудотворящих по сей день.

Мы ни в коей мере не претендуем на полноту этого списка, но надеемся, что с Божией — и вашей — помощью мы сделаем этот список как можно более обширным. Испытав на себе реальное действие молитвы перед настоящей чудотворной иконой, мы хотим поделиться со всеми этим чудом и помочь вам найти это чудо для себя.

С первых лет утверждения христианства на Руси православный народ наш благоговейно чтит Божию Матерь. В Ее честь воздвигались многие храмы и монастыри, к Ней обращался русский православный человек с глубоким молитвенным словом во всех скорбных житейских и духовных обстоятельствах. Скоропомощницей, Заступницей, Ходатаицей называет Ее наш народ. Через святые иконы — проводники благодати Божией — Царица Небесная подает скорбящим печальным утешение, обидимым — заступление, болящим — исцеление, бедствующим — скорую помощь.

Святые Ее иконы именуются «Всех скорбящих Радость», «Утоли моя печали», «Скоропослушница», «Взыскание погибших», «Споручница грешных», «Нечаянная Радость»… Через многие чудотворные иконы Богоматери Русскую землю освятила особая божественная благодать. Предстательством Божией матери через них совершались многие чудесные избавления земли нашей от нашествия многих врагов.

Матерь Божия подобна солнцу, освещает и согревает нас лучами Своей любви и оживотворяет наши души данною Ей от Бога благодатью.

Многие чудотворные иконы Ее получили наименования градов земли Русской, где прославились они чудотворениями и милостями: Владимирская, Казанская, Тихвинская, Курская, Смоленская… В ряду таких чудотворных икон–святынь всероссийских почитается нашим народом и чудотворная икона Божией Матери, именуемая Софийской».

Дойдя до этого места, Людмила вспомнила вчерашний повтор телевизионного ток–шоу. Ведь там речь шла именно об этой иконе! Вдова испытала острое чувство охотника, напавшего на след. Она продолжила чтение.

«Всякая икона для верующего православного человека — окно в Царствие Божие. Если же говорить об иконе древней, тем более об иконе, почитаемой как чудотворной, об иконе, прожившей не одно столетие, то можно сказать, что она еще и окно в глубокое историческое, национальное прошлое, окно в глубокое национальное былое.

Чудотворная икона Божией Матери Софийской — одна из немногих таких икон. Точное ее местонахождение сегодня неизвестно. Но она есть, она существует, она вечна, как вечна вера наша Православная! Сам факт, что древняя икона уцелела, пережив многие великие лихолетья, воистину чудесен. Множество раз сгорали дотла города русские, а икона–святыня, пребывающая на Руси уже какое столетие, осталась невредимой и, затаившись от промысла врагов, лелеющих мысль изничтожить последнюю надежду русского народа, ждет своего часа. И явится она тогда глазам людским, душам людским, истомленным пороком и невежеством, измученным лихолетьем перемен, униженным иноземцами да предателями.

И будет чудо!

Таинственна и глубока древность сей святой иконы, и нет нынче возможности заглянуть в нее на полную глубину.

С Богом!»

Получив копию списка драгоценностей вдовы, Джулия не теряла времени даром.

Последовав примеру Костика, она постаралась запомнить все пункты списка наизусть: описание внешнего вида ювелирных изделий, вес в каратах, пробы золота и так далее. Помощница детектива отлично понимала, что не годится ходить по местам скупки краденого с таким опасным документом.

По договоренности с Константином она направилась на Измайловский вернисаж — место шумное и бестолковое. Но это место славилось также тем, что здесь можно было приобрести абсолютно все, причем за разумную цену: от изумрудного колье царицы Екатерины (поддельного, разумеется) до последней модели дорогущих швейцарских часов «Филип Патек» (самых настоящих, но ворованых). Продавцами выступали подставные лица, нанятые самими ворами либо перекупщиками.

Крайне редко кого‑нибудь заметала милиция за сбыт краденого. Причина проста: вся милиция здесь была своя и своих не трогала. В обмен на такое отношение местные авторитеты обеспечивали железный порядок на вверенной им территории, моментально разбираясь с пьяницами, хулиганами и мелкой дворовой шпаной, промышлявшей кражей портмоне у зазевавшихся посетителей.

Основной контингент покупателей составляли иностранные туристы и приезжие из других городов. Иностранцы, наслышавшись о вернисаже от друзей и коллег, уже побывавших в России, спешили посетить Измайлово в надежде приобрести по дешевке действительно ценную вещь. Они уезжали с покупками, безумно счастливые, что удалось добыть редкость. Мало кто из них догадывался, что им всучили туфту подделку, причем грубо сработанную.

Другое дело — отечественный покупатель. Частыми гостями здесь были перекупщики из других городов: владельцы антикварных магазинов, коллекционеры, даже представители провинциальных музеев. С ними приходилось быть настороже, потому что многие из покупателей сами могли обставить любого из продавцов: расплатиться фальшивыми деньгами, при осмотре товара незаметно подменить его, а то и просто украсть вещь в искусно организованной потасовке. Для этого нанимался пяток пацанов в ближайших дворах. За небольшую сумму они с радостью брались изобразить драку, а заказчик под шумок смывался с приглянувшимся товаром.

Короче, Измайловский вернисаж представлял собой один большой механизм взаимного обмана. Но тем не менее здесь частенько продавали подлинные вещи, взятые с дела. Случалось это тогда, когда вор был малоопытен и желал немедленно толкнуть украденное за любую цену.

Настоящих профессионалов было немного. Подавляющее большинство составляли спивающиеся типы, крадущие, иконы у старушек, чтобы обменять их на бутылку.

Рокотов специально направил Джулию сюда. Он не хотел, чтобы она, человек в детективном деле малоопытный, случайно попала в лапы профессиональным преступникам; Хотя Костик был уверен в том, что она‑то сумеет избавиться от любого противника. Но, как говорится, «береженого Бог бережет».

Уже больше часа Джулия бродила между бесконечными рядами торговцев всевозможным товаром. Она успела изучить лица большинства из них и поняла, что едва ли эти люди станут заниматься перепродажей драгоценностей, чья стоимость превышает стоимость всего продаваемого здесь товара. Эти разве что могли бы толкнуть подержанное меховое манто, облезлые подсвечники да пару дуэльных кремниевых пистолетов со сломанными курками.

Джулия мысленно ругалась с Костиком. Она начала понимать, почему он отправил ее именно сюда, а не на Старый Арбат. Ясен день — Костик знал, что делал. До каких же пор он будет жалеть ее и держать за дурочку?

Джулия негодовала и не скрывала раздражения. Когда кто‑то поинтересовался, который час, она что- то буркнула в ответ и прошла дальше. Тот, кто задавал вопрос, с изумлением взглянул ей вслед, затем насторожился и замер.

Это был совсем простой с виду парень, одетый нарочито неприметно, во все темное, да еще кепку напялил на самые глаза. Но, судя по его глазам, шныряющим туда–сюда, и рукам, которые то и дело нервно сжимались, он пришел в Измайлово по делу. Что это было за дело, так никто никогда и не узнал.

Приметив Джулию, парень мгновенно поменял свои планы. Сейчас он походил на собаку, взявшую след. Он «сделал стойку», развернулся и пошел вслед за молодой женщиной, стараясь не попадаться ей на глаза. Это было не трудно. Между торговых рядов бродили толпы людей, среди которых легко можно затеряться.

Парень искоса поглядывал на Джулию, но не с тем выражением, с которым каждый мужчина смотрит на красивую женщину. В его взглядах была смесь растерянности, неуверенности и растущей злобы. Парень ждал, когда Джулия остановится, чтобы подобраться поближе.

Джулия задержалась у большой клетки с парой волнистых попугайчиков. Позолоченная клетка походила на птичий дворец. В ней было все, вплоть до изящных веток самшита и эвкалипта, чтобы птичкам было удобно сидеть, и миниатюрной копии рыцарского замка, где можно свить гнездо и выводить птенцов.

Джулия увидела клетку и вспомнила, что в ее нью- йоркском доме есть почти такая же и в ней тоже живет пара попугайчиков. Она и Савушка проводили у этой клетки долгие часы, наблюдая за хлопотливой жизнью веселых птичек.

К горлу Джулии подкатил комок.

Истосковавшийся продавец встрепенулся:

— Мадам желает приобрести пернатых или клетку?

Мадам думает, — нехотя бросила Джулия.

А тут и думать нечего! — засуетился продавец, обегая клетку и встав рядом с Джулией. — Берите клетку. А птичек я, так и быть, отдам в качестве подарка от фирмы.

Джулия рассмеялась. Вся «фирма» — это единственный продавец: опустившийся мужчина с явными признаками алкоголизма на опухшей физиономии.

Что вас так веселит? — насторожился он.

Птичек жалко, — весело ответила Джулия.

И теперь уже рассмеялись оба — она и продавец.

Джулия не видела, как изменилось лицо парня в кепке, когда она произнесла несколько слов. Лицо его словно почернело, глаза сузились. Парень явно раздумывал, что делать и не отводил глаз от Джулии.

В это время мимо него пробегал мальчишка лет двенадцати. Парень, поймав пацана за воротник куртки, процедил сквозь зубы:

— Хочешь полтинник срубить?

А то! — живо откликнулся мальчишка.

Тогда живо беги до контейнеров, там спроси Мамалыгу. Знаешь такого?

Мальчишка съежился и тихо произнес:

— А кто ж его не знает? Он полрынка держит…

Добро. Тогда давай за Мамалыгой. Скажи ему, что Окунь ждет там, где птицами торговля.

Мальчишке не пришлось повторять дважды. Как только Окунь отпустил его воротник, он тут же исчез, затерявшись между покупателями.

Окунь хорошо знал свое дело. Чтобы задержать Джулию до прихода Мамалыги, он приблизился к продавцу птиц и включился в беседу:

— А вот и у меня такие же птички живут! Но заскучали что‑то… И чего им не хватает?

Им клетки хорошей не хватает, — со знанием дела заметил продавец. — Покупайте, молодой человек, задешево отдам.

Не–а, — протянул парень, с деланным восхищением разглядывая Джулию. — Вон у тебя какая покупательница. Может, ей клетка больше нравится. Вы любите птиц, девушка?

Слово за слово начался длинный и бестолковый разговор: с анекдотами, сигаретами и даже пивом, которое нашлось у того же продавца.

Джулии было легко и свободно в компании простых людей, которым она ничем не обязана. Она даже подумала: не поинтересоваться ли у них насчет драгоценностей? Но что‑то ее удержало. Что именно, она сначала и не поняла. Только затем сообразила, что ее насторожил странный взгляд парня, устремленный поверх ее головы.

Улучив момент, Джулия обернулась. Она увидела, как сквозь толпу, словно эскадра боевых катеров, пробивается группа здоровенных парней. Группа рассекала толпу, двигаясь сосредоточенно в одном направлении. Прямо на Джулию.

Она посмотрела на парня в кепке. И поняла, что не ошиблась. На лице Окуня блуждала зловещая улыбочка. Он оскалился, сверкнув парой металлических зубов, попытался что‑то сказать, но Джулия не стала его слушать.

Она схватила клетку с птицами и бросила парню прямо в руки. Тот инстинктивно схватил ее. Джулия тут же нанесла ему удар носком сапога в промежность. Окунь взвыл так, что вороны на куполах церкви разом взлетели и загалдели.

Джулия дернула за край столик, принадлежащий продавцу, торговавшему разноцветными стеклянными шариками. Не успел он и глазом моргнуть, как весь его товар раскатился по асфальту, под ноги приближавшимся парням.

Дальнейшие события напоминали цирк на льду.

Парни были большие и накачанные, но даже самый сильный человек с трудом удержался бы на ногах, окажись у него под подошвой горсть стеклянных шариков. Первый не удержался на ногах, завалился на бок. Он инстинктивно схватился за руку другого парня, и оба с проклятиями полетели наземь. Часть нападавших бросилась к Джулии, но тут же оказалась на земле. Вокруг творилось что‑то невообразимое. Множество людей падало на землю, разбивая лбы, носы и колени.

Джулия поняла, что пора исчезнуть, причем как можно быстрее. Оглянувшись, она увидела ряд металлических контейнеров, в которых косоглазые торговцы из стран Юго–Восточной Азии торговали одеждой, сшитой в подпольных мастерских.

Джулия бросилась к контейнерам, стараясь не наступать на чертовы шарики и расшвыривая в стороны столы с товаром измайловских торгашей. Паника и шум усилились. Теперь вся ярмарка орала и бегала.

Окунь первым пришел в себя. Он помог встать самому грузному из парней, одновременно возбужденно тыкая пальцем в сторону контейнеров.

Там она, эта сука! Точно говорю, Мамалыга! Век воли не видать!

Мамалыга с трудом встал, отдуваясь и отфыркиваясь.

Ну, если не она… Тогда сам за весь этот базар ответишь. — Кавказец Мамалыга был в плохом настроении из‑за того, что поскользнулся на шарике, упал и потерял авторитет в глазах подручных.

Точно говорю! — неистовствовал Окунь, прыгая рядом. — Это она! Эта сучка замочила троих наших в прошлом году! Точно говорю! Я тогда в машине сидел, когда она им за гаражом кишки выпускала! Я ее только со спины видел, но по голосу сразу узнал!

Собравшиеся вокруг Мамалыги парни уже встали и теперь ждали приказаний, преданно глядя на главаря.

Все — за ней! — бросил Мамалыга.

Повторять не пришлось. Парни взревели и бросились в атаку.

Оказавшись среди моря контейнеров, Джулия на мгновение растерялась. Здесь все лучше организовано, чем на вернисаже. Продавцы прятались в металлических контейнерах, а покупатели бродили снаружи, прицениваясь к тряпкам. Пока Джулия решала, что делать, из‑за угла вынырнул один из подручных Мамалыги.

Джулия увидела узенький зазор между контейнерами и нырнула туда. Здесь она остановилась, уперлась руками и ногами в металлические стенки и поднялась по ним примерно на метр над землей.

Когда преследователь нырнул вслед за ней в проем между контейнерами, Джулия, упершись руками в стенки, согнула ноги в коленях, подняла их и нанесла противнику удар каблуками в лицо. Мощный удар отбросил парня далеко назад. Широко раскинув руки, он упал, впечатавшись затылком в асфальт.

Джулия не торопилась оказать ему первую помощь. Опустившись на землю, она перепрыгнула через неподвижное тело и помчалась дальше. Туда, где, по ее расчетам, должно было находиться Черкизовское шоссе.

Сразу добраться до шоссе не получилось. На ее пути встали трое: Мамалыга, Окунь и еще кто‑то. Троица двинулась навстречу молодой женщине с очевидным намерением прикончить ее на месте. Покупатели испуганно разбежались в стороны. Продавцы спешно сбрасывали товар с прилавков и закрывали контейнеры, предчувствуя беду.

Нападавшие были явно не готовы к тому, что хрупкая с виду женщина бросится им навстречу. Этот неожиданный маневр привел их в замешательство. Мамалыга с руганью попытался достать пистолет, как назло застрявший в кармане необъятных штанов. Пока он боролся с карманом, его подручные с яростными криками кинулись к Джулии.

Джулия остановилась и посмотрела на солнце, стоявшее почти в зените. Подняв левую руку над головой, она раскрыла ладонь, словно получая магическую энергию небесного светила, правую руку вытянула перед собой, сжав в кулак. Максимум концентрации воли и чувств — вот что ей было необходимо сейчас, когда жизнь ее висела на волоске.

Вспомнить магическое искусство борьбы.

Вспомнить, что она — близка к Одному из Избранных.

Вспомнить о Савелии и Савушке, о самом дорогом для нее на всем белом свете.

«Чтобы быть первым на Белом свете — надо научиться повелевать силами Черного света», — учил Савелий.

Джулия устремила взгляд прямо в глаза нападавшим. Вот они, рядом. Все трое. Джулия ощутила необыкновенный прилив сил.

«Сверкающий круг Солнца — вот что поможет тому, кто стоит за правое дело. Проси Солнце — и оно дарует тебе силу», — говорил Савелий.

Джулия отвела назад сжатый кулак правой руки и со стоном выбросила вперед, словно пробиваясь сквозь вязкую массу.

Один из нападавших остановился, наткнувшись на невидимую стену. Он замер, широко раскрыв рот, и судорожно вздохнул. Ему показалось, что его грудная клетка разрывается от немыслимого давления, а сердце превратилось в пульсирующий огненный шар чудовищной температуры. Еще мгновение — и парень осел на землю. Он стоял на коленях, упершись руками в грязный асфальт. Его выворачивало наизнанку. Огненный шар испепелял его изнутри. Парень растянулся во весь рост, приклеившись спекшимися внутренностями к грязному асфальту.

Когда он умирал от пожиравшего его внутреннего огня, Окунь испытал перед смертью еще больший шок.

Джулия перевела на него свой пронизывающий взгляд, и он пережил страшное ощущение. Как будто две толстые шершавые змеи заползли в его тело через глазницы и сейчас ползают между кишками.

Окунь вцепился пальцами в живот и пронзительно завизжал. Он хотел разорвать себя пополам и избавиться от этих страшных змей. Змеи замерли на секунду и затем одновременно впились кривыми ядовитыми зубами в печень. Он умер в страшных мучениях, катаясь по земле, молотя ногами по металлическим стенкам контейнеров, за которыми дрожали от страха желтолицые продавцы.

На Мамалыгу Джулия не стала тратить энергию божественного света. Слишком уж недостойным ей показался «контейнерный король». Одним прыжком оказавшись рядом с Мамалыгой, который все еще сражался с застрявшим пистолетом, Джулия схватилась за карман, нащупала пистолет, уперла ствол в мужское достоинство Мамалыги и восемь раз нажала на спуск.

Истекающий кровью авторитет некоторое время стоял, ошеломленный потерей самой дорогой для любого мужчины части тела. Затем молча рухнул на землю, подняв тучи пыли.

Джулия выбежала на дорогу. Ее никто не остановил. Всегда шумный вещевой рынок вмиг разом опустел. Только издалека доносились сирены приближавшихся милицейских машин.

Джулии казалось, что прошло минут двадцать. На самом деле схватка длилась несколько минут.

На дороге ей сказочно повезло. Рядом притормозил мотоцикл. Затянутый в черную кожу байкер приподнял затемненное стекло шлема и приказал:

— Быстро залезай! Опять ты, я вижу, угодила в переделку!

Это был Арамис. К его мотоциклу приблизились еще с десяток двухколесных машин.

Джулия не заставила себя ждать. Через мгновение оба унеслись вдаль, сопровождаемые почетным эскортом московских байкеров.

Глава 7

ЭРОТИЧЕСКОЕ ШОУ И ПОЭЗИЯ

Девочки прибыли, — по–армейски четко доложил дядька.

Какие еще девочки? — с недоумением спросил Иван.

Сегодня четверг. А по четвергам господам всегда привозят девочек. Все оплачено за год вперед, — проинформировал управляющий.

Иван терялся в догадках. Официально дом, в котором они находились, принадлежал немецкому благотворительному Фонду, задачей которого было оказывать материальную помощь российским жертвам нацизма. Но какие‑то девочки никак не могли претендовать на подобную помощь, хотя бы в силу возраста.

Видя его растерянность, хозяйственник дал необходимые разъяснения. Он, естественно, не догадывался, кто остановился в его доме: Иоганн был членом правления Фонда, из Германии поступили инструкции принять приехавших по высшему разряду, и поэтому отставной чекист старался изо всех сил.

Господа из Фонда всегда по вторникам и четвергам девочек приглашают, — сообщил он. Увидев удивленное лицо гостя, испугался, что допустил какую‑то оплошность, и пробасил: — Если вы, господа, не в настроении, то девчонок можно отправить. — И со значением повторил: — Все вперед уплочено.

Только тут до Ивана дошло, о чем речь. Его, по натуре человека асексуального, презиравшего женский пол, ситуация откровенно позабавила:

— Зачем их отправлять? Пусть уж побудут, раз приехали. Где они?

Внизу, у бассейна. — Управляющий с видимым облегчением вздохнул.

Все ясно, — Иван легким кивком отпустил управляющего. — Вы, Григорий Федорович, можете быть свободны.

Тот, радуясь, что все так ладно утряслось, отправился по своим делам. Иван вопросительно посмотрел на Иоганна и Лайна. Последний отрицательно покачал головой:

— Я иду спать. Мне завтра с утра в посольство ехать. Машина будет?

Не волнуйся, Роджер. И машина будет, и все остальное. Даже внеплановые развлечения. Может, все‑таки составишь нам компанию?

Я не люблю разврат, — высокомерно заявил Лайн и отправился в свою комнату.

Он никогда в жизни не изменял жене, в браке с которой состоял уже почти сорок лет. Во–первых, у него не возникала в этом потребность, а во–вторых, он никогда не забывал одну из основных заповедей разведчика — легче всего скомпрометировать человека именно на сексе. Лайн не думал, что в этом доме кто‑то намерен его скомпрометировать. Но все же… Воспитанный в старых добрых пуританских традициях, он с молодости усвоил: стоит только раз податься соблазну, а дальше само покатится, Однако самое главное заключалось в том, что никакого соблазна он не испытывал.

Иоганн, в свою очередь, молча кивнул в знак того, что готов составить компанию Ивану. Они спустились в подвал, оборудованный в том безвкусно–международном стиле, который так обожают «новые русские»: преобладал белый цвет с жутко аляповатой позолоченной лепниной.

Кроме бассейна здесь находились две джакузи, бильярд и даже боулинг. Сам подвал, очевидно, выходил за пределы дома.

«Судя по этой дурацкой роскоши, жертвам нацизма из средств, собранных в Германии Фондом, достается тонкий и пересыхающий ручеек», — с сарказмом подумал Иван, бросив испытующий взгляд на Иоганна, который был, как обычно, невозмутим. Скорее всего, для него приезд девушек не стал неожиданностью, поскольку одна из них, брюнетка с яркой восточной внешностью, чуть заметно улыбнулась ему и приветственно помахала пальчиками.

Иоганн, как и положено членам Совета, был бездетным холостяком. Личная и половая жизнь Иоганна Ивана никак не занимала, и он с интересом принялся рассматривать девушек.

Типичный стандарт фотомодели — около двадцати лет, высокие, стройные, с задорно торчащими грудками и чисто выбритым причинным местом. Совершенно обнаженные девушки стояли парами — всего их было шесть: брюнетка с брюнеткой, блондинка с блондинкой и две огненно рыжих. Тщательно осмотрев девушек, Иван заметил в стороне непонятное существо в коротеньких шортах с огромной копной нечесаных волос. Он подумал было спросить Иоганна, что это за персонаж, но воздержался.

Перед бассейном имелось небольшое возвышение, на которое девушки и прошествовали. Точно напротив в нескольких метрах были заботливо поставлены три удобных мягких кресла. Иоганн и Иван, не сговариваясь, уселись в стоявшие по краям, оставив центральное пустым.

Убедившись, что зрители удобно устроились, существо громко хлопнуло в ладоши и тонким голоском взвизгнуло: «Начали!» Иван заметил в его руках длинный хлыст, как у циркового дрессировщика. Существо щелкнуло им по плиткам пола. Зазвучала музыка, и два прожектора осветили застывших, как восковые фигуры или манекены в витрине, девушек. Через несколько музыкальных тактов застывшие фигуры ожили и начали извиваться в откровенно эротическом танце. Их движения не были заученными механическими движениями профессиональных стриптизерш с приклеенными улыбками. Иван почувствовал в танце нечто дикое, первобытное. Наверное, именно так танцевали первобытные женщины у жаркого костра, призывая к себе мужчин.

Девицы двигались то плавно, то резко, касаясь друг друга грудями и животами, виляя бедрами. Они принимали в танце такие позы, которые показались бы непристойными заядлому посетителю стриптизов. Конечно, девушки изображали страсть, но, по–видимому, что- то в этой игре их самих захватывало и абсолютно раскрепощало. Они с упоением отдавались пляске безудержного вожделения.

«Настоящая вакханалия!» — не без удовольствия подумал Иван. Пожалуй, именно так и танцевали древние молодые гречанки на празднествах, посвященных веселому богу вина и луда Вакху–Дионису.

Вдруг одна из девушек, блондинка с хорошеньким, еще детским личиком и пухлыми губками, поскользнулась, зашаталась, выбившись из ритма, и чуть не упала. Волосатое существо одним прыжком подскочило к ней и хлестнуло ее хлыстом по спине. Она, как ни в чем не бывало, продолжила свой зажигательный танец.

Через несколько минут прожектора погасли, музыка смолкла. А девушки вновь застыли в произвольных зазывающих позах — кто обернулся к зрителю упругой попкой, кто широко раздвинул ноги, откинув голову, кто сел на шпагат.

Существо тонким голоском кокетливо объявило:

— Уважаемые господа! Второе отделение.

Опять зазвучала музыка, на этот раз медленная и томная. Девушки, так и не дождавшись крепких мужских объятий, стали нежно и сладострастно ласкать друг друга. Их руки скользили по телам партнерш, лаская, гладя, пощипывая, губы слились в страстных поцелуях. Они умело и азартно мастурбировали друг друга. До зрителей донеслись стоны и приглушенные выкрики.

Иван с любопытством посмотрел на Иоганна. Тот, тяжело дыша, нагнулся вперед, как бегун на старте. Его одутловатое лицо приобрело кирпично–красный оттенок. Мясистые пальцы впились в подлокотники кресла. Огромный пивной живот, казалось, еще больше набух.

Девушка парами медленно опускались на пол, немного насмешливо поглядывая на зрителей. Иоганн вскочил, на ходу сбрасывая с себя брюки, и буквально одним прыжком преодолел расстояние, отделявшее кресло от возвышения. Существо услужливо подало ему черную кожаную плетку. Та самая брюнетка, которая застенчиво махала пальчиками, подставила ему свою упругую смуглую попку. Иоганн обрушил на девушку буквально град ударов. Бил он с оттяжкой, и на попке, и на спине появились красные полосы. Потом он рывком поставил девушку на колени и резким толчком вошел в нее сзади, дергаясь всем своим огромным телом, как в предсмертных конвульсиях.

Одна из блондинок грациозно улеглась перед брюнеткой, закинув длинные стройные ноги на ее плечи, и та стала страстно обрабатывать девочку языком. Блондинка буквально визжала от восторга, рычал как зверь Иоганн, глухо стонала брюнетка. А одна из рыженьких впилась языком в анальное отверстие Иоганна.

«Все‑таки человек — животное, и довольно грязное, — с некоторой горечью подумал Иван. — Даже лучшие из лучших не способны преодолеть глубоко сидящие звериные инстинкты».

Было бы серьезным преувеличением сказать, что он потрясен увиденным. Такими сильными эмоциями Иван в принципе не обладал. Однако он знал Иоганна как блестящего интеллектуала, выдающегося астрофизика, всю жизнь увлеченного таинственными и нерешенными галактическими проблемами.

«Вот тебе, братец, и загадочный Сириус, и недостижимая Альфа Центавра. Все кончается «черной дырой», — размышлял он, не сразу сообразив, что помимо воли получился непристойный каламбур, на редкость подходящий к месту и действию.

Трое простаивающих без дела девушек вопросительно смотрели на Ивана. Он отрицательно покачал головой. Умница и циник Иван с интересом зафиксировал реакцию отвергнутых — брюнетка и рыжая явно удивились, а в глазах блондинки, похоже, еще не научившейся как следует играть роль современной куртизанки, он прочитал явное облегчение. Это позабавило его и вызвало некоторое любопытство.

Иван подошел к ней, взял сильными и тонкими пальцами ее за подбородок и потянул его вверх.

Тебя как зовут?

Кристина, — еле слышно прошептала девушка. В глазах ее мелькнул испуг.

«Боишься, это уже неплохо», — подумал Иван и приказал:

— Одевайся, я хочу с тобой поговорить.

Девушка повернулась к волосатому существу, которое незаметно для Ивана приблизилось к ним и стояло молча, прихлопывая по полу хлыстом.

Можно? — вопросительно прошелестела она.

Иван с высоты своего роста воззрился на существо:

— Здесь распоряжаюсь я, и тебе положено подчиняться мне, не спрашивая ни у кого разрешения. А это что за пугало огородное?

Это Алекс, наш балетмейстер, — объяснила испуганная Кристина.

Иван медленно повернул свою голову в сторону Алекса и скомандовал:

— Подойди сюда.

Иван презирал женщин, а к «голубым» относился с глубоким отвращением. Алекс робко приблизился. Не говоря ни слова, Иван выдернул из его мягких ручек с наманикюренными пальцами хлыст и сильно ударил его. Алекс взвизгнул, как кошка, которой отдавили лапу, упал на колени и заверещал:

— Только не бейте меня, не сейчас. Я не переношу боли, у меня может случиться болевой шок.

Иван ударил его еще пару раз, потом без видимых усилий оторвал от хлыста рукоятку и бросил на пол.

Убирайся вон и больше никогда не попадайся мне на глаза, ублюдок, — властно произнес Иван.

Казалось, его голосом заговорили многие поколения Голицыных и Нарышкиных, умевшие повелевать смердами.

Алекс прыснул прочь, как испуганный заяц. Краем глаза Иван заметил, что Иоганн уже лежит на спине, а рыженькая своими налитыми, как спелые яблоки, грудами массирует его набухшее мужское достоинство.

«Каждому свое», — не без чувства превосходства подумал Иван.

Девушки из его «команды» с очевидным интересом наблюдали, как он обошелся с Алексом. В их глазах он прочел немую благодарность.

Третье отделение сегодня отменяется, — церемонно объявил Иван, повернул брюнетку и рыженькую в сторону раздевалки, легко шлепнул их по упругим попкам и приказал:

— Вперед!

Девушки послушно и грациозно зашагали в раздевалку. Навстречу им шла уже одетая и немного растерянная Кристина. Вместе с ней Иван поднялся в гостиную, где примерно час назад закончился инструктаж Икса. Лампы под старинными абажурами струили мягкий, ненавязчивый свет. Иван усадил ее в кресло, сам сел напротив и спросил:

— Выпить хочешь?

Она робко кивнула.

Что именно?

~~ Я крепкое не пью, если можно, вина или пива. Иван взял трубку внутреннего телефона и набрал номер.

Григорий Федорович, прикажите подать нам в гостиную две бутылки вина. Какого? — саркастически переспросил Иван. — Не знаю, я же пока не служу у вас в качестве сомелье! Естественно, самого лучшего! Что? — В голосе Ивана одновременно прозвучали раздражение и гнев. — Буфетчица спит?! Разбудите ее, черт возьми. Россия уже почти полтора десятка лет не является государством победившего пролетариата! И проследите, чтобы она со сна не принесла мне две бутылки «Виши» с газом. Повторяю, мне нужна вода без газа! Надеюсь, в ваших погребах означенный напиток в наличии имеется.

Иван бросил трубку и замолчал. Молчала и Кристина, которая не знала, как себя вести и что делать.

«О чем этот лысый и здоровый и притом довольно‑таки злобный дядька хочет со мной поговорить? — думала она. — С ним надо держать ухо востро — вон как он разобрался с гадом Алексом».

Видимо, Григорий Федорович мгновенно разбудил буфетчицу, поскольку не прошло и десяти минут, как заспанная тетка лет сорока вкатила в гостиную сервировочный столик с вином, минеральной водой, двумя бокалами и, вызывающе позевывая, удалилась.

Русский народ безнадежно развращен большевиками: выполняя свои прямые обязанности, за которые им платят жалованье, они продолжают считать, что делают нам одолжение.

Иван произнес эту тираду в пространство и только потом в упор посмотрел на сидящую перед ним девушку. Она вжалась в кресло. От ее уверенности и раскрепощенности, с которой она танцевала на подиуме, не осталось и следа.

Ты русская? — поинтересовался Иван.

Да, — односложно ответила она.

А откуда такое необычное имя?

Не знаю, — пожала плечиками девица, — так родители назвали.

Он налил ей в бокал «Мерло», и она сделала несколько жадных глотков, будто утоляя жажду.

Так ты занимаешься балетом? — поинтересовался Иван.

Куда мне до балета, — с искренним сожалением вздохнула Кристина. — Этот чудила Алекс поставил нам сексуальное шоу, чтобы мы деньги зарабатывали.

Ну и как, получается?

Вы сами видели… Вроде всем нравится, — неуверенно сказала девушка.

Да я не о том, — усмехнулся Иван. — Деньги получается зарабатывать?

Когда как, — уклончиво ответила Кристина, — не голодаем…

Ты из Москвы?

Нет, из Камышина.

А где это? На Урале что ли? — Иван был не силен в российской географии.

Нет. Камышин в Волгоградской области.

На Волге–реке?

Почти. На Волгоградском водохранилище. Летом там купаться здорово.

Родители живы?

Живы. Они в разводе. У отца другая семья. А мать у меня детский врач.

А чего в Москву‑то принесло?

В Камышине работы нет. Учиться дальше можно только в Волгограде, да у меня, — она немножко замялась, — наверное, способностей к учению нет. В Москву поехала, чтобы стать фотомоделью. Но пробиться без знакомств очень трудно.

Дурацкое занятие, — сказал как отрубил Иван.

Я стихи пишу. Хотите послушать? — робко спросила Кристина.

Еще в студенческие годы Иван, задыхаясь от ненависти к «государству пролетариата», которым правил злобный коротышка, до конца своих дней так и не научившийся говорить по–русски без грузинского акцента, потом безграмотный хохол, крестьянин–смерд, остроумно прозванный теткой Ивана «непородистым боровом», и «лично» косноязычный Леонид Ильич, находил отдохновение в истории Римской империи — властители ее были в большинстве своем хотя бы яркими личностями.

Он даже посещал лекции на историческом и филологическом факультетах МГУ в качестве вольного слушателя и давал уроки математики разным лоботрясам, чтобы нанять себе частною преподавателя латинского языка. И, как всегда, добился своего: читал Светония в подлиннике. Его, правда, ненадолго, заворожили торжественные и строгие строки Горация и Катулла. Но поэзию он не понимал и не любил. Как, впрочем, и женщин.

Первый сексуальный опыт Иван пережил достаточно поздно. На филологическом факультете он познакомился с девицей из провинции. Она была невзрачна, но умна, потому смотрела и слушала его с неподдельным восхищением, а он втайне всегда в этом нуждался. Девица почти силком притащила его на какую‑то вечеринку в общежитие на Ленинских горах. Когда как- то незаметно они остались вдвоем, она лихо расправилась с его девственностью, проделав все необходимое с завидным умением. Филологиня устроилась на нем сверху и попрыгала минуты три, после чего он кончил и тотчас засобирался домой.

Ничего подобного тому, что описывалось в многочисленных книгах, им прочитанных, Иван не ощутил. И сходя из своей железной логики пришел к выводу, что до большевиков еще была какая‑то страсть, а теперь и ее они убили, как истребили всю аристократию и вообще духовную элиту. С тех давних пор женщины его практически не интересовали.

Так почитать вам стихи или не надо? — робко переспросила Кристина, не понимая, почему он молчит.

Ситуация забавляла Ивана все больше и больше. Его пресыщенная натура наслаждалась полной и окончательной абсурдностью происходящего. Он — один из пяти реальных повелителей мира — готов потратить свое драгоценное время на слушание стихов какой‑то юной потаскушки. Такой великолепный абсурд возможен только в России!

Читай, — милостиво разрешил Иван.

Кристина подняла голову, распрямилась и прочла:

Вечер плавно перетек в ночь,

Я в метро от суеты еду прочь.

И чужие лица мне родней,

Было множество таких ночей.

Отчего ж, как никогда, светло,

Как во сне или в хорошем кино?

Просто стало свободней дышать —

Я смогла все, что хотела, сказать.

Кристина вопросительно посмотрела на своего единственного слушателя. Иван, который когда‑то внимательно проштудировал каббалу и множество работ по магической силе цифр и слов, задумался над первой строкой: «Вечер плавно перетек в ночь». А у него сегодня вечер никак не закончится, и уж «плавным» его при всем желании не назовешь. Чистое совпадение или знак? Пусть еще почитает.

Можно еще? — Кристине явно хотелось, чтобы стихи ему понравились.

Читай, — согласился Иван.

Холодный лунный свет залил мои зрачки.

Они окаменели и потухли.

Опутали сетями паучки

Мою истерзанную от раздумий душу.

Кричу тебе. Но голос мой немеет.

Серебряная пыль мешает мне дышать.

Как оказалось — жить я не умею

И не умею даже выживать…

«Откуда ей известно о роли Луны и символике паука в древних эзотерических трактатах? И эта «серебряная пыль» — чисто космический символ… Может, она — медиум? Надо проверить», — не говоря ни слова, подумал Иван.

Ободренная его молчанием, Кристина вошла во вкус.

А теперь о любви, — объявила она, не заметив, что Иван скривился.

Опять. Опять ты появился.

Опять запутал мысли мне.

Как снег на голову свалился,

И снова я как в дивном сне.

Ты для меня — смертельный яд.

Моя живительная влага!

Один лишь твой влюбленный взгляд —

И ничего уже не надо.

Ты боль моя, я вся горю,

Горю, лишь только прикасаюсь к тебе слегка. Люблю тебя, тебя люблю,

Люблю до слез и в этом каюсь.

Я каюсь в том, что не могу Тебя забыть —

Твои глаза и тихий шепот…

К тебе, как к солнцу, я лечу,

Забыв про свой печальный опыт.

А может, уж пора остыть От этой страсти безрассудной?

Забыть его, себя простить,

Отдаться власти жизни блудной?

Ну нет уж, он теперь со мной!

Он — мой, а я — его Джульетта. Любовь задаст вопрос немой И будет робко ждать ответа.

За чувства глупые винить Не устают чужие люди.

Им не дано вот так любить И никогда дано не будет!

И даже если целый мир Меня отринет и осудит,

Из‑за тебя я все стерплю Я усмехнусь и будь, что будет.[2]

Иван зевнул во весь рот. «Бабские слезы и слюни», — с неприязнью подумал он. Достоинства поэтические Иван оценить не мог и не намеревался этого делать, но сидевшие в нем локаторы ловца душ человеческих уловили в прозвучавших строчках страсть, извечную русскую тоску и невозможность выхода. И потом эти эзотерические символы в ее стихах…

Кристина покорно ждала приговора:

Вам не понравилось?

Скорее да, чем нет. Но я плохо разбираюсь в поэзии, — признался Иван.

Пытаясь сообразить, что стоит за этим уклончивым ответом, девушка посмотрела на него широко раскрытыми глазами. Он, прошедший школу гипноза у старейших африканских колдунов, служителей тайного культа вуду, своим пронизывающим взглядом заглянул в душу Кристины.

Там было пусто, холодно и одиноко.

Твои стихи где‑нибудь печатались?

Что вы, конечно, нет. Кому я со своими писаниями нужна? Я и предлагать их куда‑то стесняюсь. Да и читать боюсь. Не знаю, почему вдруг с вами осмелела.

Иван вынул из внутреннего кармана пиджака бумажник, достал из него кредитную карточку «Виза» и бросил перед ней на стол:

— На карточке примерно пятнадцать тысяч долларов. Тебе хватит, чтобы издать книжку и первое время не голодать, — веско сказал он.

Кристина буквально опешила. Этот странный мужик не был с ней груб, но не был и ласков. Он явно ничего от нее не хотел и вдруг — такой немыслимый подарок! Может, он просто издевается над ней? А карточка пустая или вообще фальшивая какая‑нибудь? Не в силах ничего сказать, она смотрела на карточку, опасаясь даже дотронуться до нее. Потом подняла глаза и посмотрела на непонятного мужика. И тут произошло то, чего она никак не ожидала. Строгий дядька, нагнавший страх на садюгу Алекса, подмигнул ей совсем по–свойски и даже улыбнулся.

Не бойся. С карточкой все в порядке, бери смело.

Дрожащими ручонками она спрятала свое нежданно привалившее сокровище в сумочку. Потом, глубоко выдохнув, пролепетала:

— Спасибо вам, спасибо огромное.

Кристина хотела броситься ему на шею и осыпать поцелуями его лицо, мясистый нос и тонкие презрительные губы, но он взглядом остановил ее порыв. Иван ощущал себя дьяволом, забиравшим грешную, но безобидную душу, и уже одно это доставляло ему неизмеримое наслаждение.

Не воображай, что это подарок. Это — аванс. Я беру тебя на работу, — строго сказал он.

Кристина окончательно растерялась:

— Но я же ничего не умею. А уж таких денег точно никогда не отработаю.

«Ко всему прочему она честная. Час от часу не легче», — подумал Иван и сказал:

— Не волнуйся. Тебе придется выполнять мои отдельные поручения, и они будут тебе по силам.

Девушка была готова на все, хотя толком не понимала почему. Потом спустя месяцы она пришла к заключению, что этот человек подчинил ее своей немереной силой, с которой ей прежде никогда не приходилось сталкиваться. А пока…

Вы правда думаете, что я могу быть вам полезна и… она немного замялась, — и приятна?

Конечно, — охотно подтвердил Иван.

Тут девушка к полному его изумлению бросилась перед ним на колени, мигом расстегнула молнию на брюках, проникла в трусы и начала страстно ласкать его вялое мужское достоинство.

Иван хотел ее остановить, но передумал. Сам виноват. Вечно мыслями погруженный в бесконечные интриги и хитроумные комбинации мирового порядка, он совершенно иначе истолковал ее вопрос, на который дал утвердительный ответ. Так вот и опростоволосился.

«Теперь уж терпи, братец», — приказал самому себе Иван.

Впрочем, ощущения были сносные. Он с некоторым недоумением и даже презрением к себе расслабился. Нежный язычок Кристины щекотал и лизал его приятеля, ее пухлые губки покрывали сверху донизу поцелуями его десятилетиями не бывшее в употреблении орудие. Когда же она взяла его целиком в рот, он низвергся таким долгим потоком, что девушка чуть не поперхнулась.

Кристина подняла голову, и он заметил в ее глазах слезы.

Какая у вас вкусная, а то бывает кислая и даже горькая, — простодушно пояснила она.

Иван с трудом удержался от смеха. «Какой забавный искренний звереныш», — подумал он.

Вам правда было хорошо? — спросила Кристина.

Правда, — не кривя душой, твердо ответил он и погладил ее по голове так, как гладил своих породистых борзых, с которыми охотился в принадлежащих ему обширных поместьях в Канаде и Швеции.

Я так люблю доставлять удовольствие, — простодушно призналась Кристина.

«Альтруизм — родовая черта многих русских женщин», — подумал Иван, совершенно не к месту вспомнивший свою тетку, всю жизнь проработавшую машинисткой в министерстве, но тем не менее всегда подававшую милостыню нищим на церковной паперти.

Кристина взглянула на часы и охнула.

Уже половина третьего. Вы меня отпустите? А то девчата будут ругаться. Они же меня в машине ждут.

Мне уже давно пора спать. — Иван с немалым удивлением поймал себя на мысли, что утратил ощущение времени. — Выпей еще винца на дорожку и беги. — Он налил ей полный бокал, который она выпила торопливыми глотками.

А мы с вами еще увидимся? — с надеждой спросила она.

Обязательно. Напиши мне свой мобильный телефон.

Девушка послушно нацарапала его на каком‑то клочке, который он аккуратно сложил и спрятал в нагрудный карман, сказав:

— Я скоро тебе позвоню.

Буду ждать. — Она смущенно спросила: — А как вас зовут? Я ведь так и не знаю.

Иван.

Иван, значит, Ванечка, какое чудное русское имя, — почему‑то страшно обрадовалась Кристина.

Она подошла к нему, прижалась всем телом и потерлась мягкой щечкой о его костлявый и уже колючий подбородок.

Спасибо вам, дорогой Ванечка, за все.

Иван на мгновение обнял ее своей сильной рукой, и она еще теснее прижалась к нему.

Никуда не хочу идти, но нужно.

Беги–беги. Выйдешь к гостиной и повернешь по коридору направо, там увидишь входную дверь. Спокойной ночи.

И вам также.

Поспешно уходя, у двери она обернулась и послала ему воздушный поцелуй.

Перед сном, лежа в постели, Иван всегда подводил итоги дня.

Запланированная встреча с Лисенком прошла, как и предполагалось, удачно. И эта неожиданная история с девчонкой может дать превосходный результат. Опытный ловец душ, Иван еще не знал, как конкретно он использует Кристину и ее объективное очарование, но в том, что найдет ей подобающее место в своих построениях, не сомневался. Материал~то попался на редкость благодатный…

Дремавшие в микроавтобусе девицы накинулись на Кристину, как хищные птицы на выпавшего из гнезда чужого и беззащитного птенца.

Ты где пропадала? Совсем офигела? Посмотри, который час!

Мы уж надеялись, что тебя этот мрачный дядька убил и расчленил, — съязвила Тамарка, брюнетка из ее команды.

И совсем он не мрачный, — защитила своего клиента Кристина.

Он чего, так долго кончить не мог? — ехидно поинтересовалась рыжая Юлька.

Команда Иоганна тихо посапывала на заднем сиденье.

Ган (так девицы между собой именовали Иоганна) затрахал их до смерти, — доложила Тамарка, — настоящий бычара — всех телок покрыл, и не по одному разу.

А чего этот очкастый верзила нас не взял? — ревниво спросила рыжая, убежденная в своей неотразимости.

Не знаю, не спрашивала, — без всякого вызова ответила Кристина.

А могла бы и спросить, мы ж все‑таки подруги, — не унималась рыжая Юлька.

Некогда было, я стихи ему читала, — повинилась Кристина.

Микроавтобус уже выехал на Минское шоссе и помчался по пустой в это время трассе.

Во, блин, ты, Крыска, даешь, — изумилась рыжая.

Два часа стихи читала! — возмутилась Тамарка. — Да у него на роже написано, что он импотент.

Никакой он не импотент, — обиделась за своего Ванечку Кристина.

— Так ты все‑таки с ним была? — допытывалась Юлька. — Небось, насосом работала?

Кристина кивнула:

— Да, минет я ему сделала. И знаете, девки, он так обильно кончил, что я чуть не захлебнулась. Точно вам говорю.

Ну, значит, давно с бабой не был, — подвела итог Тамарка, любившая, чтобы последнее слово оставалось за ней.

Но тут влезла Юлька:

— Правильный дядька — как он этому вонючему козлу Алексу хлыстом врезал!

С этим все согласились. Мир и дружба были восстановлены. Про карточку с мифическими тысячами долларов Кристина подругам, естественно, не сказала. Только всю дорогу до дома крепко держала в руках сумочку и не сомкнула глаз.

В двенадцать часов этого же дня, который начался для Ивана чтением стихов и забавным эротическим эпизодом, Иксу по секретному, известному только пяти людям номеру, позвонил Карасев:

— Это Карасев беспокоит, Николай Спиридонович.

Приятно рокочущий баритон застал Икса врасплох. Никакой «Спиридонович» этого номера не знал. Икс уже хотел было сказать звонившему, что тот ошибся, однако вовремя вспомнил — именно так зовут посланца Ивана.

Рад вас слышать, дорогой Николай Спиридонович. — Икс был сама любезность. — Мы могли бы сегодня встретиться?

Как скажете, когда и где вам удобно, — Баритон был подчеркнуто лоялен.

Тогда давайте часов в пять, — сказал Икс и продиктовал адрес.

Буду точно в семнадцать ноль–ноль, — по–военному отозвался баритон.

Они встретились в одной из явочных квартир Икса в старинном доме, затерявшемся в кривых арбатских переулках. У Икса в Москве, Петербурге и других городах таких квартир было немало, но эту почему‑то он любил больше всех и допускал в нее исключительно избранных людей, в частности, редких подруг по сексуальным утехам.

Не подумайте чего дурного, Икс не был бабником. Он был вторично женат и искренне любил свою довольно молодую супругу и очаровательную пятилетнюю дочку, похожую на куколку.

Но иногда и этому железному человеку нужно было расслабиться, и тогда ему на эту квартиру привозили моделей, начинающих балерин и актрис, которым он щедро платил. Икс любил с ними беседовать о пустяках, узнавая таким образом последние новости моды и «великосветские» сплетни: кто с кем, где и когда. Этим он несколько напоминал нашего старого знакомого Александра Позина. Но последний с удовольствием, не стесняясь и не боясь пересудов и молвы, купался в этом густом вареве, чего Икс никак не мог себе позволить и удовлетворял любопытство, занимаясь своего рода моральной мастурбацией.

Сказать, что эти милые беседы за рюмочкой коньяка под алым абажуром были окончательно бесполезны, Икс не мог. Нередко информация, полученная таким ненавязчивым образом, к примеру, о звездах шоу–бизнеса, оказывалась ценной. Зная их слабые места, Икс мог использовать кумиров в своих целях. Вот и сейчас он думал, кто из любимых народом знаменитостей согласится поддержать независимого критика действующего Президента.

Когда раздался звонок в дверь, Икс сам пошел открывать. В квартире он был один — никто не должен подозревать об их знакомстве с Карасевым.

Согласно приказу, поступаю в полное ваше распоряжение, — с добродушной улыбкой доложил вновь прибывший.

Икс провел его на кухню, где уже кипел чайник, на блюдцах лежали ломтики лимона и сыра, в центре возвышалась открытая бутылка коньяка «Хеннеси».

По рюмочке за знакомство, — дружелюбно предложил Икс, когда они оба уселись.

Извините, не пью, — коротко ответил Карасев и широко улыбнулся.

Икс изучающе посмотрел на него. У потенциально независимого кандидата в Президенты России было типично русское лицо — круглое, курносое, с трогательной небольшой ямочкой на подбородке, светлые волосы уже начали редеть. Роста он был среднего, не толст и не худ. Нормальный, не слишком примерный мужичок средних лет, способный легко затеряться в толпе.

Вам чаю или кофе? — спросил Икс.

Кофейку я с удовольствием выпью, — ответил Карасев и широко улыбнулся.

И тут только Икс понял и восхитился той точностью, с которой Иван подобрал необходимый типаж. Улыбка у Карасева была доброй, а главное — простодушной.

Такой парень, даже если и захочет, не сумеет соврать или обмануть.

«Ну точно Иванушка–дурачок из экранизаций народных сказок», — подумал Икс.

За дымящимся ароматным кофе началась деловая беседа.

Первым делом вам нужно придумать биографию. — Икс сразу взял быка за рога.

Карасев с готовностью кивнул и опять простодушно улыбнулся.

Год рождения? — спросил Икс.

Ну, скажем, 1954, — предложил Карасев.

Годится, — согласился Икс — Чтобы журналисты не копали вашу родословную, мы решили, что вы воспитывались в детдоме. Подберем какой‑нибудь в глухой провинции, который уже не существует, а архивы утрачены. Что после детдома?

Работал на всенародных стройках в Сибири, — с заметной гордостью сообщил Карасев. — Электростанции строил. Рассказать про это я сумею, начальников строительства назову, а там народу столько работало! Всех не упомнишь!

Образование? — Икс был дотошен.

Окончил Всесоюзный заочный политехнический институт по специальности «инженер–энергетик», — не замедлил с ответом Карасев.

Год?

В дипломе стоит семьдесят первый. Институт этот теперь, по–моему, не существует, да и кто из преподавателей через три десятка лет вспомнит студента- заочника из Сибири? — Карасев опять улыбнулся.

Логично, — не возражал Икс. — Где трудились после института?

В Таджикистане и Туркмении, — не моргнув глазом, весело ответил Карасев, — поднимал энергетику братских республик. Туда сейчас ни один из журналистов не сунется. А если и сунется, что толку‑то?

Принято, — сказал довольный Икс. — Документы в порядке?

Документы всегда в порядке, — не без дружелюбной иронии ответил Карасев, — в трудовой все необходимые записи есть.

Как оказались в Москве?

В августе девяносто первого примчался защищать Белый дом от злодеев–коммунистов, — насмешливо сказал Карасев. — Что, кстати, чистая правда. Был послан, сами знаете кем, поддержать Ельцина.

Дальше? — нетерпеливо спросил Икс.

Попался на глаза Бурбулису, вроде как подружились. Он и помог устроиться в Москве. — И с явной усмешкой добавил: — Верных сторонников нарождающейся демократии тогда вокруг не много было.

Бурбулис в случае чего подтвердит? — озабоченно поинтересовался Икс.

А куда он денется? — тем же веселым тоном вопросил Карасев. — Тем более что все это чистая правда. Да кто его, Бурбулиса‑то, сегодня помнит?

Отлично, —- со значением произнес Икс. — Вы у нас по всем параметрам получаетесь демократом первой волны. К тому же из самой гущи народа.

Откуда же еще? — простодушно спросил Карасев. — Мы гимназиев не кончали. Работали не за страх, а за совесть.

И последнее. — Икс допил остывший кофе: — Семья?

Супруга по профессии воспитательница детского сада. В настоящее время не работает. Сын — студент МГИМО, на международной журналистике.

Каким имуществом семья владеет?

За это не извольте беспокоиться, — поспешно ответил Карасев. — Участочек шесть соток в дальнем Подмосковье, домик щитовой летний, «жигуленок» девяносто пятого года выпуска. Капиталов в зарубежных банках семья Карасевых не имеет. — В голосе собеседника Икс уловил легкую издевку.

Материалы, которые вы будете оглашать на первой пресс–конференции, получите на днях. А сегодня вечером я представлю вас моему штабу. Люди доверенные, о том, что мы стоим за вами, никто не узнает. Скорее всего, мы дадим понять избирателям, что за вами стоит Долонович.

Долонович так Долонович, мне все равно, — охотно согласился Карасев. — А можно вопрос?

Ради бога, любой. — Икс заинтересованно глянул на широко улыбавшегося собеседника.

А вот эти подписи, которые надо собирать за кандидата, как с ними‑то быть?

Подписи будут, это не ваша забота, — авторитетно сказал Икс.

А если их признают фальшивыми, мне же стыдно будет, — с озабоченным видом сообщил Карасев.

А вы что, действительно хотите стать Президентом? — с издевкой спросил Икс.

Боже упаси! — На круглом лице Карасева читался неподдельный ужас. — Зачем мне этот гвоздь в заднице, извините, конечно, за выражение.

Тогда пусть вас не допускают к выборам под предлогом фальшивых подписей. Мы изобразим это как расправу за вашу честность и смелость. Главная ваша задача — озвучить тот материал, который вы получите.

Я готов, — серьезно ответил Карасев.

По–моему, все принципиальные вопросы мы решили. Дальнейшее уже чистая техника. Давайте прощаться. Постарайтесь уйти незаметно и отправляйтесь на Смоленскую площадь. Там у здания МИД вас будет ждать машина. — Икс продиктовал номер. — Садитесь в нее, и вас доставят куда надо. А там мы с вами опят встретимся.

Икс выждал минут десять после ухода Карасева, после чего вышел сам. Повернув за угол, он двинулся по другому переулку, туда, где его дожидалась машина с мигалкой…

Глава 8

БРАТСТВО НА КРОВИ

Джулия приняла твердое решение никому не рассказывать о событиях в Измайлово. Если об этом проведает Константин, он моментально отлучит ее от расследования. А дело об убийстве ювелира, обстоятельства, связанные с преследованием его молодой вдовы, занимали ее все больше и больше.

Что же касается самой Людмилы… Если она узнает о том риске, которому подвергалась Джулия, то, чего доброго, потребует от Константина, чтобы тот исключил помощницу из числа участников расследования.

Так что, с какой стороны ни посмотри, лучше всего хранить молчание. Вот почему, вернувшись из путешествия на измайловский вернисаж, Джулия ограничилась тем, что в двух словах сообщила о неутешительных итогах поездки. Выведать ничего не удалось. А свой потрепанный вид она объяснила тем, что встретила компанию знакомых байкеров, которые доставили ее домой на приличной скорости. Последнее, кстати, полностью соответствовало истине.

Константин смотрел на Джулию с сомнением. Он слишком хорошо ее знал, чтобы поверить на слово, но не стал проявлять настойчивость и вытягивать из нее правду. Он полностью доверял Джулии, и если она решила не посвящать его в детали, значит, для этого имеются веские основания.

Людмила же была настолько измучена событиями последних дней, что мало обращала внимания на душевное состояние окружавших ее людей. В душе молодой вдовы бушевал ураган страстей. То ей хотелось отказаться от услуг верных и надежных помощников и обратиться в милицию, то — мчатся в аэропорт, приобретать билет на самый дальний остров в Тихом океане и жить там до конца своих дней.

Сегодня утром женщина проснулась с ужасным чувством. Ей приснилось, что в ванной комнате она срезала кухонным ножом веревку, на которой сушились полотенца. Намылив веревку кусочком французского туалетного мыла, просунула голову в петлю и…

…И проснулась в холодном поту.

Остаток дня Людмила провела в размышлениях. Она пришла к выводу, что все три варианта никуда не годятся.

Милиция, обрадовавшись появлению подозреваемой, тут же посадит ее под замок, а затем навесит на нее убийство собственного мужа: у нее есть масса способов заставить признаться в несовершенном преступлении.

Сбежать в другую страну не получится. Хотя бы потому, что в каждом аэропорту может висеть ее фотография, а загранпаспорт остался в сейфе дома. А дом, понятное дело, находится под надежной охраной.

Покончить с собой — значит предать Грегора и поставить крест на своей молодой жизни. Будь Грегор жив, он бы не одобрил столь малодушный поступок.

Оставалось одно — изнывать от безделья.

Людмила лежала на роскошном диване тети Саломеи, читала газеты и посматривала на экран телевизора. Из сообщений средств массовой информации она узнала много нового о себе самой и о своей жизни с Грегором. Прошло несколько дней после его гибели, а тайна, окружавшая страшное двойное убийство на вилле Ангулесов, не давала покоя журналистам.

Газеты были забиты статьями об особенностях интимной жизни богатой супружеской четы. Все, о чем писали, было наглым враньем, высосанным из пальца, предназначенным для привлечения внимания скучающей публики.

На экране телевизора мелькали лица женщин, которые выдавали себя за подруг и любовниц Людмилы, и мужчин, которые именовали себя ее друзьями и любовниками. И тех и других вдова видела впервые. Эти наглые лжецы заседали в телевизионных ток–шоу, давали интервью. Все их передачи были до краев заполнены откровенным и наглым враньем, от которого Людмилу после десяти первых минут начинало тошнить.

Так вы говорите, что ваши отношения с Людмилой Ангулес носили доверительный характер? — задавала вопрос одна из ведущих ток–шоу под названием «Черно–белые».

Собеседник, хилый юноша с порочным лицом, встрепенулся:

— Еще какой доверительный! — радостно закричал он. — Настолько доверительный, насколько можно доверять друг другу в койке!

Ведущие хором воскликнули:

— Так значит вы — ее…

Ну да, мы спим вместе, — отвечал юноша, гнусно ухмыляясь.

Неужели эта прекрасная женщина могла убить своего мужа? — поражались ведущие.

Юноша высокомерно скривился:

— Вы и не представляете, на что она способна! На самом деле мадам Ангулес — зверь в юбке, тигрица, готовая сожрать любого, кто откажется с ней переспать. Ее муж мешал нашим отношениям, и вот — результат.

Как Людмила ни старалась, она не могла припомнить лица своего «любовника».

Еще круче оказался бывший циркач, ведущий программы «Двери», для форса нацепивший на свой здоровенный нос ультрамодные очки, периодически сползавшие с переносицы.

Людмила — боль моего сердца, — вещала, сидя на диванчике, незнакомая Людмиле особа, крашеная в огненно–рыжий цвет. — Мы с Людмилой давно любим друг друга, со второго класса гимназии. Мы пронесли нашу любовь через всю жизнь…

Ведущий многозначительно улыбался, оттопырив нижнюю губу:

— Так что же могло толкнуть вашу э–э–э любимую, на такой шаг. Как убийство собственного супруга?

Он ревновал Людмилу ко мне, — плакалась рыжая особа, прижимая к сухим глазам платочек. — Он был против нашей связи. О, этот пылкий грек кого угодно мог сжить со свету, но Людмила оставалась верной только мне.

Бедная вдова слушала и не верила собственным ушам. Эту рыжую дрянь она видела впервые. Как подлы люди! Стоит одному оказаться в беде, и вот уже собрались вокруг шакалы и рвут на части его доброе имя.

Больше всего ее поразил шустрый американец по имени Славик Брустер, почему‑то называвший себя «русским полит обозревателем». Собрав вокруг себя «знаменитых людей современной России», он задал им вопрос:

— Не кроется ли за убийством известного антиквара, грека по национальности, что‑то большее, чем банальное ограбление?

Еще как кроется! — вклинился в дискуссию депутат Думы от правых. — Все это происки про президентской партии! Они стремятся опорочить славное имя думских правых. Господин Ангулес, светлая ему память, подумывал о том, чтобы оказать нашей партии серьезную финансовую поддержку. А теперь, после его смерти, эти планы рухнули…

«Еще одно вранье, — подумала Людмила, — Грегор как огня сторонился политических деятелей, и тем более никогда не дал бы им ни копейки».

От всего услышанного хотелось на свежий воздух, но именно это ей запрещено строго–настрого. Да и сама она прекрасно понимала, что неизвестные преследователи не оставят ее в покое, пока не найдут. А уж что они с ней сделают, когда до нее доберутся, — об этом даже думать не хотелось.

После трагической разборки в подвале антикварного магазина на Старом Арбате Рокотов не терял время на переживания о судьбе так погано закончивших свою жизнь наркоманов. Его вообще мало интересовали те, кто отправился на тот свет, пытаясь помешать ему делать свое дело. Вспоминая уроки Савелия, Константин всегда придерживался одного четкого правила: ради благородной цели можно ломиться вперед, переступать через негодяев, которые мешают ее достичь, пытаясь прикончить тебя самого.

Большинство погибших от рук Рокотова были представителями мира теней — самого дна криминального общества. Жизнь этих подонков не имела ровным счетом никакого значения для мира людей, предпочитавших обитать на его светлой стороне. Константину доставляло особое, не сравнимое ни с чем удовольствие ликвидировать тех, кто переполз из своего темного мира в его светлый мир, чтобы оставить кровавый след, а затем вновь отползти в тень.

Ему нравилась его работа, работа чистильщика. Кроме того, он еще и получал за нее приличное вознаграждение от тех, кого защищал.

Нет, он не стремился к наживе, но деньги помогали ему продолжать свою трудную, но благородную работу.

Рокотов не записал адрес барыги, ставшего обладателем сокровищ вдовы Грегора Ангулеса, поскольку он был прост. Но, добравшись до места, Константин пожалел, что не записал адрес хотя бы на ладони.

Внешний вид дома, в котором, по словам умиравшего владельца антикварного магазинчика, обитал один из виднейших барыг Москвы, производил ужасающее впечатление.

Это была облупленная двухэтажная хибара, из желтых стен ее торчала деревянная дранка, как набивка из старого дивана. Древний фундамент просел, и дом слегка подался вперед, из‑за чего рамы по вылезали из оконных проемов и едва держались на тонких петлях. Крыша проржавела, и в ней зияли огромные дыры, в которые свободно влетали и вылетали стаи ворон и голубей. На стенах безжизненно провисли остатки водосточных труб. Дверь в единственный подъезд отсутствовала. Туда–сюда сновали странного вида люди, на их лицах читалось единственное желание: выжить.

На стене, слева от дверного проема, сохранилась черная табличка с осыпавшимся текстом. Константин с трудом прочитал слово: «…щежитие», и все понял. Старая общага давно перестала быть общежитием и превратилась в бесхозный шанхай, в котором обитали одинокие старики, крикливые гастарбайтеры и бесприютные бомжи.

Сопровождаемый косыми взглядами обитателей трущобы, Рокотов шагнул через порог и очутился в прохладной темноте длиннющего коридора, пропахшего бездомными кошками и старостью. Поднявшись на второй этаж, сыщик прошел по коридору, заваленному всяческим хламом и рухлядью.

Очутившись перед дверью с написанным на ней мелом номером «24», он, потеряв всякую надежду, осторожно постучал. В душе Константин проклинал себя за то, что доверился умиравшему, сыгравшему с ним такую злую шутку. Едва ли здесь жил тот, кто хранил ворованные драгоценности.

За дверью раздались шаркающие шаги. Хриплый голос неприветливо спросил:

— Кого надо?

Меня к вам прислали со Старого Арбата, — торопливо заговорил Рокотов: ему не терпелось убраться из этого поганого местечка. — Ну, из магазина…

И он назвал магазин, в подвале которого недавно оставил четыре трупа.

За дверью задумались. Затем раздался щелчок, и, к большому удивлению Константина, на деревянной ободранной двери отодвинулся в сторону овальный сучок, открыв стеклянный глазок. Рокотова некоторое время внимательно изучали. Приняв какое‑то решение, человек закрыл глазок.

Только сыщик собрался громко выругаться и убраться восвояси, как за дверями загремели отодвигаемые запоры, Эта процедура длилась, наверное, минуты три. Наконец дверь скрипнула и приоткрылась. Ровно настолько, чтобы пропустить одного человека.

— Входите, что ли… — предложил все тот же хриплый голос.

Рокотов с опаской шагнул и… оказался в музее.

Никогда бы не подумал, что здешние комнаты могут быть такими громадными! Высокие стены до самого потолка украшены портретами дам в париках, старцев в мундирах и молодых щеголей с лорнетами. Тут и там стояли железные рыцари с копьями в руках. Не настоящие, разумеется, а лишь пустотелые латы и шлемы.

Убедившись, что здешняя обстановка мало чем отличается от интерьера магазина, в котором он недавно побывал, Константин решил сосредоточить внимание на хозяине странной комнаты. Тот в это время занимался тем, что вновь запирал дверь на многочисленные запоры и засовы.

Дверь, к изумлению Константина, изнутри оказалась бронированной, да еще с множеством хитроумных замков и сигнальных приспособлений. Чтобы снести такую дверь, понадобился бы изрядный запас тротила.

Хозяин все еще возился у двери, и сыщик бросил взгляд на окно, повинуясь профессиональной привычке. Окна были закрыты толстенными решетками, с прутьями толщиной с краковскую колбасу.

У Рокотова появилось и окрепло неприятное ощущение, что он оказался в ловушке. Человек обернулся, и опасения Константина только усилились. Давно он не видел столь мерзкого типа: маленький, согбенный, с бегающими крысиными глазками, острым носом и впалым ртом. Человек непрерывно облизывал губы и сдвигал брови, что только усиливало его сходство с крысой.

Ну–с, молодой человек, выкладывайте, зачем пожаловали, — требовательно поинтересовался человечек.

Меня зовут Константин, — представился Рокотов. Он решил, что лучше всего ничего не скрывать от этого зловещего типа. — Я из детективного агентства «Барс».

Частный детектив! — не скрывая презрения, воскликнул человечек, доставая из кармана старинный серебряный портсигар. Он вытащил папиросу, прикурил от спички, сощурился от едкого дыма. Какого черта вам здесь надо? И откуда вы знаете моего доброго знакомого? Кстати, как его здоровье?

Рокотов понял, что речь идет о хозяине магазина. Раз он решил ничего не скрывать, придется говорить правду.

Последний раз, когда я его видел, — осторожно начал Константин, — его здоровье было не в очень хорошем состоянии. Можно сказать, плохое у него было здоровье. А если говорить начистоту, то ваш знакомый отдал богу душу в подвале собственного заведения.

— И вы ему в этом помогли? — спокойно поинтересовался человечек, затянувшись папиросой. По его лицу было заметно, что он не сильно опечален смертью коллеги.

— Как сказать… — замялся сыщик. — Мы обсуждали один вопрос, имеющий взаимный интерес. Вероятно, тема разговора показалась моему собеседнику настолько болезненной, что он немедленно умер. Мы даже не успели завершить наш разговор.

А о чем, собственно, шла речь? — человечек подошел к большому столу на фигурных позолоченных ножках, уселся в кресло и открыл ящик стола.

Можно и мне присесть? — поинтересовался Константин: у него ныли колени.

Человечек мерзко улыбнулся:

— Не имеет смысла. Возможно, вам придется сразу прилечь. Все зависит от того, насколько искренни вы будете со мной.

Тут только Рокотов заметил в руке человека–крысы здоровенный блестящий револьвер смитвессон, вроде тех, которыми были вооружены городовые на московских улицах лет полтораста назад. Неуловимым движением человек–крыса успел вытащить револьвер из ящика стола, пока задавал Константину вопрос за вопросом. Рокотов мысленно проклял себя за рассеянность. Впрочем, у него всегда есть шанс.

Человечек просто не знал, с кем имеет дело. Не долго думая, Рокотов схватил красивую и, вероятно, бесценную китайскую вазу, стоявшую на отдельной тумбочке из редкого палисандрового дерева. Человек- крыса охнул, револьвер в его руке отчетливо вздрогнул. Впрочем, он тут же пришел в себя, и к нему вернулась привычная самоуверенность.

Пожалуйста, поставьте этот предмет туда, откуда вы его взяли, — с трудом сдерживаясь, чтоб не закричать, произнес он.

Вместо того чтобы подчиниться, Рокотов поднял вазу над головой. Человечек тихо заскулил, не отводя напряженного взгляда от драгоценной вазы.

Значит так, — начал сыщик мирные переговоры. — Откройте ящик стола, положите туда револьвер. Как только вы закроете ящик, я тут же поставлю вазу на место.

Человечек подумал, затем рассудительно хмыкнул. Вероятно, он оценивал про себя стоимость жизни Константина и стоимость китайской вазы. Ваза, определенно, оказалась дороже. И человек–крыса поступил так, как ему предложил Рокотов.

Впрочем, после того как сыщик вернул вазу на ее место, хозяин попытался снова открыть ящик стола. Но он не взял в расчет возраст Константина. Детектив был гораздо моложе и сильнее. Рокотов прыгнул вперед с такой резвостью, что ему позавидовал бы даже зверь, в честь которого названо его детективное агентство. Прыгнул как раз вовремя, чтоб грудью навалиться на стол и дернуть ящик, зажав в нем руку человечка. Тот жалобно всхлипнул, и Константин понял, что тот, в сущности, очень слабый, хотя и неимоверно подлый тип.

Револьвер перекочевал из ящика стола в руки сыщика. Прежде чем продолжить разговор, он решил позаботиться о собственной безопасности. Отойдя от стола, Константин предложил человечку встать и выйти на середину комнаты.

Мне так кажется, или решетка на окне действительно закреплена на петлях? — поинтересовался он у человека–крысы.

Тот только пожал плечами. Константин понял, что оказался прав.

Отведите в сторону решетку и отворите окно, — предложил он человечку.

Пока тот выполнял приказ, косясь на револьвер в молодых руках детектива, Рокотов радовался, что ему пришла в голову мысль позаботиться о путях отхода.

Выполнив приказ, человек–крыса снова достал портсигар, но на этот раз предложил папиросу также и своему противнику. Оба закурили, продолжив разговор у окна. Человечек выпустив колечко дыма, выжидательно уставился на Рокотова.

Вам говорит о чем‑то имя Ангулес?

Человечек скривился, словно ему причинили неимоверную боль.

Кто не знает Ангулеса? Все знают Ангулеса… И я тоже, соответственно, знаю Ангулеса. Дальше что?

Я получил сведения, что вам известно местонахождение драгоценностей, похищенных из его дома, — продолжил сыщик, внимательно следя за выражением лица человечка: ни один мускул не дрогнул на крысиной мордочке.

Это не похоже на вопрос, молодой человек, — назидательно произнес он, выпустив пару колечек дыма. — Если вы хотите что‑то узнать, задавайте вопрос так, чтобы я отвечал.

Ну так отвечайте: у вас драгоценности вдовы Грегора Ангулеса?! — Константин едва не закричал.

Человечек уже начинал действовать ему на нервы. Да и вообще: визит в эту крысиную нору явно затягивался. Что‑то говорило Рокотову: надо действовать быстро.

Спокойно, молодой человек, — скривился хозяин квартиры. Он выбросил окурок папиросы в окно и стоял, опершись руками о деревянную раму. — Жизнь слишком коротка, чтобы так волноваться и растрачивать здоровье попусту. Предположим, я отвечу утвердительно. Скажу так: да, я знаю, где камешки мадам Ангулес. Ну и что? Вы собираетесь повесить на меня смерть ее дражайшего супруга?

Рокотову не нравился издевательский тон собеседника.

Мне нужны только камни. Я работаю на вдову. У нас контракт. Я рад, что мне не пришлось вас уговаривать сознаться. Как вашего приятеля…

Намек был очевиден. Человечек поежился, словно его пробил мороз.

А что я получу взамен? Камешки эти дорогого стоят…

Не дороже вашей жизни. Вероятно, милиция обегала весь город в поисках вдовы и ее камней.

Ну и что?

А то, что ментам все равно, на кого повесить убийство! Вы это должны понимать, вы — человек тертый.

Если органы обнаружат вдову… — начал было человек–крыса, но Рокотов его тут же перебил:

— Никогда им вдову не найти.

Хозяин квартиры втянул голову в плечи и бросил на Константина испытующий взгляд.

Мне почему‑то хочется вам верить, молодой человек, — задумчиво произнес он, ковыряя пальцем в оконной раме, — Тогда получается. Что если милиция обнаружит драгоценности…

…то обвинит в убийстве того, у кого они будут найдены, — закончил за него частный детектив. Его собеседник почесал голову и задумался.

Мне бы крайне не хотелось привлекать внимание милиции к моей скромной особе, — медленно произнес он, глядя прямо в глаза Рокотову. — Даже если они не найдут у меня брюлики вдовы, они найдут много чего другого, не менее интересного. Предлагаю следующий договор: я вам отдам камешки вдовы, а заодно, в качестве премии, расскажу, как они ко мне попали. Вы же обязуетесь после этого немедленно убраться вон и впредь не попадаться мне на глаза.

— С огромным удовольствием! — воскликнул Рокотов: ему самому хотелось поскорее покинуть это затхлое помещение.

В ту ночь, когда прикончили Ангулеса, мир праху его, — неторопливо начал человек–крыса, — явилась ко мне одна странная особа. Разбудила посреди ночи. Сослалась на одного нашего общего знакомого, Василия, Тот, к слову, давно уже сделал ноги из России и сейчас обитает в Италии. Держит в Риме ювелирную лавочку в окрестностях Колизея. Штампует по ночам фальшивые древнеримские монеты «сестерции» и впихивает фальшак доверчивым американским туристам.

Ближе к делу! — нетерпеливо бросил Константин. Напряжение росло. Он кожей чувствовал приближение опасности.

Так вот, когда я впустил ее к себе и включил свет, эта дамочка оказалась шикарной бабой, говорившей по–русски с заметным и запоминающимся акцентом. Вроде как пришепетывала. И через слово крестилась да крестик свой нагрудный целовала. И тут я понял, что дело‑то нечисто!

Человек–крыса с удовольствием щелкнул пальцами, гордясь своей сообразительностью.

Крестик мне показался весьма любопытным. Необычный такой крестик… Короче, вспомнил я свою молодость и пасхальную толпу на «Соколе», около церкви Всех Святых. Тогда я зарабатывал на жизнь тем, что тырил по карманам разную мелочь. А уж такую заметную штуковину, как этот крестик, мне не представило большого труда с этой дамочки снять. Поди до сих пор размышляет: где потеряла? Но вряд ли думает на такого приличного господина, как я…

Да неужели? — искренне изумился Константин.

Человек–крыса гордо кивнул:

— Элементарно, мистер частный сыщик. Пока она из своей сумочки выгребала драгоценности Ангулеса, я ей через плечо заглядывал, вроде как интересуясь товаром. Ну и…

И не стыдно вам!

Хозяин квартиры безразлично пожал плечами. Ему не было стыдно.

Я ей дал свечу и предложил посмотреть картины из моего собрания. Пока она ходила да восхищалась, я успел и брюлики изучить, да и в сумочку ее залезть. Брюлики оказались отменные, высшего качества, я в этом деле разбираюсь. А в сумочке ничего интересного, кроме билета с открытой датой в Рим. Вылет из Домодедово. После того как мэр Лужков превратил этот затрапезный аэродром в международный аэропорт, в Рим оттуда летают на аэробусах авиакомпании «Ал Италия».

Человек–крыса отошел от окна. Взялся за тяжелую багетовую раму одной из картин, нажал на раму и сдвинул в сторону. Открылся тайничок. Он извлек из тайника мешочек, сшитый из плотной черной ткани. Поколебавшись, протянул мешочек Константину.

Здесь все, без обмана.

Не выпуская револьвер, Рокотов подбросил мешочек на ладони и вежливо поинтересовался:

— Крестик тоже здесь?

Насчет крестика мы не договаривались, молодой человек! — окрысился человечек. — Крестик этот я хотел бы себе оставить. На память о незабываемой встрече, если хотите…

Что же в нем такого особенного? — С невинным видом поинтересовался Константин.

Этот крест — собственность ватиканского Ордена — тайного сообщества католических монахинь. Кой черт занес в Россию одну из них — для меня загадка. Хоть она и пыталась косить под простушку–воровку, да не получилось. Порода дворянская из нее так и прет, да и не без образования она, что заметно. Когда уходила, я ее проводил с фонариком, чтобы на нашей темной лестнице не споткнулась. Так внизу ее машина ждала, шикарная тачка, скажу я вам. На всякий случай я номерок‑то записал. Пригодится. — Он с улыбкой похлопал себя по груди. — Она мне сказала, что за деньгами зайдет через день. Да так и не пришла. Что бы это значило?

— А то это значит, — деловито произнес Константин, засовывая револьвер за брючный ремень на спине. — Подставила тебя эта католичка по полной программе. Того гляди, сюда органы нагрянут. Тогда на тебя убийство‑то и спишут. Так‑то вот. Ты поторопился, когда лысому на старом Арбате один перстенек попытался толкнуть. Теперь из‑за этого перстенька завалятся к тебе волки и утащат в темный лес. За решетку то есть.

Неизвестно, что стукнуло в голову человечку с крысиной мордочкой, но он взвыл и бросился к Рокотову вне себя от ярости. Вероятно, он сильно переживал, что его сумели надуть сразу несколько человек.

Детектив ничего не сделал. Он просто отошел в сторону. И, таким образом, оказался не виноват в ужасной смерти хозяина музея в бомжовой общаге.

Человек–крыса взял такой мощный разгон, что не успел остановиться и со всего размаха напоролся грудью на статую единорога, стоявшую позади Константина. Хитро закрученный рог мощного бронзового животного с хрустом вошел в грудь, раздвигая ребра. Нечеловеческий вопль сотряс комнату. Человек–крыса так и остался висеть на единороге, бессильно молотя ногами. Его легкие мгновенно наполнились кровью. Он отчаянно вертел головой, и кровь с губ летела во все стороны, оседая на старинных портретах.

Рокотов с одного взгляда понял, что его недавний собеседник — не жилец на этом свете.

«Так глупо умереть», — думал он, лихорадочно обшаривая карманы теперь уже бывшего хозяина квартиры. Тот окончательно замер на единороге, бессильно свесив руки.

В его карманах Константин обнаружил крестик — вероятно, тот самый, а еще записную книжку и несколько бумажек. Все это сыщик поспешно рассовал по карманам. И вовремя.

В дверь уже ломилась толпа. То ли соседи, то ли очередная команда преследователей — он не стал над этим раздумывать — пытались добраться до Рокотова.

Взлетев на подоконник, частный детектив спрыгнул вниз. Приземлился, сгруппировавшись, и даже не подвернул ногу. Пригибаясь, бросился в сторону дороги. Пробираясь сквозь кусты, утопая по колени в мусоре, который жильцы выкидывали из окон, он добрался до машины, рухнул на сиденье и поспешил умчаться подальше от этого зловещего местечка.

Возвращая Людмиле драгоценности, Константин и не думал, что сам этот факт произведет на вдову столь ошеломляющее впечатление. С одной стороны, понятно: дорогие вещи наконец‑то вернулись к законной хозяйке. Но это еще как посмотреть. Ведь с другой стороны, вещицы, так красиво переливающиеся под электрическим светом своими гранями, произведения умелых рук лондонских ювелиров, она надеялась получить от любимого мужа, а не от нанятого за деньги детектива. Рокотов понимал это и потому деликатно отошел в сторону, пока вдова со слезами на глазах перебирала колечки, сережки, броши, браслеты. Когда ее тонкая рука извлекла из сверкающей горки ценнейшее колье, Людмила не выдержала. Она уронила его на стол и закрыла лицо руками. Константин, которому случалось оказываться в подобных ситуациях, понял, что сейчас потребуются его помощь и поддержка.

Он тут же подбежал и подхватил молодую вдову, которая уже начала оседать на пол. Осторожно подведя Людмилу к дивану, он усадил ее, а сам помчался на кухню. Достав из холодильника холодную минералку без газа, побежал обратно. Вернулся как раз вовремя.

Вдова ревела во весь голос, по–бабьи причитая и всплескивая руками. Все горе, скопившееся в ней за последнее время, выплеснулось наружу в виде моря слез. Женщина раскачивалась из стороны в сторону, размазывая слезы по щекам, стирая старательно наложенный макияж. Настал тот самый момент, когда требуется мужское участие. И Костик его проявил.

Он вежливо, но настойчиво заставил Людмилу выпить полстакана воды. Затем принес из спальни подушку и одеяло. Сняв с нее тапочки, уложил на диван. Ему пришлось даже приподнять ее ноги и так же старательно уложить их на диван.

При этом Константин отметил про себя несомненную красоту ножек и всего тела молодой вдовы. В других обстоятельствах он бы не преминул воспользоваться случаем, но только не сейчас.

Константин тряхнул головой, отгоняя нескромные мысли, и старательно накрыл Людмилу одеялом. После этого уселся в кресло и попытался было поразмышлять над событиями последних дней. От размышлений его отвлекали всхлипывания вдовы, которые становились все реже, но все равно действовали на нервы. Рокотов решил, что самое лучшее — предложить Людмиле отвлечься, попытавшись вместе с ним решить пару загадок.

Когда я получил ваши камешки, — осторожно начал Константин, искоса поглядывая на Людмилу, — то был немало удивлен одним обстоятельством.

Вдова прекратила всхлипывать, достала из кармана кружевной платочек и принялась вытирать слезы. Константин обрадовался, поняв, что его нехитрый план удачно сработал.

Дело в том, что беседуя с… э–э–э… тем, кто передал мне ваши драгоценности, я получил прелюбопытную информацию. Оказывается, в преступлении замешаны люди, имеющие отношение к Италии, Риму и Ватикану.

Людмила насторожилась. Рокотов это почувствовал, увидев, как сразу посерьезнело ее лицо. Она приподнялась на диване, устраиваясь удобнее, чтобы видеть Константина. Тот решил, что вдове, очевидно, стало получше и ее траурные мысли постепенно уходят. Он и не предполагал, что совсем иные вещи заставили женщину встрепенуться.

Ваш супруг имел какие‑то деловые или личные связи с Ватиканом?

Людмила улыбнулась. Она посмотрела на себя в зеркальце. Убедившись, что слезы высохли и теперь она выглядит гораздо лучше, женщина позволила себе вступить в диалог:

— Вдвоем с Грегором мы побывали в Ватикане год назад. Нас там чудесно принимали! Папские служки организовали посещение музеев Ватикана, показали сокровища, которые только во сне увидишь или в сказках о них прочтешь.

Так все‑таки у Грегора были деловые отношения с Ватиканом?

Людмила задумалась.

Мне показалось, что особых, постоянных связей не было. Так, отдельные взаимные консультации, да и то — через российское министерство культуры и нашего министра Прыткого. Сам Грегор сторонился ватиканских деятелей. Он считал, что в его работе нельзя позволять себе показывать интерес к какой‑то определенной религии. Это может быть понято превратно и повредит деловой репутации.

Вдова еще долго рассказывала Рокотову о том, какие занятные места в Риме она посетила вместе с мужем, какие достопримечательности видела. Все это частного детектива мало интересовало. Изрядно утомившись после событий последних дней, он едва не задремал, откинувшись на спину в мягком кресле тети Саломеи. До его ушей издалека доносился голос Людмилы, охваченной воспоминаниями:

— …один неприятный момент, когда к нам явились посланцы ордена иезуитов, Чего‑то они хотели от Грегора. Что‑то, связанное с русскими иконами…

Сонное настроение Константина мгновенно испарилось. Он насторожился.

Вдова продолжила:

— Самое забавное: иезуиты прислали к нам на переговоры очень даже красивую монашку! Не понимаю, почему такие красотки с голливудскими формами отказываются от мирской жизни? Помню еще, что она очень хорошо говорила по–русски…

…со странным акцентом, словно пришепетывала, — закончил Константин.

Людмила широко раскрыла глаза:

— Точно! А вы‑то откуда знаете?

Рокотов хотел бы избежать неприятных объяснений, замялся, не зная, что сказать.

Но Людмила не настаивала, лишь заметила:

— Акцент не странный. Польский это акцент. Учитывая то, что Польша — страна католическая, не удивительно, что в Ватикане есть ее представители, начиная с самого Папы Римского. Что уж говорить об иезуитах. Впрочем, иезуиты — это очень закрытая организация, тайная, со своим жестким кодексом. Если понадобится, иезуиты не остановятся ни перед чем, чтобы добиться своего.

Константин согласно кивнул. Перед его глазами промелькнули страшные подробности событий, произошедших за последнее время. Только иезуитов здесь не хватало для полного счастья! Рокотов был плохо знаком с нравами этой католической конторы и понятия не имел, что делать дальше.

Пожалуй, Людмила, — осторожно начал он, — мне придется поведать вам некоторые подробности моего расследования. Но прошу вас, будьте готовы услышать не очень приятные детали.

Людмила присела на стул с высокой резной спинкой и закурила «житан», всем своим решительным видом демонстрируя готовность выслушать все что угодно.

Несколько часов назад я получил информацию, что ваши драгоценности находятся в доме одного московского скупщика краденого. Его адрес я получил от… Впрочем, это уже не важно, от кого. Короче, когда скупщик вернул мне ваши камешки…

Так вот просто взял — и вернул? — изумленно спросила Людмила.

Константин вновь замялся.

Я бы не сказал, что он сразу проявил добрую волю. — Рокотов осторожно подбирал слова. — Но у нас завязалась беседа, в ходе которой он проникся ко мне дружескими чувствами и вернул драгоценности.

Людмила с недоверием посмотрела на сыщика, который старательно отводил глаза — так ему было противно врать этой красивой женщине.

Она подумала и рассудительно заметила:

— Вам, Константин, надо было не по детективной части работать, а продвигаться по линии дипломатии. Вы — прирожденный дипломат. Продолжайте.

Ободренный, Константин заторопился:

— Этот субъект поведал мне о странной особе, которая принесла ему краденое. Можно предположить, что именно она побывала в доме вашего мужа…

…и убила Грегора? — задумчиво произнесла Людмила. — Так вот почему подумали на меня! Меня просто спутали с ней! Соседи были правы, когда говорили милиции, что видели женщину, входившую в дом. Только это была не я, а она!

Вероятно, но это еще не факт, — заметил Рокотов. — Главное: она принесла скупщику драгоценности. И она же, как мне кажется, попыталась представить дело так, будто убийство произошло в результате ограбления. Получается двойной удар: если не сработает версия с убийством из‑за ревности, милиция уцепится за версию об убийстве с целью ограбления. Да, чисто иезуитский трюк.

К чему такие сложности? — удивилась Людмила.

А к тому, что какие‑то люди, нам пока неизвестные, пытаются направить следствие по ложному пути, скрывая истинную суть.

А истинная суть, наверное, кроется в этой папке. — Людмила положила руку на черную папку с серебряным крестом, лежавшую на столе.

Мне непонятно: причем здесь Ватикан? — Рокотов размышлял вслух. — У нашей таинственной незнакомки был вот этот крест, — сыщик достал крест и бросил на стол. — А также у нее был обратный билет до Рима из Домодедова.

И тут он вспомнил о записной книжке барыги, который умер, проткнутый бронзовым рогом статуи мифического животного. Достав книжечку из кармана, детектив положил ее на стол и принялся перелистывать захватанные пальцами листочки. Вдова тем временем взяла в руки крестик и внимательно его рассматривала. Затем улыбнулась.

Точно. Я права. Именно такой и был на монашке, подосланной к мужу иезуитами. Жаль, я не знаю, о чем шел разговор у них с Грегором. Он выставил меня за дверь, сказав, что это дело — не для моих ушей. Знаю только, что монашка ушла от него злая, как мегера: лицо красное, в глазах молнии сверкают, руки трясутся. Видимо, Грегор отказал иезуитам в чем‑то очень важном.

Детектив слушал вдову вполуха. Пролистав записную книжку, он обнаружил регистрационный номер автомобиля, записанный наспех, карандашом. А что, если это и был номер машины, на которой разъезжала смертоносная католичка?

Мысль только родилась в его голове, а рука Константина уже нащупывала в кармане трубку мобильного.

Федот?

Федот — да именно тот! — радостно ответил Рокотову сочный мужской голос. — Ты где это, стервец, пропадаешь? Совсем забыл меня! И звонишь, наверное, опять по делу?

Майор Лазарь Федотов трудился в одном из управлений МВД, звезд с неба не хватал, но слыл примерным мужем и отцом семерых детей. Целью своей жизни он поставил не карьеру, а воспитание своего многочисленного потомства и оказание помощи друзьям, которых у него было хоть пруд пруди. Но Константин относился к совершенно особой категорий друзей. Он был самым близким.

Несколько лет назад Рокотов нашел грудничка, которого жена Лазаря только что принесла из роддома. Жили они тогда на даче. Стоило ей отвлечься — и его похитили прямо из коляски.

Лазарь чуть с ума не сошел, обыскивая окрестности, — все напрасно. Кто‑то из коллег посоветовал ему обратиться к Рокотову. Тот потратил два дня и нашел‑таки ребенка в соседнем поселке, в одном из огромных цыганских домов. Чтобы не брать штурмом дом, похожий на крепость, Константин остановил в лесу джип цыганского барона, вытащил из нее коротенького толстого мужичка, увешанного золотыми цепями. Тут же в лесу он поставил цыганского барона под дубом, перебросив через толстую ветку буксировочный трос. Один конец привязал к джипу, а другой набросил на шею барону. После этого предложил немедленно позвонить «чавэлам» и приказать вернуть ребенка, а не то барон быстренько поднимется на метр над землей и станет частью окружающего пейзажа.

На лице Рокотова цыганский барон прочитал такую решимость вздернуть его на суку, что немедленно обмочился. Облегчившись, принялся лихорадочно названивать своим «чавэлам». Не прошло и часа, как с Константином по мобильному связался Лазарь и счастливым голосом сообщил, что пищащего ребеночка только что нашли под смородиновым кустом. Тогда же Федотов поклялся, что отныне нет у него друга ближе, чем Константин.

Говори, чем могу помочь?

«Пробей» одну машину, очень нужно.

Элементарно, Холмс! — весело пророкотал в трубку Лазарь, которого Константин по дружбе звал Федотом. Им обоим нравилась замечательная поэма актера Филатова «Сказ про Федота–стрельца, удалого молодца».

Рокотов диктовал номер, а майор Федотов уже стучал по клавишам компьютера. Не прошло и нескольких секунд, как ответ появился на экране монитора.

Ну и знакомцы у тебя появились, Константин! — не сдержал своего удивления майор Федотов. — Или тебя теперь надо величать «господин Рокотов»?

Что такое? — насторожился сыщик.

Тачка эта — зеленый «сааб» — записана лично на самого Арнольда Критского.

Того самого Критского? — не сдержал своего удивления Константин.

А что, ты знаешь другого? — съязвил Лазарь. Он помолчал. Затем серьезным тоном добавил: — Теперь понятно, почему пол–Москвы тебя разыскивает, чтобы задать несколько вопросов, а потом прикончить. Впрочем, другая половина Москвы жаждет просто свернуть тебе шею, без всяких предварительных вопросов. Если Критский платит тем и другим — несдобровать тебе, Рокотов. Мой тебе совет — не нарывайся. Усек? Лады. Если что — звони, я тебя прикрою. Бывай.

Критский? — Константин не заметил, как произнес это имя вслух.

Людмила вздрогнула.

А причем здесь Критский?

По всей вероятности, он имеет прямое отношение к смерти вашего супруга, — сказал сыщик и тут же добавил: — Это пока предположение.

Думаю, что это предположение недалеко от истины, — произнесла Людмила и поведала сыщику содержание телевизионного ток–шоу, в ходе которого сцепились Критский и ее покойный супруг.

Константин понял, что наступило время всерьез поинтересоваться содержимым папки с серебряным крестом. Он взял папку в руки и вопросительно посмотрел на Людмилу. Та молча кинула. Ей самой не терпелось поставить точку в затянувшемся деле.

Если бы они только знали, что открывают не просто папку, а самый настоящий ящик Пандоры!

Взяв папку за уголки, Рокотов перевернул ее и осторожно вытряхнул содержимое на стол. По его поверхности разлетелись разрозненные листки бумаги. Последним выпал довольно толстый конверт.

Пока Людмила собирала листки бумаги в аккуратную стопочку, Константин занялся конвертом. Конверт не был запечатан, на нем не было ни единой надписи. Внутри находилась пачка пожелтевших листов, исписанных от руки.

— Вероятно, это и есть та самая летопись или что- то вроде этого, — услышал он голос Людмилы. — Грегор рассказывал мне о ней. У него была копия этого труда, который он называл «списком».

Странный какой‑то список, — задумчиво протянул Константин. — Вы сами не замечаете ничего странного?

Людмила пожала плечами.

Пока я здесь томилась в одиночестве, у меня было достаточно времени, чтобы просмотреть его. Так что свое собственное мнение у меня есть.

И что же это такое? Учтите, что я не специалист…

Ничего, — обнадежила его Людмила, — считайте, что перед вами — профессионал. Ну, почти профессионал… Итак, что вам сразу бросается в глаза?

На лице частного сыщика появилось беспомощное выражение, и Людмила поняла, что придется брать инициативу в свои руки.

Текст написан на старославянском языке. Не буду вдаваться в подробности и зачитывать отрывки.

В принципе, это и не важно. Главное то, что перед нами — переписанный от руки текст Библии, точнее — Новый Завет. По словам Грегора, этот список составлен во второй половине семнадцатого века.

И что нам это дает?

Пока — ничего. Но это — на первый взгляд. Присмотритесь к тексту. Вам ничего не кажется странным?

При виде напрягшегося лица Константина Людмила едва не расхохоталась. Ее плохое настроение улетучилось, как только появилась возможность занять себя интересным делом.

Эх вы! А еще детектив! Напрягите зрение. Ну, давайте!

Константин пододвинул к себе стопку листков и задумался. Внешне — все как обычно. Бумага, текст… Хотя кое‑что все‑таки здесь не так…

Вы сказали, что язык списка — старославянский?

Ну да!

А я вижу здесь буквы латинского алфавита. Отдельные слова, и кое–где — целые предложения. Что бы это значило?

Людмила вздохнула:

— Если бы я знала… Но я с вами согласна — это действительно странно. К чему в текст Библии на старославянском вставлять латинские слова?

Она улыбнулась и настойчиво потребовала:

— Так, а что еще?

Ничего не оставалось делать детективу, как в очередной раз попробовать включить голову. Пытаясь мыслить аналитически, он решил не обращать внимания на содержание текста, а сосредоточиться на почерке. И сразу же нашел зацепку.

Ага! Вот еще! Смотрите, Людмила! Слова написаны неровно, местами налезают друг на друга.

Где‑то текст жирный, но в основном написан таким слабым почерком, словно составитель списка медленно умирал. Кажется, автор отчаянно торопился сделать эту запись. Словно что‑то или кто‑то подгонял его.

Вижу, вы делаете успехи, — довольно произнесла Людмила. — Обратите также внимание на часто повторяющийся знак: рука с указующим вверх перстом, излучающим сияние.

Вы знаете смысл этого знака? Он вам знаком?

Это может обозначать все что угодно: стремление привлечь внимание к этому месту текста, например.

Оба задумались над загадкой, которую им оставил покойный антиквар Ангулес.

Рокотов решил просмотреть остальные бумаги из папки. В основном это были счета, деловая корреспонденция… Константин рассортировал бумаги. Получилось несколько пачек разного объема. Но один листок лежал в стороне. Ему не нашлось места ни в одной из стопочек.

Если что‑то выпадает из общего ряда — это уже интересно. Сыщик взял листок в руки.

Так, ничего особенного: два столбика цифр, проставленных по степени возрастания. Сыщик показал листок вдове, но она лишь пожала плечами. Рокотов предположил, что это мог быть список расходов Грегора.

Людмила негодующе фыркнула.

У Грегора никогда не было расходов на такие мелкие суммы. Вы только взгляните: 5,7,12… — Людмила усмехнулась. —Такой список могла составить моя покойная домработница Глаша: стоимость стирального порошка, соды и ершика для мытья посуды.

Константин встал и принялся расхаживать по комнате, задумчиво потирая пальцами виски. Ему в голову внезапно пришла любопытная мысль. Он бросился к столу и принялся лихорадочно перелистывать список. Сверяясь с цифрами на листке, детектив вынимал из списка страницы и аккуратно складывал вместе. При этом он торжествующе улыбался. Людмила ничего не понимала и потому потребовала объяснений.

Эти цифры — номера страниц в списке Ангулеса! — радостно заявил Рокотов. — А вот вам еще одно доказательство. Смотрите: на каждой из отобранных страниц рядом с номером страницы стоит точка. На оставшихся страницах точки нет.

Действительно, так… — согласилась вдова, с уважением поглядывая на Константина.

Довольный, Рокотов уселся за стол и просмотрел отобранные страницы. Ничего не получалось. Точнее — получалась полная ерунда. Какие‑то беспорядочные отрывки текста.

Константин вспомнил, что на листке есть еще и вторая колонка цифр. Он вернул вынутые страницы на место и выбрал другие, в соответствии с цифрами во второй колонке.

То же самое — полная чушь. Рокотов вернулся к первой колонке цифр.

Он был зол на самого себя за такую легковерность. Ангулес оказался не так прост. Ну и задачку он загадал! Впору с микроскопом разбираться в этом отвратительном почерке…

Положительно, сыщику сопутствовала удача. Он решил, что имеет смысл обратить внимание на те слова, которые переписчик нарочито выделил. И если до этого Константину казалось, что в этих местах переписчик просто макал гусиное перо в чернильницу и потому получались более жирные линии, то теперь он видел, как на его глазах отдельные слова складывались в связные предложения. Хотя смысл этого текста ему все равно был неясен, потому что старославянского он не знал.

Он ощущал этот текст на генетическом уровне, на уровне подсознания, на уровне голоса предков, внезапно проснувшегося в нем при виде старинной рукописи.

Людмила взволнованно наблюдала за действиями Рокотова. И решила внести свою лепту в разгадку тайны списка.

Мне кажется, Константин, я догадалась о главном! — Людмила едва не прыгала от восторга. — Наш таинственный автор сначала написал отдельные слова жирным шрифтом. А затем заполнил пространство между этими словами первым попавшимся текстом из книги, что лежала рядом. Какая книга была в те времена самой распространенной? Правильно, Библия!

Верно! — восхитился Константин. — И никто не заподозрит, что в тексте кроется зашифрованное послание. В крайнем случае решат, что переписчик просто ошибся.

Но дальнейшие попытки разобраться с текстом ни к чему не привели. При всей внешней складности текста некоторые слова казались лишними и вносили путаницу. Учитывая тот факт, что Людмила была знакома со старославянским и могла бы прочитать практически любой текст, картина получалась странная.

Я предполагаю, что составитель списка не удовлетворился такой простой системой шифровки, — размышляла вслух Людмила. — Мы разгадали первый уровень шифра. А теперь требуется пройти второй уровень. Нам нужна подсказка. И мне кажется, что я знаю, как она выглядит, эта подсказка. В те времена, в семнадцатом веке, самой распространенной системой шифровки письменных посланий была система Левен–штаубе. Жил такой граф во времена французских королей Людовиков. Он изобрел табличку с прорезями. Надо лишь наложить табличку на текст и прочесть слова, которые видны в прорезях.

Откуда вы только это знаете! — не уставал восхищаться Константин.

Людмила скромно улыбнулась.

Пока ожидала мужа из его бесчисленных поездок, перечитала всю его библиотеку… Давайте‑ка лучше вернемся к тексту. Здесь говорится, как я поняла, о какой‑то иконе, которую то ли украли, то ли спрятали. И еще — несколько раз упоминается карта.

— Вероятно, та самая, которую у меня из‑под носа увел один из людей Критского! — догадался Рокотов.

Также упоминается храм Святого Иринея, — задумчиво произнесла Людмила. — Есть такой храм в Москве, где‑то на Солянке, неподалеку от Китай–города…

Значит, надо мне туда наведаться, — подытожил частный сыщик и встал.

Не торопитесь, Константин, — странным голосом произнесла вдова.

Она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. Затем плавным движением руки пододвинула в его сторону сверкающую стопку драгоценностей.

Не вздумайте мне возражать, когда выслушаете до конца. Все это, — она накрыла драгоценности ладонью, — мне не принадлежит, потому что я так и не получила этот подарок от мужа. Он не успел…

Прекрасные глаза Людмилы вновь наполнились слезами, но она сдержалась и окрепшим голосом продолжила:

— Назначение этих красивых штучек — помочь выяснить все обстоятельства гибели моего мужа. А заодно — пролить свет на историю с иконой, Арнольдом Критским и ватиканской монашкой. На первые расходы вам должно хватить. Когда мы сумеем добраться до моего дома, я заберу из сейфа то, что принадлежит мне по праву. Вы даже не представляете, наследницей каких богатств я являюсь…

Глава 9

ПЛАНЫ ИКСА И ПЕЧАЛИ БЕШЕНОГО

Икс, как обычно, собрал свой штаб на государственной даче в поселке Жуковка по Рублевскому шоссе, где еще со времен Сталина селились самые высокие руководители СССР.

Если бы Широши оказался там, то узрел бы всех своих бывших семинаристов: Хрюшу, Питона, Крысу, Макаку, а также персонаж по прозвищу Палочка, который в семинаре не состоял, поскольку отличался фантастической наглостью и самонадеянностью, полагая, что и так знает все, что ему нужно.

В обществе Ивана Икс вел себя с некоторой подобострастностью и уж во всяком случае всегда вежливо, зато и своем кругу он был груб, нетерпим и пользовался непререкаемым авторитетом. Что было логично, ибо он отличался изобретательностью, богатством и жестокостью.

Все расселись вокруг большого стола, приготовили блокноты и ручки. Таково было правило — не пропустить и записать все гениальные суждения и соображения признанного лидера.

Благополучно доставленного на дачу Карасева Икс усадил рядом с собой, но никому не представил, точно также, как Иван не представил Иксу Лайна.

— Ну что, братцы, мы так и будем спокойно и безропотно наблюдать за планомерным удушением молодой российской демократии? — вопросил Икс товарищей по клану.

Воцарилось неловкое молчание. К сожалению, никто из собравшихся не мог причислить себя к идейным демократам, готовым сломя голову рвануть на баррикады, чтобы ее, эту самую демократию, до последней капли крови защищать.

Давние уроки Широши, открывшего им премудрости капиталистической экономики, явно не прошли зря. Все присутствовавшие возглавляли различные процветающие компании, банки, фонды и научные институты. Они все были если и не богатыми по западным меркам людьми, то уж точно вполне обеспеченными. Достигнув во время президентства Ельцина прочного общественного положения и солидных материальных благ, эти мужчины средних лет вовсе не собирались что‑либо штурмовать. Их внутренняя установка не простиралась дальше скромной цели — сохранить и приумножить не всегда праведным путем добытое.

Глубокомысленные и стилистически отточенные пассажи о свободе слова и правах человека оставались для прессы и телевидения. Все они с удовольствием давали интервью, окружая себя своего рода дымовой завесой, которая позволяла выглядеть честными борцами за некие принципы. Но вот борцами‑то они никогда и не были.

Зная всех собравшихся не один год, Икс свою команду не переоценивал. Ребята неглупые и хорошо образованные. Но не богатыри и даже не бойцы. Рисковать они всегда предпочитали из‑за чьей‑нибудь спины — Ельцина и самого Икса. А теперь, поскольку в поле зрения никакой могучей спины не проглядывалось, самым разумным было сидеть тихо и не высовываться, а то и последнее отберут…

Оглядев помрачневшие лица соратников, Икс вспомнил с детства запавшие в глубины памяти строки Корнея Чуковского:

Вы врага бы На рога бы!

Мы бы рады на рога,

Только шкура дорога,

И рога нынче тоже не дешевы!

И, не раздумывая, процитировал их.

Ты, как всегда, прав, — угрюмо согласился Питон.

Но моя правота еще не веский повод сидеть сложа руки, — зло припечатал его Икс.

Хрюша засопел и по чмокал губами. Всегда кичившийся своей образованностью Крыса заявил:

Китайская мудрость гласит: «Надо сидеть на пороге своего дома и спокойно дожидаться, когда мимо пронесут труп твоего врага».

Тебе, крысиное отродье, самое место в тюрьме, — саркастически бросил персонаж, именуемый Палочкой. — Надо, братцы, поскорее рвать когти из той дыры под названием Россия и перебираться на цивилизованный Запад.

Пока вы все будете рвать когти здесь, — угрожающе сказал Икс, — не санкционированный мной отъезд на Запад будет рассматриваться как дезертирство с поля боя. Стоит мне только намекнуть, каким образом вы приобрели свои капиталы, в том числе и переведенные в западные и иные банки, так вам там в приличном обществе руки никто не подаст, а денежки ваши безо всякого суда конфискуют в пользу государства. Забыли, скоты неблагодарные, благодаря кому вы стали богатыми и известными?

Они ничего не забыли и знали, что полностью зависят от вожака и что тот шутить не будет.

В свою очередь Икс не сомневался в том, что они выполнят любой его приказ. Но ему хотелось поиграть в демократию и немного расшевелить этих достаточно молодых, но уже в прямом и переносном смысле разжиревших людей.

Икс сознательно взял паузу. Пусть немного подрожат от страха. Им полезно.

Правды им сказать он не мог. Какая за ним стоит могучая и безжалостная сила, они не догадывались. Или кое‑кто все‑таки подозревал? Во всемогуществе Ивана, особенно в политических и финансовых сферах, Икс убеждался неоднократно в годы правления Ельцина. Все шло именно так, как и планировал Иван, — приватизация, финансовые кризисы и дефолты. Иван сделал проводником политики Совета в России именно его, Икса, и более того, почти всегда шел навстречу его пожеланиям. В результате Икс стал очень богатой и влиятельной фигурой в мировой политике, независимо от конкретных административных постов, которые занимал в России.

Он доказал Ивану свою полезность прежде всего потому, что находил людей, готовых идти за ним до конца, умел убеждать самых разных политиков и бизнесменов. Иногда даже строптивого и непредсказуемого Ельцина.

В те годы у Икса не было серьезного оппонента в России, но теперь ситуация намного усложнилась. От него требовалось бросить вызов самому популярному политику страны — Президенту Путину. С кем ему идти в этот тяжелый и изнурительный бой? Рать ученых и дрессированных казнокрадов, которую он сам выпестовал, к серьезной борьбе никак не годилась… А другой у него просто не было.

После встречи с Иваном его холодный и расчетливый ум неоднократно посещала мысль: а вдруг не он один представляет в России интересы Совета? Взялся же откуда‑то этот непонятный Карасев? Таких Карасевых могло быть великое множество. Неумолимая логика вела к тому, что, в случае неудачи плана Икса по раскрутке патриота Критского, его легко смогут заменить. На кого?

Он внимательно оглядел физиономии всех собравшихся, включая непонятного Карасева. Нет, среди этих типов вряд ли найдется подходящий кандидат. Но этот неизвестный кандидат может незаметно и тихо дожидаться своего часа и в ближайшем окружении Президента, а вовсе не состоять в рядах оппозиции. Совет умел работать с людьми, о чем Икс знал на собственном опыте.

«После выборов, независимо от их исхода, надо решиться и спросить Ивана прямо в лоб. Хуже от этого не будет». — Икс окончательно преодолел свои мысленные сомнения и, прерывая затянувшуюся паузу, отрывисто спросил:

— Есть какие‑нибудь идеи?

Идеи были, да все сплыли, — мрачно ответил Макака, который как раз и не слыл индуктором идей в команде Икса.

Как говаривали в славном городе Одессе: а где ж вы их дели? — с недоброй усмешкой поинтересовался Икс.

А зачем вообще какие‑то идеи тупому и рабскому народу этой страны? — с откровенным вызовом спросил Палочка, никогда не скрывавший своей русофобии.

Идеи нужны не народу, а нам, — веско сформулировал Икс. — И речь сейчас идет не о глобальной идее, к примеру, как убедить голодный и жаждущий хоть какой‑то стабильности народ в привлекательности демократии и рыночной экономики. Сейчас нужны идеи не стратегические, а тактические. Прошу выступать.

Ответом было угрюмое молчание.

У вас, видно, и мозги заплыли жиром, не только телесная оболочка, — констатировал Икс. — Чему нас учат западные политтехнологи? Если у тебя нет своего прочного программного поля, следует дать бой оппоненту на его собственном поле.

Эрудит–Крыса не смог смолчать:

— В нашем случае это — единственный путь, но он чисто теоретический. А как конкретно воплотить его в жизнь? Ведь для широких народных масс мы все, здесь присутствующие, никогда не станем патриотами.

Была бы идея, а человек найдется, — оборвал Крысу Икс.

При этих словах сидевшие за столом воззрились на Карасева.

Икс сделал вид, что этого не заметил, и авторитетно продолжил:

— В глазах народа нам следует выглядеть самыми большими патриотами в стране. Ну, не нам, конечно, — поправился он, — а нашему кандидату. Наш Президент умно и дельно говорит о возрождении России, об обретении утраченного прошлого величия. Впрочем, когда это произойдет и произойдет ли вообще, никто не знает.

Палочка и Хрюша захихикали.

Икс бросил в их сторону строгий взгляд.

Тезис, заявленный Президентом, отвечает чаяниям народа. Нам следует перехватить эту идею и без долгих разговоров и обещаний воплотить ее в жизнь.

На физиономиях присутствующих Икс не без внутреннего удовольствия прочел откровенное недоумение.

Идея, конечно, великолепная, — согласился сообразительный Хрюша, — но как конкретно и чем привлечь на нашу сторону народ?

Обещаниям Президента мы должны противопоставить реальную акцию, — с загадочным видом произнес Икс.

Какую? — заинтересованно спросили сразу несколько человек.

Идея лежит на поверхности. Вы, ребята, разбогатев, подзабыли, что все гениальное просто. Как вам нравится Заксельберг, который купил яйца работы Фаберже и вернул их на родину?

Народ наш яйцами, даже царскими, не купишь, — прокомментировал Крыса, слывший не только эрудитом, но и остроумцем.

— Согласен, — веско сказал Икс. — А как насчет возвращения в Россию чудотворной иконы, веками хранившейся в Ватикане? Наш народ в глубине души всегда верил в чудеса. Почему он пошел за большевиками в семнадцатом году? Потому что верил — прогоним царя и буржуев и сразу попадем в коммунистический рай. А разве Ельцин не использовал аналогичную модель — прогоним коммунистов и тут же очутимся в капиталистическом раю?

Да вы с Хрюшей самого Ельцина в этом и убедили, — бросил циничный Палочка.

Неважно, кто кого чему научил, — отрезал Икс. — Важен конечный результат. Мы с вами заморочили голову Ельцину, народу и самим себе. Пора остановиться. К главной цели ведут разные пути. Сегодня для разнообразия нам выгодно быть честными.

Это как? — не понял Палочка.

Элементарно, — объяснил Икс, — не обещать людям через год или два райскую жизнь. Мы просто покупаем чудотворную икону, уже спасавшую Русь от татарских набегов еще в четырнадцатом веке (потом ее выкрали), и возвращаем домой известную спасительницу Руси. Вот тут‑то и станет ясно, кто речи говорит, а кто дело делает.

Если ты сам это придумал, ты — гений! — восторженно зачмокал Хрюша.

Не буду свое авторство отрицать, — гордо заявил Икс. Он считал себя человеком выдающимся и всегда с удовольствием слушал похвалы в свой адрес. — Вижу, что моя идея вас вдохновила, — с удовлетворением произнес Икс. — Теперь‑то мы переходим к самому главному и интересному пункту нашей повестки дня. Кто из вас готов купить икону?

Ответом было молчание.

Покупатель иконы автоматически становится кандидатом в Президенты России! — тоном заправского аукциониста провозгласил Икс, в глубине души надеявшийся, что хотя бы один или два человека имеют политические амбиции.

Однако таковых не оказалось.

Стало быть, никто из вас не хочет взять на себя роль спасителя России? — с явной издевкой спросил Икс.

Не готовы мы морально и материально к этому благородному делу, — в тон Иксу ответил Крыса.

Остальные дружно зароптали в знак согласия.

С вами все ясно, — улыбнулся Икс, — обещаю, что чистосердечность ваших признаний будет учтена при вынесении приговора.

А может, тебе самому? — робко начал Хрюша. — Исключено, — жестко оборвал его Икс.

Но почему?

По разным соображениям, — ушел от прямого ответа Икс. — Мне лезть под прожекторы еще не время. Подозревая, что вы все поведете себя, как застенчивые девицы, я приготовил кандидатуру.

Все, словно завороженные, ждали.

Икс выдержал паузу.

Кандидатом в Президенты станет Арнольд Критский! — Голосом диктора, объявляющего на стадионе имя победителя, заявил Икс.

Но он же ограниченный дурень! — не выдержал эмоциональный Крыса.

А кто сказал, что Президент должен быть умным и образованным? — громко рассмеялся Икс. — Никто из самых преданных сторонников Президента Буша не назовет его умным, а тем более образованным. Президент должен быть импозантен и в меру болтлив. Этим критериям наш Арик, безусловно, отвечает.

Но он же — еврей! — вскликнул Макака, сам не без аналогичного национального греха.

Ну и что? — не смутился Икс, обкатавший эту проблему в разговоре с Иваном. — Обеспеченный еврей чуть ли не на последние деньги возвращает русскому народу его святыню. Придумайте что‑нибудь благороднее! Поступок Критского хоть на некоторое время утихомирит тех, кто вопит о том, что гнусные жиды жируют на голодном русском народе. Убедил я нас в том, что Арик Критский на сегодняшний день самый подходящий кандидат?

Убедил, убедил… — прозвучали голоса.

А теперь самое, друзья мои, неприятное, — сообщил Икс, нарочно приняв вид человека, явившегося на похороны. — Понадобятся деньги, большие деньги как на покупку иконы, так и на саму кампанию.

А что, Критский бедный человек? — подал голос Питон, известный своей жадностью.

А ты вообразил, что Критский действительно будет покупать икону за свои деньги? — насмешливо спросил Икс. — Оно ему надо? Критский — марионетка, болтающая перед зрителями, а пьеса и спектакль наши. Так что готовьте кошельки.

Конечно, Совет без труда покрыл бы все расходы, связанные с избирательной кампанией Критского. Но это выглядело бы подозрительно даже в глазах тех, кто внимательно слушал в этот момент Икса и уже начал подсчитывать, во сколько им встанет «патриотический» жест Критского.

У меня нет еще даже самой предварительной сметы, — признался Икс, — но я надеюсь, что рекламная кампания нас не разорит. А что ты по этому поводу думаешь? — обратился он к Крысе, который владел крупным медиа–холдингом.

Возьму по ставкам ниже минимальных, — с готовностью отрапортовал Крыса. — А компромат на Президента будем сливать?

Хороший вопрос, — одобрил Икс. — Критский этим заниматься не станет. Ему, человеку благородному, это не к лицу. Имеющиеся у нас сведения озвучит другой человек.

Икс многозначительно посмотрел на Карасева, который по обыкновению широко и добродушно улыбнулся.

Прошу любить и жаловать, независимый кандидат в Президенты России Карасев Николай Спиридонович, — представил наконец незнакомца собравшимся Икс.

Тот встал поклонился. Икс позвал Карасева на эту тайную встречу по двум соображениям, Во–первых, чтобы познакомить его со своим штабом, который в секрете от общественности должен принять самое активное участие в раскрутке Карасева, а во–вторых, на тот случай, если Иван захочет расспросить Карасева о том, как он, Икс, действует. Кто знает, какие у них на самом деле отношения?

На кампанию. Карасева нам тоже понадобятся деньги. Его первую пресс–конференцию. Мы планируем провести даже до официальной регистрации, — сообщил Икс. — Вам, братцы, поручается согнать на публичную встречу Карасева максимальное количество журналистов прессы и телевидения.

А кого мы должны поддерживать в своих выступлениях и интервью: Критского или Карасева? — поинтересовался рассудительный Питон.

Прежде всего, конечно, Критского, — ответил Икс, — поскольку этот проект должен стать совместным для демократов и патриотов. Но никто не возбраняет вам осторожно высказываться по поводу сенсаций, обнародованных Карасевым, в смысле, нет дыма без огня. Понятно? В целом же проект Карасева не наш.

А чей? — поинтересовался Хрюша.

Долоновича, — к вящему удивлению собравшихся сообщил Икс.

А зачем нам связываться с Долоновичем? — спросил Крыса, откровенно не любивший одного из самых богатых людей России и знавший, что Икс того тоже терпеть не может.

Так надо, — не удостоит своих соратников разъяснениями Икс. — Поскольку в данном случае нам с Сашкой нечего делить, то не грех и объединиться против общего врага.

Такое объяснение не всех удовлетворило, но задавать вопросы никто не решился — Икс говорил только то, что считал нужным. И к этому все привыкли.

Предварительную смету вы получите через три дня. Пока речь идет о добровольном взносе, так что не скупитесь. О дате пресс–конференции Карасева вам сообщат. Вам там присутствовать необязательно, но если кто захочет ее посетить, вреда не будет, — подвел итоги Икс. — В следующий раз собираемся через десять дней здесь же.

Возвращаясь в Москву, Икс предложил подвезти Палочку, который в настоящий момент не занимал никаких государственных постов и приехал вместе с Питоном. Соратников отделяло от водителя и охранника на переднем сиденье толстое звуконепроницаемое стекло.

Ты веришь, что Критский может стать Президентом? — спросил Палочка.

Конечно, нет, — с усмешкой ответил Икс, — я же не идиот.

Так зачем этот огород городить? — заводился Палочка. — Спасать Россию, спасать Россию! Да зачем эту проклятую дыру спасать? Ненавижу эту страну и ее тупой и злобный народ. Их никто не оккупировал, их никто не покорял, никто не загонял в тюрьмы. Они сами на себя стучали, сами сажали в тюрьмы и сами себя расстреливали. Поэтому этот народ по заслугам пожинает то, что он сеял.

Икс внимательно выслушал гневную речь Палочки и сказал:

— Может, ты и прав, но Запад‑то нас до сих пор боится. Как‑никак ракеты с ядерными боеголовками имеем.

Вот и дураки они, что боятся, — горячо и убежденно заявил Палочка. — Одной дивизии отборных американских рейнджеров хватит, чтобы все это оружие захватить. Посмотрим, как без ракет они будут кичиться своим балетом и знаменитой духовностью!

Значит, ты убежден, что России в ближайшие годы конец? — спросил Икс, хотя давно знал точку зрения Палочки, который, не смущаясь, излагал ее кому угодно, в том числе и иностранным журналистам.

Лет за двадцать последнюю нефть выкачают и продадут, а потом будут по своим избам с лучинами сидеть, — злорадно изрек Палочка. — Пора нам с тобой на Запад перебираться. Деньги там есть, друзья тоже.

Икс многозначительно усмехнулся:

— Может, ты и вправду провидец, и все произойдет гак, как ты пророчишь, но нам, и тебе в том числе, придется здесь присутствовать и контролировать процесс. Заруби себе это на носу.

Едва Савелий зашел в уютную комнату в квартире заботливой и немногословной Марты, дородной домоправительницы Эльзевиры Готфридовны, где он провел несколько приятных и ленивых дней меньше месяца тому назад, он сразу заметил лежавшую на телевизоре видеокассету. И сердце его непроизвольно екнуло. Бешеный без труда догадался, что это за кассета.

Дело в том, что он неоднократно просил Широши дать задание его верным людям в Нью–Йорке заснять маленького Савушку, которого так давно не видел. Широши с пониманием кивал и обещал, обещал… И вот наконец выполнил свое обещание.

Савелий мгновение помедлил. Как вы легко можете догадаться, любезный читатель, словесную информацию о сыне Бешеный имел. После возобновления контактов с Константином Рокотовым, который более–менее регулярно виделся с Джулией и часто разговаривал с ней по телефону, Савелий знал, как растет его сынишка и каких успехов добивается. Но одно дело слышать, а совсем другое — увидеть самому.

Еще во время той, давней и неожиданной встречи с Константином на Кавказе, он попросил его, чтобы Джулия привезла кассету с Савушкой в Москву. Она выполнила просьбу, показала кассету Рокотову. Но в руки, несмотря на его настоятельные уговоры, не дала. Он твердил, что хочет показать кассету своим родителям и дяде, генералу Богомолову, крестному отцу Бешеного, предлагал переписать эту кассету при ней. Но она отказалась наотрез, поскольку считала, что ее драгоценного ребенка могут таким образом сглазить.

Джулия сказала Константину довольно странную фразу:

— Савелий погиб потому, что его кто‑то сглазил. Я знаю, что ему не было суждено погибнуть, да еще так нелепо. На это была чья‑то злая воля. И я обязательно узнаю, чья. Я не желаю, чтобы какие‑то чужие люди, пусть даже твои родные и знакомые, смотрели на Савушку. Сын Бешеного, когда вырастет, может для многих представлять опасность, и я чувствую, как они уже желают ему зла.

Константин клятвенно обещал, что эту кассету никто, кроме его родных, обожавших Бешеного, не увидит, но мать была непреклонна и увезла кассету назад в Нью–Йорк.

Рокотов–младший подробно рассказывал своему старшему другу. Как его сын выглядит, как свободно и складно говорит по–русски и по–английски, но все это было, конечно, не то, Желание увидеть сына собственными глазами становилось нестерпимым. Бешеный вставил кассету в видеомагнитофон и включил его.

В первых кадрах, датированных 3 октября 2003 года, его сынуля с миловидной и стройной гувернанткой русского происхождения по имени Катя, о которой Савелий был наслышан от Константина, шел на прогулку в Центральный, парк. По–видимому, день выдался солнечный и теплый, поскольку все были одеты по–летнему. К сожалению, снимавший находился довольно далеко от объекта съемки, и Савелий с трудом мог разглядеть знакомые и дорогие черты мальчугана.

Только когда они уселись на скамейку в Центральном парке, камере удалось взять лица крупным планом. Савушка что‑то увлеченно рассказывал Кате. Потом она вынула из сумки какую‑то книгу большого формата, и Савелий прочел крупные буквы на обложке «А. Пушкин. Сказки».

«Молодец Катя, что приобщает Савушку к родной культуре», — успел подумать Савелий и тут же охнул, поскольку лица скрылись за обложкой. То ли Савушка рассматривал иллюстрации, то ли учился читать, но отцу от этого было не легче.

Потом Савушка отправился играть с другими детьми, а Катя углубилась в разговоры с какой‑то дорого, но скромно одетой дамой, явно матерью девочки, которой Савушка уделял особое внимание. Он следил, чтобы никто из окружавших мальчишек ее не обидел или, не дай бог, толкнул.

Очевидно, что снимавший держался на почтительном расстоянии, стараясь не привлекать внимания, так что Бешеному пришлось удовлетвориться общим видом фигурок бегавших детишек. В какой‑то момент камера поймала бегущего Савушку в полный рост.

«Через два с половиной месяца ему стукнет пять лет, — подумал Савелий. — Для своего возраста он слишком крупный, но видно, что он хорошо сложен и физически развит. И мордашка смышленая».

Следующие кадры были сняты вскоре после дня рождения — 19 декабря 2003 года — в тренировочном зале. Савелий вспомнил, как Джулия рассказывала Константину, что оборудовала этот зал у себя в доме, чтобы учить Савушку единоборствам.

«Он должен быть, как отец, а может, и еще лучше!» — так сказала она.

Изображение было плохое. Бешеный терялся в догадках, как вообще человеку Широши удалось проникнуть в дом, но потому, что вся съемка делалась с одной точки, сообразил, что кому‑то удалось приспособить микрокамеру и в нужный момент на расстоянии ее включить.

На татами расположились двое, одетые в кимоно: Савушка и совершенно лысый японец или китаец неопределенного возраста, который показывал разные приемы внимавшему ему мальчугану.

Савелий с радостью констатировал, как высоко для своего возраста сын выпрыгивает, как молниеносно и точно наносит удары по воображаемому противнику. Движения мальчика были очень хорошо координированы, плавны и размеренны. Отец видел это глазом высокого профессионала. В Савушке не было присущей многим детям этого и даже старшего возраста суетливости, мельтешения, неорганизованности. Савушка не был напряжен. Он был собран, внимателен, расчетлив и точен.

«Вырастет из малыша настоящий боец. Может, и вправду посильней меня будет. Я‑то много позже всем этим заниматься начал», — с удовлетворением подумал Бешеный.

Такова была самая первая и естественная реакция отца, воочию узревшего успехи сына. Бешеному не нужно было долго наблюдать за тем, как тренируется его сын, чтобы понять: его наставник — выдающийся мастер.

К месту вспомнилось, что Джулия так и не рассказала мужу, где и у кого она обучилась единоборствам. Такова Джулия, беззаветно любящая и упрямая, и самостоятельная. Конечно, будь он по настойчивей, она бы рассказала ему о своем Учителе. Но он тогда, помнится, в жуткой спешке улетел на остров Маис и оттуда не вернулся.

Бешеный продолжал смотреть на экран. Как и любая другая тренировка, то, что делал Савушка, было кропотливо, чтобы не сказать занудно. Учитель показывал и объяснял ему некий прием, после чего мальчик усердно его отрабатывал, доводя свои движения до автоматизма. Савелия поразило терпение и упорство маленького сына. Он не волынил и не просил передышки. В какой‑то момент наставник сам остановил его легким прикосновением руки, и они начали что‑то живо обсуждать. По ходу разговора Савелий почувствовал, что между ними существует прочная духовная связь, необходимая Учителю и Ученику. Учитель обращался с Савушкой вежливо и церемонно, как со взрослым человеком. Они присели на татами, скрестив ноги и отдав друг другу положенные поклоны, и продолжили неторопливую беседу.

Как Бешеному хотелось услышать, о чем они беседуют! Но звука не было, только изображение, вскоре и оно исчезло. Наверное, источник питания разрядился.

Бешеный помимо своей воли вдруг ощутил прилив жгучей ревности к этому японцу или китайцу, который незаметно для него прочно вошел в его семью, став Учителем не только его жены, но и малолетнего сына. Савелий не сомневался, что Учитель, каким бы выдающимся и мудрым он ни был, никогда не вытеснит его Савелия Говоркова, из сердца Джулии. Но с малолетним Савушкой дело обстояло сложнее и печальнее.

Савушка рос и развивался без отца, и поэтому учитель вполне мог заменить его и в этой роли. Савелий вряд ли стал бы претендовать на роль Учителя Савушки и обучать его премудростям восточных единоборств, поскольку Учитель есть Учитель. В этом случае отношения по–восточному достаточно отстраненные: от ученика требуется прежде всего почтение и беспрекословное подчинение.

А отец есть отец. С ним можно дружить и спорить, шутить и доверять самые сокровенные тайны. Словом, влияние отца должно уравновешивать воздействие Учителя.

Зоркий глаз Бешеного заметил большую теплоту и дружелюбие в отношениях Савушки и сенсэя, и эта очевидная привязанность мальчика и немолодого мужчины отозвалась в его сердце холодом и болью.

Эти двое как бы нашли друг друга в бурном жизненном море, и им так хорошо, интересно и тепло вдвоем!

А где его, Савелия Говоркова–старшего, место в жизни маленького Савушки? Большая фотография на стене или на каминной полке? В рассказах мамы Джулии о том, каким замечательным человеком и бойцом был отец? Слабое утешение.

Когда он увидит своего сына не на экране телевизора, а воочию? Когда крепко, по–мужски обнимет его и спросит: «Ну как дела, сынище?»

А если это не произойдет никогда?

Разумом Бешеный понимал, что в ситуации, создавшейся по воле Судьбы, роль которой в данном случае исполнил Широши, есть свой практический смысл. Вымышленная смерть Бешеного развязала ему руки, и он может под чужим именем исполнять свое предназначение биться с силами Зла, не думая о безопасности семьи «покойного» Савелия Говоркова. Таким людям, как он, вообще не следует заводить жену и детей. Но Савелий по–настоящему любил свою рыжеволосую Джулию, родившую ему потрясающего пацана.

А живи он с ними вместе? Бешеного бы не оставляло чувство опасности, которому он подвергает сына. Савушка мог стать добычей тех, кто жаждет отомстить его отцу или шантажировать его. Похитивший ребенка Широши наглядно продемонстрировал ему такую возможность.

Разум подсказывал одно — пусть все остается, как есть. Без него, без отца, Савушка в безопасности.

Но нечто первобытное, то, что бывает сильнее разума, заставило его испустить хриплый, сдавленный, почти звериный вопль от тоски по своему детенышу. Такому замечательному мальчугану!

Бешеный безрассудно жаждал быть рядом с сыном, держать своей отцовской рукой его ручонку во время прогулок, рассказывать ему разные истории, страшные и забавные, чтобы он вставал на цыпочки и заглядывал отцу в глаза, упрямо требуя продолжения. Учить сына уму–разуму, делиться с ним собственным уникальным опытом, гордиться перед друзьями его необыкновенными успехами. Обычных отцовских радостей Бешеный был лишен, и это нагоняло на него тоску.

У мальца есть все шансы вырасти в достойного и сильного человека и крепко встать на ноги. Все это не вызывало у Савелия сомнений. Но какова в становлении маленького Савушки будет роль настоящего, биологического отца?

Бешеный поставил перед собой пока неразрешимую задачу — повидать Савушку, пообщаться с ним, даже не раскрывая, кто он. По его просьбе Константин долго уговаривал Джулию привезти сына в Россию, хотя бы на несколько дней. Но Джулия отказывалась, не без оснований убежденная в том, что это небезопасно.

Вечером того же дня Савелий был приглашен к Эльзевире Готфридовне на ужин. За столом он бы рассеян, поглощенный мыслями о сыне, придумывая выход из сложившегося положения. Эльзевира участливо спросила:

— Посмотрели кассету и расстроились, что давно не видели сына?

Ну, не то чтобы расстроился, — задумчиво молвил Савелий, — даже обрадовался, что он так быстро растет и такой уже крепенький и здоровый. Но все же…

Не знаю, утешу ли вас, милый Савелий Кузьмич, но я тоже росла без родителей. Оба они и старший брат, умница и красавец, погибли от чумы, которая тогда выкосила половину населения Европы. Меня спасло только то, что дед меня взял с собой ко двору. — На этом слове она вдруг запнулась. — Ну, в принципе неважно, куда. Он тогда лечил от чумы одного монарха и его семью исключительно гениальными комбинациями различных трав и, представьте, вылечил. Дед был великий врач. Вам знакомо имя Парацельс?

Нет, — признался Савелий.

Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм, живший в шестнадцатом веке и принявший имя Парацельс, был самым талантливым учеником моего деда, собственно, псевдоним у них был общий. Именно под ним они публиковали свои работы по медицине и алхимии, а также подписывали рецепты. О деде своем я могу говорить часами, если вам, конечно, интересно.

Интересно, — подтвердил Бешеный. — Где я об этих древних временах еще узнаю?!

Я могу рассказать вам и о моем единственном сыне, поразительно способном юноше. Он должен был унаследовать все знания своего прадеда и развить их дальше. Но Судьба распорядилась иначе…

Эльзевира печально замолчала. Бешеный счел вполне вежливым спросить:

— А что с вашим сыном случилось?

Его убили на дуэли в двадцать один год. Сына оскорбил один из герцогов Гизов. Гуляка и задира. Мой мальчик мог бы предотвратить поединок самыми разными способами, поскольку был уже вполне квалифицированным магом. Но как человек чести себе этого не позволил. И был убит.

Бешеный склонил голову в знак сочувствия и промолвил:

— Встречал я одного Гиза, тот тоже гад порядочный.

Я знаю, кого вы имеете в виду. Еще когда он был совсем мальчишкой, я отговаривала Феликса заниматься его образованием. Но ведь Феликс упрямый, его не переубедишь. Кстати, чуть не забыла, — спохватилась Эльзевира, — Феликс получил информацию о том, что одному из его московских приятелей грозит смертельная опасность и попросил вас, чтобы вы поручили милому молодому человеку по имени Константэн (имя она произносила с французским прононсом) защитить его.

Скажите мне только имя и адрес этого человека, и я немедленно оповещу Константина, — ответил Савелий, доставая из кармана мобильный телефон.

Увы, мы опоздали, — с грустью сообщила Эльзевира, подавая собеседнику сегодняшнюю газету, на первой полосе которой было крупными траурно–черными буквами напечатано: «Убит знаменитый московский антиквар и коллекционер Грегор Ангулес» — и ниже буквами помельче: «По подозрению в убийстве разыскивается его молодая жена».

Бешеный вопросительно посмотрел на Эльзевиру, не понимая, что в данной ситуации следует делать. Она не замедлила с ответом:

— Мы обсудили эту ситуацию с Феликсом. Он убежден, что жена Ангулеса безвинна, а теперь ей грозит смертельная опасность. Он просил вас сделать все возможное, чтобы помочь несчастной вдове.

Бешеный тут же выдал необходимые сведения и указания Рокотову–младшему, который как раз вместе с Джулией и поспели вовремя, чтобы спасти Людмилу Ангулес от верной гибели.

Однако ни Говоров, ни его ясновидящая хозяйка никак не связали неожиданную смерть антиквара с грядущими выборами Президента России и тем более с прибытием в Россию Ивана.

«Мало ли почему убивают антикваров? Эта профессия рисковая», — вполне логично мысленно заключил Савелий. Его более всего занимал злодей мирового масштаба, скрывавшийся под кличкой Иван. С этим деятелем следовало покончить, и как можно скорее. Бешеный ни минуты не сомневался, что в одиночку справится с ним и с его охраной, но Широши категорически запретил ему самому участвовать в каких‑либо акциях. Наверное, по–своему Широши был прав, утверждая, что, если Савелий засветится, даже в случае удачного исхода операции за ним пойдет охота по всему миру, и ему уже будет не до того, чтобы бороться со Злом.

Однако нечего скрывать, руки у Савелия чесались.

И он занялся детальным планированием операции. Ясно, что любое проникновение в дом, принадлежащий немецкому благотворительному Фонду, по крайней мере, на этой стадии исключалось. Любой ущерб, нанесенный дому и его обитателям, грозил международным скандалом огромных размеров, что только укрепило бы в глазах мировой общественности репутацию России как страны беспредельного бандитизма.

Следовало рассмотреть иные варианты. Иван при всей своей осторожности ездил по Москве. К примеру, Широши говорил, что всякий раз по приезде на свою бывшую родину он обязательно навещает Эльзевиру Готфридовну. Таким шансом было бы грех не воспользоваться.

Словно читая его мысли, она сказала с легкой усмешкой:

— Человек, о котором вам рассказывал Феликс, уже в Москве и в ближайшие дни нанесет мне визит.

Почему вы в этом уверены? — спросил Бешеный.

Он уже много лет с усердием, достойным лучшего применения, приходит ко мне с одной и той же просьбой, в которой я ему регулярно отказываю. Но он человек целеустремленный и упорный. А я, как и многие слабые женщины, упряма. В общем, нашла коса на камень.

Значит, вы этого человека хорошо знаете? — не отставал Савелий.

Как теперь принято говорить, более чем, — строго сказала Эльзевира. — Он, безусловно, человек неординарный, даже можно назвать его выдающимся, но я его терпеть не могу.

Почему?

Вообразил себя Властелином мира, забыв о том, что еще Шекспир писал: власть — это прежде всего ответственность. А он и его приятели, обретя безграничную власть, впали в странное мечтательное состояние — власть для них превратилась в абсолют, а не в служение. Я долго думала об этих вещах — о власти, народе и демократии, но вам вряд ли могут быть интересны мнения старой, ничего не понимающей в происходящем женщины.

Мне интересно все, что вы рассказываете, — искренне признался Савелий.

Тогда как‑нибудь в другой раз я поделюсь с вами своими наивными соображениями.

На том они и расстались. Савелий позвонил Константину и попросил его с помощью Андрея Ростовского организовать пару крепких ребят. У Бешеного в голове созрел некий план устранения Ивана, при котором все заинтересованные лица оставались в стороне, а само происшествие выглядело бы как чистая случайность.

Эльзевира не ошиблась. Иван объявился, не запылился. Как истинный джентльмен, он позвонил за три дня и вежливо попросил аудиенции, что дало возможность Бешеному заранее встретиться с боевиками Ростовского и дать им точные инструкции и задаток в сумме пяти тысяч долларов. На первую встречу боевики приехали на метро, что вызвало их недоумение. Однако на этом настоял Савелий, который соблюдал максимальную осторожность. Но в намеченный для операции день они обещали прибыть на джипе «Мерседес–Гелендваген» с затемненными стеклами. Это Савелия устроило.

Бешеному повезло и в том, что окно его комнаты выходило прямо на подъезд, где по логике должны были остановиться машины Ивана и его охраны. Боевикам же было предписано караулить за углом дома. Бешеный специально купил новый мобильник, чтобы связываться с боевиками, а потом его выбросить.

Все было готово к встрече Ивана.

Глава 10

ПЕРСТ ОСИЯННЫЙ

Рокотов собрался было уходить, когда в дверях квартиры тети Саломеи появилась Джулия. По договоренности с Константином они находились в квартире посменно в дневное время. На ночь оставляли Людмилу одну, удостоверившись, что она заперла дверь на все засовы.

Детектив не стал рассказывать Джулии подробности расшифровки таинственного «списка», предоставив двум женщинам возможность прояснить все самим.

Людмила, — сказал Константин, — Джулии вы можете доверять, как мне.

С этими словами он вышел. Его путь лежал в сторону храма Святого Иринея. Он понятия не имел о том, что будет там делать. Усаживаясь в машину, решил: приеду, осмотрюсь, а там будь что будет. По дороге на Солянку Рокотов пытался по памяти восстановить все, что знает о церквах и богослужениях, чтобы невзначай не сморозить глупость и не отпугнуть от себя прихожан и священников.

Мне все еще не дает покоя эта странная папка с документами, — сказала Джулия. — Столько вокруг нее страстей разыгралось, столько людей погибло… За что? Что же такое может в ней находиться, что не дает покоя самым отпетым бандитам Москвы?

Мы пытались разобраться с документами, — сообщила Людмила. — Дело сложное. Текст одного любопытного старинного списка оказался на старославянском языке. Я с ним знакома, даже статью написала несколько лет назад для журнала, в котором Грегор был одним из членов редсовета.

Вам пригодились ваши знания?

Не очень, — вздохнула Людмила. — Если бы не Константин, боюсь, так бы мы и не знали, с чего начать расследование.

Константин — очень толковый детектив, — поддержала Джулия репутацию своего печального начальника. — Он обладает бесценным даром. Кроме удивительной способности общаться с людьми из самых разных социальных слоев, Костик отличатся поистине феноменальной интуицией.

Эта интуиция ему и помогла, — отозвалась Людмила. — Едва ли я смогла бы догадаться, что простой листок бумаги с парой колонок цифр является ключом к зашифрованному тексту.

Джулия нисколько не сомневалась в способностях своего другой Но ей показалось, что в голосе собеседницы прозвучали какие‑то особые нотки. Вероятно, предположила Джулия, Константин ей просто понравился. Неудивительно: редкая женщина не бросится на шею своему спасителю, который вытащил ее из кровавой передряги. Возможно, Людмила сама еще не полностью осознала то, что Рокотов стал для нее «особым» человеком. В ней сохранились любовь и уважение к покойному мужу. Требовалось время, чтобы одно чувство притупилось, а другое — вспыхнуло с новой силой.

Джулия видела замешательство Людмилы и предложила ей верное средство от плохого настроения:

— А не пройтись ли нам по магазинам? Соединим приятное с полезным: купим, что тебе необходимо, заодно и воздухом свежим подышим.

Людмиле, которая очень скучала по свободе, идея сначала понравилась, но потом она высказала сомнение:

— А как же запрет Константина? Он ведь строго- настрого приказал мне не покидать квартиру…

Я думаю, что главная опасность миновала, — предположила Джулия. — Едва ли сейчас милиция и бандиты прочесывают город с твоими фотографиями в руках. К тому же здесь все рядом: магазин, парк…

Ну если только на полчасика… — все еще колебалась Людмила.

Купим фрукты, шоколад и пирожные, — искушала Джулия Людмилу, — выберем бутылочку хорошего вина. Устроим девичник. В конце концов, мы — две красивые женщины, вместе прошедшие огонь, воду и медные трубы. Мы заслужили маленький праздник!

Ладно, уговорила, — решилась наконец Людмила, но на всякий случай сказала: — Если что, ты сама будешь объясняться с Константином. Мне его жалко, он так старается…

Если что, — заметила Джулия, — я его заменю. Если бы она только знала, чем закончится для них эта прогулка! Здесь, в шикарных апартаментах тети Саломеи, среди солидной обстановки старого дома, не хотелось верить, что где‑то на улице поджидает опасность.

Джулия решительно встала и предложила Людмиле собираться, нарушив тем самым самый главный запрет Константина: ни под каким видом не покидать квартиру, разве что в случае пожара или теракта.

Людмила радостно кинулась приводить себя в порядок. Из вещей, принесенных Джулией, она отобрала синие джинсы, красную майку и кроссовки, чтобы не привлекать к себе внимание — береженого Бог бережет.

Начать решили с супермаркета «Материк», который располагался недалеко, через пару домов. Оказавшись на улице, Людмила наконец‑то вдохнула полной грудью свежий воздух и улыбнулась. Джулия радостно отметила про себя эту перемену в настроении молодой вдовы. Чисто по–женски она ее понимала и очень за нее переживала.

«Материк» — огромный стеклянный дом, в котором продавалось абсолютно все. Миновав невзрачного охранника в синей форме и черном берете, женщины с горящими глазами устремились вдоль бесконечных стеллажей с разнообразными продуктами. Они увлеченно отбирали бананы спелые, персики, инжир и не обратили внимание на тот странный факт, что охранник покинул свой пост у стеклянных раздвижных дверей и прошел в торговый зал вслед за ними.

Невысокий тип с неприятными колючими глазками внимательно следил за женщинами, поджидая, пока каждая повернется к нему лицом. Затем вернулся на пост, вытащил из нагрудного кармана мобильник и набрал номер.

Был бы здесь Константин, он по одному только выражению лица охранника понял, в чем дело. Детектив не успел посвятить Джулию во все детали своей сыскной работы. Он не рассказал ей о том, что охранники Москвы давно объединились в некое подобие профсоюза, который на самом деле является чем‑то вроде мафии.

Объединившись по принципу круговой поруки, охранники проворачивали темные делишки, не брезгуя быть наводчиками, помогая грабить доверенные им объекты. За поставку информации им хорошо платили.

Несколько дней назад охранники магазинов, офисных зданий, элитных высоток и даже затрапезных кафе на окраинах столицы получили ориентировку на Людмилу Ангулес. Сумма премиальных была такой высокой, что охранники буквально просвечивали глазами посетителей своих объектов, как рентгеном.

Женщины наполнили фруктами тележки и подошли к кассе. Джулия достала из кармана пачку денег и приготовилась расплатиться наличными. Константин строго–настрого запретил пользоваться кредитными картами Людмилы, потому что они, во–первых, заблокированы банком по распоряжению милиции и все равно недействительны, а во–вторых, могут привести преследователей прямо к жертве, когда будет вычислено место, где такой картой попытались расплатиться.

Охранник, пристально наблюдавший за ними, увидел, к какой именно кассе встали в очередь его жертвы. Стараясь не привлекать внимания, приблизился к девушке–кассиру и что‑то шепнул ей на ухо. Та с интересом посмотрела на него.

Когда подошла очередь Людмилы и Джулии, девушка бросила вопросительный взгляд на охранника. Тот кивнул, подтверждая, что это именно те, о ком он говорил. Охраннику позарез нужно было потянуть время.

Подсчитав сумму, девушка взяла деньги из рук Джулии. Полученные бумажки она принялась тщательно проверять: терла пальцем, щупала, смотрела на свет. Когда Джулии надоело наблюдать за этими манипуляциями, она строго спросила:

— Что‑то не в порядке с моими деньгами, девушка?

Мне кажется, что ваши деньги — не настоящие, — медленно проговорила молоденькая кассирша. — Нет, я просто уверена, что они — фальшивые!

Вы подозреваете меня в том, что я всучила вам фальшивые деньги? — закипая от гнева, спросила Джулия. — Да за кого вы меня принимаете?!

Это не мое дело, кто вы такие, — сухо отрезала кассирша, — Пусть милиция разбирается.

Людмила, стоявшая за спиной Джулии, при слове «милиция» вздрогнула так, что апельсин, который она держала в руках, выпал и покатился по полу. Джулия поняла, что надо убираться отсюда, да побыстрее. Не хватало еще, чтобы эта дура за кассой вызвала ментов!

Я не хотела бы вызывать милицию, — заявила девица, возвращая Джулии деньги. Она оглянулась, словно проверяя, не подслушивают ли ее, потом наклонилась к Джулии и прошептала: — Сделаем так: вы вернете покупки на место, и охрана проводит вас до выхода.

Ничего не оставалось делать, как последовать «доброму совету». Провожаемые презрительными взглядами покупателей, женщины прошли к стеллажам, толкая перед собой тяжелые тележки. Минут десять ушло на то, чтобы разложить по полкам тщательно отобранные покупки. Такого стыда Джулии и Людмиле еще никогда не приходилось испытывать.

Охранник добился своего: он задержал «объекты» в супермаркете, пока сюда мчался автомобиль с «группой захвата».

Людмила и Джулия не помнили, как выбрались на улицу. Обе едва не плакали. Но через секунду им пришлось забыть о своем позоре.

Из‑за угла с визгом вывернулся джип «Гелендваген». Мощная машина остановилась как вкопанная напротив женщин, которые инстинктивно шарахнулись в сторону. Из джипа выскочили трое парней, рванулись прямо к Людмиле и Джулии и схватили их.

Не давая женщинам опомниться, парни вцепились в них, как клещи.

Куда сучек повезем? — деловито поинтересовался один из них, со здоровенным фурункулом на шее. — Прямо в контору?

Нам только эта нужна. — Высокий голубоглазый блондин ткнул пальцем в обмершую от страха Людмилу.

А с этой шмарой что делать? — с недоумением спросил парень с фурункулом, дернув Джулию, которая не торопилась оказывать сопротивление. Вокруг сновали люди, а лишние свидетели были ей ни к чему.

Блондин думал ровно мгновение:

— Видишь подворотню? Тащи туда и кончай. Возьми с собой Зеленого. А я подожду в машине.

Блондин потащил к джипу упирающуюся Людмилу. Тот, кого назвали Зеленый, и парень с фурункулом грубо подхватили Джулию и побежали в сторону черной арки. Джулия оглянулась и успела поймать беспомощный взгляд Людмилы. Джулия ободряюще улыбнулась, а затем притворилась бессильно обмякшей.

«Группа захвата» втащила Джулию в подворотню. Сразу за аркой открывался небольшой дворик, там было пусто и грязно, стояло множество мусорных контейнеров. Судя по всему, это были задворки супермаркета.

Пока парни оглядывались по сторонам, прикидывая, куда бы засунуть труп еще живой Джулии, та не теряла времени даром.

Они не стразу осознали, что уже не удерживают ее. Джулия стояла в стороне, в нескольких метрах от них, неведомо каким образом вырвавшись из цепких лап.

Ей с самого начала не понравился парень с фурункулом, и она начала с него. Он с усмешкой смотрел, как она проделала какие‑то странные движения руками, будто лепя в ладонях невидимый снежок, затем с коротким выдохом выбросила этот «снежок» в его сторону.

Он попытался сделать шаг, но что‑то странное произошло в окружающем мире. Ему показалось, что воздух сгустился, стал неимоверно плотным. Парень прорывался сквозь него, словно шагая по пояс в болоте. Он остановился в недоумении и оглянулся, пытаясь позвать друга на помощь. Хотел поднять руку, но с ужасом сообразил, что не может этого сделать. Рука была словно прикована к телу тяжеленными цепями, и он не мог даже пальцем пошевелить.

Обернувшемуся к Джулии бандиту показалось, что он видит не хрупкую женскую фигуру, стоявшую в темноте подворотни секунду назад, а некое громадное неведомое существо, жадно устремляющее к нему сотни извивающихся щупалец. Он попытался крикнуть, но из горла вырвался лишь слабый клекот.

Зеленый с испугом наблюдал за напарником. Было, от чего испугаться. Лицо его приятеля с фурункулом изменилось до неузнаваемости, превратилось в страшную маску. Кровь в жилах Зеленого застыла. Если бы даже он и хотел прийти на помощь другу, то не смог бы: ноги словно приросли к склизкому асфальту.

Джулии было настолько омерзительно находиться в темноте вонючей подворотни, что она использовала лишь малую часть своих возможностей, не желая мараться прямым контактом с парой ублюдков.

Парню с фурункулом стало совсем плохо: голова раскалывалась на части от дикой боли, обволакивающая тело вязкая масса ощутимо твердела. Ему казалось, что он очутился в ящике с медленно застывающим цементом.

То ли повинуясь неслышному приказу, то ли пытаясь прекратить собственные мучения, парень сумел‑таки вытащить из‑за брючного ремня пистолет с глушителем. С огромным трудом он приставил ствол к голове и пустил себе пулю в висок.

Пуля была особого рода — со сточенным острием, наполненная ртутью. От выстрела с расстояния в несколько сантиметров обычная пуля должна была пройти через голову, но эта разорвалась в мозгу на несколько десятков мельчайших свинцовых осколков. Голова разлетелась на куски, как гнилая тыква от удара палкой.

Не понимая, что происходит, Зеленый попытался дать деру, но это оказалось напрасной затеей. При любом раскладе Джулия не позволила бы ему улизнуть.

Она перевела взгляд на Зеленого и выбросила вперед правую руку, ладонью вперед, не вкладывая в это действо всю энергию. Он отлетел на метр и ощутил спиной кирпичную кладку арки. Чувство страха подсказало ему, что лучше не шевелиться. Неизвестно, что еще захочет проделать с ним эта шальная баба.

Говори! — приказала Джулия. — Выкладывай, кто вы и откуда, такие красивые.

Зеленый открыл было рот, но смог лишь что‑то промычать, выпучив глаза. Джулия подошла к нему и обшарила его карманы. Нашла красную корочку с золотым тиснением.

«Ассоциация русских деловых людей», — прочитала она. — Какого черта нужно вашим деловым людям от нас, бедных женщин?

Зеленый сглотнул, и его кадык заходил вверх–вниз. Он торопливо заговорил:

— Я не знаю. Я там только в охранниках числюсь. Наше руководство как с ума сошло последнее время. Все о какой‑то иконе болтают. Говорят, что та, другая баба, простите, женщина, знает, где икона эта находится. А я вообще ни при чем. Что скажут — то и делаю.

Но почему меня нужно убивать? — с удивлением спросила Джулия.

Тот поморщился, явно не желая говорить правду.

Говори! — тихо бросила Джулия и взглянула на него так, что тот быстро выпалил:

— Приказано не оставлять свидетелей при захвате той женщины!

Зеленый лихорадочно болтал, явно пытаясь выиграть время и отвлечь опасную собеседницу. В какой‑то момент ему показалось, что он может действовать. Зеленый быстро сунул руку под куртку и даже успел выхватить пистолет с глушителем. Однако применить его не удалось.

Джулия внимательно следила за всеми его движениями и как только увидела у него оружие, щадить не стала: она резко взмахнула рукой, ладонью вперед направляя мощную энергию ему прямо в солнечное сплетение.

Несчастный с ужасом почувствовал, что врастает в стену, ощутил, как трещит его позвоночник, раздвигаются ребра, сплющиваются внутренности. Позвоночник хрустнул сразу в нескольких местах. Зеленый приоткрыл рот, но так и не успел издать прощальный стон. Он сполз по стене и остался сидеть, прислонившись спиной к щербатой кирпичной кладке, бессильно вытянув ноги и раскинув руки.

Джулия бросила взгляд на часы. По всем расчетам, это маленькое дельце в подворотне заняло не более пары минут. Теперь наступило время позаботиться о Людмиле, которая находилась в джипе вместе с блондином, поджидавшим подручных. Она подхватила пистолет с глушителем и поспешила назад.

Блондин, сидевший в машине, раздраженно оглянулся, когда кто‑то постучал в окно джипа. Он повернулся лишь для того, чтобы увидеть направленный прямо ему в лоб ствол пистолета с глушителем. Пуля пробила стекло и вошла в голову выше переносицы. Содержимое головы разметалось по салону. Стекла роскошной машины и весь салон изнутри оказались покрыты пятнами серо–красного цвета.

Не теряя времени, Джулия распахнула дверцу, швырнула пистолет под ноги трупа и вытащила с заднего сиденья оцепеневшую Людмилу. Хорошо, что дом недалеко и в этот час на Верхней Красносельской было немного народу. Никто не заметил, как в подъезд элитного дома проскочили две женские фигуры.

Поднимаясь в лифте, прижимая к себе плачущую Людмилу, Джулия с тоской подумала о том, что ей придется услышать от Константина.

Поход в магазин закончился настоящей бойней.

Улица Солянка — извилистая, неровная, старинная улица, которая годится только для того, чтобы на ней могли разъехаться две телеги. Учитывая нехорошую привычку московских водителей бросать машины где попало, становится понятно, почему проезд по Солянке вызвал у Рокотова волну раздражения. Он долго искал место, где оставить свою машину. Наконец удача улыбнулась ему. Красный «Мицубиси» отвалил от тротуара, и к образовавшейся дыре устремилось сразу несколько машин. БМВ Рокотова оказался проворнее всех и мгновенно заполнил пустое пространство. Те, кому не повезло, злобно ругались и показывали Константину пальцы. Не обращая внимания на такие мелочи, он вышел, тщательно запер двери, проверил сигнализацию и отправился в путь.

Ему предстояло подняться вверх, по крутому склону одного из холмов, на которых располагался этот уголок старой Москвы. Стояла отличная погода, и Константину начало нравиться его путешествие.

Поначалу детектива смущала необходимость общаться с церковным людом.

По роду своей профессии он частенько сталкивался с рядовыми священнослужителями, да и с православными деятелями рангом повыше. Некоторые из них даже числились в списке его клиентов. Но никогда ему не приходилось самому обращаться к ним, да еще с проблемой, смысл которой до конца не был понятен. Рокотова смущала не столько необходимость завести разговор на непонятную тему, сколько вероятная возможность того, что ему придется отвечать на вопрос: а православный ли он сам?

Константин никогда не считал себя очень религиозным человеком. Он и Господь Бог мирно уживались вдали друг от друга, и каждый занимался своим делом: Бог — на небе, а Рокотов — на грешной земле. Ну а если придется отвечать на вопрос о его отношении к святой церкви? Если его собеседники потребуют, чтобы он, нехристь, удалился из храма?

Константин подошел к храму Святого Иринея.

Ничем примечательным этот храм не отличался от сотен других московских православных церквей. Высокие стены, покрытые осыпающейся штукатуркой. Купола, крашеные в цвет лазури с разбросанными тут и там звездами. Величественные кресты, покрытые сусальным золотом, весело сверкавшие в лучах солнца. Над куполами кружили тучи голубей, распуганных колокольным звоном.

Константин посмотрел на расписание служб, висевшее у храмовых дверей в стеклянном ящичке. Сверившись с часами, увидел, что в данный момент службы нет. С одной стороны, хорошо, потому что ему не придется чувствовать себя белой вороной — он был плохо, точнее сказать, совсем не знаком с церковными обрядами, да и креститься толком не умел. С другой стороны, ничего хорошего, потому что в такое время в церкви мало народу и он привлечет к себе внимание.

После секундного раздумья детектив мысленно махнул на все рукой, снял кепку, засунул в карман куртки и шагнул в прохладную темноту храма.

Интерьер храма Святого Иринея также не отличался своеобразием. Иконы, фрески на стенах, очень много свечей…

Константин потоптался около закутка, в котором продавались свечи, кресты, молитвенники и прочее культовое имущество. Здесь никого не было, но судя по раскрытой книге, лежавшей на прилавке, продавец отошел ненадолго и скоро вернется обратно. Повинуясь годами выработанной привычке, Рокотов постарался найти самый темный уголок, из которого было удобно наблюдать за входом, и спрятался там.

В этот момент из тяжелых бархатных портьер, закрывавших стену за прилавком, вышел большой, грузный церковный служка и тяжело опустился на стульчик, жалобно скрипнувший под его солидным весом. Служка не заметил Константина и погрузился в чтение ожидавшей его книги. Однако почитать не удалось.

В храм вошел человек неприметной внешности и направился к прилавку. Константин замер, прислушиваясь.

Грянет гром, — тихо произнес тот, кто вошел в храм.

Она придет, — певуче ответил служка густым басом.

Встань с колен, — продолжил первый.

Святой народ, — закончил служка.

Наступило молчание. Затем раздался шорох, и вновь в храме воцарилась тишина.

Константин осторожно выглянул. За прилавком опять никого. Того, кто вошел в храм, тоже нет, словно сквозь землю провалился. Вскоре Рокотов убедился в том, что был недалек от истины.

Быстро покинув свое укрытие, он приблизился к входу в храм, откуда вновь направился к прилавку, где остановился, рассматривая разложенный церковный товар. Ждать пришлось недолго. Вернулся все тот же служка. Он одарил Константина тяжелым взглядом.

Грянет гром, — негромко произнес детектив.

Она придет, — ответствовал служка, с недоверием разглядывая Константина.

Встань с колен, — уверенно продолжал Константин.

Святой народ, — закончил служка.

По–прежнему недоверчиво разглядывая Рокотова, он откинул деревянную стойку, пропуская в нее пришельца. Константин зашел за стойку, готовый ко всему. Служка распахнул тяжелые портьеры, и перед детективом оказалась толстая дверь, сбитая из дубовых брусьев, да еще перехваченных коваными железными полосами. Сделано было крепко, динамитом не возьмешь.

Служка толкнул дверь и пропустил Константина. Тот перешагнул порожек и едва не полетел вниз. Если бы он не удержался за деревянные перила, то непременно сломал бы себе шею. Прямо от порожка круто вниз уходила каменная лестница, сложенная, вероятно, еще во времена Ивана Грозного. Лестницу было едва видно, потому что мощности слабосильной лампочки, висевшей высоко под сводом, едва хватало на то, чтобы рассмотреть перила. Собственные ноги Константин не видел, когда за ним захлопнулась дверь и путь назад был отрезан, пришлось идти в буквальном смысле на ощупь.

Спуск длился недолго. Вскоре Рокотов уперся в еще одну дверь. Попытался толкнуть — не открывается. Пришлось приналечь на дверь плечом — только тогда она подалась вперед. Константин решил, что те, кто часто пользуются этим тайным ходом, вероятно, жуть какие здоровенные типы.

Дверь открылась абсолютно бесшумно — петли были обильно смазаны маслом. Зачем — стало понятно, когда глаза Константина привыкли к полумраку подземелья и он смог разобраться в том, что здесь происходит.

Подвал представлял собой длинное узкое помещение с низкими полукруглыми сводами и стенами, сложенными из огромных, грубо обтесанных камней. Константин не был историком, но даже он понял, что стены эти появились пятьсот—шестьсот лет назад. Тут и там на камнях был вырезан все тот же загадочный символ: рука с указующим вверх перстом, с исходящим от него сиянием.

На стенах укреплены специальные металлические гнезда для факелов и свечей, но освещение вполне современное — галогеновые лампы, светившие вполнакала. Впрочем, этого было достаточно, чтобы увидеть, что под древними сводами собралось несколько десятков человек. В их внешности и одежде не было ничего необычного — люди как люди. Вели они себя крайне сдержанно: стояли, скрестив руки на груди либо перед собой. Вид у всех был смиренный, словно они выслушивали чью‑то гневную проповедь.

И вновь Константин оказался недалек от истины. На расстоянии пары десятков метров от него, у дальней стены подземелья, виднелось возвышение. На нем находился стол, за которым чинно расположились несколько человек. Стол был устлан черной тканью, усеянной все теми же символами, вытканными золотой нитью. На столе лежала большая книга, в которой Константин безошибочно опознал Библию, стояло несколько зажженных свечей в старинных подсвечниках.

Один человек сидел немного в стороне от остальных. Вероятно, он обладал особой властью над собравшимися, потому что к нему обращались с почтением и поклоном, а когда он начинал говорить, смолкали все разговоры.

На возвышении находился еще один человек. Он стоял в одиночестве, с поникшей головой. Нетрудно было догадаться, что здесь, в подземелье, разыгрывается драматичная сцена суда над провинившимся.

— …и вступил в сношения с заклятыми врагами истинно православной веры, — заканчивал обвинительную речь один из сидевших за столом. — Я считаю, что за все это он достоин отлучения от братства.

Стоявший вздрогнул и бросил жалобный взгляд на того, кого Константин мысленно назвал Старцем.

Тот действительно был стар, сед, но крепок и силен. Это было заметно по тому, как легко он встал и поднял руку. Его голос был громок, а речь убедительна. Глаза горели праведным гневом, когда он обратился к обвиняемому с вопросом:

— Признаешь ли ты, что нарушил законы братства, пойдя в услужение к католическим прелатам?

Признаю, — еле слышно прошептал тот.

После такого ответа гнев старца усилился многократно.

— Так какое же наказание ты ждешь за это?

Изгнание, — еще тише произнес обвиняемый.

Так изгнать же, — кратко повелел Старец.

Константин мысленно приготовился к худшему.

Ему не хотелось становиться свидетелем убийства, да еще, вероятно, на ритуальной почве. Но поначалу все шло очень спокойно.

Отлученный спустился с возвышения, понурив голову. Внизу стоял человек, державший в руках небольшой деревянный ящик. Он дождался, пока отлученный ступил на каменный пол подземелья, а затем повернулся к нему спиной и медленно прошествовал вперед. Он шел, держа на вытянутых руках ящик со снятой крышкой. Таинственные братья запускали в ящик руки и зачерпывали из него нечто, похожее на черный песок.

Отлученный брел позади человека с ящиком, низко опустив голову. Он держал голову низко не только от стыда, но еще и для того, чтобы уберечь глаза от черного песка, который швыряли в него братья, расступавшиеся перед этой странной процессией.

Осыпаемый песком и сопровождаемый ненавидящими взглядами отлученный приблизился к тому месту, где стоял Константин, Он, вероятно, так и покинул бы этот своеобразный «зал суда», но ему помешало одно обстоятельство.

За деревянной дверью раздался шум, как будто бочка скатывалась по пандусу винного погреба.

Дверь с шумом распахнулась, и в подземелье ввалился тот самый церковный служка, который дежурил в храме, пропуская братьев по условному паролю на их тайное собрание.

Собравшиеся с недоумением оглянулись. Не обращая внимания на их вопросительные возгласы, служка порыскал глазами в толпе. Догадавшись о причине столь внезапного вторжения, Константин попытался было спрятаться за спину стоявшего рядом широкоплечего «брата», да не успел.

Заметив его, служка выпучил глаза, лицо его побагровело. Он вытянул руку, показывая на Константина, и громко крикнул:

— Вот он! Вот он, Иуда!

Что случилось, брат Федор? — недовольно произнес Старец. — Как посмел ты нарушить ход нашего собрания? Если для этого нет веского оправдания, ты знаешь, что ждет тебя…

У брата Федора тут же нашлось оправдание. Он оглянулся и подтащил за рукав одного из братьев.

Пятьдесят девятый! — торжествующе крикнул брат Федор. — Вот он — пятьдесят девятый!

Ну и что? — В голосе Старца росло раздражение.

Отец мой, — с поклоном торопливо загудел служка. — В списке — пятьдесят девять братьев. А здесь их, — служка обвел рукой подземелье, — шестьдесят!

В подземелье воцарилась мертвая тишина. Константину стало не по себе. Он понял, что надо себя обнаружить, пока его не вытащили из толпы и не свершили самосуд. Но Рокотов не успел это сделать.

Вон он! — радостно выкрикнул служка, вновь указывая на Константина. — Он мне сразу показался подозрительным. Лицо у него другое, не такое, как у всей братии…

Толпа вокруг детектива расступилась, и он оказался в центре пустого пространства. У него появилось неприятное чувство, будто его рассматривают под микроскопом. Отлученный, обрадовавшись тому, что внимание братии переключилось на Константина, внимательно всматривался в его лицо, словно стремился запомнить. Это очень не понравилось Рокотову. Что‑то отвратительное было в лице отлученного, похожего на слизняка, вроде тех, что обитают в таких сырых подвалах, как это подземелье.

Братия молчала, но Константин заметил, что толпа тихо начала приближаться. Круг медленно сужался. Рокотов пожалел о том, что не остался наверху, в храме, а полез в эту дыру, где его ожидает, похоже, непростая смерть.

Стойте! — В зловещей тишине раздался громкий голос.

Толпа расступилась, и Старец приблизился к Константину, встав рядом.

Не годится, братие, вершить суд, не узнав человека. А ведь он, как ни кинь, все же человек, — рассудительно произнес Старец.

Константин перевел дух и мысленно поблагодарил авторитетного старца.

Ничто не помешает нам замуровать его живьем в стену, если он окажется агентом Ватикана, — закончил старец, и Константин изменил свое мнение о нем как о добром человеке. — Но сначала проводим отступника.

Взоры присутствующих вновь обратились к отлученному. Тот понурил голову и устремился к каменной лестнице. Уже у самого выхода кто‑то из братии, не выдержав, нарушил торжественный ход церемонии изгнания, со всей силы дав ему пинка. Получив дополнительное ускорение, отлученный кинулся вверх по ступеням и пропал в темноте.

Дальнейшие события развивались очень быстро. Константин понял, что пора проявить инициативу.

Чудотворная икона Софийской Божией Матери… — начал было он, но тут же был прерван.

По толпе братии прокатился странный шепот, который замер где‑то в самом дальнем углу. Старец вздрогнул и бросил на Константина пронизывающий взгляд темных глаз.

Тебе, молодой человек, что надо здесь, в нашем храме любви и смирения? — вкрадчиво поинтересовался он. — Что привело тебя к нам, скромным слугам Божьим?

Видите ли, Грегор Ангулес… — снова попытался начать разговор Константин, но опять был прерван самым бесцеремонным образом. По подземелью прокатилась волна шепота.

Старец с интересом разглядывал Константина. На его морщинистом лице отразились глубокие раздумья. Приняв решение, он сделал властный жест рукой. Повинуясь этому жесту, братия устремилась к лестнице и, стараясь не производить шума, один за другим исчезли за дверью.

Освещаемые слабым светом, в подземелье остались двое: Старец и Константин.

Старец сделал приглашающий жест, и Константин последовал за этим необыкновенным человеком, от которого исходила физически ощутимая энергия власти и мудрости.

Подойдя к глухой стене, Старец снял с пояса кольцо с несколькими большими ключами, выбрал один, самый большой и причудливый, вставил его куда‑то между камней и повернул. Каменная кладка отошла в сторону, открыв небольшой проход. Ступив вслед за старцем, Константин очутился в длинном сводчатом коридоре. Куда он вел, было неясно, потому что окончание коридора терялось в темноте.

На стенах, справа и слева, висели иконы, много икон. Около каждой горела лампада, запах ладана кружил голову. Видно было, что за помещением заботливо ухаживают. Здесь не было ни пылинки.

Присаживайтесь, молодой человек. — Старец махнул рукой Константину и сам опустился на жесткий деревянный стул.

Второй стул стоял перед ним. Когда Константин сел, оказалось, что он вынужден смотреть прямо в глаза старцу. Видно, так и было задумано.

С вашего позволения, — не ожидая особого приглашения, начал Константин, — я расскажу, как здесь очутился.

Стараясь не вдаваться в детали, поведал Старцу об убийстве Грегора Ангулеса, преследованиях, которым подверглась его несчастная вдова, а также о таинственном списке, из‑за которого, собственно, и началась вся та кровавая заваруха. Константин упомянул также про список на старославянском и о том, что в списке, так до конца и не расшифрованном, упоминались чудотворная икона Софийской Божией Матери, а также Ватикан.

Сюда, к вам, меня привели две вещи: упоминание о храме Святого Иринея в рукописи и знак руки с указующим перстом, который я там обнаружил, — рассказывал Константин. — Тот же знак я увидел на храме снаружи, рядом с расписанием служб. В поисках разгадки рукописи я и оказался здесь…

…воспользовавшись паролем, который подслушали, — догадался Старец.

Константин вынужден был признать, что именно так все и произошло.

К его удивлению, Старец улыбнулся.

Эх, молодость, молодость… — усмехнулся он. — Все бы вам играть в казаки–разбойники… Зачем играть? Не перевелись еще разбойнички на святой Руси, еще предстоит нам вступить с ними в кровавый бой…

Старец помолчал, прикрыв глаза, размышляя.

Затем решительно встал, легко, как будто молодость вернулась к нему.

Я не буду рассказывать вам историю нашего братства, — решительно произнес он, глядя на Константина, также вскочившего на ноги. — Наш знак «Перст осиянный» — вам уже известен. Скажу только, что братство «Православного похода» существует полтысячи лет и будет существовать вечно, потому что Русь наша всегда влечет к себе алчные взоры врагов.

Старец поднял руку и жестом указал на иконы.

Вот они, осколки святой Руси, ее подлинного духа, ее сила и надежда. Собрание чудотворных икон, спасенных усилиями братства и сейчас стоящих на защите Родины нашей. В них — наша сила. С ними мы победим.

Не совсем понимая услышанное, Константин тем не менее кивнул.

Старец заметил:

— Здесь хранятся не оригиналы икон, а их авторские копии. Если будет утрачен подлинник, одна из этих икон заменит его, пройдя обряд «Очищения времени». Смысл сего таинства и мне самому неведом. Это знают только те, кто обитает на дальнем севере России, в одном из монастырей, который славится своей святостью и верностью Родине в лихие годины.

Старец подвел Константина к иконам.

Не ищите среди них лик Софийской Божией Матери. Да, недостатка в копиях этой чудотворной нет.

Но все они прошли через поругание, не были очищены и ныне пребывают в крайне угнетенном состоянии. Нельзя их использовать для вознесения молитв, нельзя держать в святом храме.

Поведал Старец Константину и историю чудотворной иконы Софийской Божией Матери.

По преданию, написана была икона евангелистом Лукою на доске из того стола, за которым трапезовало Святое Семейство. Когда первописаный образ с двумя другими иконами представили Божией Матери, Она произнесла: «Благодать Родившегося от Меня да будет с сими иконами». Вначале икона была поставлена в Софийской церкви, откуда и получила свое название. Затем была перенесена в Антиохийскую церковь, а оттуда — в Иерусалим, и далее, в середине V века, — в Константинополь, В Константинополе она находилась во Влахернском храме. Здесь многие, приходившие к Царице Небесной, получали от Нее помощь и исцеление.

В Россию икона привезена из Византии в начале XII века как подарок Юрию Долгорукому от Константинопольского Патриарха Луки Хризоверха. Среди многих икон, подаренных Константинопольским Патриархом Юрию Долгорукому, Софийская икона почиталась за особенную.

Когда Тамерлан двинул свои полчища на Москву, святую икону две недели несли на руках навстречу его войску. Великий князь двинулся на битву, подняв над дружинами чудотворную икону Софийской Божией Матери.

Вдруг от образа стали исходить на врагов ослепляющие и испепеляющие лучи. Сила святых лучей была столь велика, что многократно превосходила всю мощь дикой орды. Приведенный в смятение, побиваемый неведомой силой Тамерлан повернул свои войска из‑под Ельца обратно и бежал, униженный и гонимый силою Пресвятой Девы.

Богатства Руси не давали покоя врагам. Чудотворная икона Софийской Божией Матери отвела от людей войско ногайского хана с царевичем Мазовшей, которые так и не смогли захватить Москву.

Другое заступничество Богоматери за Русь было, когда царь Иван III отказался платить дань орде и на Русь были посланы полки хана Ахмата. Встреча с русским войском произошла у реки Угры: войска стояли «по разны бреги» и ждали повода для атаки. В передних рядах русского войска держали чудотворную икону Софийской Божией Матери. Происходили стычки, даже небольшие сражения, но войска так и не двигались, стоя друг перед другом. Русское войско отошло от реки, давая возможность ордынским полкам начать переправу и вступить в битву. Но отошли и ордынские полки. Русские воины остановились, а татарские продолжали отступать и вдруг помчались прочь без оглядки.

Икону поставили в женском Волынском монастыре, недалеко от Киева. Слух о ее чудотворениях оказался настолько силен, что решено было навечно забрать ее в Москву. Повозка, в которой перевозили чудотворную икону, завязла в болоте вместе с лошадьми, когда до Москвы оставалось совсем недалеко. Когда повозку с превеликим трудом вытащили на сушу, икона исчезла. Предание говорит, что икона сама не пожелала оставлять сей край и предпочла исчезновение переезду.

Прошло время, и икона явилась в полутора десятках верст от села Залуцкое, неподалеку от Ярославля, в прекрасном лесистом местечке, привлекавшем верующих со всей Руси святостью, исходившей буквально с неба.

Предание рассказывает, что в 1510 году Никандр, диакон Приозерского монастыря, возвращаясь с поля в обитель, услышал небесный глас. Поначалу диакон Никандр, отягощенный думами об устройстве монастырской жизни, не внял неземным глаголам. Но спустя немного дней, возвращаясь после полевых работ, он вторично услышал тот же призывный глас. Тогда диакон в трепете стал осматриваться и увидел на большом камне над источником святую икону. Преисполненный страха и радости, он поспешил в обитель и возвестил о дивном обретении.

В 1552 году царь Иван Грозный по пути из Ферапонтова монастыря в Москву отклонился от своего пути, чтобы остановиться в Приозерском монастыре, где царь исцелился от злокозненной болезни ног.

Множество чудес, засвидетельствованных очевидцами, записано в монастырских летописях: разрешение неплодства, исцеление глухих, увечных, спасение утопающих, даже воскресение мертвых.

В 1612 году во время Смуты в Ярославле, тогда временной столице русского государства, собралось земское ополчение. В это время началось моровое поветрие, быстро распространяющееся из‑за сухой погоды. Князь Дмитрий Пожарский назначил всенародное моление перед чудотворной Софийской иконой. После торжественного крестного хода эпидемия утихла.

В это смутное время по неисповедимым путям Господним чудотворная икона Софийской Божией Матери таинственным образом исчезла. Тогда же был разорен и Приозерский монастырь. Соляной завод, единственный источник пропитания иноков, был сожжен, а братья рассеялись по Руси.

— Недолго скрывала свой Материнский Лик Царица Небесная, — торжественно продолжал Старец.

— Во второй половине восемнадцатого века она снова явилась на том же самом камне. С подобающей честью икону перенесли в полуразрушенный храм Приозерского монастыря. Откуда она вновь таинственным образом исчезла. Наше братство уверено, что к этому приложили руку агенты Ватикана — католики–иезуиты. Этому есть косвенные доказательства.

Неужели нет прямых улик? — В Константине заговорил детектив.

Старец не сдержал улыбки.

Вот вам и предстоит заняться поисками этих самых улик.

Он подошел к маленькому шкафчику, вмурованному в стену, покопался в ящиках и вернулся, держа в руке пару листочков.

Здесь — адрес одного странного человека. — Старец вновь улыбнулся. — Он, по нашим сведениям, обладает какими‑то сведениями, которые вам и нам интересны. Но… Он немного не в себе. Он долгое время собирал реликвии, относящиеся к чудотворным иконам. Эта его страсть не осталась без последствий для здоровья. Снизошла на него. Божья благодать…

Он что, сумасшедший? — поразился Константин.

Это как сказать, — уклончиво ответил старец. — Познакомьтесь с ним, возможно, вам он покажется нормальным… В любом случае — это единственная зацепка. Он уверяет, что является владельцем некой реликвии, напрямую связанной с исчезновением Софийской иконы.

Как же она выглядит, эта икона? — не выдержал Константин. Рокотов так много о ней слышал, но ни разу не видел хотя бы копию.

Старец молча протянул Константину второй листок, предусмотрительно захваченный из шкафчика.

Вернувшись в машину, Константин некоторое время сидел молча, переживая все, что с ним случилось за последние несколько часов. Затем извлек из кармана полученный от Старца листок. На нем было всего несколько строк:

«На иконе — Матерь Божия, изображенная в полный рост без Богомладенца. Перед нею сосуд, из которого изливается через края елей. Но вид иконы может меняться. Почему это происходит и когда — никому знать не дано».

Глава 11

ДТП НА ЭСТАКАДЕ

К вящему удивлению Бешеного, находившегося у своего наблюдательного пункта у окна, Иван прибыл в задрипанных «Жигулях» первой модели. Никакой машины с охраной поблизости видно не было. Савелий на всякий случай позвонил боевикам и посоветовал им обследовать ближайшие окрестности на предмет затаившегося где‑нибудь автомобиля с охраной. Через полчаса ему сообщили, что никаких транспортных средств с крепкими ребятами в поле зрения нет, а в «Жигулях» сидит один водитель, тщедушный мужичок средних лет.

«Что ж, — подумал Бешеный, — такая самонадеянность объекта значительно облегчает задачу».

Он сказал боевикам, что сообщит им, как только объект выйдет из подъезда.

Тем временем в квартире Эльзевиры Готфридовны начался светский ужин. На столе были овощные и фруктовые салаты, а на горячее Марта подала картофельные драники с изысканным грибным соусом. Надо отметить, что все блюда были сервированы на старинных фарфоровых тарелках и тарелочках, а разнообразные травяные чаи, которые Иван любил и которым отдавал дань, подавались в антикварных чашках.

Гость традиционно величал Эльзевиру Готфридовну «мадам» и еще в передней, галантно целуя ей руку, произнес:

— Вы, как всегда, выглядите совершенно ослепительно, мадам!

А вы, князь, хоть и не дамский угодник, но неисправимый льстец. Видно, кровь ваших предков, а среди них было множество придворных, дает о себе знать, — рассмеялась Эльзевира низким голосом.

Она всегда называла Ивана «князь», хотя и знала его настоящее имя, от которого он отказался.

В отличие от Икса и тысяч остальных людей, вздрагивающих даже при упоминании этого человека, Эльзевира нисколечко его не боялась и обожала его дразнить.

Как хорошо воспитанная дама, отвечу вам комплиментом на комплимент, — наливая гостю чай из немыслимой травяной смеси в фарфоровую чашку XVIII века, сказала Эльзевира. — Для своих немалых лет вы тоже выглядите совсем, неплохо, но выглядели бы еще лучше и бодрей, если бы не сторонились женщин.

У всех нас есть свои маленькие слабости, — не поперхнувшись, проглотил милую колкость Эльзевиры Иван, с удовольствием прихлебывая горячую ароматную жидкость. — Человек, не встретивший свою половину, заслуживает не иронии, а сочувствия.

Не могу я вам сочувствовать, князь, — кокетливо улыбнулась Эльзевира. — Боюсь, что вы были очень привередливым женихом, а мужем бы стали совершенно невыносимым.

А вы не хотите попробовать? — хищно осклабился Иван.

Вы что, делаете мне официальное предложение? — притворно удивилась Эльзевира и, как положено приличной и хорошо воспитанной представительнице слабого пола, потупила глазки.

Именно так, дорогая Эльзевира Готфридовна! — торжественным тоном произнес Иван. — Прошу оказать мне честь и согласиться стать моей законной супругой!

Валяя дурака, он вскочил со стула, вытянулся по стойке «смирно» во весь свой немалый рост, а потом не очень ловко упал на одно колено и, изображая страсть вновь припал к ее руке. Перед этой женщиной, в любовниках которой состояли короли и герцоги, Иван не считал унизительным преклонить колени.

Встаньте, князь, — томно произнесла Эльзевира. Ее эта ситуация очень позабавила. — Признаюсь вам честно, что я уже с большим трудом вспоминаю всех своих мужей и любовников, но, поверьте, я никогда в жизни не сходилась с мужчиной по расчету. А изменять своим принципам в мои года уже поздно.

Иван с некоторым усилием поднялся с колен.

Похоже, вас мучает артроз, — с сочувствием произнесла Эльзевира, — я дам вам чудодейственную мазь. Она снимет приступ боли буквально через пять минут.

Эльзевира подошла к небольшому старинному шкафчику красного дерева, выбрала среди множества стоящих там скляночек одну и протянула Ивану. Тот с благодарностью взял и сказал:

— Вы сами, мадам, даете мне еще один повод обязательно посетить вас, когда я бываю в Москве.

А до этого у вас такого повода не было? — насмешливо спросила Эльзевира. — Разве не вы только минуту назад пытались убедить меня в своей влюбленности?

Независимо от чувств, которые я испытывал, испытываю и буду испытывать к вам, — немного церемонно начал Иван, — считаю своим долгом нанести вам визит вежливости и заверить вас в моем самом почтительном и дружеском расположении.

Он не лгал. Его визиты к Эльзевире давно превратились в бессмысленный протокол: он настоятельно просил, она решительно отказывала.

В глубине души Иван уже не верил, что когда‑нибудь получит от нее то, чего хочет, но, как человек настырный и привыкший добиваться своего, просто не мог отступить. А кроме всего прочего, его тянуло в эту похожую на музей квартиру, к фантастической женщине, которая была единственным звеном, связующим мир настоящего с миром прошлого, которым он всегда, с раннего детства, восхищался и в котором, будь на то его воля, предпочел бы жить. Там не было буржуа, считающих копейки и сантимы, и не было большевиков, жаждущих все отнять и поделить,..

Эльзевира целиком и полностью принадлежала той давно сгинувшей в мировых катаклизмах эпохе. Стиль, манеры, умение вести беседу — все было ОТТУДА. Не принадлежа по происхождению к родовитой аристократии, она все равно была королевой, естественной и органичной во всем, что делала и говорила. И вообще, никто, кроме нее, не называл его «князь»..

Нам с вами, людям не первой молодости, — в глазах Эльзевиры мелькнул озорной огонек, — пристало поговорить о здоровье. Дед мой, давая мне самые начатки медицинских знаний, учил, что большинство болезней возникает от нервов, а остальные от любви. Можно восстановить мужскую потенцию, а вот нервные клетки не восстанавливаются. Потому я стараюсь нервничать как можно меньше. Правда, не всегда получается, — честно призналась она.

Вы нервничали и переживали из‑за мужчин? — живо спросил Иван.

И из‑за них в том числе, — кивнула Эльзевира, — но зато теперь никогда не нервничаю. Я давно отошла от мирской суеты, и все, в современном мире происходящее, меня не только не волнует, но и не занимает.

Могу только одобрить и приветствовать ваш верный выбор, мадам, — не высказал никаких возражений Иван.

А вот как вам, князь, удается держать себя в такой прекрасной форме? — с искренним интересом спросила Эльзевира. — У вас же жизнь кочевая, полная игры и риска. Она требует огромных затрат нервной энергии. Может, вы какой‑то особой физкультурой занимаетесь или по утрам и вечерам бегаете?

Иван, за здоровьем которого наблюдали тибетские эскулапы и рекомендациям которых он неукоснительно следовал, не счел нужным об этом рассказывать и попытался перевести разговор на другую тему:

— На здоровье я пока не жалуюсь, наверное, хорошая наследственность. А почему у вас, мадам, нет учеников? — с наивным видом спросил Иван. — Ведь, насколько мне известно, вы уже почти не практикуете. Пусть космос даст вам много лет жизни, рано или поздно вы все же покинете этот мир. — И с пафосом он закончил свою мысль: — И вместе с вами уйдут сокровенные эзотерические знания и умения — порвется связь времен.

Иван стремился внушить хозяйке мысль о неизбежности отдаленного конца, чтобы она все же пошла ему на уступки.

Недавно я с интересом и печалью листал старинные книги по магии и алхимии на латинском языке и понял, что эти знания уже безвозвратно утрачены. И в этом виноваты вы, мадам. — Тон Ивана стал строг и суров.

А где же мне взять учеников? — с недоумением спросила Эльзевира. — Даже если бы я захотела это сделать, я же почти ни с кем не общаюсь. Вы, князь, предлагаете мне дать в газеты объявления «Обучу желающих средневековой магии»?

Я мог бы порекомендовать вам одну юную девицу, — имея в виду Кристину, заметил Иван.

Хотя он и подозревал, что дело это безнадежное — она никогда не возьмет никого по его рекомендации. Впрочем, женщины всегда непредсказуемы — чем черт не шутит!

В нашей профессии, как и в любой творческой деятельности, прежде всего нужен талант, — с вызовом сказала Эльзевира.

Мне кажется, какие‑то данные у нее есть.

Эльзевире стало крайне любопытно. Сначала этот убежденный женоненавистник предлагает ей руку и сердце, а теперь девочку в ученицы.

«Наверняка хочет, чтобы она за мной шпионила и в удобный момент похитила то, в чем он так нуждается», — подумала Эльзевира и спросила:

— Кем вам приходится эта девочка? Она ваша родственница или близкий человек какого‑нибудь знакомого?

Вовсе нет. Я буквально на днях с ней совершенно случайно познакомился, — не стал вдаваться в детали знакомства Иван.

А чем она вас так заинтересовала, князь? — полюбопытствовала Эльзевира, подумав: «Ты, конечно, бедняжке совсем заморочил головку. Забавно будет побороться за эту душу с князем хаоса и тьмы. Учить- то я ее, конечно, ничему не буду, а вот освободить от твоих чар попробую».

Я, сами понимаете, недостаточно знаком с современной молодежью, особенно с российской, но мне она показалась личностью необычной, — туманно ответил Иван и подумал, что если девчонка узнает хотя бы тысячную долю того, что известно Эльзевире, то цены ей не будет точно.

Пусть она мне позвонит, — Эльзевира немного задумалась, — недели через три, я пока не чувствую в себе сил встречаться с незнакомым человеком. Да еще молодым.

По ходу обучения вы можете использовать ее как служанку, — гнул свою линию Иван, — она послушная и услужливая. Ведь когда‑то у вас, как и у моих предков, были дворецкие, лакеи, горничные и камеристки. Ваша Марта не так уж молода, ей нелегко вам угождать.

Премного благодарна, князь, особенно за заботу о Марте, — ядовито заметила Эльзевира. — Вы имеете полное право мне не поверить, но я была воспитана в строгости и все по дому умею делать сама. Так что о том, что у меня нет дюжины служанок, не горюю. Почему вы всегда считаете, что мне чего‑то не хватает? — Она вопросительно глянула на гостя.

Мне было бы больно думать, что такая женщина, как вы, терпит какие‑то лишения и неудобства, — просто и искренне заявил он.

Выбросите мысль о моих лишениях из вашей занятой более важными делами головы — улыбнулась Эльзевира. — У меня все есть — и деньги, и необходимая помощь. Если вдруг появятся материальные затруднения, я продам какую‑нибудь небольшую картину или трость со стилетом, у меня их немало, вам или какому‑нибудь другому любителю старины. Вы же представляете, сколько такие вещи сейчас стоят!

С превеликим удовольствием купил бы большую часть вашей коллекции, не раздумывая ни минуты и за любую предложенную вами цену, — галантно согласился Иван.

Значит, я права. И мне не о чем беспокоиться, особенно пока вы живы и бодры, — с легкой издевкой сказала Эльзевира, продолжая его дразнить и сознательно приближая тот момент, ради которого ее гость и явился.

И этот миг настал.

Никак не могу понять одного, — серьезно сказал Иван, глядя на свою хозяйку пронзительным взором, — почему вы с таким упорством отказываетесь от бессмертия? Всего за несколько капель эликсира мы бы озолотили вас и гарантировали бы вам бессмертие, даю слово дворянина.

В данном конкретном случае я вам верю, князь, — столь же серьезно ответила Эльзевира.

Тогда почему вы, мадам, упрямитесь? — едва сдержал возмущение Иван. — Рано или поздно, но запас эликсира кончится, и вы превратитесь в дряхлую старуху, больную и немощную, а для вас это пострашнее смерти.

Здесь вы правы, князь, — задумчиво произнесла Эльзевира. — Какое‑то время мне придется помучиться, но с этим я уже смирилась. Предстоящие мучения — не слишком дорогая плата за долгую, очень долгую и веселую жизнь, которая выпала мне. А если мучения последних дней будут нестерпимы, вам ли не знать, что есть множество достаточно изящных способов уйти из жизни по собственной воле?

Убейте меня, не понимаю, почему вы предпочитаете бессмертию смерть. Наши алхимики раскроют секрет состава эликсира в два счета, и вы…

Вам никогда меня не понять, князь, — с упреком перебила его Эльзевира. — Вы в моем поведении обнаружили отсутствие логики. Наверное, так и есть. Но вы слишком мало и плохо знаете женщин, чтобы заметить, что в большинстве наших поступков логика отсутствует начисто. К примеру, я отказываю не только вам, человеку от меня достаточно далекому, но и моему давнему и доброму другу Феликсу, о чем вам прекрасно известно… Какая уж тут логика!

Иван мрачно кивнул.

Может быть, если бы у меня была свобода выбора, — задумчиво проговорила Эльзевира, — я бы поступила иначе. Но у меня ее нет. Я всего лишь верный исполнитель воли моего деда. Не вам, князь, знатоку и ценителю магии и алхимии, нужно рассказывать, каким кудесником был мой дед. Вот уж кто всегда неукоснительно следовал логике. Именно потому он и не поделился со мной рецептом эликсира и даже не записал его.

Но это же была чистая глупость, в которой нет никакой логики, — возмутился Иван.

Вы ошибаетесь, князь, дед был ученый, а не коммерсант, и он, еще только создавая эликсир, понимал, к каким непредсказуемым последствиям может привести использование его открытия в коммерческих целях. Больше, чем инквизиции, он боялся, что эликсир попадет в недобрые руки. — Она долгим взглядом удостоила белые холеные руки Ивана с длинными сильными пальцами.

Его руки внезапно похолодели, а в пальцах он ощутил неприятное покалывание. Ивану стало немного не по себе. Он явственно ощутил присутствие в комнате кого‑то третьего. Того, кто уже столетия покоился в могиле.

Но напугать Ивана было не так‑то просто. Он всегда полагал, что лучшая защита — это нападение.

Не одно поколение алхимиков и выдающихся магов всех времен и народов билось над созданием эликсира бессмертия. Но тщетно, — сухо констатировал он. — Существует стойкое убеждение, что и вашему уважаемому дедушке, мадам, это не удалось. В противном случае он не ушел бы в мир иной.

Тут уж возмутилась и разъярилась Эльзевира Готфридовна:

— Не смейте в моем доме говорить глупые слухи, распускаемые завистниками!

Лицо ее раскраснелось. Глаза метали молнии.

Дед нашел рецепт в глубокой старости, после десятилетий напряженного, можно сказать, каторжного труда. Ему не нужно был бессмертие. Он не хотел больше жить, потому что некому было передать секрет формулы. И сын, и внук, и правнук погибли. А по закону такие секреты передаются только по мужской линии, но род его угас. — Эльзевира постепенно успокаивалась, хотя глаза еще горели каким‑то ярким, неземным светом. — Дед и так меня слишком многому научил.

Она пробормотала что‑то на неизвестном Ивану языке, и вдруг откуда ни возьмись к нему на колени прыгнул огромный черный кот. Иван, не испытывающий особой симпатии к животным, попробовал согнать его на пол, но не тут‑то было. Кот встал на задние лапы и в упор посмотрел на него прозрачными светло–желтыми бездонными глазами.

Брысь! — крикнула Эльзевира.

Кот мгновенно исчез, будто его и не было.

Натыкаясь уже в который раз на нерушимую стену ее упрямства, Иван бесился и кипел внутри, хотя и пытался сдерживать себя.

Понимаю, что вы обожали деда и поклонялись ему. Вы, мадам, живое воплощение его блистательной победы над временем. Вы единственная свидетельница того, как за истекшие со смерти вашего деда столетия изменился мир. Только в ваших руках уникальная возможность остаться свидетельницей его дальнейшего движения!

Какое мне дело до происходящего в этом дурацком и жестоком мире? Сам дед и его завет со мной и во мне. Для меня ничего не изменилось! — упрямо заявила Эльзевира.

В ваших руках, мадам, может быть, самое величайшее научное открытие за всю многовековую историю человечества! — вновь впал в пафос Иван. — А вы не считаете нужным поделиться им с людьми! Где же ваш гуманизм?

Нетю, — кокетливо, как маленькая девочка, пытающаяся учиться говорить, пролепетала Эльзевира, потом своим низким властным голосом продолжила: — Я вообще не понимаю, о чем вы говорите. Что это за птица — «гуманизм»? эликсир и его неизвестный рецепт — никем не оспариваемая безусловная частная собственность моей семьи. А частная собственность в любом обществе, кроме общества обожаемых вам большевиков, понятие святое. Я, как единственная наследница, вправе распоряжаться ею, как мне заблагорассудится. Разве с точки зрения закона я не права?

С юридической точки зрения вы, конечно, абсолютно правы, мадам, — поспешил подтвердить Иван, — но есть и более широкие и важные понятия, например, «благо человечества»…

Наплевать мне на человечество и его благо — отрезала Эльзевира. — Оно, то есть человечество, не выполнило своего предназначения на Земле и не создало ни одного разумного государства. Ему помешали властолюбцы, подобные вам, князь. И потому дальнейшая судьба человечества меня, увы, не занимает. К следующему визиту придумайте какой‑нибудь свежий аргумент, — с откровенной насмешкой посоветовала она.

Разговор, как обычно, заканчивался ничем, но Иван не считал свои визиты к этой удивительной женщине бесполезными. Не будучи по натуре заядлым игроком, он в данном случае с удовольствием играл «втемную», не зная, какое количество эликсира осталось в распоряжении Эльзевиры. Он терпеливо ждал того момента, когда эликсир закончится, а Эльзевира испугается приближающейся смерти и согласится на его предложение.

Церемонно прощаясь с гостеприимной, но упрямой хозяйкой, он как бы между прочим сказал:

— У меня есть к вам маленькая просьба — вы меня очень обяжете, мадам, если откажетесь идентифицировать одну икону.

Какую еще икону? — не поняла Эльзевира.

К вам могут обратиться по поводу одной иконы. С тем чтобы вы установили, подлинная она или нет, — достаточно туманно ответил Иван.

— С какой стати? — искренне удивилась она. — Я же не эксперт по древнерусской живописи!

Не смею с вами спорить, — про себя обрадовался Иван, — следовательно, у вас есть весомый довод для отказа, если вдруг с такой просьбой к вам обратятся.

И он удалился, оставив Эльзевиру Готфридовну в некотором недоумении.

Направляясь по Ленинградскому проспекту в сторону центра, Иван размышлял о превратностях Власти и Судьбы. Ему, одному из самых могущественных людей на земле, ничего не стоило послать людей, которые бы допросили Эльзевиру с пристрастием и добыли эликсир. Но на такой, казалось бы, логичный шаг он бы никогда не решился. На это были весомые причины. Любое направленное против Эльзевиры Готфридовны действие немедленно вызвало бы бурную и непредсказуемую реакцию всех мировых магов, колдунов и эзотериков — от африканских и гаитянских вудуистов до тибетских лам. Не будучи лично с Эльзевирой знакомы, они тем не менее слышали о ней и почитали ее в качестве старейшины цеха, каковой она, в сущности, и являлась. Так что трогать Эльзевиру никак было нельзя. В противном случае все магические силы могли быть направлены против Совета.

«В сущности, зачем нужно это проклятое бессмертие?» — философски размышлял Иван, когда они повернули к метро «Динамо» и через Петровско–Разумовскую аллею выехали на Масловку.

Днем была очередная оттепель. А к вечеру подморозило, и на асфальте появилась тоненькая корочка льда.

Джип «Мерседес–Гелендваген» следовал за неказистыми «Жигулями» в некотором отдалении. Однако при въезде на эстакаду у Савеловского вокзала легко догнал медленно едущую машину Ивана, сначала прижал ее к тротуару, а потом неожиданно отодвинулся далеко налево, как бы демонстрируя случайность предыдущего маневра.

Водитель «Жигулей» хотел что‑то сказать своему пассажиру, но не успел. Сидящий за рулем джипа резко выкрутил руль до упора направо, и вся громада и тяжесть «Мерседеса» обрушилась на хрупкую машину. По всем расчетам, мощная передняя часть «Мерседеса» должна была нанести удар такой силы, что «Жигули», смятые, как яичная скорлупа, выбив ограждение, рухнули бы на полотно проходившей под эстакадой окружной железной дороги.

Но произошло нечто непредсказуемое. От удара о, казалось бы, рассыпавшийся на ходу «жигуленок» «Мерседес» отлетел на несколько метров, закрутился на месте, как волчок, и едва не перевернулся. Обе двери с правой стороны заклинило.

Крепыши из джипа так толком и не сообразили, что произошло. Удар размягчил их и без того не слишком быстрые мозги. Мутными глазами они увидели сквозь тонированное стекло, как водитель «Жигулей» — аленький, невзрачный мужичонка — подошел к их покореженному джипу. Он потряс перед стеклом увесистой пачкой денег — видно, готов был без ментов решить все полюбовно. Сидевший справа боевик не без труда опустил стекло и автоматически протянул руку за деньгами. Это стоило ему и его напарнику жизни.

— Разойдемся с миром, ребятки, — жалобно попросил мужичок из «Жигулей».

Вместо ответа боевик выхватил деньги из его правой руки, и тут из левой руки мужичка что‑то с легким свистом вылетело, две острых иголки, несущие смертельный яд, пронзая одежду, впились в тело. Так и не оправившиеся от шока, боевики отправились в мир иной.

Водитель «Жигулей», не обращая внимания на деньги, рассыпавшиеся по полу джипа, вернулся на свое место и включил мотор. Иван сидел прямо, вытянувшись во весь рост, и невозмутимо молчал. Они продолжили свой путь.

Минут через пять Иван одобрительно произнес:

— Твоя идея использовать танковую броню оказалась полезной, Михаил. Я, честно говоря, не верил, что она нам пригодится, но вот видишь…

Береженого и Бог бережет, — ответил довольный похвалой Михаил и, раз уж господин начал сам беседу, осмелился спросить: — Может, этих типов нужно было оставить в живых и допросить как следует?

Ты все сделал верно, Михаил? — успокоил его Иван, — таких исполнителей обычно нанимают через посредников, поэтому они никогда настоящего заказчика не знают. Допрашивать их — только время терять.

Вы, как всегда правы, шеф, — искренне сказал Михаил, глубоко убежденный в абсолютном величии своего господина.

Как Судьба свела Ивана и Михаила, покрыто мраком неизвестности. Михаил, он же Мишель и Микаэль, был в своем роде уникальной личностью. Свободно говорил на пяти европейских языках, как на родных, великолепно управлял любыми транспортными средствами, в том числе легкими самолетами и вертолетами, как местный житель знал большинство крупнейших городов мира, прилично владел единоборствами и любым огнестрельным и холодным оружием. При этом он был предан Ивану, как пес, и понимал своего господина с полуслова.

В обычном молчании и безо всяких приключений они вскоре добрались до переделкинского дома.

Случай на эстакаде не слишком испугал Ивана. Он по натуре не был трусливым, иначе никогда бы ему не стать членом «Совета Пяти». Однако эта история его заинтересовала и несколько отвлекла от решений той сложной математической задачи, над которой он думал.

Кто мог нанять парней из джипа? В Москве дюжина человек, включая Икса, Карасева и Эльзевиру, знали, кто он на самом деле. Очень маловероятно, что заказчиком может быть кто‑то из них. Для всех остальных, в том числе и для спецслужб, Иван — бизнесмен с российскими корнями, ученый и благотворитель. Он действительно жертвовал приличные суммы на проведение математических олимпиад и на помощь молодым талантливым математикам.

Но кто сказал, что заказчик живет именно в России? В мире найдется не одна сотня людей, готовых отдать за его смерть немалые деньги, а современные русские киллеры стоят недорого и работу свою делают вполне профессионально. Покойники из джипа тоже все расписали как по нотам. Ребятам просто не повезло.

Иван усмехнулся.

Последнее покушение на него было два года назад. Тогда пытались взорвать один из его частных самолетов. После этого он стал реже ими пользоваться и теперь предпочитал регулярные рейсы. Не мешает узнать все‑таки, что за типы на него покушались. Несмотря на поздний час, Иван набрал секретный, только ему известный номер, который, считалось, был защищен от возможной прослушки.

Извини, если разбудил тебя, Лисенок, — вежливо проворковал в трубку Иван.

Что вы, что вы, — поспешил успокоить его Икс, — я только что расстался с Критским.

Икс бодрым голосом отрапортовал, как успешно идет кампания по раскрутке новоявленного кандидата в президенты.

Ну а как себя ощущает наш убежденный патриот? — поинтересовался собеседник.

Немного ошеломлен свалившейся на его плечи ношей, — не без иронии сообщил Икс. — Однако постепенно входит во вкус своей роли. Ему нравится красоваться на публике и изображать из себя значительную личность.

Превосходно. Еще какие новости?

В ближайшие дни состоится пресс–конференция Карасева, куда будут собраны наиболее известные журналисты — любители сенсаций. К Долоновичу уже поступила информация о том, что Критский — моя креатура, а Карасев — честный и невинный оппозиционер. Судя по всему, Долонович попросит своего школьного друга и по совместительству светского человека Сашку Позина помочь не слишком умелому в публичной политике Карасеву.

Замечательно, Лисенок. Стало быть, все идет как надо.

При упоминании имени Позина Ивана посетила одна любопытная идея, которой он, впрочем, с собеседником не поделился.

Иксу же он сказал:

— Когда все идет по плану, остается только радоваться. А вот у меня примерно полтора часа назад произошла совсем незапланированная и не очень приятная встреча.

С кем? — озабоченно спросил Икс, мысленно просчитывая варианты — ФСБ, ФСО и т. д.

Вот с кем именно, и предстоит тебе, мой дорогой, выяснить и по возможности скорее — строго сказал Иван. — Дело в том, что меня пытались убить.

Что? — не поверил своим ушам Икс.

Его коротко стриженные волосы буквально встали дыбом, на лбу выступила испарина. Он лично отвечал за безопасность любого члена Совета, оказавшегося на территории России.

Мой автомобиль пытались свалить с эстакады у Савеловского вокзала. Такие столкновения случайными не бывают.

Вы не ранены? — с беспокойством спросил Икс.

Цел и невредим, — ответил Иван, — чего не скажу о покушавшихся на мою драгоценную жизнь.

Вы рассмотрели нападавших? — с надеждой поинтересовался Икс.

Не счел необходимым. С ними разбирался Михаил, — не вдаваясь в подробности, сообщил Иван.

Икс несколько раз видел невзрачного Михаила, и он не произвел на него особого впечатления. Разобрался так разобрался, но одну вещь все‑таки стоило выяснить:

— Михаилу пришлось стрелять?

Не говори глупости, Лисенок, — резко оборвал его Иван. — Причина смерти этих деятелей станет загадкой для врачей, и в конце концов они придут к выводу, что молодые люди скончались от инфаркта, наступившего вследствие болевого шока.

Какова моя функция? — Икс был само почтение и деловитость.

Постарайся узнать, что это за типы. Я сам почти не верю в успех любого дознания при подобных случаях, но все‑таки хотелось бы установить их связи. Это может приблизить нас к заказчику действа.

А вы кого‑нибудь конкретно подозреваете? — закономерно поинтересовался Икс.

В России на это, пожалуй, только ты способен, Лисенок, — мрачно пошутил Иван.

Икс буквально задохнулся от возмущения:

— Я… Как вы могли такое подумать? Я служу вам и учусь у вас уже не один год… Не знаю, чем я вызвал такое страшное обвинение!

Успокойся! — веско сказал Иван. — Я имел в виду не твои намерения, а информированность и организаторские способности. Считай, что сделал тебе комплимент.

Икс пообещал приложить все усилия, чтобы установить личности нападавших на Ивана. Утром, использовав свои высокопоставленные связи в правоохранительных органах, он потребовал прислать ему подробный рапорт о ДТП, случившемся на эстакаде. В копии рапорта сотрудников ГИБДД, присланной Иксу, рассматривалось несколько версий. Ни в одной не фигурировали подержанные «Жигули» первой модели. У погибших в джипе не было при себе документов, только стрелковое и холодное оружие. В течение дня трупы были идентифицированы по отпечаткам пальцев, имевшимся в базе МВД.

Оба молодца родились по соседству в одном из пригородов Екатеринбурга, рано связались с местной преступной группировкой и уже после третьей по счету отсидки за вооруженный грабеж магазина вышли на свободу с месяц назад. К этой выразительной, но скупой информации доблестные органы ничего добавить не смогли.

Икс призвал крупного московского авторитета, хорошо информированного о криминальных делах и связях столицы, и приказал узнать, с кем и на кого работали погибшие. Тем же вечером авторитет позвонил с неутешительными вестями.

Пацаны были типичные «залетные отморозки». За гроши родную мать бы укокошили. Никто их всерьез не принимал, работали на подхвате.

Это был тупик. Но кто‑то ведь знал, кого везли неприметные «Жигули», и дал команду отморозкам с этим человеком расправиться. Икс насторожился. Если опасность грозила Ивану, то он тоже должен был быть настороже. Не ровен час…

В свою очередь, Константин Рокотов от своих друзей в ГМБДД получил такую же копию рапорта с места происшествия и немедленно позвонил Савелию.

Говоришь, погибли от болевого шока? Оба? — недоверчиво переспросил Бешеный. — И никаких упоминаний о «жигуленке»? Чудно? Значит, я чего‑то недоучел.

Константин пытался поделиться своими идеями и версиями о том, что на самом деле произошло, но Савелий оборвал разговор коротким:

— Спасибо за звонок.

Ему было досадно, что он, несмотря на огромный и уникальный опыт, очевидно, недооценил Ивана. Тот явно туго знал свое дело, жигуль‑то этот при всем его затрапезном виде был наверняка сделан по спецзаказу. Иначе бы джип остался целехонек.

«Что ж, первая попытка поквитаться со злодеем не удалась: придумаем что‑нибудь другое», — подумал он, не испытывая особого раздражения от неудачи.

Его отчасти утешало то, что Андрей Ростовский со свойственным ему умом и осторожностью нашел этих отморозков через третьих лиц и его причастность к их гибели ни органы, ни криминал установить никогда не смогут.

Бешеный не привык сдаваться на милость обстоятельств и всегда продолжал борьбу, а эта неудача лишь раззадорила его и заставила прийти к мысли, что к встрече с этим человеком нужно готовиться всерьез.

Иван же, напротив, казался довольным, когда раздосадованный Икс сообщил ему неутешительные результаты своих изысканий.

Не бери близко к сердцу, Лисенок. Я так и думал, что ты не найдешь ни начала, ни конца. Убийц послали либо люди несерьезные, либо, наоборот, очень серьезные, пытавшиеся прикинуться несерьезными. Так что у меня теперь есть пища для размышлений. Рано или поздно каждая загадка находит свое решение.

В любом случае советую вам быть максимально осторожным, и не только в Москве. — Икс интуитивно чувствовал, что, не обнаружив, откуда ноги растут у тех отморозков из джипа, теряет с таким трудом набранные очки.

Я обязательно последую твоему мудрому совету, Лисенок, — дружелюбно произнес Иван. И прежде чем повесить трубку, добавил фразу, Иксу не понравившуюся: — Ты тоже береги себя.

В тот же памятный вечер неудавшегося покушения на него Иван сразу после звонка Иксу позвонил Кристине и, не представившись, спросил:

— Я не разбудил тебя, красавица?

— Нет, я еще не сплю. А кто это? — Она его не узнала.

Это Иван.

Ой, Ванечка! Мне так приятно! Извини, что не узнала, — богатым будешь! Когда увидимся?

Иван усмехнулся:

— Завтра.

А где встретимся? — Девушка сгорала от нетерпения.

Подойди в двенадцать часов дня к зданию издательства «Известия» на площади Пушкина. Знаешь его?

— Не, — засмущалась Кристина.

А что ты там знаешь?

Ну, памятник и «Макдональдс».

Встань лицом к памятнику, а частью, противоположной лицу, повернись к месту, где травят гамбургерами таких, как ты, молоденьких дурочек и дурачков. Тогда у тебя по левую руку будет здание «Известий». Там тебя будет ждать черная «Волга». — Он продиктовал номер. — Водителя зовут Михаил. Он и доставит тебя ко мне.

Я так рада, что ты позвонил и мы завтра увидимся! — искренне воскликнула Кристина.

Его откровенно покоробило обращение на «ты» — так к нему уже давно никто не обращался. Но зато она называет его «Ванечка», мило и смешно. Все это, конечно, полное нарушение субординации, однако Иван вынужден был такое обращение терпеть. Сам виноват — не надо было доводить дело до интима.

Во время их недолгой встречи он был доброжелателен, но строг, а Кристина отчасти разочарована. Она надеялась, что они проведут вместе хотя бы несколько часов, и готовилась к свиданию. Этот пожилой непонятный мужчина чем‑то привлекал ее. Но он даже не обнял и не поцеловал ее, а тоном сурового начальника объявил:

— Я позвал тебя, чтобы дать тебе первое задание.

И тут она вспомнила, что он ведь нанял ее на работу, и навострила ушки.

В ближайшие дни, может, даже сегодня, тебе позвонят от моего имени и скажут, куда ты должна будешь пойти — в казино, театр или ночной клуб. Там тебе покажут одного еще довольно молодого и интересного мужчину, с которым ты должна познакомиться. Зовут его Александр Викторович Позин.

Иван сделал небольшую паузу, словно ожидая вопроса, который девушка немедленно и задала:

— Ну, познакомлюсь я с ним, а что потом? В чем будет состоять моя работа?

«И действительно, в чем? — подумал Иван. — Как ей доходчиво объяснить?»

Идея свести Кристину с Позиным пришла ему в голову, когда Икс упомянул его имя в связи с Долоновичем и Карасевым. Иван увидел в их возможных тесных отношениях немалую для себя пользу. Став официальной любовницей светского человека Позина, эта смазливая и неглупая девчонка получила бы свободный доступ в те круги российского общества, которые Ивана постоянно интересовали. Конечно, у него был Икс и, нетрудно догадаться, не только он во властных и приближенных к ним структурах. Но все эти, можно сказать, «агенты» были людьми заинтересованными — кто в деньгах, кто в карьере, кто в уничтожении конкурента, кто в выходах на мировой рынок. Так что полностью доверять их информации было нельзя. Кристина же, при благоприятном стечении обстоятельств, могла стать для Ивана своего рода «барометром» общественного мнения. Человек со стороны, она сообщала бы ему, что на самом деле обсуждает российская деловая и интеллектуальная элита, что ее волнует.

Твоя работа будет состоять в том, чтобы понравиться ему и подружиться, — задумчиво произнес Иван.

А если я ему не понравлюсь?

Такого не может быть, — сказал Иван.

Ты правда думаешь, что я любому мужику понравлюсь? — Она засветилась от радости.

Несомненно. — «Какая она все‑таки дурашка», — подумал Иван. В ее бесхитростности он видел сугубо положительную черту.

А мне надо с ним спать? — деловито поинтересовалась Кристина.

Думаю, без этого вряд ли обойдется. Он известный бабник.

Значит, было много жен и детей, — сделала по- своему логичный вывод Кристина.

Ошибаешься. Женат никогда не был и детей не имеет, — весело сообщил Иван. — Так что у тебя появляется шанс устроить свою семейную жизнь.

Да кто на мне такой женится? — Она заметно пригорюнилась.

Опять ошибаешься. Господин Позин — человек без предрассудков. Но все это лирика, за которую я не отвечаю и которой почти не интересуюсь. Мое деловое предложение состоит в следующем: если ты становишься девушкой Александра Позина, я плачу тебе в месяц две тысячи долларов, Естественно, твой будущий возлюбленный об этом знать не должен, равно как и о моем существовании.

Кристина поняла это условия по–своему:

— Он, наверно, ужасно ревнивый, да?

Точно не знаю, но лучше не рисковать, — веско сказал Иван. — Когда живешь с одним мужчиной, ему лучше оставаться в неведении о том, что тебе дает деньги другой.

Такие вещи Кристина уже хорошо понимала и потому кинула в знак согласия. Иван заметил, что у нее возник вопрос, который она никак не смеет задать. Он решил ей помочь:

— Вижу, что ты что‑то хочешь спросить? Так спроси, не стесняйся.

Ты такой умный, прямо читаешь мои мысли. Я и правда хотела спросить? «А зачем тебе это надо? Платить мне деньги за то, что я буду жить с другим мужиком?» А с тобой мы сколько раз в месяц видеться будем?

Мы с тобой пока вообще не будем видеться, девочка. — Иван постарался, чтобы его голос звучал более нежно.

Как это не будем? — с недоумением воскликнула Кристина. — Я думала, ты плотно женат и пристраиваешь меня к этому мужику, чтобы никто о наших отношениях не узнал и у тебя не было бы из‑за нашего романа неприятностей.

«Как трогательно, — подумал Иван, — она и тут пытается проявить обо мне заботу, Бедная девочка. Она была бы, наверное, хорошей матерью».

Ты опять ошиблась. Я, как и твой будущий приятель, никогда не был женат, но в отличие от него никто никогда не считал меня бабником. И вообще, я живу не здесь…

Это‑то я поняла, не совсем уж дура, — перебила его Кристина. — Этот шикарный дом ты и твои друзья снимаете для отдыха и блядок.

«Слышали бы это добропорядочные немецкие бюргеры, жертвующие свои кровные евро для помощи бывшим жертвам нацизма», — с иронией подумал Иван и объяснил:

— Ты не поняла. Я вообще постоянно живу не в России, а приезжаю сюда только иногда по делам.

А где ты живешь? — с нескрываемым любопытством спросила Кристина.

У меня есть дома в разных городах и странах, — неопределенно ответил Иван.

Тогда почему ты не хочешь взять меня с собой? — обиженно надула губки Кристина.

Прежде всего потому, что ты не знаешь ни одного иностранного языка, — назидательно начал Иван. — Тебе необходимо учиться. Вот и ответ на твой вопрос «зачем мне это нужно?». Общение с господином Позиным и его знакомыми резко поднимет твой образовательный уровень. Кроме того, он знает несколько языков и сам может тебя поучить. А на деньги, которые я собираюсь тебе платить, ты сможешь не только покупать себе тряпки, но и получить приличное образование. Кем ты хотела бы быть? Актрисой?

Только, пожалуйста, не смейся. Я хочу быть психологом, изучать людей. Они ведь такие разные…

Это правда, они разные, — охотно согласился Иван.

— А ты будешь мне хоть иногда звонить по телефону?

— Обязательно. Если тебе надо будет срочно со мной связаться, ты позвонишь Михаилу, моему водителю и по совместительству одному из секретарей, и скажешь: «Извините, вас беспокоит Кристина», и я тебе перезвоню. — Иван решил подпустить таинственности. — Для тебя же самой будет безопаснее, если никто не узнает о наших отношениях.

Услышав ее реакцию, он с трудом удержался от хохота. Она хлопнула себя по лбу и с восторгом произнесла:

— Как я сразу не догадалась. Ты, наверное, крупный шпион, ну, вроде Джеймса Бонда, и ты меня завербовал!

Иван счел нужным охладить ее пыл:

— Во–первых, я не шпион и тебя не вербовал, а во- вторых, я помогаю тебе потому, что ты показалась мне умненькой и способной.

И всего‑то? Значит, я тебе как женщина не понравилась? А сам тогда сказал, что тебе было хорошо! Наврал? — Она скорчила капризную гримасу.

Иван улыбнулся при мысли, что эта хорошенькая, неглупая, но дурно воспитанная девчонка — единственное существо на земле, которому сойдет с рук бросить ему в лицо обвинение во лжи.

Чего улыбаешься? По глазам вижу, точно тогда соврал? — В ее голосе явственно зазвучали какие‑то грубоватые, агрессивные нотки.

Ласковый котенок показывал коготки.

Вот что, милочка моя, ты мне пока не жена, чтобы устраивать сцены! — Он строго взглянул на нее.

От ее вызывающей гримасы не осталось и следа. Она вскочила, бросилась к нему и страстно прижалась:

— Только не сердись, Ванечка, — прошептала ему на ухо Кристина.

— Я не сержусь. — Он властно отстранил ее. — Но не забывай, что ты моя сотрудница. Я плачу тебе неплохую зарплату и прошу вести себя соответственно.

Девушка встала по стойке смирно и выпалила:

— Жду ваших приказаний, босс.

Вот так‑то лучше, — одобрительно усмехнулся Иван. — Чуть не забыл еще одно. Запиши телефон. Примерно через месяц позвони и спроси Эльзевиру Готфридовну.

Ой, какое трудное имя, и не выговоришь сразу.

У тебя целый месяц для тренировки, — строго отрезал Иван. — Будь с этой дамой вежлива и послушна.

А кто она?

Колдунья, волшебница, можно сказать, настоящая ведьма.

А зачем мне звонить ей? Я боюсь! — Кристина действительно испугалась. — А вдруг она меня заколдует?

Ничего не бойся. Я говорил с ней о тебе, и она согласилась посмотреть тебя.

А чего на меня смотреть? Я не картина, — Кристина будто обиделась.

Иван не обратил на это ни малейшего внимания и продолжил:

— Если у тебя есть способности, она согласится тебя поучить.

— Колдовать? — с ужасом и восхищением спросила Кристина.

— А чему же еще?

— Ой, как здорово, здорово! Я тоже буду колдовать, но только по–хорошему. Наколдую тебе, чтобы ты всегда был здоров и жил долго–долго.

Она начала вокруг него прыгать, как маленькая девочка вокруг новогодней елки. И когда Иван встал, попыталась обнять ее. Он ловко увернулся и объявил:

— Наше время истекло. У меня еще много разных дел. У Эльзевиры веди себя тише воды ниже травы, а то она возьмет и превратит тебя в белую мышь.

А она правда это может? — не поверила Кристина.

Иван вспомнил крупного черного кота, прыгнувшего непонятно откуда к нему на колени, пожевал тонкими губами и ответил:

— Думаю, это ей ничего не стоит, так что веди себя прилично, иди и дерзай.

В город Кристину отвез молчаливый Михаил. В ближайшие дни она собиралась писать новые стихи и ждать звонка, о котором ей сказал Иван.

Глава 12

ИТАЛЬЯНСКИЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ АРНОЛЬДА КРИТСКОГО

Своим друзьям, которых у него было немного, Арнольд Критский, миллиардер и кандидат в Президенты России, с гордостью заявлял:

Я — человек масштабный. Я не могу довольствоваться малым. Мне подавай простор, волю, много народу, много вещей самого лучшего качества.

Все это стоит больших денег, Арноша, — осторожно говорили собеседники, выпивая за его счет. — Хватит ли у тебя капитала на удовлетворение твоих широких запросов?

Насчет запросов Арноши друзья Критского были совершенно правы. Запросы господина Критского были какими‑то ненормальными, даже с точки зрения весьма обеспеченного человека из среды новых русских.

Если Арнольд выезжал осматривать недавно прикупленный завод фосфатных удобрений, то его сопровождали не меньше двадцати человек личной охраны, собственный повар–филиппинец, псарь со сворой борзых в отдельном фургоне, пять секретарей, две стенографистки, диетолог, врач–окулист, портной с помощниками и еще несметное количество непонятного люда, которых он называл «холопами».

Особая гордость Арнольда — белый конь. Его возили в отдельном лошадином трейлере в сопровождении трех конюхов, злых, как кабаны в период случки. Они ни на шаг не подпускали к драгоценному коню даже детей и жену Критского, не говоря о прочей мелкой сошке, что роилась вокруг Арнольда и его громадных капиталов.

Конь нужен был Критскому для особого представления. При подъезде к очередному городу, в котором промышленность, местная власть и горожане принадлежали Арнольду, Критский менял кожаное сиденье «лимузина» на роскошное английское седло, пошитое лучшими шорниками английского города Бирмингема. С помощью конюхов Арнольд, проклиная выдуманный им самим ритуал, взбирался на коня и в таком виде, гордо помахивая рукой изумленным горожанам, въезжал в город.

Арноша, что ты при этом ощущаешь? — интересовались приятели, выпивая с ним в ресторане «Царская охота».

Я чувствую себя Наполеоном, Александром Македонским и Юлием Цезарем одновременно, — гордо отвечал Арнольд.

Вот видишь, я прав, — шептал один из приятелей на ухо другому, — он свихнулся. У него даже не раздвоение, а растроение, или, храни меня боже, расчетверение личности!

Каким бы идиотом ни казался Арнольд Критский со стороны, все окружающие были отлично осведомлены о том, что с ним лучше не связываться и над новыми привычками не следует смеяться.

Пытались тут некоторые смеяться, — зловеще поблескивая дорогими зубами, говорил Арнольд, — да теперь их косточки в подмосковных лесах под кудрявыми деревьями белеют.

В делах Критский был на удивление безжалостен, жесток и бездушен. Любого противника, попадавшегося ему на пути, он давил беспощадно. Случалось, находились отважные люди, пытавшиеся ему противостоять, но жили такие храбрецы недолго, моментально проваливаясь в неизвестность. Даже тел не находили. Критский умел прятать концы в воду.

Сегодняшнее утро Арнольда Критского мало чем отличалось от всех прочих. Разве что одним: он позволил фоторепортерам иллюстрированного журнала «Семь дней в неделю» сделать цветной репортаж о его доме и семье. А также милостиво согласился дать короткое интервью о том, как зарождалась финансовопромышленная империя, которую миллиардер не без юмора именовал «Арнольд Критский без партнеров».

Арноша не делится не потому, что не хочет, — откровенничал его знакомый, — он просто не знает, что такое «делиться». То ли у него это от рождения, то ли он заразился каким‑то особым вирусом в середине девяностых, когда пачками отправляли на тот свет неугодных ему бизнесменов и противившихся его воле директоров предприятий.

Арнольд приоткрыл глаза, убедился, что в комнате полумрак, солнце не пробивается сквозь плотно задернутые шторы. И лишь тогда открыл глаза полностью и слез с постели.

Он всегда спал один, в роскошной спальне, на пятом этаже бывшего доходного дома на Малой Бронной. Жену и детей Критский держал в одном из своих загородных особняков, в окружении взвода охраны и частных учителей. Он считал, что семья нужна, но не каждый день.

Ему стоило целого состояния выселить из этого очаровательного старинного дома семьи бывшего руководства телеканала НТВ. Как они ни упирались, но не смогли устоять перед гигантской суммой отступных, предложенной Критским. Теперь Арнольд являлся единоличным собственником целого этажа и подумывал о приобретении всего дома. Мешал находившийся на втором этаже музей какого‑то писателя, которого все вокруг считали классиком, но имя которого ничего не говорило Критскому, не любившему тратить время на такое пустое занятие, как чтение художественной литературы.

— Поскольку я человек занятой, — говаривал Критский, — из всех искусств для меня важнейшим является секс.

Секс занимал большое место в жизни Арнольда. Секс он обожал и был готов предаваться половым утехам в любое время дня и ночи: в кабинете, на конюшне и даже в ресторане, откуда приказывал выставить прочих посетителей, чтобы не мешали «вставить» очередной длинноногой девице из эскорт–услуг прямо на столе, сбросив на пол пятисотдолларового омара под соусом из черной икры.

Зевая во весь рот, Арнольд встал, сунул ноги в услужливо подставленные тапочки и принял на плечи роскошный халат из набивного шелка. Арнольду прислуживал дворецкий, за огромные деньги выписанный из Англии. До Критского дворецкий Джеймс прислуживал герцогу Сент–Кларку, человеку высочайшей культуры. Но Критский предложил Джеймсу в десять раз больше фунтов стерлингов, и Джеймс терпеливо сносил первобытные грубости богатого «нью рашен».

Критский вышел из спальни и едва не упал, споткнувшись о фотоштатив.

Что за херня тут творится? — Критский в гневе был несдержан на слово.

Фоторепортеры из журнала «Семь дней в неделю». — К Критскому подскочил секретарь Аркадий, молодой человек, по жеманным повадкам которого сразу можно было сделать вывод о его сексуальной ориентации. — Вы им позволили сделать репортаж, вот они…

Ладно, — Критский лениво махнул рукой. — Пусть снимают. Пусть народ знает, что ничто человеческое Арнольду Критскому не чуждо, что я такой же, как все: ем, сплю, трахаюсь и много–много работаю.

Аркадий подобострастно хохотнул. Арнольд потрепал по щеке Аркадия, погладил подбежавшую к хозяину борзую суку по кличке Санька и прошел в столовую. Умываться, принимать душ и чистить зубы Арнольд начинал только после еды. Поесть он любил, и плита у него на кухне никогда не остывала.

Под столовую была переделана бывшая княжеская библиотека. Когда‑то стены, уходившие высоко под потолок, были заставлены рядами книжных полок с томами, подаренными князю Азовскому самой царицей Екатериной Великой. Теперь стены были покрыты веселенькими обоями из китайского шелка: сиреневого в мелкий цветочек, переливавшегося всеми цветами радуги под вспышками фотокамер.

Тут и там расставлены огромные китайские вазы, бронзовые статуи, диковинные деревянные фигурки неведомых азиатских богов. На стенах в продуманном беспорядке были развешаны палисандровые маски духов африканских племен, картины французских импрессионистов, офорты немецких графиков, гобелены из дворцов венецианских дожей. Собранные вместе, эти не стыковавшиеся один с другим предметы искусства производили впечатление склада награбленного имущества.

Критский уселся за стол. Джеймс надел ему на шею салфетку из тонкого льна, и начался завтрак.

Критский ел много, с аппетитом, одновременно отвечая на вопросы очкастой молоденькой журналистки Варвары. Арнольд предложил девушке присоединиться к завтраку, но Варвара, онемев при виде этого кулинарного праздника, осмелилась лишь попросить чашечку чаю и печенье. Ей было не по себе от варварской роскоши.

Ну, что там у вас за вопросы? — набив рот семгой, поинтересовался Арнольд. — Как всегда: откуда у вас, дорогой товарищ Критский, так много денег и не хотите ли мне немного подарить «за так»?

Арнольд громко заржал, семга едва не вывалилась. Услужливый Джеймс вовремя подставил тарелочку и спас скатерть из фламандских кружев, сплетенных двести лет назад.

Варвара уставилась в блокнот, щеки ее горели. Но работа есть работа.

Расскажите, господин Критский, с чего вы начинали ваш бизнес? — произнесла Варвара и покраснела еще гуще.

Вам разве не дали текст моей официальной биографии? — Критский заулыбался. — Эй, Аркадий!

Секретарь вырос за спиной Критского и замер, ожидая приказаний и мелко виляя бедрами.

Живо снабдить прессу всеми нужными материалами, чтобы опубликовали в точности так, как в них написано, — отдал распоряжение Критский. Повернувшись к Варваре, пояснил: — Там все написано правильно, можно хоть сейчас в журнал текст давать. И вам работы меньше.

Мы обязательно так и поступим, — заверила его Варвара, — но хотелось бы, чтобы вы сами что‑то рассказали. Так сказать, личные моменты, то да се…

Я‑то расскажу, но окончательный текст интервью вы должны утвердить у моего секретаря, — жестко заявил Критский. — Аркадий, проследи. Не люблю, знаете ли, всяких там неожиданностей.

Арнольд пододвинул к себе суфле с сыром, бросил в рот кусочек и только после этого произнес, задумчиво глядя на вазу с печеными фаршированными яблоками:

— Как тяжело иногда вспомнить те давние времена, если б вы только знали! Голодное детство. Штаны, которые донашивал за старшими братьями, холодные зимние ночи у остывшего радиатора парового отопления… Да, у меня было трудное, я бы даже сказал — отчаянно тяжелое детство.

Миллиардер одной рукой прикрыл глаза, а другой отломил себе очередной кусочек нежного суфле.

В школе надо мной смеялись, обзывали «жиденком голопузым». И были правы, между прочим. По национальности я действительно во многом еврей. Да и пузо, честно говоря, частенько нечем было прикрыть. И не потому, что одежонка была рваненькой. А потому, что незачем прикрывать пузо, в котором ничего с утра не было!

Арнольд отвлекся на мгновение. Джеймс подал паштет из зайца с остреньким соусом бордолез. Критский принюхался, состроил недовольную гримасу. Понятливый Джеймс тут же заменил бордолез на более мягкий соус бешамель.

Арнольд довольно улыбнулся и продолжил:

— Свои первые деньги я заработал, почти как Буратино. В те далекие времена советское государство заботилось о нас, детях. Не то что сейчас! Тогда в маленькие городки, вроде того, в котором обитала моя семья, даром привозили много учебников. Так много, что оставались лишние. Я забирал в библиотеке избыток учебников по математике и русскому языку и отвозил в Москву, набив книгами свой простой брезентовый рюкзак. В Москве, у магазина «Педагогическая книга», который находится в нынешнем Камергерском переулке, если не ошибаюсь, я продавал книги по собственной цене. С вырученными деньгами шел к гостинице «Метрополь» и приобретал там у интуристов джинсы, дефицитные пластинки и косметику. Возвращался домой с товаром и перепродавал.

Критский задумался, постукивая вилочкой о скатерть. Джеймс замер, ожидая приказаний. Арнольд улыбался, вспоминая славные времена фарцовки.

Я служил, можно сказать, культурным звеном между большим городом и всей остальной страной. Я нес культуру в массы, снабжал народ материалом для размышлений.

Это джинсы — материал для размышлений? — не сумев удержаться от ехидства, спросила Варвара.

Арнольд не понял юмора, он наслаждался апельсиновым муссом:

— Нет, материал, из которого пошиты джинсы, назывался «голубой деним». Но когда человек платил мне двести рублей за пару иноземных штанов и надевал их, он становился вроде как другим, особым человеком. Человеком, приобщившимся к цивилизации.

В этом месте Критский выдержал торжественную паузу и закончил:

— В этих джинсах рождалась перестройка. — Заметив, что Варвара фыркнула, Критский поспешил поправить самого себя: — Ну, в переносном смысле, конечно.

И что же вы делали с деньгами, которые выручали за «культурный обмен»? — полюбопытствовала Варвара.

Высочайшее искусство коммерции состоит в том, — веско произнес Арнольд, — чтобы заставить деньги самим заниматься собой. Деньги должны сами себя делать.

А что же тогда делать вам? — растерянно улыбнулась Варвара.

Мне? — изумился Арнольд. — Как это что? Кушать зайца под соусом бешамель! Не желаете попробовать?

Варвара отрицательно покачала головой и продолжила выполнять редакционное задание:

— Так как же все‑таки вы стали тем, кто вы сейчас есть: миллиардером, владельцем фабрик, заводов, газет и этих, как их…

Пароходов! Знаю, знаю, — отмахнулся Арнольд. — В детстве почитывал я эти стишки про мистера Твистера–Фигистера. Вместо того чтобы шататься по городским гостиницам, набитым неграми, ему надо было выехать в ленинградскую дачную зону. Там такие, знаете ли, дворцы стояли, что закачаешься! Нынешние новоделы — это тьфу, сараи! При всех режимах богатый человек жил достойно, и никто ему не мог помешать. Правда, во время войны очень много стреляли. Артиллерия едва не разрушила загородный дом моих родителей. Чудом не погибла коллекция старинного хрусталя и фарфора, осколки мин повредили картины Марка Шагала и Рубенса…

Вы же говорили, что родились в бедной семье! — не сдержалась Варвара.

Арнольд пожевал губами, отведал зайца и бросил на Варвару кислый взгляд.

Я так говорил? Значит, так и запишите. А загородный дом… Ну, напишите, что это был вроде как пансионат для бедных детей и их родителей. И вообще: хватит об этом!

Хорошо, — согласилась Варвара, черкнув в блокнотике. Итак, грянула перестройка. Что же случилось с вами?

Лицо Арнольда расплылось от удовольствия. Было заметно, что эта тема ему нравится.

Я занимался тем, чем способный, умный человек должен заниматься в смутные времена. Я разбил копилку, в которой лежали средства, накопленные от продажи учебников, жевательной резинки и джинсов. Купил билет в Москву, приехал на Ленинградский вокзал и тут же открыл кооператив, который занимался научными инновациями.

Простите, чем занимался? — не поняла Варвара.

Проще говоря, — растолковал Арнольд, — я договорился с одной зарубежной фирмой, у директора которой когда‑то покупал джинсы. Этот добрый мистер дал мне список интересующей его научно–технической информации. По научным институтам я собрал бедствующих и оборванных ученых, занимающихся соответствующими проблемами. Я уговаривал их прокатиться за чужой счет за рубеж и там славно потрудиться. Как правило, им там так нравилось, что никто домой уже не возвращался.

Это называется «утечка мозгов», — уточнила Варвара.

Арнольд отмахнулся:

— Да как хотите называйте. Я помог людям начать новую жизнь и сам заработал. А дальше — пошло–поехало. Я скупал ваучеры, учреждал чековые инвестиционные фонды, приобретал предприятия. Вот, в принципе, и все…

Варвара поняла, что пора собираться. Фотографы тоже закончили работу и укладывали оборудование в кофры.

Арнольд жевал саварен с клубникой, но не ощущал изысканного вкуса этого замечательного блюда. Он думал совсем о другом.

Если бы не человек, которого в узком кругу называют Икс, не было бы не только миллиардера Критского, но даже нищего Арноши, который, напрягая генетическую память, играл бы сейчас на скрипке мелодию «Хава нагила» в подземном переходе у Курского вокзала.

Икс сделал из него человека, дал ему самое важное — первоначальный капитал и нужную информацию. Эта журналисточка в очках не знает, что для того, чтобы преуспеть, мало какого‑нибудь задрипанного кооператива. Нужны сотни миллионов рублей и долларов, а еще — информация, которая стоит еще больше.

Друзья и знакомые Арнольда, посмеиваясь над его чудачествами, не догадывались, что он жил по закону: «Каждый день может оказаться последним». Поэтому он торопился взять от жизни все что можно.

Арнольд ненавидел человека по имени Икс и одновременно боялся его так, как боится маленький мальчик злого буку. Одно воспоминание об Иксе вгоняло Арнольда в холодный пот, вызывало дрожь в коленках и доводило до нервной икоты, которая терзала его сутками кряду.

И последнее… — донесся до ушей Арнольда робкий голосок журналистки Варвары.

Критский недовольно отложил десертную вилочку и принял из рук верного Джеймса салфетку.

Ну, что там еще? — Наступал рабочий день, Арнольд входил в роль властного хозяина. — Покороче…

Нашим читателям будет интересно знать о том необыкновенном компьютерном мониторе, что вы установили в своем доме…

Миллиардер заулыбался, словно услышал добрую весть. Его дурное настроение мигом улетучилось. Так случалось всегда, стоило заговорить о новой игрушке Арнольда. Эта игрушка была особенного свойства.

Так и быть, покажу. — Отдуваясь, Арнольд вылез из‑за стола, вытер губы рукавом халата, а салфетку бросил на скатерть. — Берите ваших фотомастеров и пошли. Надо спуститься на цокольный этаж.

Арнольд купил подвал одновременно с приобретением пятого этажа, но очень долго там шли ремонтные работы. Львиную долю времени съели многочисленные согласования с московскими властями. Критский непременно желал углубить и расширить подвал, однако мешали многочисленные коммуникации, всякие там кабели и трубы. Многие кабели были секретного характера, и ФСБ ни в какую не желало переносить свои каналы связи в сторону, подчиняясь прихоти какого‑то миллиардера, будь он хоть трижды Критский.

Пришлось пойти на хитрость. Арнольд уговорил геологов составить новый план района так, что его подвал оказался в «зоне проседания». Тут уж все заинтересованные стороны поторопились перенести свои коммуникации и оставили Арнольда наедине с его подвалом.

Теперь здесь находился великолепный компьютерный центр, в котором работали полсотни специалистов высочайшего класса.

Без компьютера в наше время — не жить, — болтал Арнольд в лифте. — Будь у меня такие компьютеры двадцать лет назад — я бы стал первым Президентом СССР, и оставался им до сих пор. И никакой перестройки бы не понадобилось.

Варвара и фотографы согласно кивали, не желая возражать сильному человеку.

Оказавшись в подвале, Критский тут же потащил журналистов прямо в «Главный зал». Бесшумно распахнулись блестящие металлические двери — и вся компания оказалась в огромном помещении, где было мало света. Навстречу Критскому выбежал человек в белом халате. Двумя руками, в полупоклоне, подхватил и пожал протянутую Критским ладонь, вытянул из кармана пульт дистанционного управления и нажал на кнопку. Света в зале заметно прибавилось.

Варвара и фотокоры не сдержали восторженного восклицания. Еще бы! Прямо перед ними, во всю ширину стены, стоял огромный экран компьютерного монитора. Он был выключен, но и в таком состоянии производил ошеломляющее впечатление.

Размер экрана по диагонали — двенадцать метров, — с гордостью заметил Критский. — Вы такого еще нигде не видели. Разве что есть еще один — в Агентстве национальной безопасности США. Эти шпионы и я заказывали чудо техники в одной фирме.

А можно включить? — робко поинтересовалась Варвара.

Ну конечно, девочка моя. — Критский бросил внимательный взгляд на Варвару и решил, что ее грудь достойна того, чтобы ее хозяйку пригласили на ужин в шикарный загородный ресторан. — Да будет свет!

Человек в белом халате защелкал клавишами. Экран вспыхнул матово–белым светом, по нему побежали цифры и буквы. Затем высветилось одно–единственное слово: «Приказывай!»

Моя придумка! — с гордостью сообщил Критский. — В сказке про волшебную лампу Аладдина есть джинн. Так он, как выскочит из лампы, тут же кричит: «Приказывай!»

Как всегда, последние новости? — вежливо поинтересовался человек в халате, держа палец на кнопке пульта.

Давай! — решительно потребовал Арнольд.

На экране высветился список самых последних новостей. Человек в халате управлял курсором, пользуясь все тем же пультом. На месте строчек появлялись фотографии, телеролики, карты государств, какие‑то схемы, а также — показатели котировок акций со всех бирж мира.

Человек в халате явно взялся произвести впечатление на журналистов. Фотокоры извлекли камеры и усердно отщелкивали кадр за кадром. При этом человек в халате внимательно следил, чтобы они ненароком не засняли то, что не предназначено для глаз читателей сугубо развлекательного журнала.

Так продолжалось некоторое время, и глаза присутствующих порядком устали от мелькания на громадном экране.

Стой!

Тишину зала прорезал истеричный вопль Критского.

Присутствующие вздрогнули и разом обернулись. У одного из фоторепортеров из рук вывалилась камера. которую он успел подхватить около самого пола. Человек в белом халате от неожиданности нажал на кнопку пульта. Изображение на мониторе замелькало с утроенной скоростью.

Стой, твою мать! — орал Критский, прыгая, как одержимый. — Верни назад, кому говорю! Живьем зарою, тварь научная!

Картинки на экране монитора замелькали в обратном порядке.

Здесь! — крикнул Арнольд. Было заметно, что его пробил пот, несмотря на то, что в помещении было прохладно: кондиционеры поддерживали нужный для техники температурный режим. — Стой! Дай увеличение! Звук дай! И картинку!

В нижней части монитора пошла новостная лента, в правом верхнем углу появилось лицо диктора, слева — изображение Колизея и еще каких‑то римских древностей.

Диктор — живая дамочка в кокетливом пиджачке, похожем на мужской, — оживленно говорила, время от времени делая большие глаза, чтобы подчеркнуть важность известия:

…неожиданное решение Папского совета по контактам и сотрудничеству с православными епархиями. Известно, что в течение длительного времени, не менее двухсот—трехсот лет, в распоряжении Ватикана находилась икона, которую в России почитают как чудотворную икону Софийской Божией Матери. Окружение Папы Римского либо не желало рассказывать, при каких обстоятельствах икона очутилась в Риме, либо для самих католических прелатов это является загадкой…

Арнольд Критский стоял ни жив ни мертв, ловя каждое слово. Окружающим осталось лишь хранить молчание и недоуменно переглядываться.

Ватикан неоднократно предлагал вернуть икону русской епархии Православной церкви, но на своих условиях. Главное из этих условий: не чинить препятствия процессу расширения деятельности католической церкви на территории России. Эти требования неизменно отклонялись православными владыками. И вот теперь, кажется, судьба иконы решается окончательно…

На Критского было больно смотреть. Его била мелкая дрожь, пот лился ручьями, лицо побледнело, нос заострился.

Диктор бодро продолжала:

— По личному решению Папы икона будет выставлена на благотворительном аукционе, который состоится в Риме. Дата будет объявлена особо. Средства, вырученные от продажи иконы, пойдут, как заявлено в пресс–релизе Папского управления, «на оказание помощи бедным православным приходам, находящимся на территории католических государств».

Диктор пропала с экрана.

Наступившую тишину прорезал треск. Это Арнольд Критский рванул на себе душивший его воротничок сорочки.

Всех уволю! — выпучив глаза и размахивая руками, орал Критский. — Подставили меня! Кто меня подставил? Сожгу живьем!

Сотрудники офиса господина Арнольда Критского старались спрятаться подальше от гнева хозяина. Больше всего повезло тем, кто сумел изобрести благовидный предлог, чтобы смыться из конторы. Остальные дрожали, уткнувшись в бумаги и изображая деловую активность.

Офис Критского находился на Цветном бульваре — в одном из самых престижных мест Москвы, напротив здания цирка. Когда Критскому предложили этот вариант, он решил, что соседство с цирком — даже забавно. Раз в год, в день рождения его любимого комика Юрия Никулина, Арнольд выгонял весь личный состав своей конторы из помещения и приказывал собраться вокруг бронзовой статуи популярного циркача. Здесь Арнольд произносил проникновенную речь в память артиста и возлагал цветы к ногам клоуна. При этом он старался изобразить на лице печальное выражение, чтобы операторы всех телеканалов смогли запечатлеть его грусть.

Никто толком не знал, чем занимается офис Критского. Он сам построил работу так, что каждый сотрудник контролировал свой участок работы, не догадываясь, чем занимается сосед.

Залог успеха — тайна вклада, — приговаривал Арнольд.

С подчиненными он был беспощаден. Его боялись, как ядовитую змею «черная мамба», но терпели. При всех своих недостатках, Критский никогда не скупился на оклады и премии. Лучшие менеджеры Европы и Америки выстраивались в очередь, когда открывалась вакансия в его конторе.

Каким бы отвратительным ни был характер Арнольда, сегодня Критский превзошел самого себя. От его криков дрожали колонны, поддерживавшие хрупкие стеклянные перекрытия. Секретарь Аркадий попытался было сунуться в кабинет хозяина, но выбежал с плачем, прикрывая глаз, под которым красовался огромный синяк. Дрожащего Аркадия отпаивали валерьянкой, а он все причитал, прижимая к глазу кружевной платочек:

—Ничего не понимаю! Ведь он всегда такой милый, мой Арнольд, а сегодня…

Что случилось? В чем дело? — по офису ползли слухи, один другого страшнее.

Рядовым сотрудникам так и не удалось выведать истинные причины отвратительного настроения господина Критского.

Прошел час после его появления в офисе. Критский успокоился настолько, что вызвал к себе Аркадия. Исподлобья глядя на подбитый глаз секретаря, миллиардер не сдержал злорадной улыбки. Ему всегда доставляло удовольствие видеть тех, кому хуже, чем ему. Это веселило и внушало оптимизм. Значит, дела его не так плохи.

Аркадий преданно уставился на хозяина, раскрыв блокнот.

Собирай совещание, педрила ты мой! — благодушно прогудел Критский.

Аркадий подобострастно хихикнул.

Критский продолжал:

— Вызови начальника службы безопасности. Вызови командира моего спецназа.

Критский задумался. Аркадий решил, что можно идти, и попятился к выходу. Арнольд поднял голову:

— Стой! Еще вызови Малюту Сибирского.

Аркадий вздрогнул так, что едва не выронил блокнот. Критский добавил:

— И скажи Малюте, что я приказал явиться ему одному. А то взял уголовную манеру: таскает за собой всю свою банду, пугает моих подчиненных фиксами да татуировками с церковными куполами. Ну, с богом, Аркаша! Надо дело поворачивать в свою сторону.

Не прошло и часа, как в кабинете Критского собралась странная компания.

Помимо неизменного Аркадия, который был посвящен во все дела босса, здесь находились еще трое.

Начальник службы безопасности компании Критского — человек с абсолютно не запоминающейся внешностью, перешедший на службу к Арнольду из ФСБ.

Тот, кого Критский назвал «командиром спецназа», оказался огромного роста детиной, с глупыми глазами и глубоко вдавленным носом. Он сидел очень прямо и не знал, куда деть длинные руки, похожие на лопаты для уборки снега. Огромный детина явно привык к обстановке спортзала, а не шикарных контор.

Третий. Малюта, коренастый тип с хитрой кошачьей физиономией, на которой было написано уголовное прошлое, всем своим видом показывал, что ему, человеку в законе, тошно сидеть в компании мелких людишек. Но стоило Арнольду бросить на него строгий взгляд, и Малюта съежился. Какой‑то странной, магической властью над людьми обладал Критский.

Я собрал вас, господа, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие, — сообщил Критский, поигрывая желваками. — Мы облажались так, что впору увольняться и ехать за город — пчел разводить.

Я боюсь пчел, босс — заявил Малюта. — Они жалятся больно, падлы! Да и скучно в деревне…

Заткнись! — рявкнул Арнольд. Прикажу — так ты в деревне золотарем работать будешь, дерьмо из сортиров выгребать!

Начальник службы безопасности и командир спецназа заулыбались.

А вы что лыбитесь? — крикнул Критский. — Сами хороши! Я вам что приказывал сделать?

Подчиненные враз умолкли и уставились в пол. Арнольд ткнул пальцем в начальника службы безопасности.

Начнем с тебя. Говори, что сделано?

С отсутствующим выражением лица начальник службы безопасности отчеканил:

— Как и было приказано — собрал информацию об антикваре Ангулесе и его окружении. Пробил по всем каналам. Ничего компрометирующего не нашлось. Чист оказался господин Грегор Ангулес.

Такого не бывает, — не поверил Арнольд.

Он не замаран в финансовых аферах, — перечислял начальник службы безопасности. — Все его контакты с зарубежными коллекционерами и музеями носили абсолютно легальный характер. Не за что было прицепиться, чтобы приписать ему криминал. Либо он гений преступного мира и ловко прятал концы в воду, либо действительно честный человек, и его чучело надо выставить в музее.

Так, а дальше?

Ну, затем я передал собранное досье ему. — Начальник службы безопасности указал на Аркадия.

— Знаю, — отмахнулся Арнольд. — Аркадий, досье ушло по правильному адресу?

— Точно так! — Преданный Аркадий резво вскочил. — Я решил не доверять экстренной доставке корреспонденции и лично отвез досье в Рим. Там ко мне явился человек, представился, что он от вас, и забрал досье. Вот и все… Но вы же знаете!

Знаю, знаю, — буркнул Арнольд. — Просто решил прогнать весь процесс по новой. А вдруг где‑то прокол?

После этого ко мне явилась дамочка, — тихо произнес начальник службы охраны, — и я передал ей пакет. Там были копии ключей от дома Ангулеса, план самого дома.

Я еще приказывал кое‑что передать на словах, — напомнил Арнольд.

Я и передал, — все с тем же отсутствующим видом сказал главный охранник. — Я сказал, что приказано обойтись без трупов.

Так ведь не обошлось! — вышел из себя Критский. — И добро бы один–два жмурика! А ведь вы мертвяками пол–Москвы завалили!

А все на нас наговариваете, — процедил сквозь зубы Малюта. — Дескать, блатные, грязно работаем… Интеллигенция! Сами чисто сработать не можете, а туда же… Книжек начитались, вот и палите во все стороны, как на войне!

А ты пока помолчи! — окрысился Критский. — И до тебя очередь дойдет… Послушаем‑ка лучше моего бойца.

Боец «карманного спецназа» Арнольда Критского напряженно смотрел на босса. Ни одной мысли на лице бойца не отражалось. Критский внимательно посмотрел на него и разочарованно махнул рукой.

С тобой все ясно. Что я вам приказал?

Боец забасил:

— После того как в доме Ангулеса кто‑то замочил троих, мы должны были найти вдову и взять у нее документы, которые муж ее привез из Лондона.

— Ну, взяли?

Боец понурил голову:

— Не совсем…

Это как «не совсем»? — вкрадчиво спросил Арнольд. — Она дала тебе их почитать, а ты, дурень, не запомнил наизусть, потому что думаешь своей огромной задницей?

Детина ответил, старательно избегая взгляда, Критского:

— Эта чертова баба тачку водит, как гребаный Шумахер! Четверо моих людей загнулись на дороге, пока за ней гонялись. Думали, у банка ее возьмем. Так ведь нет — ушла, стерва…

И вы, значит, чтобы развеяться, прикончили ее домработницу? — закончил Арнольд.

He–а, она сама на нас прыгнула, — отнекивался детина. — Вот один из моих воинов от неожиданности ее и того… Зато мы нашли подружку вдовы. И там организовали засаду по всем правилам.

А на кой вы хозяев дома запытали до смерти? — Критский был вне себя. — Они бы вам и так все рассказали! Зачем вы им бритвой ногти срезали?

Это все Копченый, — промычал детина. — У него после Чечни крышу совсем сорвало. Вот и полосовал людей почем зря… Отмучился, братан…

Надо было им просто пером перед глазками помахать, — заявил Малюта. — Тогда эти мозгляки вам бы все сразу выложили. Эх вы, профи долбаные!

Заткнись! — проревел Критский и обернулся к бойцу. — Так, что дальше было?

А дальше — мы дожидались, когда жена, то есть вдова Ангулеса приедет. Нам повезло — она с собой документы привезла.

Это ты называешь повезло?! — Критский бросил на стол сложенную вчетверо карту. — Что за хрень вы мне привезли? Начитались Стивенсона, «Остров сокровищ»…

Да там люди появились… — еще тише произнес боец. — Жаль, меня там не было, а то бы я сам разобрался. Ну, наших пацанов они положили, а мой заместитель успел только эту бумагу схватить и смыться, пока и его не шлепнули. Вот такое дело было, босс.

Это не дело, — устало произнес Критский и потер виски. — Это полная помойка.

Он указал на карту.

Вашу добычу можно порвать на квадраты и повесить на гвоздик в сортире. Ни черта не понятно, что это за карта и к чему она. Без документов, которые находятся в папке, мы ничего не узнаем. И вот еще что.

По тону Критского собравшиеся поняли, что он собирается произнести что‑то важное.

Я дал вам задание отыскать документы, потому что задницей чую: покойный Ангулес подложил мне огромную жирную свинью. Ватикан, судя по всему, прознал, что мы с бумагами облажались. Вот святые католические отцы и заторопились. Хотят побыстрее от иконы избавиться. Если иконка действительно «фальшак», тогда я их беспокойство понимаю.

И цель‑то какую благородную придумали, — подзадоривал хозяина Аркадий. — Благотворительный аукцион в пользу православных приходов! Чисто иезуитский приемчик…

Это точно, — согласился Арнольд. — Поступим так. Казнить я вас сразу не буду. Дам шанс реабилитироваться в моих глазах. Через час я улетаю в Рим. Надо спасать икону. Любым способом, но выкуплю ее из римского плена. Иначе на моей избирательной кампании можно поставить большой могильный крест. А вы…

Присутствующие навострили уши.

Каждому оставлю задание. Ты, Малюта, — Критский брезгливо посмотрел на Малюту, который беззаботно чистил ногти пилочкой, — соберешь своих бандюков. Поставь раком всю Москву, но найди мне эту веселую вдову, чего бы это ни стоило! Ты, — Арнольд перевел взгляд на личного спецназовца, — позаботишься о том, чтобы вдовушку взяли без шума и орудийного салюта. Лично отвечаешь! Ты, — Арнольд указал на начальника службы безопасности, — хоть всех спецов ФСБ купи, но разберись, что сия карта значит и почему покойный Ангулес ею так дорожил.

Арнольд встал.

Аркадий, полетишь со мной. А вы, — он обвел тяжелым взглядом притихших подчиненных, — знаете, что я с вами сотворю, если задание не будет выполнено. За работу, лишенцы!

В аэропорту Домодедово собралась толпа журналистов. Прессу и телевидение весьма интересовала фигура Арнольда Критского. Как‑никак — олигарх, да еще и кандидат в Президенты России. Кроме того, интерес к личности Критского искусственно подогревался заказными материалами и размещением дорогостоящей рекламы, которую организовывал все тот же преданный Аркадий.

Вот и сейчас, выскочив из машины раньше шефа, Аркадий скрылся в здании аэропорта. Он должен был проследить, чтобы собрались все приглашенные журналисты и чтобы для них накрыли богатый стол в зале для VIP–гостей. Российская пресса всегда была не прочь хорошо выпить и закусить, и Арнольд прекрасно знал эту ее слабость.

Не успел он войти в VIP–зал, как на него тут же набросились десятки человек с блокнотами, диктофонами и микрофонами. В глазах рябило от фотовспышек; операторы всех ведущих телеканалов сражались за место поближе к Критскому.

Скажите, в чем основное отличие вашей предвыборной программы от программ других кандидатов? — Первой успела задать вопрос тощенькая рыжая девица.

Арнольд Критский постарался принять задумчивый и философский вид. Решив, что это удалось, он раскрыл рот:

— Главное отличие в том, что я стремлюсь заботиться о народе, а не о мифическом существе под названием «государство». Что такое государство? Кто его видел? Вы его видели? Никто не видел. Народ, мы — вот кто государство. Дать народу все, что он хочет! Обеспечить народу достойную жизнь! Защитить народ от посягательств наших местных террористов и глобальных сил зла. В этом я вижу свою главную задачу на посту Президента этой страны.

Кто такие эти «глобальные силы зла»? — поинтересовался ведущий центрального телеканала.

Критский недовольно пожевал губами. До чего занудной бывает пресса! Что поделаешь, надо ответить.

Это — силы, которым не по нраву независимый курс России во внешней и внутренней политике, — гладко начал Критский, как Аркадий учил его. — Это те, кто хотели бы лишить нас главного — нашей самобытности, нашего права называться Великой Россией, а не колонией Америки!

Как вы думаете, удастся ли установить национальное и религиозное согласие в стране? — Некто в черных очках ткнул диктофон под нос Критскому.

А вы кто по национальности? — поинтересовался разозленный Критский, которому надоели глупые вопросы.

Я? — стушевался журналист. — Ну, я — армянин…

А я — еврей! — гордо ответил Критский. — Вот видите: ни один русский нам не мешает свободно общаться на территории России. Это и есть национальное согласие. Так и запишите.

А какова цель вашего визита в Рим?

Собственно, только ради этого вопроса Критский собрал журналистов. Он принял величественную позу, высоко подняв голову. Роста он был немалого, и его внушительная поза заставила всех притихнуть.

Все знают, что я сердцем болею за историко- культурное достояние России, — печально начал Критский. — Мне больно видеть, как уплывают за рубеж наши художественные сокровища. Я немало приложил усилий, чтобы вернуть хотя бы часть из них. А сегодня моя цель вернуть на родину чудотворную икону Софийской Божией Матери, священный символ русского народа!

Критский сделал многозначительную паузу, набрал побольше воздуха и закончил:

— Я продал все активы своей компании. Я продал все личное имущество. Я собрал настолько внушительную сумму денег, что теперь буду выступать на ватиканских торгах как главный покупатель.

Арнольд благоразумно умолчал о том, что Икс открыл для него неограниченный кредит, поэтому сума нищего Арнольду Критскому ну никак не грозила.

Пусть я истрачу до копейки все и пойду по миру, но священная реликвия вернется на родину и сотворит еще немало чудес, — заливался соловьем Арнольд. — Пусть я обеднею, буду голодать и умру в ночлежке, но я буду счастлив, когда люди будут приходить поклониться священной иконе, целовать ее и говорить: «Спасибо тебе, Арнольд Критский!»

Кто‑то в толпе отчаянно захлопал в ладоши, кажется, Аркадий. Толпа подхватила аплодисменты, и Критский скрылся в накопителе для пассажиров под восторженные овации журналистов. Перед тем как войти в самолет, Критский озабоченно поинтересовался у Аркадия:

— Ты постарался насчет водки и закуски для этих писак?

— Обижаете, босс! — пропищал Аркадий.

— Пусть жрут!

И с этими словами господин Критский ступил на борт самолета авиакомпании «Ал Италия».

В Риме Критский с Аркадием расположились в шикарных номерах гостиницы «Марк Аврелий». Арнольду нравилась обстановка, выдержанная в стиле упадка Римской империй, с огромным количеством позолоты, мрамора, дорогих парчовых гардин. Здесь даже обслуживающий персонал был наряжен в белоснежные тоги римских граждан. В дверях каждого гостя встречали девушки с оливковыми ветвями и вешали ему на шею пальмовый венок. Особо ценным гостям, из числа тех, кто останавливался в самом дорогом номере, водружали на голову золотой лавровый веночек.

Критский с удовольствием принял золотой венец на голову. Аркадию достался пальмовый венок, но он и этим был доволен. Он обожал Рим за другое: здесь находились лучшие гей–клубы Европы.

В номере Критского поджидал не совсем приятный сюрприз. Стоило ему перешагнуть порог огромного десятикомнатного «люкса», как посыльный тут же принес конверт. Аркадий ознакомился с содержимым и слегка побледнел.

Что там еще? — лениво поинтересовался Арнольд, плеснув себе в большой стакан дорогого сицилийского вина.

Они пришли, — выдавил Аркадий.

Стакан в руке Арнольда дрогнул, и несколько капель пролилось на марокканский узорчатый ковер.

Скажи им, пусть заходят, — ответил Арнольд, бросился в кресло и одним мощным глотком осушил высокий стакан.

Дверь распахнулась, и в номер прошла занятная процессия.

Высокий монах в длинной рясе и с надвинутым на лицо капюшоном толкал перед собой инвалидное кресло. В кресле скрючился человечек, чей возраст угадать было невозможно. Ему можно было дать и пятьдесят, и сто лет. По правую руку от него стояла молодая женщина среднего роста, с яркими полными губами и глазами с поволокой. При виде такой неземной красоты другой бы обрадовался, но Критского обуял тихий ужас. Он отлично знал цену этой смертельно опасной красоты.

Здравствуйте, господин Критский, — мелодичным голоском, ласково пришепетывая, произнесла женщина. — Я думаю, что нам нет нужды представляться, но этикет этого требует. Меня зовут сестра Казимира. Имя этого монаха — Франц. Нашего духовного лидера, его преосвященство кардинала Гаспара, вы, разумеется, узнали.

В голову Критскому пришла неуместная мысль: «Почему все духовные лидеры физически ущербны: скрюченные старцы в инвалидных колясках? Неужели, чтобы стать высокодуховным, нужно непременно потерять здоровье?»

Не будем тратить время зря, — на неплохом русском языке произнес кардинал Гаспар. — Мы знаем, зачем вы здесь, господин Критский.

А я знаю, зачем вы здесь, — пробормотал Арнольд, наливая себе еще вина. Гостям он не предлагал.

А вот и ошибаетесь, — сухо заметил кардинал и поерзал в неудобном кресле. — Наш священный орден, орден иезуитов, давно и настойчиво решает проблему расширения нашего влияния на Востоке, в том числе в России. В вашей стране все еще сильны позиции православной церкви, которая упорно противится неизбежному — приходу католицизма на Русь.

Ну, наших патриархов понять можно… — начал было Арнольд, но был грубо прерван.

Ватикан настойчиво предлагал российскому правительству принять от него безвозмездный дар — священную реликвию–икону, — трескуче вещал кардинал–иезуит. — Понятное дело, в обмен на свободу рук в католизации России.

Зачем же так откровенно? — Критский был недоволен тем, что его грубо прервали.

Орден иезуитов действует тайно, но говорим мы откровенно. — Кардинал Гаспар поднял крючковатый палец. — И я напомню вам наш договор: икона в обмен на ваше содействие нам. Икона должна была помочь вам получить голоса православных жителей России на грядущих президентских выборах в России. А что получилось?

А что получилось? — эхом откликнулся Арнольд.

А получилось то, что ты не сдержал данное тобою. Слово! — злобно прошипела сестра Казимира. Не выдержав, выругалась: — Пся крев!

И тут же перекрестилась, поцеловав крест, висевший на ее прекрасной груди.

Критский побагровел:

— Ваше преосвященство, держите‑ка на привязи вашу антисемитскую сучку! Это она таким образом хочет снять с себя вину! Разве мы договаривались, что она, приехав в Россию, примется истреблять местное население, мочить людей налево и направо? Шлюха поляцкая!

Ах ты порхатый… — взвыла сестра Казимира и двинулась на Критского.

Кардинал цыкнул на обоих, и они замолчали.

Критский гневно сопел, сестра Казимира сверкала глазами, как дикая кошка, сжимая маленькие кулачки.

Кардинал что‑то сказал монаху Францу. Тот извлек из‑под рясы пузырек, накапал из него в серебряный стаканчик. Кардинал единым духом выпил лекарство, и лицо старика порозовело.

Продолжим, — предложил он окрепшим голосом. — Итак, документы Ангулеса не найдены. Мы даже не знаем, что в них содержится. Мы не знаем, является ли икона, находящаяся в папской канцелярии, подлинной. Если вдруг всплывут документы Ангулеса, доказывающие, что икона поддельная — разразится грандиозный скандал. Авторитет католической церкви, и лично его святейшества Папы, будет подорван в глазах всего христианского мира.

И придется забыть о планах пана Критского стать Президентом России, — ехидно бросила Казимира.

Истинно так, — согласился кардинал Гаспар. — Надо срочно принимать меры.

Вот потому‑то вы, католические торгаши, и решили побыстрее скинуть иконку? — иронично поинтересовался Критский, — Чтобы, значит, снять с себя ответственность? Если икону продать, то и денежки выручите, и от позора избавитесь если тот, кто ее приобретет, обнаружит, что икона не настоящая, вы ведь всегда можете заявить, что он сам ее и подменил. Прав мой Аркадий: чисто иезуитский план!

Это — очень хороший план, — веско изрек кардинал Гаспар. — Но он сработает только в том случае, если вы, господин Критский, станете владельцем иконы. Тогда, какая бы она ни была — настоящая или ненастоящая — она всегда останется самой настоящей. Ведь не в ваших интересах объявлять икону фальшивой?

Не в моих, — согласился Критский. — А что, если ее перекупит кто‑то другой? Такой поворот событий нельзя отрицать.

Этого не случится, — обнадежил кардинал Гаспар Критского. — Сестра Казимира посвятит вас в детали нашего плана. Итак, господа, сестра: Ite, missa est.

Все произошедшее на следующий день было разыграно по нотам, как хорошо отрепетированный католический хорал.

Вечером, по дороге в аукционный зал, лимузин Критского остановился на виа Венето, пережидая встречный поток машин римлян, спешивших с работы домой. Рядом с лимузином резко притормозил спортивный мотоцикл. Мотоциклист, затянутый в черный кожаный комбинезон, постучал в окно машины. Стекло опустилось, за ним появилось взволнованное лицо Арнольда Критского. Мотоциклист расстегнул молнию на груди и вытащил листок бумаги. Из‑под шлема выбилась длинная прядь волос, и Критский понял, что это сама сестра Казимира так лихо раскатывает по Риму на крутом байке.

Казимира умчалась в темноту, Критский поднял стекло. Прочитав записку, он молча передал ее Аркадию, а тот в свою очередь отдал приказание водителю.

Если бы кто‑нибудь сейчас следил за передвижением Критского по Риму, то он немало удивился бы тому, что его роскошный экипаж направился не в сторону здания благотворительного общества «Благодать сиротки», а в противоположную сторону.

А еще через полчаса роскошная публика, собравшаяся на благотворительном балу, с немалым разочарованием узнала, что из списка предметов, которые будут выставлены на распродаже в пользу православных приходов, изъят главный лот: чудотворная икона Софийской Божией Матери. Присутствующим сообщили, что торги перенесены во дворец одного из папских нунциев.

Десятки великолепных машин устремились по названному адресу, но прибыли к окончанию торгов.

Кардинал Гаспар сдержал слово.

Арнольд Критский стал‑таки обладателем чудотворной иконы.

Глава 13

ПОЗИН В РАСТЕРЯННОСТИ

Бедняга Позин и в самом деле находился в каком- то странном состоянии, которое точнее всего было бы определить как полную растерянность. Не то чтобы предполагаемая гибель его приятеля Аристарха Молоканова потрясла Александра, но все‑таки она нанесла чувствительный удар остаткам его веры в человечество.

Молоканов, которого Позин буквально за уши вытянул из унылого бюрократического болота, оказался подпольным миллионером и владельцем настоящего загородного дворца, взорванного неизвестно кем. А он, Позин, кого Аристарх называл своим самым дорогим и близким человеком после жены и сына и кому клялся в вечной дружбе, ничего ни о каких миллионах, ни о дворце не знал!

Честно говоря, было обидно. Позин, естественно, попытался выяснить через приятелей в правоохранительных органах и друзей–журналистов, что же в самом деле произошло в молокановском дворце и прежде всего, погиб ли сам Аристарх? Но ему односложно отвечали: идет следствие. Хотя среди обнаруженных на пожарище трупов идентифицировать тело владельца не удалось, следователи и эксперты все же склонялись к тому, что Молоканов погиб.

Данная версия не доставила Позину никакой радости. Было бы преувеличением сказать, что Позин любил Аристарха или испытывал к нему особо сильные дружеские чувства. Скорее, он просто привык к его существованию где‑то рядом. Имевшийся постоянно в наличии Молоканов с его комичными замашками «нового русского» из мелких чиновников забавлял Позина и где‑то, сам того не понимая, исполнял роль шута.

А теперь, когда тот исчез и, возможно, навсегда Позин ощущал некоторую пустоту. Кроме того, его мучила неразрешимая загадка двойной жизни Молоканова. Происхождение тщательно скрываемого богатства наводило на мысль о тесных связях Молоканова с криминалом, при том криминалом крупным и международным.

Сам Позин, в значительной степени благодаря давней дружбе с Долоновичем, не был человеком бедным. Конечно, будучи гулякой и игроком, он много тратил. Но даже если бы он вел праведный образ жизни и берег каждую копейку, то все равно вряд ли, как было принято говорить в определенных кругах, поднялся бы, как поднялся за удивительно короткий срок Аристарх.

Чем же он промышлял? Подпольной торговлей оружием по всему миру? А может, наркотиками? Этот непонятный китайский профессор, с которым Молоканов в последнее время так плотно скентовался, безусловно, личность темная. В конце концов, дело было не в богатстве Молоканова и не в том, каким путем он его приобрел.

Позин не хотел признаваться себе в том, что ему было неприятно и тоскливо потому, что он так откровенно и глупо ошибся в Молоканове. В этом было что- то мальчишеское: тоже мне, друг до гроба называется! Даже в свой дворец не пригласил, то есть игрушками не поделился. Более того, теперь, когда Молоканов исчез, некого было больше поучать и направлять, а это всегда доставляло Позину огромное удовольствие.

В результате Аристарх оказался хитрее и умнее своего наивного наставника — очевидный факт, не добавлявший к состоянию Позина радости и оптимизма.

Растерянность усугублялась еще и тем, что мозг Позина оказался в полном бездействии. Хотя и не очень активно, но Позин все же занимался предвыборной кампанией молокановской «Партии Жизни», давал советы. Он душой отдался этой игре, воспринимая всю эту суету именно как игру. Но стоило ему только войти во вкус, как игра оборвалась.

Впрочем, Позин не долго раздумывал, чем себя занять. Для выхода из состояния некой растерянности и тоски, в котором он оказался, у него имелось два проверенных способа — девушки и казино. Он избрал первый, поскольку относительно недавно познакомился с юной и хорошенькой особой, которая работала на подтанцовках у популярного певца, известного своей нетрадиционной ориентацией.

Как‑то, вконец утомленный политической трескотней тогда еще живого Молоканова, Позин по дороге домой заглянул в один ночной клуб, где в тот вечер проходила гей–вечеринка и выступал тот самый певец, с которым Позин был давно знаком. Заметив его в зале, певец в знак приветствия кокетливо помахал ему ручкой и даже послал воздушный поцелуй, после чего публика стала рассматривать Позина с плохо скрытым уважением.

Закончив выступление, певец подошел к Позину и потащил его за сцену, в чем, кстати, не было ничего необычного, ибо в тусовочных или околотусовочных кругах у Позина почему‑то оставалась репутация очень влиятельного человека и одновременно своего в доску парня. За кулисами он и приметил эту девчонку, длинноногую и раскованную. Она тоже обратила внимание, может быть, потому, что ее босс относился к гостю с подчеркнутым уважением.

В большой гримерной, где переодевались танцовщицы, был накрыт стол с напитками и легкой закуской. Видимо, готовя стол, девчонки не все успели переодеться, и эта самая длинноногая красотка, снимая пышный и откровенный концертный костюм, умудрилась не только продемонстрировать Позину свою стоящую торчком грудь, но и подмигнуть зазывно. Уже в скромной маечке и джинсах она незаметно сунула ему в карман пиджака клочок бумаги с номером телефона и именем — Нина.

Бедняга Позин сильно нуждался в новых положительных эмоциях и, не надеясь на то, что эта красотка окажется дома и будет свободна, все‑таки набрал номер.

Ему повезло. Она не только его мигом вспомнила, но и была свободна в ближайшие вечера, потому что певец отъехал на кратковременный отдых в США к своим друзьям, тамошним геям, о чем она весело и сообщила.

Позин пригласил Нину в дорогой японский ресторан, где они отведали разные экзотические блюда и взбодрились горячим сакэ, до которого девушка оказалась очень охоча. По дороге к ней домой они заехали в супермаркет и затарились всевозможной едой и напитками. Позин проявил свою обычную щедрость, что не осталось незамеченным его новой подругой.

Нагруженные пакетами, они прибыли на ее съемную, но вполне уютную квартиру в районе новостроек, где Позин, предусмотрительно оставив дома мобильный телефон, завис на два дня. Но больше он общества этой прелестницы выдержать не смог и, более того, искомого расслабления и отдохновения не обрел.

Дело не в том, что Нина была непроходимо глупа. Во всяком случае она не позволила этого факта обнаружить, ибо была как‑то заторможена и застенчиво молчалива во всем, кроме секса. В этой сфере она, напротив, была шумна, опытна и изобретательна, так что первую ночь и утро они провели весьма продуктивно.

Но сексуальный порыв естественным образом иссяк, и Позину стало непреодолимо скучно. Заняться было до омерзения нечем. Нина сосредоточенно смотрела на экран, где мелькали идиотские клипы МузТВ, а говорливый Позин буквально лез на стенку от невозможности установить с понравившейся ему девицей вербальный контакт. Он стал ей рассказывать забавные истории из жизни и похождений попсовых знаменитостей, что на ура проходило у девушек другого круга. Но Нина и сама прекрасно знала, что там творится и кого там кличут не Олег Наумович, а Ольга Наумовна, то есть, кто там открытый гей, а кто на самом деле гей, хотя и усердно изображает из себя бабника. Очень скоро выяснилось, что мир музыки, пения и балета ее мало интересует. А вот что ее интересует, Позин, несмотря на предпринятые титанические усилия, выяснить так и не сумел.

Из печатной продукции в квартире имелись гламурные журналы, от которых Позина тошнило, и брошюры со сканвордами, разгадывать которые он разумно считал чистой потерей времени.

Дойдя до точки внутреннего кипения, Позин попытался развлечь ее политическими сплетнями, но кроме Путина никаких политических фигур она не знала, а эпоха Ельцина, изученная Позиным досконально, была для нее какой‑то древней историей. Когда он поведал Нине о том, как некие из нынешних олигархов украли огромные заводы и нефтяные компании, она со странной для ее возраста и образования мудростью заметила:

— Везде все воруют и тут, и у нас в городе, да и в Америке тоже наверняка воруют, если получается.

Позин стал расспрашивать про ее город и про нее саму. На все его вопросы она отвечала дружелюбно, но односложно. Она с Украины, из небольшого городка в Донбассе, в детстве ходила в балетный кружок, но потом бросила. Через два месяца ей будет восемнадцать. С мужиками спит с тринадцати лет. Матери тридцать восемь, и она недавно родила ей братика, хотя мужа у нее нет. Она выдавала конкретную информацию и замолкала, никак не оценивая ее. У Позина создалось впечатление, что у нее нет никакого собственного мнения ни по какому вопросу. То есть вообще.

Единственный комментарий, который ему удалось от Нины слышать, относился к показываемым по телевидению клипам. Про одни она говорила «клево», про другие «прикольно». Устанавливать глубокую разницу между этими двумя оценками для Позина было уже слишком тяжело и морально, и физически.

Тоска его не покидала. Даже усугубилась. С горя он один выдул почти целую бутылку виски без соды, закусывая ветчиной с консервированными бобами. То, что он нажрался, как свинья, тоже не вызвало у девушки никакой реакции, кроме замечания:

— Все пьют, и у нас в городе тоже…

После этого чисто философского обобщения Позин окончательно вырубился.

Правда, ночью она довольно бесцеремонно растолкала его и откровенно и страстно употребила по полной. Хотя Позин терпеть не мог заниматься сексом в пьяном виде, пришлось подчиниться. Проснулся он среди бела дня с раскалывающейся башкой.

Нина налила ему оставшийся виски со словами:

— Тебе похмелиться надо!

Сама она была свежа и по–прежнему молчалива. Он послушно махнул почти полный стакан и снова провалился в тяжелый сон, покинувший его в тот час, когда уже стемнело. Нина сосредоточенно смотрела свои любимые клипы. Позин почувствовал себя наголову разбитым и окончательно сломленным.

Хочешь, яичницу сварганю? — отрываясь взглядом от экрана, заботливо спросила девушка, как‑то умудрившись за громом музыки расслышать, что бездыханное тело на постели наконец зашевелилось.

Позин отрицательно помотал больной головой и с трудом произнес:

— Сделай мне крепкого чаю.

«Бежать, бежать отсюда как можно скорее на свежий воздух», — билась в его пульсирующих висках единственная мысль.

После горячего крепкого чая немного полегчало, и Позин демонстративно поглядел на часы:

— Уже опаздываю, у меня сегодня вечером деловая встреча.

Это была наглая ложь, но Нина понимающе кивнула. Одеваясь, он незаметно положил под подушку триста долларов — пусть это станет приятным сюрпризом.

Когда он уже выбрался на лестничную площадку, она, словно спохватившись, робко спросила:

— Ты мне еще позвонишь?

— Обязательно! — нагло и довольно убедительно солгал Позин, на прощанье чмокнув ее в губы.

Улица встретила его прохладой. Двигаясь быстрым прогулочным шагом, Позин достаточно скоро пришел в себя. Подводя окончательную черту своих «отношений» с Ниной, он подумал, что ей бы, бедняге, найти крепкого здорового мужика, который заделал бы ей кучу детей; свой добротный дом с землицей, с курями, гусями и поросями, и счастливей ее на земле никого не было бы. Но она, с детства насмотревшись телевизионных передач, предпочитает задницей вилять перед жрущими и пьющими мужиками, оттеняя своей натуральной невостребованной женственностью искусственное женоподобие этого заядлого гея.

Тут Позина посетила парадоксальная мысль: может быть, Нина и есть та самая идеальная женщина, по которой в глубине души тоскует любой мужчина? Ведь она принимает саму жизнь и вынырнувшего из какого‑то ее мутного водоворота мужчину просто как должное, как данность. Не учит, не критикует. Она не стремится к самоутверждению и не озабочена высокими духовными ценностями. Ей глубоко плевать на неистовых феминисток, жаждущих освободить ее от векового мужского гнета.

Никак не видя в себе достойного этой девушки партнера, Позин направил свои легкие стопы в известное казино, название которого автор намеренно не приводит, дабы отвести от себя возможные упреки в рекламе этого гнезда страстей и порока.

В этот пасмурный зимний вечер Позину необыкновенно везло. Сначала он недолго поиграл в «блэкджек» и с приличным выигрышем перебрался к рулетке. Для почина он поставил на красное и выиграл. Еще раз на красное и опять удача. Загадочная магия чисел его никогда не привлекала. Ему давно запала в память строка Пастернака: «и чем случайней, тем вернее». Правда, великий поэт имел в виду случайность поэтического творчества, но, успокаивал себя Позин, ведь любое творчество по большому счету — игра, только игра воображения.

Позин поставил на зеро. И опять выиграл. Поставил на три цифры и выиграл снова.

Более рассудительный человек, наверное, насторожился бы. А человек религиозный решил бы, что бес продолжает искушать его. Но как настоящий игрок, Позин вообразил, что это сама Фортуна расположилась у него за спиной и подсказывает, на какие цифры ставить. Не проиграв ни разу, он все же решил пропустить один кон и заказал себе виски со льдом и орешки. Голова свежела. Настроение поднималось. И тут он заметил стоящую рядом девушку с очаровательной мордашкой: голубые глазки, пухленькие губки.

День был будний. Народу немного. Она стояла у его стола с растерянным видом, с нескрываемым изумлением наблюдая за скачущим по кругу рулетки шариком. В глазах девушки читался немой вопрос. Она как будто изучала Позина. Он, естественно, отнес ее интерес к собственной персоне на счет своей мужской привлекательности, в которой никогда не сомневался, равно как и на счет того, что ему в этот вечер везло — самки всегда тащатся от удачливых самцов.

Ощущая себя красавцем–рыцарем на белом коне и желая выглядеть истинным джентльменом, спешащим на выручку даме, Позин спросил:

— Посоветовать вам, на какую цифирку ставить?

Кристина, как уже наверняка догадался внимательный и вдумчивый Читатель, кивнула в знак согласия, думая в этот момент о провидческой способности ее странноватого и лысого Ванечки: все произошло именно так, как он и говорил.

Вежливый женский голос по телефону сообщил ей, где расположено казино, в которое ей следует немедленно отправиться. По дороге она отчаянно трусила. Во–первых, потому что никогда не была в казино, во–вторых, сомневалась, что узнает нужного человека, в–третьих, плохо себе представляла, как будет с ним знакомиться… В конце концов, она же не какая‑нибудь уличная проститутка, предлагающая себя на московских проспектах и трассах!

Но как только Кристина переступила порог заведения, один из двух охранников, здоровяк средних лет, приветливо ей улыбнулся и негромко сообщил:

— Господин, с которым у вас назначена встреча, уже пришел.

Кристина чуть–чуть замешкалась. Сделав ей жест, явно означавший «подождите здесь», охранник исчез внутри и через пару минут появился в сопровождении официантки, молоденькой девчонки в вызывающе короткой юбке.

Лиза вас проводит, — дружелюбно сказал охранник.

Кристина покорно последовала за этой улыбчивой девчонкой. Лиза, подхватив по дороге на барной стойке поднос с напитками, подошла к столу, за которым сидели четверо мужчин, увлеченных игрой. Ставя перед одним из них стакан виски со льдом, официантка чуть заметно кивнула.

Кристина углубилась в изучение внешности объекта. В целом запланированный Иваном в качестве ее будущего любовника мужчина оставлял приятное впечатление. Красавцем она бы его не назвала, но симпатичным он был точно. Во всяком случае ей уже не однократно приходилось ложиться в постель с намного более отвратительными типами.

«Будущий клиент», как пока про себя именовала его Кристина, выглядел довольно молодо и был одет по моде, хотя дорогая рубашка казалась явно несвежей.

«Значит, до сих пор женщины себе не нашел», — мысленно пришла к логическому заключению Кристина.

Оставалось главное и самое трудное — познакомиться и понравиться. Девушка и в самом деле растерялась, поскольку все сидевшие за столом были настолько увлечены процессом, что просто не видели ее.

При всем своем невежестве в игорном деле Кристина поняла, что «Будущему» везет: горка фишек перед ним росла, поскольку крупье, худой, как скелет, молодой человек в бабочке, ссыпал ему специальной лопаточкой выигранные фишки после очередного кона. Вдруг он поднял голову от стола, прихлебнул виски и внимательно, в упор посмотрел на нее. Потом улыбнулся и САМ спросил, не нуждается ли она в совете.

Ясно, что в совете такого спеца Кристина нуждалась и послушно поставила на названные им цифры. Шарик заскакал по кругу, и она выиграла.

Готов поспорить — вы здесь в первый раз? — весело спросил Позин.

Да. Шла мимо и заглянула от нечего делать: Кстати, меня зовут Кристина.

А меня Александр. Есть такой игорный закон — новичкам везет. Играйте еще, теперь сами.

Она сделала несколько ставок и на цвет, и на цифры и ни разу не проиграла. Позин уже сам не играл, а только с удовольствием наблюдал за процессом. Очень быстро горка фишек перед Кристиной стала выглядеть более солидной, нежели перед Позиным, который попытался дать девушке совет знатока сделать маленький перерыв и после поставить на черное. Она его не послушалась и снова выиграла. Ее охватил доселе незнакомый азарт. С каждым разом Кристина увеличивала ставки. Но риск оправдывался — кучка фишек перед ней росла. Она готова была играть всю ночь, но Позин резко остановил свою новую знакомую:

— Все. Хватит. Хорошенького понемножку!

— Но я хочу еще! — закапризничала Кристина.

— Я настоятельно советую вам остановиться! — веско сказал Позин.

В душе Кристины боролись непонятно откуда взявшееся желание играть с пониманием того, что, если она не послушается его сейчас, «Будущий» может встать и уйти, а тогда она не выполнит задание Ванечки. Борьба шла не на жизнь, а на смерть.

Судя по всему, Позин уловил обуревавшие девушку чувства и пояснил:

— Нам с вами сегодня улыбнулась удача, но нельзя долго ее искушать. В игорном деле самое главное — вовремя остановиться. У меня самого это, правда, не всегда получается, — чистосердечно признался он, — вхожу в раж и продуваю все до последнего. Но сегодня я за вас отвечаю. И мы уйдем в выигрыше. Только надо обязательно выпить за то, чтобы удача нас не покидала.

Кристина поняла, что он прав, и встала из‑за стола.

Позин заказал себе еще виски, а ей бокал красного вина. Они чокнулись.

За удачу! И пусть она никогда нас не покидает! — торжественно провозгласил Позин.

Выходили они вместе под всевидящим оком здоровяка–охранника, пожелавшего им «Доброй ночи» и пригласившего заходить почаще.

На улице Позин вежливо спросил:

— Вы куда‑нибудь спешите?

Нет. У меня нет никаких планов — честно, не выпендриваясь, ответила Кристина.

Позину уже давно хотелось есть. Он посмотрел на часы. Была уже почти полночь.

Я умираю от голода. Сегодня я ничего, кроме этих чертовых орешков, не ел.

Наверное, пили вчера? — догадалась Кристина.

Было дело, — неопределенно признался Позин. — Предлагаю на обсуждение два варианта плавного перехода из вечера в ночь. Первый — мы можем отправиться в какой‑нибудь ночной клуб и там поесть. Второй — мы едем ко мне домой, и я по телефону закажу пиццу и всякие салаты.

А так поздно привезут? — спросила Кристина, склоняясь ко второму варианту.

Привезут. Куда денутся от постоянного и щедрого клиента, — весело сказал Позин, которому вовсе не улыбалось провести еще несколько часов в шумной и дымной атмосфере ночного клуба. — Стало быть, решено. Едем домой.

В машине они молчали.

— «Раз он пригласил меня домой, значит, я ему понравилась, — сделала вывод Кристина, — и Ванечка опять оказался прав».

Однако сидящая рядом с ним девушка занимала в размышлениях Позина неподобающе незначительное место. Более всего ему хотелось нажраться до отвала и как следует выспаться. На прямой вопрос, понравилась ли ему Кристина, он вряд ли смог бы дать однозначный ответ. В настоящий момент никаких позывов к сексу после двух ночей, проведенных с искусницей Нинкой, он не ощущал. Позвал он Кристину с собой прежде всего потому, что страшился одиночества и неминуемого возвращения дурацких мыслей о мерзавце и лгуне Молоканове.

По приезде Позин первым делом заказал еду по телефону, налил красного вина Кристине, а себе виски со льдом. После чего поставил диск с «Временами года» Вивальди. Такой у него был давний тест на вшивость для малознакомых девушек. Если новая знакомая не воспринимала эту чарующую музыку и требовала поставить что‑нибудь погромче или поритмичнее, он мысленно ставил ей жирный минус. Кристина тест с честью выдержала.

После того как они несколько минут расслабленно посидели в креслах, выпивая и покуривая, Позин как бы невзначай спросил:

— Нравится музыка?

Очень. Знаю, что Вивальди, но какая точно вещь, забыла, — несколько сконфуженно ответила Кристина. — Я ведь в музыкальной школе училась, но не закончила.

Ты очень редкая птица. Мало кто из девушек твоего возраста вообще слышал имя Вивальди. — Позин с нескрываемым интересом посмотрел на свою позднюю гостью.

А чем ты в этой жизни занимаешься, маленькая фея? — дружелюбно спросил он.

Танцую стриптиз, участвую в эротических шоу, в этой уютной обстановке под музыку Вивальди Кристине было немного стыдно говорить правду, но врать смысла не было.

«Еще одна балерина», — печально усмехнулся про себя Позин и продолжил расспрос:

— Ты балетную школу кончала?

Если бы. Самоучка я. Хореограф наш говорит, что двигаюсь я хорошо. Но хвалит он нас редко и вообще такой гад противный и к тому же «голубой».

История повторялась. Неужели еще одна «Нинка»? Позину стало тоскливо. Однако в графе плюсов маячила могучая фигура Вивальди.

Работа тебе нравится?

Что в ней может нравиться? Ужас какой‑то! Я бы с радостью чем‑нибудь другим занялась. Но чем? — Кристина вопросительно посмотрела на собеседника своими наивными голубыми глазами и почти шепотом добавила: — Я еще стихи пишу.

Вот уж чего Позин никак не ожидал.

Почитай что‑нибудь.

Она с готовностью начала читать, но ее перебил требовательный, похоже, междугородный звонок. Позин торопливо снял трубку, в которой зарокотал сердитый голос Долоновича:

— Колись, я тебя с бабы снял?

Ничего подобного. Сижу и слушаю стихи одной юной поэтессы.

Вынужден отвлечь тебя от этого, безусловно, очень приятного занятия. — Обычно спокойный и ироничный Долонович был явно чем‑то взволнован. — Где ты шляешься дни и ночи? Три дня тебе звоню: дома тебя нет, и мобильник не отвечает.

Я его дома забыл, — виновато признался Позин, хотя оставил его дома преднамеренно.

Небось опять блядовал и в казино играл, — раздраженно констатировал Долонович.

Не без того, — Позин знал, что отпираться бессмысленно.

Всю наличность просадил? — Долонович резко отрицательно относился к любимым занятиям своего школьного товарища.

А вот и не угадал. Ушел с приличным выигрышем, — с плохо скрытым торжеством доложил Позин. — Зачем я тебе так срочно понадобился? Что‑то случилось?

Случится завтра в двенадцать часов дня. В Доме журналистов намечена пресс–конференция независимого кандидата в Президенты России, и эту пресс–конференцию будешь вести ты.

Какого еще независимого кандидата? — Позин не верил своим ушам: Долонович всегда ему твердил, что в отличие от других олигархов никогда не будет заниматься политикой.

Кандидата зовут Николай Спиридонович Карасев. Слышал о таком?

Что‑то с ходу не припоминаю, — недоумение Позина только усугубилось. — Скажи конкретно, что мне надо сделать.

Сказал же, — раздраженно произнес Долонович, — ты проведешь пресс–конференцию Карасева.

В каком качестве я буду ее вести? — все никак не врубался Позин.

Ну, как его представитель по связям с общественностью, — нехотя объяснил Долонович.

А сам‑то этот Карасев в курсе? — не без иронии спросил Позин, постепенно переставая удивляться. Его давний приятель и тезка был в своем репертуаре: ударило ему нечто в голову и теперь беги туда, незнамо куда, принеси то, незнамо что.

Приезжай в Дом журналистов в половине двенадцатого, зал уже проплачен. Там будет тебя ждать, Карасев. Для ведения предвыборной кампании вам понадобятся штаб и рекламные материалы. Деньги поступят завтра на твой счет.

А ты уверен, что кто‑нибудь придет слушать бредни этого Карасева? — ехидно спросил Позин.

Настройся серьезно, Санек, — свирепо произнес Долонович, — там соберутся все отечественные и мировые «акулы пера и камеры».

Как тебе удалось такое замутить, сидя в Лондоне? — с восхищением поинтересовался Позин.

Никаких усилий прикладывать не пришлось, — не без гордости объяснил Долонович, — прошел слушок, что Карасев выдаст настоящую сенсацию. Ты же знаешь, что‑что, а слухи я пускать умею.

Ты умеешь не только слухи пускать! — искренне похвалил друга Позин. — Объясни мне одно: где ты этого Карасева раскопал?

Где я его раскопал, говорить не время и не место. Лично я с ним даже не знаком.

Тогда к е…? — попытался перебить Позин.

Не перебивай старших по званию! Сколько тебя учить? — властно приказал Долонович. — Поддерживаю Карасева я по целому раду соображений, в частности, хотя бы затем, чтобы утереть нос этому подонку Критскому. Уж ты‑то сам сообразил, кто за этим еврейским «патриотом» стоит?

Только тут Позин наконец свел концы с концами. Из властных структур, в которые он теперь не был вхож, но старые приятели там продолжали восседать, до него уже доносилось, что Критский целиком и полностью креатура Икса, которого Долонович ненавидел всеми фибрами своей души. Следовательно, начинающиеся игры с Карасевым нечто вроде «нашего ответа Чемберлену».

Сообразил, босс, — задумчиво сообщил Позин. — Задание принято к исполнению.

Все необходимые материалы о Карасеве ты найдешь в своем электронном почтовом ящике, где они тебя ждут уже три дня, — язвительно сказал Долонович.

Не ворчи. Сажусь работать. Все будет тип–топ.

В это время раздался настойчивый звонок в дверь — прибыла долгожданная пицца. Обладавший удивительно тонким слухом Долонович услышал его и не преминул ядовито поинтересоваться:

— К тебе гости, Санек?

— Побойся Бога, босс, — буквально застонал Позин, — посмотри на часы. Какие гости? Это мне еду привезли по заказу. Только перекушу и сажусь работать.

Беспокойной ночи тебе, тезка, — ехидно пожелал Долонович, — да, не забудь завтра прилично одеться, а то явишься на серьезное политическое мероприятие, как обычно, в потертых джинсах.

Не дожидаясь реакции собеседника, в Лондоне положили трубку.

Кристина открыла дверь, и доставщик внес аккуратную коробочку и терпеливо ждал, кода с ним расплатятся. Позин дал ему триста рублей на чай, что не укрылось от внимательного взгляда Кристины.

Они уселись на кухне ужинать. Позин был погружен в свои мысли.

Кристина ненавязчиво спросила:

— У вас неприятности?

Ничего страшного. Просто получил срочное задание от своего шефа. Придется пару часиков поработать.

Сейчас? — удивилась Кристина.

У меня ненормированный рабочий день. Работаю, когда прикажут, — весело сообщил Позин. — Вы, конечно, можете остаться здесь ночевать или я вызову вам такси и поедете домой. Мне завтра пресс–конференцию независимого кандидата в Президенты вести, а я еще ни ухом ни рылом.

Кристина потянулась к нему и нежно погладила по щеке.

А можно мне тоже пойти на эту пресс–конференцию?

Вы интересуетесь политикой? — спросил изумленный Позин.

Я всем интересуюсь, — с некоторым вызовом ответила Кристина, думая, что за такой ответ Ванечка бы ее точно похвалил.

Конечно, пойдем тогда вместе, — охотно согласился Позин.

По крайней мере, в аудитории будет хотя бы один человек, заранее против него не настроенный. Нравы и стиль современных журналистов были ему известны доподлинно. Кроме того, Позин не мог мысленно не признать: контраст с Нинкой был разителен. Та бы наверняка предпочла смотреть идиотские клипы.

Пожелав ему «спокойной ночи», Кристина отправилась в спальню. А он углубился в электронное сообщение с биографией Карасева и развернутыми советами Долоновича, что и как делать. Ему нужно было придумать свой стиль ведения пресс–конференции, при этом его особенно насторожило сообщение Долоновича о том, что Карасев обладает убойным компроматом на действующего Президента и готов огласить имеющиеся у него факты на пресс–конференции.

Позин решил, что первым делом должен убедить Карасева вообще не говорить о коррумпированности нынешнего Президента. Ведь именно Позин, в силу своей давней близости к Ельцину, прекрасно представлял себе главных коррупционеров этой бесславной эпохи. И Путина среди них точно не было. Надо как следует проверить «факты», которыми будто бы обладал Карасев.

Вопреки волнениям Позина пресс–конференция прошла довольно гладко, хотя острые вопросы задавались. Еще до ее начала Позину без особого труда удалось убедить Карасева не раскрывать все карты и ограничиться заявлением, пообещав рассказать все подробности позже.

Позин открыл пресс–конференцию, что удивило большинство журналистов, его знавших. И первый вопрос адресовался ему. Задан он был его бывшей возлюбленной Ольгой Безгубовой, политобозревателем влиятельной газеты «Еженедельные новости».

Вопрос звучал так:

— Значит ли ваше участие в пресс–конференции господина Карасева, уважаемый Александр Викторович, что вы возвращаетесь в политику и присоединяетесь к тем, кто находится в последовательной оппозиции действующему Президенту?

Позин подержал театральную паузу, как бы обдумывая ответ, и с застенчивой улыбкой сказал:

— Безусловно, не значит. Вам хорошо известно, друзья, что я никогда не видел себя независимой политической фигурой. Не вижу и теперь. А мое явление перед вами объясняется лишь тем, что я вызвался помочь Николаю Спиридоновичу, у которого нет большого опыта публичных выступлений.

Дружелюбный тон Позина разрядил первоначальную напряженную обстановку в зале. Заявление Карасева встретили с интересом. Слушая его четкую и логически выстроенную речь, Позин вспомнил, что видел Карасева в памятном августе 1991 года в Белом доме в окружении Бурбулиса, в то время «серого кардинала» Ельцина. Но никаких контактов между ними не было и быть не могло, поскольку провинциальный преподаватель марксистско–ленинской философии терпеть не мог московского плейбоя Позина и всячески наушничал на него Ельцину.

В своем кратком заявлении Карасев ловко предварил несколько возможных вопросов:

— Почему я решил выставить свою кандидатуру и бросить вызов нынешнему Президенту? Потому что он не выполнил своих обещаний, данных избирателям. Где обещанная победа в Чечне? Там продолжают гибнуть наши солдаты. Где боеспособная реформированная армия? Ракеты не взлетают, самолеты падают, подводные лодки тонут. Почему поток нефтедолларов, льющийся в страну, не сократил число людей, живущих за чертой бедности? Официально признается, что в таком положении пребывает примерно треть населения страны. И как тут поворачивается язык рассуждать о возрождении величия России? Где декларируемое «верховенство закона», когда суды полностью зависимы от властных структур? Где обещанная равноудаленность олигархов? Одни в тюрьме, другие в фаворе.

Построение так называемой «властной вертикали» привело к тому, что Совет Федерации теперь лишен возможности защищать насущные интересы регионов, сегодняшняя Дума не выражает чаяния избирателей, а подчиняется приказам из Кремля. Несмотря на постоянные призывы к борьбе с коррупцией, она процветает. Страна буквально обобрана обнаглевшими от безнаказанности чиновниками и, заметьте, ни один коррупционер из высших сфер так и не был осужден.

Я убежден, что так больше продолжаться не может. Выдвигаю себя еще и потому, что не вижу ни на левом фланге у коммунистов, ни на правом, у либералов, фигуры, способной объединить реально существующую оппозицию нынешнему режиму.

Карасеву вежливо похлопали. Дальше началось самое главное и опасное — вопросы.

Первым встал корреспондент «Аргументов и фактов»:

— Как бы вы определили свою идейную платформу?

За неимением более точного термина, я бы назвал ее либерально–патриотической.

Политобозреватель «Московского комсомольца» заготовил каверзный вопрос:

— Правда, что вашу предвыборную кампанию финансирует опальный олигарх Долонович?

Позин внутренне напрягся. От ответа Карасева зависело многое.

Карасев, широко и добродушно улыбнувшись, не стал вилять и тем расположил к себе зал:

— Чистая правда, но не только Долонович.

А кто еще? — выкрикнули с места.

Карасев продолжал улыбаться:

— На прямой вопрос честно отвечу: сам оглашать список всех, кто меня поддерживает, считаю не очень тактичным.

Позин оценил на пятерку умение Карасева расположить к себе аудиторию.

А вам не кажется неудобным брать деньги у олигархов, при том, что вы так резко их критикуете? — спросила представительница одного из журналов для женщин.

Не кажется, — твердо ответил Карасев и снова улыбнулся. — В данном случае я учусь у Ленина и большевиков, которые брали деньги не только у отечественных капиталистов, но и у немецкого правительства.

В зале раздались смешки.

Вы надеетесь на победу? — ехидно спросил журналист, представляющий радикальный политсайт в Интернете.

Победить я не надеюсь, задача моя другая — объединить оппозицию, — Карасев уже не улыбался.

Вы не боитесь? — спросил корреспондент английской «Таймс».

Боюсь, — откровенно сказал Карасев, — но кто- то же должен дать людям шанс, чтобы противостоять нынешнему режиму.

Корреспондент американского «Уолл–стрит джорнэл» показал свою информированность.

Господин Карасев, вы в самом деле обладаете фактами, свидетельствующими о коррумпированности действующего Президента России?

Да, обладаю, — веско произнес Карасев.

Приведите хотя бы один пример, — не отставал американец.

Сегодня я этого делать не буду и, надеюсь, понимаете, почему. После того как мою кандидатуру зарегистрирует Центризбирком, я разошлю по электронной почте во все средства массовой информации подготовленную мной статью, где приводятся конкретные факты.

Это заявление выглядело логично, и журналисты им удовлетворились.

Когда все закончилось, Позин вздохнул с облегчением:

— А вы молодец, Николай Спиридонович! Построили наших и зарубежных «акул пера и камеры» по первому разряду.

Не хвалите заранее, — на этот раз застенчиво улыбаясь, попросил Карасев, — посмотрим завтра, что они напишут.

Нам обязательно надо завтра встретиться, чтобы обсудить дальнейшие действия, — предложил Позин, — и, если позволите, я бы прочитал вашу статью о фактах коррупции.

Всенепременно, — с готовностью согласился Карасев, — встретимся завтра часов в девять вечера на Пушкинской площади у кинотеатра «Россия», посидим в одном укромном местечке и все обсудим.

В сквере Позин заметил ждущего его Карасева, который повел себя довольно странно. Увидев приближающегося Позина, он не двинулся ему навстречу, а, напротив, пошел в другую сторону, сделав рукой жест, означавший «следуйте за мной». Заинтригованный Позин последовал за ним на некотором расстоянии.

«Неужели так боится слежки? — легкомысленно подумал Позин. — Не переоценивает ли этот персонаж свою роль в российской политике?»

Карасев зашел в проходной двор, соединявший площадь Пушкина и Козицкий переулок. Он недолго потоптался у железной двери в какой‑то подвал, а потом юркнул туда. Через несколько минут Позин последовал его примеру. Карасев ждал его на вершине длинной и крутой лестницы, шедшей вниз.

Тут нам никто не помешает, — шепнул он.

Внизу имелись две двери — налево и направо.

Карасев ключом открыл левую дверь. Когда он зажег свет, Александр Позин с недоумением огляделся. Они оказались в мастерской стеклодува — в углу стояла массивная железная печь, в деревянной стойке располагались стеклянные трубки разных размеров, полки, покрывавшие стены, были заставлены стеклянными сосудами самых причудливых форм.

Удивились? — застенчиво спросил Карасев. — Это моя мастерская. Хобби у меня такое. Располагайтесь в кресле, а я пойду на кухню, чайник поставлю и еще чего‑нибудь соображу.

С этими многообещающими словами Карасев удалился за плотную штору. Позин подошел к полке, чтобы как следует разглядеть продукцию своего нового знакомца, и в этот момент раздался звонок в дверь.

Спросите, кто, — крикнул Карасев, — я в туалете.

Позин заглянул в глазок. Перед дверью стояла молоденькая девушка.

Он спросил:

— Вы к кому?

Она что‑то ответила, но из‑за толстой двери он ее слов не расслышал и отворил дверь. Дальше произошло нечто невообразимое. Дверь широко распахнулась и перед потрясенным Позиным предстали три высоченные фигуры в черных масках. Три пистолета с глушителями были нацелены прямо ему в грудь.

Тихо, — произнес один из них.

Кто пришел? — крикнул Карасев.

Двое в масках стремительно влетели в мастерскую и нацелились на, казалось бы, совершенно опешившего Карасева.

Тут между типами в масках произошел диалог, смысл которого так и остался для Позина загадкой.

—Ас этим что делать, может, стрельнуть?

На что, по–видимому, старшой задумчиво ответил:

— Двое всегда лучше, чем один. Забираем обоих.

Процессия, вышедшая из мастерской, выглядела так: впереди поднимался один человек в маске, за ним следовал второй, за которым шли Карасев с Позиным, а замыкал шествие третий. Когда группа достигла последней ступеньки, наружная дверь неожиданно распахнулась, и в тусклом свете мелькнул какой‑то силуэт.

Первый чуть–чуть замешкался, и с ним случилось нечто, чего ошарашенный Позин так никогда и не понял. Он обмяк и на чем‑то повис, откуда‑то из‑за него раздался хлопок, и третий со стоном покатился вниз по лестнице.

Позин и Карасев интуитивно вжались в стены по разные стороны лестницы.

Второй начал беспорядочную пальбу, но пули застревали в обмякшем могучем теле первого, так и не задев того, кто скрывался за ним. Вдруг бездыханное тело с огромным ускорением полетело вперед и сбило с ног не успевшего отпрыгнуть второго, увлекая его вниз. Раздался грохот и треск ломаемых костей.

Только тут Позин и Карасев увидели своего спасителя. Это был худощавый малый среднего роста в вязаной лыжной шапочке, надвинутой почти на глаза.

— Вот и все, ребята. А вы боялись. Теперь бегите, — скороговоркой произнес неожиданный спаситель и первым выскочил на улицу.

Карасев и Позин последовали его примеру и, выбежав из двора, молча пошли в разные стороны. Карасев — в сторону Петровки, а Позин — на Тверскую, где было еще довольно людно, мчались машины, ярко светились витрины магазинов.

Позин просто не мог поверить, что еще несколько минут назад в него целились из трех пистолетов. Он вспомнил неизвестного спасителя. Что‑то в его фигуре и в голосе показалось знакомым. Савелий? Не может такого быть, какое ему дело до Позина и тем более до какого‑то Карасева!

Но это был именно Бешеный. Широши сообщил ему, что в Москве готовится грандиозная провокация — похищение «независимого» Карасева, которое будет приписано спецслужбам. Савелий, скучающий от безделья, сам вызвался вмешаться. На что Широши не возражал и только просил быть осторожнее.

Бешеный, конечно, узнал своего верного поклонника Позина и даже хотел перекинуться с ним парой слов, но потом передумал, поскольку не в меру болтливый Позин мог опять броситься на его поиски, тем самым нарушая правила конспирации.

Бедняга Позин был так потрясен происшедшим, что, напившись успокоительных таблеток, забыл позвонить Долоновичу. Утром, еще толком не отойдя от сна, он включил телевизор и к ужасу своему услышал в экстренном выпуске новостей, что Карасев вчера домой не пришел и, судя по всему, кем‑то похищен. Он бросился звонить Долоновичу, который говорил на редкость безмятежно и спокойно.

Позин, захлебываясь от волнения, рассказал ему, что с ним и с Карасевым случилось вчера. Он жаждал сочувствия или хотя бы какой‑нибудь реакции. Но Долонович был как скала непоколебим и так же немногословен.

— Не бери в голову, Санек, — покровительственным тоном сказал он. Карасев жив–здоров и того же тебе желает. А про то, что случилось вчера, забудь раз и навсегда. Деньги, которые пришли на твой счет для финансирования кампании Карасева, оставь себе. Там очень приличная сумма. Можешь считать ее компенсацией за моральный ущерб и пережитое тобой нервное потрясение.

Надо ли убеждать вас, уважаемый Читатель, что бедняга Позин оказался в не меньшей растерянности, нежели в начале данной главы…

Глава 14

ГОЛОС ИЗ МОГИЛЫ

Посещение храма Святого Иринея и беседа с духовным лидером общества «Православный поход» произвели на Константина неизгладимое впечатление. Он не пытался задумываться над истинными целями братства, его уставом и структурой, потому что это нисколько его не интересовало. Его волновало другое.

На протяжении нескольких столетий страшная тайна окутывала историю происхождения и исчезновения чудотворной иконы Софийской Божией Матери. Простой с виду кусок деревянной доски с нанесенным на него незатейливым по сюжету и технике рисунком притягивал к себе внимание сил добра и зла, был причиной многих смертей, странных болезней и еще более необъяснимых чудес.

Какой силой обладала эта икона, если враги России охотились за ней, как за секретным оружием массового поражения? Неужели икона являлась тем самым «абсолютным оружием», тайной которого обладали древние, тайной, утраченной со временем?

Константин решил, что этот секрет, вероятно, утерян с умыслом, чтобы человечество не сморозило какой‑нибудь глупости вроде очередной мировой войны, которая станет концом света.

Направляясь по адресу, указанному ему Старцем, Рокотов не знал, о чем будет говорить. На всякий случай решил, что станет придерживаться прежней тактики; говорить правду, избегая деталей и частностей.

Безумный собиратель древностей, художник Ширяев, обитал на Пятницкой улице, за зданием Альфа–банка. Константин хорошо знал это место. Несколько лет назад, под Новый год, он оказался в бывшей котельной, переоборудованной в мастерскую.

Константин был весел, но не слишком пьян, чтобы потерять сознание. Он помнил, что посиделки у художника удались на славу: много пели, много пили, танцевали. Гости разошлись под утро, довольные друг другом. Жаль, самого художника Константин так и не встретил. Подчиняясь внезапному повелению свыше, Ширяев укатил в Крым, где недавно приобрел домик с садом.

Константин сразу догадался, что странный коллекционер, которого Старец считал безумцем, и был тем самым художником Ширяевым. Старец сказал, что художник пьет уже несколько недель и безвылазно сидит в мастерской. Поразмыслив, Рокотов решил не брать машину, а поехать на метро. Неизвестно, сколько времени придется провести у художника.

Миновав здание банка, Константин приблизился к белому двухэтажному строению в глубине двора и нажал кнопку звонка. Ждать пришлось недолго. Дверь стремительно распахнулась, и на пороге появился художник. Одного взгляда на его всклокоченные волосы, спутавшуюся бороду и трясущиеся руки было достаточно, чтобы понять: Ширяев в запое и выходить из него не собирается.

Под глазами художника красовались огромные синяки, нос был разбит и заклеен грязной полоской лейкопластыря. Вдобавок Ширяев еще и прихрамывал.

Принес?! — сипло выдохнул он, обдав Константина застарелым перегаром.

Взгляд Ширяева был устремлен на руки Константина. Увидев, что в. них ничего нет, художник разочарованно вздохнул и привалился к косяку. Рокотов понял, что у него есть блестящая возможность быстро установить контакт с Ширяевым. Приболевший художник явно ждал гонца из магазина, но тот пропал.

Извини, старик, — вежливо сказал Константин, — забыл самое важное. Ты подожди минут пять, я быстро обернусь.

Рокотов направился в ближайший магазин. Здесь он приобрел литровую бутылку водки и кое–какую закуску. Константин хорошо знал запойных. Те закусывают мало, в основном налегая на спиртное.

Когда Константин вернулся в мастерскую, несчастный «больной» стоял на пороге, с нетерпением поджидая гостя. Увидев в его руках водку, Ширяев гулко сглотнул, глаза его наполнились влагой, и он протянул руки навстречу водке. Константин вручил «лекарство» художнику и прошел в мастерскую, не забыв тщательно запереть за собой дверь.

Мастерская состояла из крохотного подвальчика, где художник хранил эскизы, краски и незаконченные работы, довольно большого помещения на первом этаже и чердака, переделанного в спальню. Пока Константин осматривался, вспоминая свой первый визит, Ширяев моментально накрыл стол. Это заняло у него ровно минуту.

Садись, мил человек, — в буквальном смысле прохрипел Ширяев. Дрожащими от нетерпения руками он ловко разлил водку, при этом не пролив ни капли. — Чувствуй себя как дома. Давай‑ка, по первой!

Константин не заставил себя уговаривать. Они с Ширяевым чокнулись и выпили.

С посудой у хозяина был явный напряг: Ширяев пил из большого граненого стакана, а гостю он предложил чайную чашку с отбитой ручкой. Константин закусил огурчиком и осмотрелся. В мастерской все носило следы запустения и пьянства. Большую часть квартиры занимали многочисленные бутылки из‑под спиртного. Причем можно было довольно точно определить уровень падения. Вначале шли дорогие марки коньяка, виски, чилийские сорта вин, потом вина, коньяки стали поскромнее, позднее главенствующее место заняли водочные бутылки известных марок, наконец, пришло время, когда дела стали совсем плохи и пошли в ход бутылки неизвестных названий… было ясно, что художник давно уже не работает.

Каким ветром тебя ко мне занесло, мил человек? — Ширяев хрустел огурцом, и соленый сок стекал по его нечесаной бороде. — Мы с тобой знакомы или нет?

Можно сказать, что нет. — Константин решил не рассказывать о том, что он здесь уже бывал. — Меня направили к вам из храма Святого Иринея.

Ширяев вздрогнул и бросил на Константина трезвый и острый взгляд.

Детектив понял, что Ширяев не так пьян, как кажется. В чем же дело? Присмотревшись, Константин отметил трясущиеся руки и мертвецки бледное лицо Ширяева.

Ширяев был до смерти перепуган. А водкой старался приглушить страх. Но водка не очень‑то помогала.

Что понадобилось от меня святой братии? Снова требуется моя консультация по реставрационной части? — С деланно безразличным видом, Ширяев погрузил пальцы в открытую банку шпрот.

Константин наблюдал за ним с нескрываемым интересом. Художник опрокинул еще стакан водки, не приглашая гостя, и бросил в рот рыбку. Прожевав, промолвил: — Ничем не могу помочь. Сам видишь — болею я. Творческий кризис… Но за водку спасибо. Я тебе деньги отдам…

Мне не надо ваших денег, — бесцеремонно оборвал Константин Ширяева. Он понял, что надо торопиться, пока художник не напился до потери сознания. — И к братии я не имею никакого отношения. Я по поводу одной иконы.

Ширяев собрался было выпить, но при слове «икона» уронил стакан на пол. Водка разлилась, стакан закатился под стол. Художник и не подумал наклониться и достать его. Он сидел с выпученными глазами и тупо смотрел на Константина.

Не знаю! — отрывисто выкрикнул Ширяев и судорожно попытался расстегнуть ворот рубашки. — Ничего не знаю! Ни про какие иконы не ведаю! Если тебя прислали эти, которые уже были, то скажи, что ничего не знаю! Оставьте меня в покое!

Успокойтесь, Ширяев, — примирительно сказал Константин. — Вы даже не знаете, в чем дело» Икона Софийской Божией Матери…

Вот, вот! — крикнул художник и вскочил. — Все вы так начинаете! Тихо так, мирно… А потом начинаете пальцы ломать!

Я не собираюсь ломать вам пальцы, — попытался унять художника Константин, — Я президент детективного агентства «Барс». Я выполняю работы для вдовы антиквара Ангулеса.

А документик у тебя имеется? — с подозрением спросил Ширяев.

Посмотрев на удостоверение Константина, Ширяев пожал плечами, но успокоился.

Ладно, не злись, — просительно произнес он. — Раз ты знаком с братией из «Православного похода», да еще и с Людмилой, невинной душой, — значит, ты мне не враг. Но все равно я тебе ничего не скажу!

А есть что сказать? — с невинным видом поинтересовался Константин.

А то как же! — хвастливо заявил художник.

Водка хорошо подействовала на него. Он расслабился, на лице его появился румянец, движения стали плавными.

У меня есть кое‑что, имеющее отношение к иконе. Причем самое прямое.

И что же это такое?

Так я тебе и сказал! — Раскрасневшийся Ширяев поводил пальцем перед носом Константина. — Не дождешься!

Раз так, тогда давай выпьем и забудем про иконы, — предложил Константин.

Он поднял с пола стакан Ширяева, налил ему и себе. Они выпили молча.

Ширяев не отводил от Константина взгляд, в котором мелькнула подозрительность, но только на миг, сменившись тоской и растерянностью.

Честно говоря, я и сам не знаю, что это такое, — признался Ширяев Константину. — Только известно мне, что вещица эта имеет огромную ценность. Это что‑то вроде ключа от рая. Или от ада? Никому это не ведано. Смотря кто и с какими намерениями этой вещицей решит воспользоваться.

А на что эта вещица похожа? — продолжал допытываться Константин.

Ширяев замолк. Прикурив с третьей попытки, он уставился в переполненную пепельницу.

Черт его знает, на что она похожа, — наконец признался он. — В общем‑то ни на что…

Внезапно Ширяев воспылал к Константину братскими чувствами. Он хлопнул его по коленке, нагнулся ближе к уху и прошептал:

— Предки мои служили хоругвеносцами еще в дружине святого князя Александра Невского. То‑то! И за подвиги свои были удостоены чести охранять икону от злых помыслов. Сам знаешь, слабы люди, кругом одни предатели… — Он сделал паузу, пытаясь изо всех сил удержать мысль. — В ту страшную ночь, когда от рук убийц–иезуитов погибли православные служители, в храме, где икона стояла, моему предку, Матвею Ширяеву, удалось икону сохранить.

Это каким же образом? — рассказ художника захватил Константина. — Он ее где‑то спрятал?

Художник презрительно улыбнулся и покачал головой. Наконец‑то хмель на время покинул его. Совсем трезво он с гордостью продолжил:

— Одно скажу: Матвей Ширяев был великий иконописец. Его рукой водил сам Господь. Что уж он сотворил — мне то неведомо. И никому не ведомо. Факт в том, что из поколения в поколение в нашей семье передается по наследству реликвия, которая поможет разгадать тайну чудотворной иконы Софийской Божией Матери, — он помолчал немного, словно окунувшись в воспоминания.

Константин, не желая нарушить доверительность общения, молча ожидал продолжения его откровений.

Ширяев взял бутылку:

— Давай‑ка, христианин, выпьем за настоящих русских мастеров, которые не продадут душу дьяволу, потому что давно вверили ее Господу.

Они с Константином молча выпили, и Ширяев произнес со значением:

— Реликвию эту никто не найдет. Даже те, кто до тебя приходили и мне пальцы крутили… — Ширяев вздрогнул, вспомнив страшное, и перекрестился. — Я ее определил под надежную охрану домового, моего мирного незримого покровителя.

Константин не понял смысл сказанного, но постарался запомнить.

Хороший ты парень. — Ширяев прищурился, разглядывая Константина сквозь клубы табачного дыма. — Вдове Ангулеса помогаешь. Ангулес — наш, творческий человек и русский патриот, хоть и фамилия у него чудная… Вот что: приходи‑ка ты часика этак через два. Может быть, я тебе кое‑что и покажу, так и быть. А сейчас мне подумать надо.

Поняв, что разговор пока закончен, Константин встал и посмотрел на часы. Ширяев следил за ним с усмешкой.

Заходи, не бойся, — добавил он. — Я гостей не жду. А тебе всегда рад. И водки еще принеси, будь друг.

Вернувшись через пару часов, нагруженный пакетами с водкой и пивом, Константин обнаружил не то, что ожидал. Он был готов к тому, что художник упьется в дым. Константин был готов ждать, пока тот проспится и опохмелится. Но застать такое…

Дверь оказалась открыта. Осторожно, стараясь не звякнуть стеклом, Константин положил пакеты у входа, достал из кармана пистолет. И медленно прошел в мастерскую.

Там царил страшный разгром. Картины сорваны со стен, книги сброшены с полок, осколки бутылок и посуды хрустели под ногами. Не осталось ни одного предмета, который бы не был разбит, разорван или еще как‑то поврежден. Кто‑то что‑то искал, явно в спешке.

А где же хозяин?

Через весь пол, в сторону лестницы, круто спускавшейся в подвал, тянулся кровавый след.

До уха Константина донесся слабый булькающий звук. Звук шел из подвала. Сжимая пистолет, Константин осторожно приблизился. Поколебавшись, стал осторожно спускаться. Ступеньки отчаянно скрипели, и каждый скрип болью отзывался в голове Константина.

То, что он увидел внизу, ужаснуло его, человека, привыкшего видеть смерть в самых разных обличьях.

Несчастный Ширяев, зверски избитый, в одежде, пропитанной кровью, со связанными руками и ногами, склонился над верстаком. Здесь он обычно работал, когда занимался деревянной скульптурой. Но сейчас вместо дубового чурбака в тиски была зажата голова самого художника. Глаза Ширяева мучительно расширились и неподвижно смотрели в серый потолок. Рот приоткрыт, из него торчал полуоткушенный язык.

На ходу засовывая пистолет в карман, Константин бросился к Ширяеву. Двумя резкими поворотами рукоятки винта он раздвинул губки тисков, и тело художника соскользнуло на пол. Застоявшаяся кровь прилила к голове и выплеснулась через уши и рот. Константин понял, что Ширяев мертв.

Больше здесь делать нечего. Надо уносить ноги, пока не поздно.

Константин взбежал по лестнице и снова очутился в мастерской. Мысли смерчем носились в его голове. Он постарался успокоиться. И вспомнил слова Ширяева: «Я ее определил под надежную охрану домового, моего мирного незримого покровителя…»

«Домовой»? Константин заметался по мастерской.

Если Ширяев говорил о фигурке домового или рисунке домового, то Константин опоздал. Ничего подобного он не нашел. Но что‑то подсказывало, что «домовой» не покидал хозяина дома.

Константин остановился в центре комнаты. Его взгляд упал на книги, кучей сваленные на полу.

Пушкин, Пушкин, Пушкин… Один только Пушкин! Вероятно, Ширяев был большим поклонником поэта.

Интуиция и здесь не подвела Константина. Он вспомнил, что во время распития водки Ширяев держал руку на книге, лежавшей на столе, словно не хотел с ней расставаться. Это был толстый старый том…

После недолгих поисков книга нашлась в груде прочих. Константин положил ее на стол и лихорадочными движениями открыл оглавление. Надо торопиться. А вдруг неизвестные вернутся, чтобы еще раз обшарить помещение?

Так и есть! Вот оно! Стихотворение, посвященное «Домовому». Константен вспомнил, как в детстве дед читал ему:

Поместья мирного незримый покровитель,

Тебя молю, мой милый домовой,

Храни селенье, лес, и дикий садик мой,

И скромную семьи моей обитель!

Мгновенно пролистав книгу, Рокотов не нашел ничего между страниц. Тогда он поднял книгу и ощутил ее изрядный вес. Так не мог весить бумажный том с простой картонной обложкой. А если… Не отдавая себе отчета в том, что делает, Константин рванул на себя обложку. Показался угол чего‑то темного. Детектив потянул на себя, и в его руках оказалась тяжелая металлическая пластина, потемневшая от времени, с прозеленью. В пластине проделаны аккуратные прямоугольные отверстия. Есть!

Заслышав во дворе скрежет автомобильных тормозов, Константин сунул пластину за брючный ремень и бросился к лестнице, ведущей на чердак. Ему было знакомо это место. Тогда, под Новый год, он уединился здесь с одной весьма симпатичной особой…

Оказавшись на чердаке, Константин подбежал к окну, вышиб раму ногой и кубарем скатился по шатровой крыше, свалившись во двор детского сада, чья стена вплотную примыкала к стене домика Ширяева, на кучу песка, приготовленного для песочниц. Это смягчило падение.

При появлении Константина малыши, гулявшие во дворе, радостно закричали, а воспитательница испуганно взвизгнула. Не обращая на них внимания, Константин пересек двор и оказался на улице. Еще через несколько секунд такси уносило его прочь от мастерской погибшего, но не выдавшего свою тайну художника Ширяева.

Получив недостающее звено, Константин еще на шаг приблизился к разгадке тайны документов, хранившихся в черной папке с серебряным крестом. Казалось, именно сейчас, немедленно, надо мчаться к Людмиле. Вместе они сумеют прочитать зашифрованный текст рукописи.

Поразмыслив, Рокотов решил не торопить события. На эту мысль его натолкнуло одно простое предположение. Дело в том, что третий день подряд Людмила настаивала, чтобы он помог ей проникнуть в собственный дом, где убит ее муж. Людмила желала убедиться, что остались в неприкосновенности предметы, хранившиеся в домашнем сейфе. На предложение Константина доверить это дело ему лично, Людмила ответила, что он не сумеет справиться с замком, который могли открыть только Грегор и она сама.

Вероятно, в этом сейфе могло оказаться нечто, полностью раскрывающее тайну иконы. И тогда не придется мучиться с рукописью и заниматься поисками пропавшей карты.

Раздумывая, где бы оставить металлическую пластину, Константин пришел к простому выводу: ее надо спрятать там, где и без того много всякого металла. Он навестил собственный гараж и оставил пластину на полке, среди прочих железяк. А сам отправился к Людмиле, на квартиру тети Саломеи.

Как‑то очень просто вы согласились съездить ко мне домой! — с недоверием воскликнула Людмила. — До этого активно сопротивлялись, говорили, что это опасно. Неужели опасность миновала?

Опасность по–прежнему велика, — сказал Константин. — Но нам придется пойти на риск.

А вы не боитесь, что я могу при этом пострадать? — спросила женщина, глядя прямо в глаза Константину.

Я буду вас охранять, — просто ответил тот. — Это моя работа.

Неужели вы делаете это только из‑за денег? — тихо поинтересовалась Людмила.

Константину не понравилось, что разговор начал принимать такую форму: ему всегда претили разговоры о деньгах, когда речь шла о чести, достоинстве, профессионализме.

Ну, вы же сами говорили, что вам необходимо забрать документы, — спокойно пояснил Константин, — подтверждающие права наследования, да еще номера каких‑то счетов. Да и вообще проверить, все ли на месте. А вдруг мы найдем там дополнительные ключи к разгадке тайны иконы?

Все на месте, я уверена, — отмахнулась Людмила. Она вздохнула и произнесла, глядя мимо Константина: — Ладно уж, поехали. Надо дать вам шанс отработать гонорар.

Дом Ангулесов, после того как милиция провела там следственные мероприятия и убрала тела, был опечатан и находился под охраной. Обо всем позаботилась адвокатская контора «Падрезник и Крель», которые верой и правдой, как злые собаки, охраняли вверенное их заботам богатое имущество. Адвокаты–компаньоны постарались на славу: ни один предмет не исчез из дома Ангулесов. Адвокаты тщательно берегли свою репутацию. К тому же Ангулес заплатил им за несколько лет вперед, предчувствуя, вероятно, беду.

Добравшись до дома, Константин спрятал машину в придорожных кустах. Людмила показала, как можно проникнуть на участок, миновав ворота. В высоком решетчатом металлическом заборе была проделана специальная лазейка. Надо в определенном месте поднять решетку — и вы рядом с домом.

Двое охранников — молодой и пожилой — пили чай на кухне. Согласно расписанию, составленному для них суровыми адвокатами, один из них каждый час совершал обход дома снаружи, а другой — внутри. Судя по всему, они уже закончили обход и наслаждались мирной беседой. Людмила и Константин видели, как они склонились над столом.

Кроссворд решают, даю руку на отсечение, — прошептал Константин.

Вот и хорошо, — так же шепотом ответила Людмила. — Значит, мы сможем незаметно пробраться в дом. Ступайте за мной. — Она решительно двинулась вперед.

Подчиняясь Людмиле, Константин пошел по узенькой асфальтовой дорожке, что вилась вокруг дома.

И что? — шепотом спросил Константин.

Именно здесь мы прячем ключи от подвала, — так же тихо сообщила Людмила. — Только вот найду ли я их в темноте? У вас есть фонарик?

Есть. — Константин достал из нагрудного кармашка куртки крохотный фонарик размером с карандаш.

Фонарик дал неожиданно мощный луч света. Людмила опустилась на колени и пошарила под стеной.

Ага, нашла! — радостно сказала она.

Константин помог ей встать. Даже в темноте он заметил, что она покраснела, когда он ненароком прикоснулся к ее вздымавшейся груди.

Вот они. Сейчас открою. — Людмила привычно вставила ключ в замок.

Хозяйство в доме Ангулесов было поставлено хорошо. Двери подвала даже не скрипнули, хотя их открывали, вероятно, довольно давно.

Подсвечивайте мне фонариком, — шепотом приказала Людмила. — Здесь полно всякого барахла. Собиралась выбросить, да руки не доходили…

Константин споткнулся и едва не упал.

Да тише вы! — Людмила разозлилась. — Ввязались в это дело — ведите себя тихо. Не хватало еще, чтобы меня и вас упекли за решетку. Пойдемте к сейфу.

А где он?

В общем‑то, он везде.

Как это — «везде»? — не понял Константин.

Весь наш дом — это огромный сейф, на ходу объясняла Людмила, пробираясь между старыми

креслами, деревянными полками, плетеными корзинами. — Я вам все объясню.

Долго идти?

Устали? — В голосе Людмилы звучала ирония. — Не волнуйтесь, уже пришли. Отодвиньте вот этот шкаф.

Тяжелый… Отойдите, я попробую его сдвинуть.

В темноте подвала раздался смешок Людмилы:

— Все гораздо проще. Шкаф установлен на вращающемся диске. Видите этот выступ? Нажмите на него.

Константин подчинился. Шкаф действительно подался очень легко и отъехал в сторону, открыв глазам Константина и Людмилы глухую кирпичную стену. Константин недоуменно оглянулся.

А теперь я покажу вам фокус.

С этими словами Людмила рукавом куртки потерла кирпич, обнажив вмурованное в него круглое стеклышко. Затем приложила к стеклышку большой палец правой руки. Где‑то загудел мощный двигатель, и на глазах изумленного Рокотова изрядный кусок кирпичной стены плавно опустился вниз. Глазам Константина предстала металлическая дверь.

Ну, как вам это нравится? — не скрывая гордости, поинтересовалась Людмила. — Мое изобретение. Делали мастера из Голландии. Как вы себя чувствуете, глядя на это чудо?

Как Буратино перед картиной с нарисованным очагом, — пробормотал Константин.

Чудеса продолжались. Людмила подошла к металлической двери, нажала на незаметную кнопочку, и из двери, на уровне ее глаз, показались две трубочки с резиновыми кольцами, похожими на окуляры микроскопа. Людмила приблизила глаза к трубочкам и замерла. За дверью загудел мощный механизм.

«Сканирование радужной оболочки глаза», — догадался Константин.

Раздался звук, словно паровоз выпустил пар. Защита была снята. Людмила попыталась толкнуть дверь плечом. Дверь не поддалась.

Да помогите же! — рассердилась вдова. — Что вы стоите?

Константин опомнился и бросился на помощь.

Тяжелая дверь медленно повернулась, и глазам Константина открылось дивное зрелище.

Сравнительно небольшое помещение, хитроумно замаскированное в подвале, до самого потолка было забито ящиками и коробками. Вдоль стены выстроились стеллажи, на которых громоздились сотни картин: в рамах или свернутые в аккуратные рулоны. Помещение освещали галогеновые лампы, излучавшие мягкий свет. Здесь прохладно, но сухо.

Автономная система кондиционирования, — пояснила Людмила, проходя в комнату–сейф.

Она пропустила Константина, и двери автоматически закрылись. Раздался шорох, и Рокотов понял, что кирпичная стена вернулась на место, а шкаф занял свое прежнее положение. Теперь никто не смог бы догадаться, что в дом вернулась его хозяйка.

Для хранящихся здесь бесценных сокровищ это жизненно необходимо.

Так уж и бесценных? — усомнился Константин, озираясь. — Да, это живопись, картины, но,..

Вы, Константин, замечательный мастер сыска, вздохнула Людмила, — но ничего не смыслите в искусстве. Вот, взгляните.

Она указала на картину в роскошной багетовой раме. На картине был изображен старец в красной мантии, устало опустивший на колени книгу, из которой торчало множество закладок.

«Отдых сеньора Спарини», — с почтением произнесла Людмила. — Портрет кисти Тициана.

Вероятно, очень ценная вещь? — предположил Константин.

Людмила негодующе фыркнула.

Еще бы! Ее стоимость такова, что можно приобрести все дома в нашем элитном поселке со всем содержимым, включая личные сбережения местных богатеев. Аукционная стоимость картины составляет около восьмидесяти миллионов долларов.

Константин на секунду потерял дар речи. Он зажмурился и представил, сколько же может в сумме стоит все, что здесь находится. В его голове не укладывались такие громадные суммы.

Теперь вы поняли, что я не такая уж бедная вдова? — донесся до его ушей голос женщины.

Константин кивнул. Он как‑то по–особому смотрел на Людмилу. Ему показалось, что она отдаляется от него, их разделяет пропасть, преодолеть которую непросто. Из богатой вдовы Людмила стремительно превращалась в супербогатую.

«Теперь‑то она уж точно будет меня воспринимать только как наемного детектива», — с тоской думал Константин, сам не зная почему.

Не обращая внимания на Рокотова, Людмила бродила по подземелью, отодвигая ящики, просматривая содержимое коробок. Это продолжалось до тех пор, пока она не подошла к маленькому столику.

Людмила выдвинула ящик и вынула из него фотографию погибшего мужа в стандартной дешевой рамке, которую можно купить в киоске на любой станции метрополитена.

Константин молчал, стараясь дышать тише.

На глазах Людмилы блеснули слезы. Несколько слезинок упали на фотографию. Она попыталась рукавом куртки стереть слезы, но произошло нечто странное.

Темный экран находившегося здесь же монитора засветился, и на нем появилось лицо Грегора Ангулеса.

Как? Почему это произошло? Неужели от ее слез? Нет, вероятнее всего, сработал таймер, который включил монитор через несколько минут после того, как Людмила вошла в подземелье–сейф.

Дорогая Людмила, — начал Грегор. Он закашлялся, достал платок и вытер губы. Было заметно, что антиквар волнуется. — Если ты смотришь эту кассету, значит, меня уже нет в живых. Знай, что я тебя всегда любил. И в другой жизни ты остаешься для меня самой дорогой и желанной. Подробное письмо, очень личное послание для тебя, я оставил адвокатам. Они тебе его передадут. Также они вручат тебе бумаги на наследование всех ценностей, что находятся здесь, а также денег на моих зарубежных и российских счетах — то малое, что я могу оставить, чтобы ты чувствовала себя независимой в этом мире.

Ангулес на миг остановился, задумался.

Людмила всхлипнула.

Константин молчал.

И еще. — Голос Ангулеса окреп. — В коробке, за Тицианом, ты найдешь несколько видеокассет. Возьми одну. Ты ее сразу заметишь, она красного цвета. При первой возможности просмотри ее и найди способ сделать так, чтобы о ней узнало как можно больше людей. Прощай, любимая! Знай, что я никого, кроме тебя, не любил.

В голове Константина мелькнула мысль: «Ангулес словно предвидел, что его попытаются опорочить перед женой!»

Экран погас. Людмила молча плакала, вытирая лицо рукавом. Она не стеснялась Константина.

Рокотов подумал, что безутешной вдове не помешает смена обстановки.

Я думаю, что нам надо выбираться отсюда, да побыстрее, — предложил он. — Заберем кассету и посмотрим дома.

Мой дом — здесь! — сухо отрезала Людмила, к которой вернулось самообладание.

В вашем доме — чужие люди, — заметил Константин. — Неизвестно, что у них на уме.

Людмила пренебрежительно махнула рукой.

Вы опасаетесь этих двоих, что распивают чай на моей кухне? Да они не способны даже воробья камнем убить.

Ну это как сказать… Мы их совсем не знаем.

А нам ничто не помешает их узнать лучше, — сообщила Людмила. — Как вам вот этот сюрприз?

То, что продемонстрировала Людмила, Константин уже наблюдал в доме Молоканова. Так же, как и дом Людмилы Ангулес, дом Молоканова был нашпигован подслушивающей и подсматривающей аппаратурой.

Вот пульт, — Людмила подняла столешницу и поставила ее вертикально. — Под каждой кнопкой — наименование комнат. Что нам нужно? Кухня? Пожалуйста!

Лучше бы она не торопилась включать изображение. Мало того, что на экране монитора были видны мельчайшие детали помещения, так еще и изображение цветное, С ужасающими подробностями было видно, что один охранник сидит за столом, уронив голову на руки, а из его шеи торчит широкий поварской тесак для рубки костей.

Второго охранника, помоложе, не было видно целиком. Только в нижнем левом углу экрана торчали его ноги и кисть руки, плавающей в темной луже.

Внезапно через экран промелькнула человеческая фигура.

А вот и гости пожаловали, — спокойно произнес Константин. — Это уже по моей части. Оставайтесь здесь, а я ими займусь. Надо расчистить дорогу.

Как вы собираетесь это сделать? — Людмила была потрясающе спокойна: вероятно, на нее подействовало общение с покойным мужем.

Выпустите меня из этой клетки, а сами оставайтесь здесь, пока я не разберусь с «гостями».

Не самый лучший вариант, — промолвила Людмила. — Скажите, Константин, вы любите компьютерные игры?

Нет, — отрезал Константин, доставая пистолет и снимая его с предохранителя. — Моя секретарша Вероника большой спец по части компьютерных стрелялок.

Значит, у нас с ней много общего, — сообщила Людмила. — Спрячьте свой карманный пулемет обратно. Еще чего доброго случайно выстрелите и повредите мои картины. Вы представляете, во что мне влетит реставрация рисунков Леонардо да Винчи?

Что вы предлагаете? — нетерпеливо спросил Константин.

Сыграть в компьютерную игру «Черная вдова», — серьезно произнесла Людмила. — Видите, там у стены — два стула на колесиках? Один дайте мне, а на другой садитесь сами.

Усевшись за пульт, женщина выдвинула из‑под столешницы компьютерную клавиатуру и джойстик.

Приступим, Костик. — Она улыбнулась сама себе. — Разрешите мне вас так называть? После всего, что мы с вами пережили вместе, мне кажется, это вполне уместно?

Константин не успел ответить. Людмила застучала по клавишам, на экране монитора поочередно замелькали внутренние помещения дома Ангулесов, а также площадка перед дверями и даже воротами. Система действовала безотказно.

«Только вот для чего она и чему так радуется Людмила?» — подумал Рокотов.

Муж сам разработал систему, а мудрые программисты ее сделали и установили, — Людмила щелкала клавишами и одновременно говорила, не отводя глаз от экрана. — Смысл системы заключается в том, что весь дом становится огромным полем боя, если нагрянет воришка или кто похуже. Жаль, муж так и не воспользовался ею. Он просто не сумел сюда добраться. По дому расставлены хитро замаскированные ловушки. В обычной жизни мы бы просто сидели и ждали, пока негодяи приблизятся к ним. Тогда я бы включила ловушку, и… Но нам ждать некогда. Давайте‑ка для начала выясним, сколько их и чем они заняты.

Аккуратно просматривая одну комнату за другой, Константин и Людмила установили, что по дому бродят двое вооруженных типов. Свет они не включали, а у каждого на голове был укреплен портативный прибор ночного видения. Еще один бандит дежурил снаружи, у дверей. Их машины нигде не видно. Вероятно, они оставили ее за воротами, чтобы не привлекать внимание охраны.

По всему дому установлены динамики, — размышляла вслух Людмила. — Вот мы ими и воспользуемся.

Константин смотрел на нее и мысленно восхищался. Вдова была изумительно хороша в эти мгновения, когда обороняла собственный дом от врагов.

В данный момент один из пришельцев шел по коридору второго этажа, заглядывая подряд во все комнаты.

Людмила нагнулась к микрофону и тихо произнесла:

— Стой, дурень!

И, нажав пару клавиш, включила свет в коридоре.

Голос, внезапно прозвучавший в тишине дома, заставил мужчину замереть. Было видно, что ему не по себе. Он стоял и озирался по сторонам.

Людмила выждала мгновение, прежде чем взяться за джойстик и нажать кнопку.

В то же мгновение ожила картина — осенний пейзаж, висевший на стене, за спиной бандита. Вероятно, бандит услышал в ночной тишине сухой треск рвущегося холста. Бандит обернулся и разинул рот, собираясь крикнуть, но не успел. Ружейный ствол двенадцатого калибра, высунувшийся из картины, швырнул прямо ему в рот горсть горячей картечи.

Людмила и Константин не могли слышать звуки, только наблюдали за тем, что происходит.

Бандита отбросило назад. Выстрел припечатал его к стене. Он постоял секунду–другую и упал поперек коридора, уткнувшись в пол объективами инфракрасных очков. Задняя часть его головы отсутствовала, снесенная картечью. Голова едва держалась на остатках шейных позвонков и была неестественно вывернута.

Придется обои менять, — пожалела вслух Людмила. — Впрочем, я давно собиралась сменить интерьер. — Спокойно добавила она. — А картину вы не жалейте. Это средненькая копия, у нас таких несколько штук.

«Номер второй» уже мчался по лестнице на второй этаж. К тому моменту, как он появился в коридоре, Людмила успела выключить свет и убрать ружейный ствол обратно в стену.

Сжимая в руке огромный пистолет, «второй» приблизился к трупу. Бросив пару слов в рацию, висевшую у него на плече, он поднялся и поспешил обратно.

Однако хозяйка опасного дома не собиралась его так просто отпускать.

Стоило непрошеному гостю появиться около лестницы, как, повинуясь пальчикам Людмилы, ожило чучело огромного бурого медведя.

До этого медведь стоял, опустив лапы, слегка наклонившись вперед. Когда «второй» попытался пробежать мимо него, мишка поднял лапу, и человек наткнулся на нее. Мишка поднял вторую лапу. Человек оказался в железных объятиях.

Незваный гость выпустил пистолет из рук и открыл рот в беззвучном истошном крике. Косолапый поднял его в воздух. Человек отчаянно болтал ногами. Судя по искаженному мукой лицу, кости бандита трещали, а внутренние органы лопались и сминались, превращаясь в фарш.

Попытки выбраться длились недолго. Мишка сжал бандита так, что тот обмяк. Медведь снова опустил лапы, приняв обычную позу. Бандит рухнул на лестницу и покатился вниз по степеням, исчезнув с экрана.

Всю эту картину наблюдал «третий», влетевший в дом на крик. Он с суеверным ужасом уставился на медведя. Затем медленно попятился и стремительно выбежал из дома.

Дорога свободна, — сообщила Людмила. — Два ноль в нашу пользу.

Ловко это у вас получается! — восхитился Константин. — То‑то поломают головы те, кто будет здесь прибирать!

Тренировка, — скромно ответила Людмила. — Когда муж уезжал по делам, я частенько здесь сиживала, играла сама с собой, воображая, что дом набит преступниками. Вот и пригодилось. Жаль, что бандитов мало. Вы еще не видели летающую лепнину на потолке и колонны, которые сдвигаются и вращаются, давя людей, как асфальтовые катки.

Она закрыла столешницу, отключив пульт и тем самым подав Константину сигнал, что пора выбираться. Она уже успела связаться по мобильному с адвокатами, которые, казалось, никогда не спали, и приказала срочно поехать к ней домой и навести здесь порядок.

Как вы работаете! — ругала их Людмила. — Выйдешь из дома на минутку — и он уже полон трупов!

Думаю Падрезник и Крель теперь будут лично охранять мое имущество, — подумала вслух Людмила, закончив разговор. — Иначе зачем муж платил им такие деньги! Берите видеокассету, Костик, и — в путь!

Людмиле и Константину удалось незаметно покинуть дом и обойтись без лишних жертв.

Телевизионное ток–шоу «Контрреволюция» открыл неизменный ведущий — министр культуры Прыткой. Толстенький, во все стороны излучающий улыбки, он выкатился на середину полутемной студии, взмахнул микрофоном и радостно крикнул, обращаясь к зрителям, заполнившим студию:

— Дамы и господа! Сегодня наша программа обещает побить все рекорды популярности! Я специально не разглашал тему ток–шоу, чтобы помучить нашу уважаемую прессу. Если вы читали последние номера газет, то знаете: какие только предположения не выдвигали наши журналисты!

Прыткой перевел дух и вытер пот со лба. Было заметно, что и его самого взвинтила нервная обстановка, которую он сам же и нагнал.

Сейчас, через секунду, все сомнения развеются! Итак, разрешите представить вам гостя нашего ток- шоу «Контрреволюция»! Встречайте: миллиардер, филантроп, кандидат в Президенты России и просто замечательный человек — Арнольд Критский! Аплодисменты! — он сам зааплодировал, и его, довольно жидко, поддержала аудитория.

Зажегся свет, и на возвышении, окруженным морем цветов и разноцветных воздушных шаров, появился Арнольд Критский. Он сидел в глубоком кресле, с утомленным и задумчивым видом, как и подобает мудрецу, будущему отцу нации, призванному народом вести страну по пути прогресса и роста благосостояния.

Обернувшись к Арнольду, ведущий вновь захлопал в ладоши, и на этот раз вся студия, поддержанная оплаченными людьми, взорвалась аплодисментами. Критский благосклонно улыбнулся, и зал огласился криками восторга. Критский смотрел поверх голов собравшихся. Там, за спинами зрителей, мелькало бледное лицо секретаря Аркадия.

«Молодец, Аркашка, славно постарался! Народ подобрал горластый. Как стараются! Словно им не по сто, а по двести долларов заплатили», — с удовольствием отметил про себя Арнольд.

У него было праздничное настроение, которое не смогло испортить даже сообщение о гибели его людей в доме Ангулесов. Об этом рассказал единственный оставшийся в живых, да и того свезли в психбольницу, когда он начал болтать об ожившем чучеле медведя.

Командир охранников Критского, действительно, погиб при странных обстоятельствах: его нашли с переломанными костями и выдавленными кишками. Но этому должны найтись разумные объяснения. Критский не верил в мистику и оживление неодушевленных предметов. Все равно события в мертвом доме Ангулесов — недобрый знак.

«Торопиться надо, торопиться», — лихорадочно размышлял Арнольд.

Регистрация кандидатов в Президенты прошла успешно: Аркадий собрал для своего босса больше подписей, чем требовалось. Народ охотно ставил подписи под именем Критского, получая от ста рублей до пятидесяти долларов в зависимости от своего социально го положения.

Критскому надоел шум в студии, и он поднял руку. У него было всего десять минут: его с нетерпением ждали в Центризбиркоме, чтобы вручить карточку кандидата в Президенты.

Спасибо, спасибо, друзья мои! — Критский старался говорить медленно, с достоинством. — Спасибо всем, кто оказал мне доверие и отдаст за меня свой голос. Для меня большая честь стать вашим Президентом. С моей программой вы, в общем, знакомы. Вы знаете, что я не пожалею сил и средств на то, чтобы эту программу воплотить в жизнь. И я уже начал это делать!

Критский выдержал драматическую паузу и продолжил:

— Многие из вас знают, что на днях я побывал в Риме. — Зал притих, предвкушая сенсацию. — Я ездил туда, чтоб вызволить из многолетнего забвения священную реликвию нашего народа, чудотворную икону Софийской Божией Матери. — Он сделал многозначительную паузу.

Весь зал напрягся.

Критский снисходительно улыбнулся и закончил:

— Я не стану ее прятать от российского народа, Я привез ее для людей нашей страны, потому что вся моя жизнь и вся моя работа — для людей. Итак, смотрите чудотворная икона Софийской Божией Матери!

Свет погас, лишь одинокий луч прожектора прорезал студийную темноту. И в этом луче, сверкая во всем своем великолепии, на специально изготовленном к этому дню красивом постаменте, обтянутом красным бархатом, в студию вплыла икона.

Критский добился нужного эффекта. Зал вновь взорвался аплодисментами, бурными овациями. Люди вскакивали, обнимались и целовались, что‑то выкрикивали в экстазе, на их лицах искрились слезы счастья.

Критский довольно кивал, радостный Аркадий потирал руки: шоу удалось.

Ведущий Прыткой попытался установить порядок в студии. Это удалось сделать не сразу. Когда зрители притихли, утомленные взрывом эмоций, Прыткой открыл рот, собираясь что‑то сказать, но не успел. Он так и остался стоять с раскрытым ртом, глядя в сторону.

Средняя камера развернулась и показала директора телеканала, высокого полного мужчину, который вышел на середину студии, сопровождаемый седым гражданином благородной наружности. Те из зрителей, кто регулярно смотрели передачу «Из зала суда», тут же узнали адвоката Падрезника. Зал напрягся, ожидая скандала. Так и случилось.

Критский нахмурился и глазами поискал в толпе верного Аркадия. Намеренно или случайно, Аркадий словно сквозь землю провалился.

Директор канала подошел к Прыткому и что‑то прошептал ему на ухо. Было видно, как лицо Прыткого стало белее мела. Он замер между директором канала и Критским, испуганно посматривая то на одного, то на другого.

Затем, приняв решение, запинаясь, произнес в микрофон:

— В программе нашего ток–шоу произошли кое- какие изменения…

Что еще за изменения? — недовольно произнес Критский, посматривая на часы. — Не тяните время! Я — государственный человек!

Господин Падрезник, адвокат погибшего недавно Грегора Ангулеса, обратился к руководству телеканала с просьбой, — нерешительно произнес Прыткой, испуганно поглядывая на изменившееся лицо Критского. — Дирекция канала пошла навстречу просьбе адвоката. Мы покажем видеоматериал, имеющий непосредственное отношение к иконе, находящейся здесь, в студии.

Директор канала отвернулся от Критского и махнул рукой.

Пошла запись.

В тишине раздался слабый голос Критского, но ему тут же отключили микрофон.

На экранах телевизоров всей страны появился Грегор Ангулес. Он сидел за столом в своем кабинете, перед ним лежала папка с серебряным крестом.

Я не уверен, что доживу до завтрашнего утра, — медленно говорил Грегор. — Поэтому вынужден прибегнуть к столь экстравагантному способу донести до общественности важную новость…

В зале царила мертвая тишина, люди сдерживали дыхание, боясь пропустить хоть слово.

Вполне вероятно, что в ближайшем будущем или даже в то время, когда вы смотрите эту видеозапись, господин Арнольд Критский попытается ввезти или ввезет в Россию так называемую «чудотворную икону». Я уже утверждал ранее, что эта икона — не настоящая, подделка. И сегодня у меня есть неопровержимые доказательства.

Оператор догадался крупно показать лицо Критского, покрытое капельками пота. Его губы заметно дрожали, и сам он был какого‑то синюшного оттенка.

Многие искали истину, а оказалось, что истина находится в самой иконе, — произнес Ангулес.

Зал молчал, ожидая чуда.

Чтобы извлечь доказательства, надо лишь подойти к иконе…

Словно из‑под земли, рядом с иконой вырос адвокат Падрезник.

…немного поскоблить верхний правый торец иконы…

Лезвием заранее приготовленного швейцарского перочинного ножика адвокат принялся со скрипом возить по дереву. В разные стороны полетели кусочки краски и лака.

…обнажится круглая заглушка, на которую необходимо осторожно нажать….

Адвокат тут же нажал, и в его руке оказалась тоненькая стеклянная трубочка с прозрачным содержимым.

В студии происходило что‑то странное. Тут и там сами собой взрывались лампы, лопались воздушные шары, падали стойки софитов.

Но и с самой иконой творилась какая‑то чертовщина: изображение то бледнело, едва ли не пропадая совсем, то вспыхивало с новой силой, выделяя мельчайшие детали рисунка. Казалось, икона сопротивляется желанию людей узнать о ней правду.

…извлечь пробку и выплеснуть содержимое на икону…

Падрезник немедленно последовал словам Ангулеса, словно опасаясь, что кто‑то ему помешает.

По залу прокатился дружный вздох, тут же сменившийся криками, в которых смешались ужас, изумление, недоверие и первобытный страх.

На глазах присутствующих лик на иконе изменился. И глазам зрителей предстала не Богоматерь, а мерзкое существо, с крыльями и зверской ухмылкой.

Это видение длилось не более секунды и тут же исчезло. В полной тишине раздались последние слова Ангулеса:

— Рукой безвестного иконописца Матвея Ширяева, видимо, водил сам Господь. Или сам дьявол? Неизвестно… Матвей предчувствовал, что икону собираются похитить. Вот он и создал эту удивительную копию, снабдив верным средством, с помощью которого можно распознать подделку. Никому не ведом секрет этого состава. Неизвестно, как он оказался у самого Матвея. Долго хранилась тайна, но вышла наружу. Теперь никто не станет молиться нечистой силе…

Ангулес замолчал.

Изображение пропало.

Мы уже направили видеокассету в экспертный совет, — сообщил довольный директор канала.

Он улыбался, победоносно оглядывая присутствующих, притихших от происходившего на их глазах.

Еще бы! Не каждый день выпадает удача получить такую сенсацию! — Экспертиза иконы будет проведена, причем самая доскональная… Впрочем, господин Критский сам может признать свою покупку подделкой. Если захочет, разумеется…

Критский ничего не хотел. Он был раздавлен, уничтожен, смят в лепешку.

Никогда в жизни Арнольд не переживал такого позора и падения. Его жизнь подошла к концу в считанные мгновения. Неужели все было напрасно?

Критский встал и молча вышел, провожаемый презрительными взглядами.

Глава 15

ПОСЛЕДНИЙ ВЫСТРЕЛ

Был морозный солнечный день.

Людмила стояла у окна в квартире тети Саломеи и смотрела в окно на падающие снежинки. Снега в этом году выпало много, со двора в открытую форточку почти круглые сутки был слышен раздражающий скрежет широких дворницких лопат. Бригада узбеков работала на совесть, замерзая и едва не падая с ног, но снега во дворе не убывало.

Людмила подумала, что снег символичен: он закрывает чистым покрывалом грязь, обрушившуюся на нее, несчастную, за последние несколько недель. Черную полосу жизни сменила белая. Так и должно быть. Природа брала свое, стирая невзгоды и оставляя чистый белый лист, на котором можно вновь попытаться написать что‑то хорошее.

Мороз усилился, в комнату влетел студеный ветерок, и Людмила зябко поежилась, кутаясь в широкий плед веселого розового цвета. Несмотря на то что плед был шерстяной и бодрящего цвета, Людмила не ощущала тепла. Значит, причина была в другом. Женщина захлопнула форточку, вернулась в комнату и с ногами забралась в глубокое мягкое кресло.

Попытка разобраться в собственном настроении ничего не дала вдове.

Вроде бы все шло к финалу, причем — к удачному. Но ей приходилось по–прежнему прятаться от людей, отсиживаясь в этой огромной квартире, где вещи, запахи и даже звуки были чужими. Редкие визиты Константина и Джулии не добавляли вдове хорошего настроения, скорее расстраивали ее, потому что эти двое были единственным связующим звеном между нею и окружающим миром. А ей так хотелось покинуть замкнутое пространство и увидеть над головой синее небо, услышать пение птиц и шорох листвы… Да просто ощутить себя свободной!

Вместо этого приходилось питаться консервами и смотреть телевизор.

Людмила наизусть выучила содержание латиноамериканских сериалов, просмотрела все старые, еще советских времен, художественные фильмы и даже научилась различать по лицам российских политиков. Когда смотреть телевизор становилось невмоготу и от мелькания одних и тех же лиц на экране делалось тошно, Людмила подходила к книжным полкам и выбирала одну из книг в богатой библиотеке тети Саломеи.

Чего только здесь не было! Но, к большому разочарованию Людмилы, знавшей и ценившей классическую литературу, подавляющее большинство книг составляли женские романы, которые тетя Саломея собирала на протяжении многих лет.

Чтение вскоре наскучило Людмиле. Прочитав пару десятков книг «про любовь», она научилась заранее угадывать сюжет, и чтение превратилось в муку. Короче, жизнь казалась Людмиле ужасно тоскливой. Без мужа, без свободы, без любви. Точнее, любовь осталась только на книжных страницах, а хотелось бы встретить ее еще и в жизни.

От всех этих мыслей Людмиле стало совсем плохо. Она свернулась в клубочек, укрывшись пледом, и дрожала, перебирая в памяти события последних дней. Именно в этот момент раздался звонок. Вскочив с кресла, Людмила подбежала к двери и прильнула к дверному глазку.

Пришел Константин. Женщина обрадовалась, потому что дальнейшее пребывание в плохом настроении могло привести к тому, что она просто полезла бы в петлю.

Константин строго–настрого приказал ей держать дверь тщательно запертой. И вот теперь Людмила, высунув язык от усердия, старательно громыхала засовами и поворачивала ручки замков.

Константин пришел один, с очень серьезным выражением лица. У Людмилы вновь испортилось настроение. Неужели опять что‑то случилось? Нет, она больше не вынесет всей этой крови, ужасов, пустых и холодных домов, где в коридорах валяются изуродованные покойники.

Расположившись за столиком в гостиной, они пили кофе и обсуждали последние события. Людмиле показалось, что Константин о чем‑то умалчивает. Но она не торопила его. Он столько раз спасал ей жизнь, что имеет полное право на скрытность.

Итак, подведем некоторые итоги, — официальным тоном произнес Константин и тут же улыбнулся. — Извините, говорю, как на собрании…

А это и есть собрание! — живо откликнулась Людмила. — Мы с вами постоянно что‑то обсуждаем, совещаемся, планируем…. Разгадываем шарады и ребусы. А потом — шарим по сейфам в пустых домах, убиваем людей направо и налево, сталкиваемся с мистическими явлениями, которым нет объяснения… Короче, веселая у нас с вами жизнь, ничего не скажешь!

Константин задумался.

В вашем голосе я чувствую насмешку. — Он попытался успокоить собеседницу. — И еще мне кажется, что вы изрядно устали от всех этих происшествий…

Вы называете это «происшествия»? — бросила Людмила. — Происшествие — это когда каблук отлетел или петля на чулке спустилась. А наши с вами «происшествия» — на грани смертельного исхода.

Константин не успел успокоить ее: она не выдержала и всхлипнула:

— Мне страшно… Сколько еще это будет продолжаться? Сколько мне еще сидеть здесь, смотреть по телевизору нескончаемые сериалы про дона Педро и читать глупые книжки тети Саломеи?

Ну, недолго осталось… — начал было Константин, но его тут же перебили.

А вы пробовали питаться едой из холодильника месяц подряд? — иронически спросила Людмила. — Я научилась делать десять разных блюд из консервированных голубцов. — Казалось, она находилась почти на грани истерики. — А у меня, может быть, аллергия на мороженые продукты! Вы об этом подумали?

— Дорогая Людмила, я вас умоляю, — просительно сказал Константин, — потерпите еще немного.

И без свежего воздуха мне плохо! — капризничала вдова, искоса поглядывая на Константина.

Сумела ли она его растрогать? Кажется, да, судя по его расстроенному лицу.

Мне нужно увидеть деревья и облака! Не могу я сидеть взаперти, как заключенная!

Кстати, о заключенных, — Константин решил воспользоваться случайно брошенным Людмилой словом, чтобы изменить направление разговора. — Тот, кого вы поймали в медвежьи лапы, сумел‑таки выжить.

Да неужели?! — не поверила Людмила. — В медвежьем механизме стоят такие мощные пружины, что можно железнодорожный рельс согнуть. Не верится мне…

— Тем не менее это так. — Константин был рад, что сумел немного отвлечь вдову. — После того как вы вызвали адвокатов, они примчались и принялись собирать покойников по всему дому. Потом снова приехала милиция. Шуму было много.

Все эта икона… — Отмахнулась Людмила. — Кстати, что там с ней? Как развивались события после того, как мы наказали зазнайку Критского? Он очень плохо выглядел, покидая телестудию. Я сама видела, когда смотрела по телевизору программу «Контрреволюция»… Мне даже стало его жалко, этого Арнольда.

И зря, — сурово заметил Константин. — Он вас не жалел. Сколько своих людей угробил! И лишь для того, чтобы добраться до тайны иконы.

Думаю, решающим оказался голос моего покойного мужа, — задумчиво произнесла Людмила. — Голос с того света… Даже человек с более крепкими нервами от такого заболеет, а уж тип со слабой психикой, как этот Критский, может просто повредиться умом.

После того как мы покинули ваш дом, — продолжил Константин, — ваши адвокаты вместе с милицией обшарили весь особняк и прилегающий к нему участок. Ничего не нашли. Кроме тел двух охранников, одного непонятно как застреленного бандита и еще одного налетчика — с переломанными костями. Медики сказали, что по нему словно асфальтовый каток проехался! Здорово вы его!

Людмила скромно потупилась.

Не надо наезжать на тихую мирную женщину и забирать последнюю бижутерию, оставленную ей в наследство покойным мужем, — кокетливо сказала она.

Ему стало неудобно и он заерзал на стуле под ее веселым взглядом.

Тот, помятый медведем, сказал врачам, что побывал в лапах зверя. Сказал — и моментально отключился. Когда пришел в себя, его тут же свезли в дурдом, Там он начал буйствовать, свалился с койки и едва не помер, когда сломанное ребро проткнуло ему легкое. Кажется, он навсегда тронулся, неизлечим.

Надо бы послать ему фрукты, — предложила Людмила. — Все‑таки человек.,.

Этого, с позволения сказать, «человека» прислал лично господин Критский, — сообщил Константин.

Точно? — не поверила она.

Сомнений нет, — отрезал Константин. — Этот тип руководил специальным подразделением в личной службе безопасности Арнольда Критского. Он занимался темными делами босса. А другой, застреленный вашей хитрой картиной — профессиональный киллер из банды Малюты Сибирского, также работавший на Критского.

Значит, теперь господин неудавшийся кандидат в Президенты пойдет прямиком в тюрьму вместо Кремля? — предположила Людмила.

Константин вздохнул и отрицательно покачал головой.

К сожалению, нет. Потому что прямых доказательств его вины нет. Такие люди заранее просчитывают вариант возможного провала. Сейчас Критский все отрицает. Он утверждает, что давно уже уволил этих людей со своей службы «за профнепригодность». Чем они занимались после этого, он, Критский, понятия не имеет. Его личный секретарь Аркадий — хитрая бестия! — тут же изобрел версию, что бывшие помощнички Критского решили срубить денег «по–легкому», самостоятельно найти икону, а заодно — прибрать к рукам денежки покойного. Вот потому‑то, по словам Критского, они по собственной инициативе гонялись за вдовой, залезли в дом. А сам Критский в это время был занят важным делом — сочинял себе предвыборную программу. На каждый криминальный эпизод у него есть непробиваемое алиби: то он подарки вручает сиротам в детском доме, то посещает больницу для ветеранов.

Значит, опасность сохраняется? — напряженным голосом спросила Людмила.

Пока — да, — вынужден был признаться Константин.

Лицо Людмилы помрачнело.

Заметив это, он тут же поторопился добавить:

— Но это — ненадолго. Дело в отношении Критского не закрыто. Правда, улик недостаточно… Поэтому вам придется некоторое время побыть в укромном месте.

Так кого же мне сейчас следует опасаться? — плачущим голосом спросила Людмила. — Я все еще подозреваемая?

— Дело в том, — пояснил Константин, — что следственные органы разыскивают вас как важного свидетеля. Но в отсутствие прямого подозреваемого могут и вас сделать подозреваемой. Ваша невиновность доказана только косвенно. Все‑таки как ни крути — алиби у вас нет. Формально, следствие имеет право задержать вас. Это с одной стороны.

А с другой? — насторожилась Людмила.

А с другой — все тот же Критский, который теперь жаждет отмщения за свой провал и позор, — невесело сообщил Константин. — До меня дошли слухи, что он нанял маленькую армию, чтобы вас отыскать и…

И что? — спросила Людмила.

У наших олигархов это называется «подвести итог», — пояснил Константин.

Людмила мгновенно побледнела.

Константин поторопился ее успокоить:

— Но вы не волнуйтесь. Я всегда рядом. Со мной вы в безопасности.

Я буду в полной безопасности только тогда, — Людмила посмотрела Константину прямо в глаза, — когда Критский исчезнет с лица земли вместе со своими дурацкими планами стать «покровителем земли русской». Тоже мне иконоборец! Интересно, в какого бога он сам верует?

Вероятно, в Меркурия, бога торговли — предположил Константин.

Скорее — в самого Сатану, — бросила Людмила. — Кстати, что там с иконой?

Экспертиза уже назначена, — сказал Константин. — Ее будут проводить специалисты высочайшей квалификации, незаинтересованные лица. Говорят, что итог заранее известен. Я просто уверен, что икону, купленную Критским, признают искусной подделкой.

А как наука объясняет чертовщину, что творилась в телестудии во время ток–шоу «Контрреволюция»? — полюбопытствовала Людмила. — Еще мгновение — и на телевидение в «Останкино» ввалился бы сам Князь Тьмы вместе со всеми своими чертями!

Разумного объяснения этому нет, — медленно сказал Константин. — Кто‑то говорит, что имел место массовый гипноз, обман зрения, преломление лучей в свете телевизионных софитов. Другие утверждают, что в этой иконе находилась встроенная голограмма, которая была заметна только в том случае, если на нее вылить особый химический состав. Но это — самые простые объяснения. Да и откуда в средние века возьмутся голограммы? — он усмехнулся.

Но есть и другие гипотезы?

Еще какие! — развеселился Константин. — Одна теория насчет инопланетян чего стоит. Но это все — несерьезно. Про явление Сатаны я и не говорю. Многие об этом думают, а вслух сказать боятся. Ясно одно: иконописец Матвей Ширяев обладал секретом одушевления икон. Вероятно, он сам напрямую общался с нечистой силой, которая передала ему секрет «двуликого образа», как это называют в духовных кругах. Предвидя похищение иконы из монастыря, который находится рядом с Залуцком, Матвей изготовил копию иконы. Однако, будучи человеком творческим, он сотворил фактически второй подлинник! Только вот душу в него вложил другую, от нечистой силы.

А вызвать эту душу можно было только с помощью хитрого состава, хранившегося в самой иконе! — догадалась Людмила. — А поскольку никто об этом не знал, то на протяжении веков эту икону считали самой что ни на есть подлинной…

Ну да! Секрет Матвея Ширяева открыл ваш покойный муж, Грегор Ангулес. Он был настоящим специалистом.

Да, он душой чувствовал искусство… —задумчиво промолвила Людмила. — Муж сразу понял, что в этом деле многое неладно.

Когда Критский затеял грязную возню вокруг возвращения иконы в страну, это ускорило поиски, которыми занялся Грегор, — продолжил Константин. — Ваш муж обнаружил старинную рукопись, он сумел прочитать ее сам, без помощи металлической пластины, которую я получил от художника Ширяева, потомка иконописца Матвея. Жаль мужика. Погибнуть такой жуткой смертью…

Значит, — размышляла Людмила. — Грегор сумел прочитать рукопись…

Мне кажется, он прочитал только часть ее, — предположил Константин. — Ведь без таблички все- таки невозможно постичь смысл зашифрованных записей.

Но про икону он все выяснил, — настаивала Людмила. — Предчувствуя свою возможную гибель, оставил мне видеозапись с разоблачением подделки. Это был очень мудрый шаг. Одним ударом он снял покров тайны и сделал так, чтобы люди не молились изображению нечистой силы. И еще — удалил с политической сцены этого проходимца Критского, метившего в спасители отечества.

Да–а–а… С такой иконой, в которой вместо доброго начала таилась злая сила, неизвестно, каких бы дров наломал Арнольд на просторах нашей страны, — задумчиво подвел итог Константин.

Одно мне непонятно, — произнесла Людмила.

Что же?

Во–первых, где находится подлинная чудотворная икона. Во–вторых, какое отношение ко всему этому имеет карта, привезенная мужем из Лондона? Ведь карта, как я понимаю, — составная часть тайны. Сколько из‑за нее людей погибло! А мы так ничего о ней и не знаем.

* * *

Это говорит о том, что одной лишь загадкой иконы тайна не ограничивается, — сделал вывод Константин. — Нам надо заняться расшифровкой рукописи, используя найденную мной металлическую пластину. Вероятно, тогда мы сумеем отыскать следы чудотворной иконы Софийской Божией Матери.

А какой в этом смысл? — пожала плечами Людмила. — Все равно — карта у Критского…

Внезапно она вскочила. Ее лицо побледнело. Она поднесла к вискам дрожащие пальчики.

Боже мой! Об этом‑то я и не подумала!

Что случилось? — встревожился Константин. — Выпейте воды…

Людмила оттолкнула протянутый Константином стакан минералки.

Слушайте меня! Этот Критский — не такой уж дурак! Икона ему нужна была только для того, чтобы начать какое‑то другое, страшное дело. Главная тайна хранилась в рукописи и карте. Что за тайна — толком неизвестно ни ему, ни нам.

Рукопись у нас — поспешил успокоить вдову Константин, но это не помогло.

Зато карта осталась у Критского! — едва не закричала Людмила. — И это значит… Это значит, что он будет преследовать меня до тех пор, пока не получит эту самую рукопись. А получив ее, он меня тогда…

Людмила едва не плакала. Трудно было поверить, что несколько дней назад она со спокойной душой, не колеблясь, посредством компьютерной системы вышибла мозги одному бандиту и превратила другого в пирожок с мясным фаршем, отчего тот тронулся умом. Константин понял, что настала пора вмешаться. Решение родилось мгновенно.

У этой проблемы есть и другая сторона.

Людмила замерла, с надеждой посмотрев на Константина. Она нуждалась в словах поддержки.

Никто не мешает нам развернуть процесс на сто восемьдесят градусов, — ободряюще произнес Константин. — Никто не помешает нам заняться поисками карты, оставив господина Критского с носом и окончательно расстроив его планы.

Вдова задумалась, пощелкивая костяшками пальцев. Нервное напряжение постепенно отпускало ее.

Вы уверены в успехе? — наконец‑то произнесла она.

Ни секунды не медля, Константин ответил:

— Ну разумеется!

Людмила ожидала услышать именно такой ответ: она облегченно вздохнула.

А теперь я предлагаю отметить наш успех, — сказал Константин. — Критский повержен, хотя бы на время. В данный момент ему не до нас. Да и вас никто прямо не подозревает в убийстве собственного мужа. Думаю, адвокатская контора «Падрезник и Крель» сумеют в правильном направлении обработать органы правосудия и общественное мнение, включая газеты и телевидение. Одно только то, что вы передали им видеозапись предсмертного обращения Грегора Ангулеса, дорогого стоит. За такую сенсацию телеканал произведет вас в национальные героини. Вы станете нашей Жанной Д’Арк!

Ну это уж слишком, — скромно ответила Людмила, но при слове «отметить» лицо ее оживилось. — Что касается нашего маленького праздника, то у меня есть отличное предложение. Дело в том, что несколько лет назад Грегор, зная мое увлечение стендовой стрельбой и охотой, купил в районе Мещерских болот небольшой охотничий домик…

До Мещеры добрались быстро.

Из всех видов транспорта Константин остановил свой выбор на обычной электричке. Хотел было воспользоваться одним из своих автомобилей, но передумал. Он знал, что описание примет вдовы Ангулес все еще находится в базе данных Министерства внутренних дел. Следовательно, велика вероятность, что автомобиль остановят для проверки. Рисковать не хотелось, тем более что обстоятельства пока складывались удачно. Еще неделя–вторая — и подозрения с Людмилы снимут. И тогда все эти меры предосторожности будут не нужны. Хотя, кто знает…

К тому же путешествие обещало быть необременительным. Людмила сообщила Константину, что все необходимое в домике есть. А если чего‑то будет недоставать — так для этого имеется местный мужичок по имени Серафим.

Серафим — обитатель одного из ближних хуторов, живший бобылем, ранее трудившийся лесником в местном утином заказнике. С годами здоровье начало пошаливать, и Серафим с превеликой радостью откликнулся на предложение Грегора стать смотрителем небольшого охотничьего приюта на берегу живописного водоема — одного из многих в цепи Шатурских озер. В обязанности Серафима входило подготавливать встречу и доставку гостей в небольшой домик. На машине в те месте добраться было практически невозможно из‑за болотистой почвы, в которой вязли даже колеса мощных армейских джипов «Хаммер».

Серафим заботился о чистоте в домике и вокруг него, привозил необходимые припасы и помогал на охоте и рыбалке. Мужичок, не имевший своей семьи, относился к Грегору и Людмиле чуть ли не как к собственным детям.

Кроме четы Ангулесов, в домике никто никогда не появлялся. Это было их персональное семейное гнездышко, специально построенное для того, чтобы на время забыть о цивилизации и делах. Лишь однажды в домике побывали соседи Ангулесов по элитному подмосковному поселку. Да и те, вероятно, не запомнили дорогу в это укромное местечко.

Поэтому Людмила считала, что здесь они с Константином будут в полной безопасности.

В дорогу собрались быстро. Собственно, им собирать‑то было нечего. Константин принес дорожную сумку, в которую побросали кое–какую одежду и кое- что из еды в дорогу.

Он не хотел, чтобы Людмила попала на глаза тому, кому не следует ее видеть, и потому свел до минимума ее появление на людях. Остановив на улице машину армянина, «бомбившего» на московских улицах, детектив заставил его подъехать вплотную к дверям дома. Из подъезда выбежала Людмила и шмыгнула внутрь салона. На ней была черная вязаная шапочка, надвинутая на самые брови, и шарфик, который она подняла так высоко, что едва были видны ее испуганные глаза.

По совету Константина, каждый раз, когда машина останавливалась на светофоре, Людмила опускала голову.

До вокзала добрались, как и рассчитывал Константин, когда от платформы отходила электричка в сторону города Мурома. Это был новый поезд, со сдвоенными сиденьями, как в самолете.

Константин усадил Людмилу рядом с окном, в которое она и уставилась. Так и просидела всю дорогу, каждый раз вздрагивая, когда мимо проходили разносчики прохладительных напитков.

В Муроме все прошло как нельзя удачно. Константин быстро сговорился с местным водителем, чтобы тот на своем УАЗе довез их до дальних хуторов. Дорога была изрядно запорошена, и водила наотрез отказался ехать дальше даже за дополнительные деньги. Пришлось Людмиле и Константину покинуть машину и пробиваться по глубокому снегу до самого хутора. На это ушел почти час.

Серафим, как всегда, коротал время в одиночестве, размышляя: выпить самогонки или пойти дров нарубить. На хуторе зимой других развлечений не было. Поэтому Серафим до слез обрадовался, увидев в окно двух путников, пробиравшихся к его жилищу. Он бросился навстречу дорогим хозяевам, по пояс проваливаясь в снег.

Когда они оказались в избе, Серафим был несказанно удивлен, увидев вместо Грегора неизвестного человека. Избегая подробностей, Людмила поведала Серафиму, что мужа больше нет. Серафим подумал, сходил за бутылкой и тут же предложил помянуть «раба божьего Григория».

Крепкий напиток домашней выгонки оказался как нельзя кстати для замерзших путников.

Предложение Серафима задержаться и перекусить путники отвергли. Константину не терпелось побыстрее оказаться в безопасном месте для Людмилы. Серафим не возражал. Накинув тулуп, он побежал в конюшню. Через десять минут вернулся и сообщил, что сани готовы.

Это были самые настоящие деревенские сани: широкие, устланные соломой, удобные. В сани запряжен огромный гривастый конь, беспрестанно фыркавший на морозном воздухе и бивший копытом по утоптанному снегу. Расположившись в санях, тронулись в путь.

Дорога заняла не меньше часа: сначала по полю, затем по лесу — между высоченных лип и осин. Конь, застоявшийся в сарае, по глубокому снегу тащил за собой тяжеленные сани и троих седоков. Снег был очень глубок. Константин мысленно порадовался этому обстоятельству: верная гарантия, что никто не сунется в эти дикие места.

Путники не заметили, как оказались на берегу озера, у дверей небольшого деревянного дома. Константин слез с саней, помог Людмиле встать на ноги.

— Спасибо тебе, Серафим! — восхищенно произнесла Людмила. — Нет, вы только посмотрите, Константин, как здесь здорово!

Серафим радостно улыбался, пристраивая коня и сани около коновязи. Мужичок честно отрабатывал деньги, которые платил ему Грегор. Вокруг домика снег был расчищен. Под навесом аккуратно сложены дрова, их хватило бы на целую зиму. Тропинка, ведущая к маленькому колодцу, — и та аккуратно пробита в глубоком снегу.

Пока Серафим возился с санями, Константин и Людмила направились к дому.

Константин толкнул дверь и вошел первым. И тут же, отшатнувшись, потянулся за пистолетом в подплечной кобуре.

Спиной к Константину около окна, выходившего на озеро, стоял человек и задумчиво любовался озерным пейзажем. Заслышав шум, человек обернулся. Константин не смог удержаться от изумленного восклицания.

Это был Савелий.

За спиной Константина громко охнула Людмила.

Опасности нет, — негромко произнес Константин. — Это мой друг. Знакомьтесь, Савелий.

Здравствуйте, Людмила, — улыбнувшись одними уголками рта, произнес Савелий. — Извините меня, если доставил вам пару неприятных мгновений.

Как вы сюда добрались? — изумилась Людмила. — На дороге нет никаких следов…

Следы были, просто вы их не заметили, — спокойно ответил Савелий. — Или решили, что это — не следы человека.

Мы давно не виделись. — Константин не знал, с чего начать, а сказать хотелось многое, но он не знал, с чего начать. — Где ты был?

Честно говоря, я и сам не знаю, где я был, — все так же, улыбаясь, ответил Савелий. — Наверное, везде и нигде. Это долгий разговор. У нас еще будет время поговорить.

Когда? Сейчас?

Только не сейчас, — со всей серьезностью ответил Савелий. — У нас есть дела. Прежде чем вы с Людмилой приступите к полноценному отдыху, надо бы позаботиться о том, чтобы вам не мешали.

Как? — вскинулся Константин. — Люди Арнольда и сюда добрались?

Савелий кивнул и мрачно продолжил:

— Соседи Людмилы разболтали журналистам, что хорошо знакомы с супругами Ангулес и однажды посетили их охотничий домик…

— И что?

А то, что сейчас эти соседи — муж и жена — лежат на железных столах в морге, и патологоанатом пытается собрать их из кусочков. Кто‑то славно постарался, чтобы вытянуть из них сведения о дороге к этому уютному домику.

Так ведь они и не помнили ничего! — Людмила была белее мела. — Мы ночью сюда приезжали…

У начальника личной безопасности господина Критского есть специалисты, которые заставят вспомнить все, — невесело произнес Савелий. — Ладно, поступим так. У нас есть еще минут двадцать до появления непрошеных гостей.

Откуда вы это знаете? — с недоверием поинтересовалась Людмила.

Он знает, — заверил вдову Константин.

Вы, Людмила, оставайтесь здесь, — излагал свой план Савелий. — Сейчас придет ваш человек, Серафим. Он в курсе, я с ним уже говорил. Надежный мужчина, такие сейчас встречаются все реже… Он привез в санях под сеном несколько охотничьих карабинов и патроны.

К чему такая скрытность?

Вас «вели» от самой вокзальной площади в Муроме, — сказал Савелий. — Водитель УАЗа специально высадил вас, не доезжая до хутора, чтобы у преследователей было время добраться, пока вы пробивались к хутору. За вашим отъездом из хутора следили. Пусть думают, что вы приехали с голыми руками.

Вас никто не заметил? — с опаской спросила Людмила.

За это можете быть спокойны, — сказал Савелий. — Я нахожусь здесь уже второй день.

Но откуда вы могли знать, что мы будем здесь? — изумленно спросила Людмила.

Не задавайте мне вопросы, на которые у меня сейчас нет ответов, — отрезал Савелий. — Займемся делом. Вы, Людмила, останетесь в доме, возьмете карабин. Это окно — идеальная бойница. У вас, кажется, спортивный разряд по стрельбе. Вот и стреляйте в каждого, кто попытается приблизиться к дому со стороны озера. Лед толстый, людей выдержит. Идеальное место для атаки.

А что делать мне? — спросил Константин.

— Для тебя особое дело, — нахмурился Савелий. — Людмила, вы все поняли?

В дом вошел Серафим, неся в охапке, как дрова, несколько охотничьих карабинов с оптическими прицелами.

При виде оружия Людмила уверенно заявила:

— За меня не беспокойтесь, мужчины. Поступайте, как считаете нужным. Я за себя постою.

Савелий бросил восхищенный взгляд на смелую женщину и ткнул Константина локтем в бок. Но сосредоточенному Константину было не до проявления чувств. Они вышли, обогнули дом, поднялись по склону прибрежной террасы. Глазам открылась дивная картина: озеро, обрывистые берега, кругом — лес. И дальше — огромное белое пространство, поле без конца и края.

Вот она — главная опасность, — произнес Савелий. — Отсюда они, голубчики, и попрут, чисто как по Бородинскому полю.

Ты уверен? — недоверчиво спросил Константин. — По такому‑то снегу! Здесь его по шею! И лось не пройдет!

Сохатый, допустим, не пройдет, — согласился Савелий, — а снегоход — запросто! Посмотри: вдоль берега тянется обрыв, который уступами спускается к озеру. Лучше всего, если ты отойдешь подальше от дома. Снегоходы сюда сразу не подберутся. Они будут вынуждены двигаться по краю обрыва по одному. Сам подумай, как будешь их «снимать».

— Сниму, за меня не беспокойся, — обнадежил друга Константин. — А что будешь делать ты?

Савелий махнул рукой, указывая направление.

— Я займу позицию по другую сторону дома. Там озеро отделено от поля густым кустарником, поэтому оттуда никто не подберется. А вот по льду подберутся наверняка, берег там отлогий. Ну что? Разошлись?

Мы так и не поговорили, — медленно произнес Константин, вглядываясь в до боли знакомое лицо Савелия. — Ты здорово изменился. Но есть вещи, которые изменить нельзя.

Например, память, — задумчиво сказал Савелий. — Нам с тобой есть что вспомнить, но не сейчас.

Ты все знаешь об Ангулесе? — спросил Константин. — Последнее время я занимался делом его жены…

Занялся бы заодно и телом — усмехнулся Савелий. — Интригующая женщина эта Людмила…

Она в большой опасности, — заметил Константин. — Ты сможешь ей помочь?

Разумеется. И даже подготовил для нее уединенное местечко. Далеко–далеко. Там тоже есть озеро и домик. Можно переждать лихие времена.

Я прочитал рукопись… — начал было Константин, но Савелий прервал его.

Мне это известно. Мне даже больше известно: в рукописи сказано, что икона находится где‑то на севере России.

Постоянно нам кто‑нибудь, да мешает, — вздохнул Константин. — Почему так получается?

Силы Зла не дремлют, — серьезно произнес Савелий. — И это не для красного словца. Мы с тобой обречены противостоять силам Зла. Это — наш с тобой крест. — Савелий со вздохом раскинул руки в стороны. — Дай‑ка обнять тебя, верный друг.

Они обнялись и так постояли несколько мгновений.

— Когда все закончится, не ищи меня, — произнес Савелий, глядя в сторону. — Я уйду так же, как пришел.

И с этими словами Савелий развернулся и пошел к дому.

Константин смотрел на удаляющуюся фигуру и пытался перебороть растущее желание броситься вслед. Догнать и говорить, говорить, говорить… Нет, этого делать нельзя. Еще будет время на разговоры, а сейчас…

Он извлек тяжелую пятнадцатизарядную «Беретту», проверил, на месте ли две запасные обоймы. Установил режим автоматического огня, когда из ствола вылетают по три пули подряд. И тут до его ушей донеслось тихое комариное жужжание.

Жужжание шло откуда‑то сверху. Константин посмотрел на заснеженный обрыв. Там, за краем обрыва, начиналось необъятное белое поле. Взбираться наверх не тянуло, и это заняло бы слишком много времени. Нет, он будет ждать здесь, внизу.

Жужжание приближалось. Можно различить в этом жужжании отдельные тона. Жужжало не одно «насекомое», а маленький рой. Константин снял пистолет с предохранителя и встал спиной к берегу, сжимая тяжелое оружие руками. Но тут его слух уловил еще звук, как будто колотили палкой по забору. Константин хорошо знал этот звук, и у него мороз по коже пробежал. Только этого еще не хватало!

Константин обернулся и застал тот момент, когда над лесом, подходившим к самому берегу озера, поднялся большой вертолет, выкрашенный в грязно–зеленый цвет. Вертолет завис, затем развернулся и ушел в сторону.

Константин отлично знал этот маневр.

Вертолет вновь появился с противоположной стороны озера, но на этот раз на высоте всего нескольких метров над озером. С борта вертолета спрыгнули несколько человек, и тут же пропали из виду. Люди были в белых маскхалатах и промелькнули лишь на мгновение на фоне вертолетного борта. Оказавшись на льду, они словно растворились в снежной белизне.

Сколько же их было? Пять? Шесть? И что будет с Людмилой?

Появление гостей отвлекло его от посторонних мыслей. На краю обрыва высоко над головой Константина показались три снегохода, выкрашенные в светлые тона. На каждом сидели по два человека в теплых куртках. Водитель держался за руль, а пассажир сжимал в руках автомат. Ребята подготовились солидно и намерены были идти до конца.

Константин понял, что ему придется туго, если он сам не проявит инициативу. Иначе снегоходы проскочат мимо и доберутся до дома.

Ни секунды не раздумывая, Константин поднял «Беретту». Короткая очередь разорвала морозный воздух и привлекла внимание экипажей снегоходов.

Парни разом загалдели и принялись тыкать руками вниз. Константин не прятался. Пусть видят.

Водитель первого снегохода повернул руль в сторону обрыва, размышляя: так ли крут спуск, и можно ли по нему спуститься? Этого мгновения замешательства для Константина было достаточно, чтобы прицелиться и выстрелить. Расчет оказался верным. Три пули со стальными сердечниками угодили в правый бок и плечо пассажира первого снегохода именно в тот момент, когда водитель решил начать спуск.

Пассажир с воплем выронил автомат и инстинктивно схватился за плечи водителя. От неожиданности тот рванул руль на себя. Снегоход потерял равновесие, тяжело повис над обрывом. Секунда, еще одна — и снегоход, переворачиваясь, полетел вниз.

Тяжелая машина скатывалась, увлекая за собой небольшую снежную лавину, пока не достигла основания обрыва. Оба — водитель и пассажир — остались под аппаратом весом в шестьсот килограммов: раздавленные, вмятые в снег, без признаков жизни.

Теперь главное — выиграть время. Константин побежал по дорожке вдоль берега.

Второй снегоход, тяжело подпрыгивая, несся вдоль края обрыва, рискуя сорваться вниз. Пассажир перебросил автомат направо, изготовившись для стрельбы на ходу.

Задыхаясь, ощущая резкий сладковатый вкус морозного воздуха, который переполнял легкие, Константин тем не менее заметил движение пассажира снегохода. Если не придержать его прыть — он разрежет Константина очередями на лоскуты!

Водитель второго снегохода явно был спортсменом и притом неплохим. Когда он увидел, что прямо перед ним обрыв становится слегка скошенным, образуя что- то вроде трамплина в сторону озера, то решил, что это — идеальное место срезать путь.

Та же мысль пришла в голову и Константину. Он обернулся и увидел, что снегоход взмыл в воздух и медленно, страшно медленно плывет в воздухе.

Константин упал на спину и стрелял, скользя по обрыву вниз, к озеру. Он держал пистолет двумя руками, снег летел ему в глаза, но он старался попасть в самое уязвимое место машины. И ему удалось! Две очереди из «Беретты» перебили кости голени водителя и угодили прямо в топливный бак.

Страшный крик водителя смешался с гулом пламени. Еще мгновение — и вся машина, объятая языками пламени, врезалась в снег.

Константин перекатился и закрыл голову руками. Раздался взрыв. Во все стороны полетели металлические останки снегохода и обугленные части тел экипажа.

Константин поднял голову, потряс ею, пытаясь избавиться от ощущения, похожего на легкую контузию. Рано было успокаиваться и принимать снежные ванны. Оставался еще один снегоход. Константин перевернулся как раз вовремя, чтоб увидеть, как водитель последнего снегохода подал машину вперед, и не направился к дому. Жажда мести оказалась сильнее приказа. Он аккуратно спустил машину по отлогому обрыву и направился прямо на Константина, с намерением разрезать его на части металлическими полозьями, вдавить останки в снег всей тяжестью гусеничной машины.

У Рокотова не оставалось времени на раздумья. Нападать некогда — он все равно не успел бы поднять пистолет. Оставалось одно — спасаться.

С этой мыслью Константин скатился с откоса в озеро. На его удачу берег начинался не сразу под откосом. Здесь, на высоте нескольких метров, торчали ветки ивового кустарника, достаточно крепкие, чтобы выдержать вес человека. Константин схватился за гибкие стебли ивняка и повис над обрывом, молясь о том, чтобы ивняк выдержал.

Водитель снегохода был не готов к такому повороту событий и не сумел остановить разогнавшийся снегоход. На полной скорости он взлетел над обрывом, пролетел над Константином и тяжело рухнул в озеро. Проломив толстый лед, снегоход медленно погрузился в черную воду.

Водитель и пассажир не сразу пошли ко дну. Задыхаясь, глотая студеную воду, парни хватались за лед, друг за друга в поисках последней поры. Ледяная крошка сковывала движения. Резкие крики тонущих больно ударили по слуху Константина.

В его планы не входило оказывать помощь утопающим. Самому бы не свалиться в воду! Крики тонущих становились все слабее. Когда Константин взобрался на край обрыва, хватаясь за стебли ивняка, крики совсем смолкли. Оглянувшись, Рокотов увидел широкую полынью, покрытую ледяной шугой. Поверхность воды буквально на глазах схватывалась льдом. Ни снегохода, ни людей не видно.

Константин встал, покачиваясь от напряжения. Под откосом догорал второй снегоход. Поняв, что больше здесь делать нечего, Константин, спотыкаясь и тяжело дыша, побрел в сторону охотничьего домика.

Оставшись одна, Людмила зарядила карабин и устроилась у окна. Ей было страшно находиться в доме одной. Серафим спрятался в погребе, да и толку от него сегодня мало. Людмила не знала, откуда поджидать опасность. Когда справа раздались взрывы и стрельба, она вздрогнула, хотела выбежать, но не решилась. Ей приказано держать оборону именно здесь. Значит, из дома — ни шагу.

Когда появился вертолет, Людмила сначала даже не поняла, в чем дело. Чтобы разрешить все сомнения, она отступила на шаг от окна, зажмурилась и ударом приклада выбила заиндевевшее стекло. В дом ворвался морозный воздух, Людмила вздрогнула от холода. Ее внимание привлек источник шума — большой вертолет, совершавший непонятные маневры над лесом, с противоположной стороны озера. Людмила схватила бинокль и увидела, как вертолет высадил маленький десант, а затем, тяжело заваливаясь налево, едва не задевая верхушки деревьев, скрылся за лесом.

Их было шестеро, и все — в белом. Даже оружие завернули в белую ткань. Оказавшись на снегу, они пропали из виду. Впрочем, с такого расстояния Людмила едва ли смогла бы «снять» хотя бы одного, когда они покидали вертолет.

Оставалось только ждать. Людмила сжала зубы, стараясь сдержать дрожь. Она не знала, от чего дрожит — от холода или нервного возбуждения. Чтобы согреться, женщина надвинула на лоб пушистый капюшон теплой пуховой куртки. Самое неприятное, что пришлось снять варежки: указательный палец не пролезал в защитную скобу и не мог добраться до спускового крючка. Холодный металл обжигал кожу, но приходилось терпеть.

Первого она свалила, ибо тот сам совершил большую глупость. Когда ему понадобилось связаться с кем- то по рации, он, вместо того чтобы отвернуться, как этого требует устав зимнего боя, извлек рацию из кармана и поднес к уху, не прерывая движения. Черный прямоугольник рации был отлично виден на белом фоне.

Людмила отложила бинокль, взяла в руки карабин и прильнула глазом к оптическому прицелу. Когда в перекрестии прицела появилась черная рация, Людмила взяла чуть левее.

Звук выстрела гулко пронесся над пустынным озером. Людмила бросила карабин и схватила бинокль. Вот он, лежит, раскинув руки, левая все еще сжимает предательскую рацию. Мертвые глаза смотрят в небо, а на лицо падает снег.

Его «братья по оружию» даже не остановились, упорно продвигаясь вперед.

Людмила не раз видела смерть за последние недели и уже сама отправила пару человек на тот свет. Ей захотелось плакать, но, вспомнив о мертвом муже, она собралась и вновь взялась за бинокль. Это дело ее даже увлекло. Чувство мести — одно из самых сильных! Людмила придумала легенду: охота! Перед ней дичь, а она из своего дома ведете прицельную пулевую стрельбу, как на зимней спартакиаде.

Второй попался на собственной непредусмотрительности. У него развязался маскхалат на правой ноге. Ветер задрал белую штанину, обнажив высокий черный ботинок с меховой опушкой. Вместо того чтобы упасть, парень автоматически, как на городской улице, нагнулся, чтобы завязать шнурок.

Пуля вошла ему прямо в темя, угодив в мозг. Смерть была мгновенной. Со стороны казалось, что парень просто поскользнулся. Он упал и больше не поднимался. В бинокль Людмила видела пятно алой крови, расплывшееся на снегу. От этой страшной картины на нее на некоторое время словно столбняк напал.

Оставшиеся четверо разделились на две группы. Они уже не брели по снегу, сгибаясь под порывами пронизывающего ветра, а двигались перебежками, прикрывая друг друга автоматным огнем, по всем правилам боя на открытой местности.

Дом Ангулесов был поставлен так, что со стороны озера практически не проглядывался. Его можно было увидеть, только подойдя вплотную. Поэтому автоматчики вели огонь наугад. Несколько пуль угодили в дом и попали даже в окно. Одна из пуль разбила чудесную гжельскую вазочку из сервиза, подаренного Людмиле мужем на годовщину свадьбы.

Людмила сидела в углу, сжавшись в комок и закрыв голову руками. Ей стало по–настоящему страшно. Она не видела, как со стороны озера к дому приблизились двое автоматчиков, подбадривая друг друга стрельбой и криками.

Они подбежали к валунам, сваленным на берегу. Когда‑то эти валуны сюда с трудом доставил Серафим, чтобы укрепить берег.

Здесь автоматчики были вынуждены прекратить стрельбу. Они карабкались по валунам, скользили, помогая друг другу, и упорно продвигались наверх, к деревянной лестнице. Еще шаг–другой, и они ворвутся в дом!

Но в этот миг перед ними появился Константин: мокрый от пота, выдохшийся после бега и злой как черт. Ни секунды не размышляя, он бросился на парней, широко разведя руки. Парни угодили в его объятия, не успев вскинуть автоматы. Все трое полетели вниз, разбивая локти, колени и лбы о валуны, после чего вывалились на лед. Лед не выдержал удара тяжелых тел и проломился. Все трое оказались в воде по пояс.

Один из автоматчиков первым пришел в себя и попытался поднять оружие, которое каким‑то чудом еще держал в руке.

Константин не дал ему сделать ни выстрела. Верная «Беретта» ни на секунду не покинула его ладонь. Короткая очередь из трех пуль пробила грудную клетку нападавшего и отбросила его назад.

Боевик тяжело рухнул спиной на лед и остался лежать, наполовину уйдя под воду. Кровь смешалась с черной водой и тут же обратилась в лед.

Но и Константин не удержался на ногах, поскользнулся и упал спиной на берег. Ноги оставались в воде. Он не забыл о втором автоматчике, который стоял без оружия, тяжело дыша. Константин поднял пистолет, целясь в голову нападавшего, нажал на спусковой крючок. Парень зажмурил глаза, ожидая неминуемой смерти. Но раздался лишь сухой щелчок. Обойма была пуста.

Парень тут же опустил правую руку в воду, а когда поднял, в ней сверкал нож с узким лезвием. Вероятно, он вытащил его из ножен, которые крепились на ноге, по–морпеховски.

Константин чувствовал, что у него отнимаются ноги от зверского холода.

Парень приближался, скаля зубы и сплевывая кровью в черную воду. Казалось, ему мороз и лед — нипочем. Вот он занес руку для удара. Настал черед Константина закрыть глаза. Теряя сознание от холода и перенапряжения, он ощутил резкий удар.

* * *

За несколько минут до этого в трех десятках метров от домика произошло событие, свидетелем которого были трое. Но двое уже никогда не расскажут, а один — просто не захочет рассказывать.

Двое автоматчиков приблизились к самому удобному месту, где берег отлого спускался к самой воде. Держа оружие на изготовку, парни шли, идя в полный рост, осторожно проверяя ногой лед, прежде чем сделать следующий шаг. Вот они уже в пяти–шести метрах от берега.

Эй, братва, здесь рыба есть?

Голос, задавший этот неуместный вопрос, прозвучал лениво, словно рыбак давно сидит с удочкой, а клева все нет.

Не задумываясь ни на секунду, парни отрыли беспорядочный огонь по берегу, кроша очередями кустарник и выбивая искры из прибрежных камней. Отстрелявшись, прислушались. Ни звука. Приободрившись, они двинулись вперед.

Привет любителям подледного лова!

Раздался в тишине все тот же ироничный голос.

И тут же произошло нечто необъяснимое с точки зрения науки и здравого смысла.

Со стороны берега, прямо от ног неподвижно стоявшего человека, по льду побежали многочисленные трещины. Они ширились, обнажая черную воду.

Парни замерли, широко расставив ноги, стараясь не дышать и не шелохнуться. Лед грозно трещал, треск усиливался.

Внезапно направление трещин изменилось! Две трещины пробежали как раз между широко расставленными ногами нападавших. Не успели парни опомниться, как трещины разошлись еще шире, и через секунду оба автоматчика барахтались в воде.

Савелий пристально смотрел на лед, который крошился под его взглядом.

Тяжелая амуниция и оружие тянули бойцов на дно. В том месте озеро было глубоким. В какой‑то момент, когда оба погрузились под воду, края полыньи сошлись, и поверхность озера вновь оказалась скованной льдом, как и прежде.

Савелий стоял на берегу и наблюдал за искаженными лицами парней, бледными пятнами мелькавшими подо льдом. Парни молотили изнутри кулаками, пытаясь пробиться сквозь ледяную броню, разевали рты в немом крике, захлебывались. Савелий не захотел наблюдать агонию до конца, вздохнул и медленно побрел по берегу, удаляясь в сторону дорожки, ведущей в поле.

Прошло несколько минут, и снег вновь покрыл лед, спрятав под ним два прилипших снизу человеческих лица…

Константин пришел в себя и увидел, то находится в доме. Жарко полыхал огонь в камине.

Людмила сидела рядом с широкой деревянной кроватью, на которой раскинулся Константин, и растирала его полу обмороженные ноги дорогим французским коньяком.

По дому носился Серафим, который покинул подвал и теперь хлопотал, собирая на стол немудреную еду: копченую рыбу, соленья, ржаной хлеб.

В домике царил полный порядок. Разбитое окно плотно заколочено досками.

Что случилось? — разлепив губы, прошептал Константин.

Успокойся, милый, — склонилась над ним Людмила. — Все позади…

Я уже на том свете? — Константин еще пытался шутить.

Был бы на том, если бы не хозяйка! — вмешался Серафим, стирая рукавом пыль с бутылки брусничной настойки. — Когда тебя пытались на нож поднять, она этому гаду пулю всадила прямо в переносицу! Как кабана положила… Он на тебя свалился, едва на дно не увлек.

Так вот в чем дело! — Константин устало откинулся на подушки. А я‑то думал…

Незачем тебе сейчас думать, — ласково приговаривала Людмила, поправляя одеяло. — Отдыхай, приходи в себя.

А где… — Константин вновь встревоженно приподнялся. — Где…

Нет его, — коротко ответила Людмила. — Исчез. Пропал. Испарился. Я сама видела. Твой друг подошел к краю поля и пошел по нему, пока с глаз не пропал. Странно то, что после него не осталось ни одного следа. Словно он не шел, а летел… Как ангел.

Ангел смерти? Или ангел вечной жизни?

Константин попытался вспомнить последние слона Савелия, но был настолько измотан, что не заметил, как веки потяжелели, и он заснул долгим беспокойным сном….

1

Иди с миром, месса свершилась (лат).

2

Стихи принадлежат перу начинающей поэтессы Елены Ременец и публикуются с ее любезного согласия.

Content

Икона для Бешеного

ПРЕДИСЛОВИЕ

ПРОЛОГ Окрестности Ельца, 1385 год.

Глава 1 НА ОСТРОВЕ

Глава 2 СМЕРТЬ АНТИКВАРА

Глава 3 ОТКРОВЕНИЯ ШИРОШИ

Глава 4 ПРИКЛЮЧЕНИЯ ВДОВЫ

Глава 5 ПОДМОСКОВНЫЙ ВЕЧЕР, НЕ ОЧЕНЬ ПЛАВНО ПЕРЕХОДЯЩИЙ В НОЧЬ

Глава 6 КРОВЬ НА АЛМАЗАХ

Глава 7 ЭРОТИЧЕСКОЕ ШОУ И ПОЭЗИЯ

Глава 8 БРАТСТВО НА КРОВИ

Глава 9 ПЛАНЫ ИКСА И ПЕЧАЛИ БЕШЕНОГО

Глава 10 ПЕРСТ ОСИЯННЫЙ

Глава 11 ДТП НА ЭСТАКАДЕ

Глава 12 ИТАЛЬЯНСКИЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ АРНОЛЬДА КРИТСКОГО

Глава 13 ПОЗИН В РАСТЕРЯННОСТИ

Глава 14 ГОЛОС ИЗ МОГИЛЫ

Глава 15 ПОСЛЕДНИЙ ВЫСТРЕЛ