Отпусти

Беседа на ритрите в буддийском центре в Оукен Холте, апрель 1979 г.

Мы обсуждали Первую Благородную Истину — о страдании — которая становится все более очевидной по мере того, как вы сидите здесь, созерцая свое тело и ум. Просто осознавайте происходящее: вы можете видеть, что когда появляются хорошие мысли или чувство физического удовольствия, вы чувствуете себя счастливыми, а когда присутствует боль или отрицательные эмоции, возникает отчаяние. Таким образом, можно увидеть, что мы постоянно по привычке стараемся достичь, удержать или освободиться от тех или иных условий. Вторая Благородная Истина заключается в том, чтобы осознавать возникновение трех видов желания, которыми мы одержимы — желание чувственных удовольствий, становления чем-то или избавления от чего-то — и то, каким образом они возникают в соответствии с теми или иными условиями. Проникновение в Третью Благородную Истину — это видение того, как возникшее обретает прекращение. Мы осознаем прекращение, "отпускаем", и таким образом обнаруживаем Четвертую Благородную Истину, Истину Восьмеричного Пути — правильного воззрения, правильной решимости, правильной речи, правильного поведения, правильного образа жизни, правильного усердия, правильного памятования и правильного созерцания — другими словами, путь осознанности.

Чтобы пребывать в осознанности, нам приходится использовать различные искусные средства, потому что вначале мы находимся в известном недоумении. Мы склонны к тому, чтобы строить некий мысленный образ осознанности и стараемся стать осознанными, думая, что осознанность — это нечто такое, что мы должны получить или достичь, или попытаться развить; но сама эта склонность, именно сама эта концептуализация делает нас рассеянными! Мы продолжаем стараться стать внимательными вместо того, чтобы просто пребывать в осознанности и видеть, как ум пытается стать и достичь, следуя за тремя видами желания, причиняющими нам страдание.

Практика "отпускания" очень эффективна для тех людей, чей ум одержим мыслительным процессом: вы упрощаете свою практику медитации, сводя ее всего к одному слову — "отпусти" — вместо того, чтобы пытаться развить эту практику, а потом ту; достичь этого и войти в то, и понять это, и перечитать все Сутты, и изучить Абхидхамму… а потом выучить Пали и Санскрит… а потом Мадхьямаку и Праджня-Парамиту… получить разные посвящения Хинаяны, Махаяны, Ваджраяны… написать кучу книг и получить всемирное признание как авторитет в области буддизма. Вместо того, чтобы становиться мировым специалистом по буддизму и получать приглашения на большие Международные Буддийские Конференции, просто "отпусти, отпусти, отпусти".

Я почти два года занимался только этим — каждый раз, как я пытался что-то понять или разложить по полочкам, я говорил себе: "отпусти, отпусти", до тех пор, пока желание не затухало. Так что я предлагаю вам очень простой способ спастись от ловушки, где вас ждут невероятные страдания. Нет ничего более удручающего, чем обязанность присутствовать на Международных Буддийских Конференциях! У некоторых из вас может быть желание стать Буддой следующей кальпы, Меттеей, излучающим любовь по всему миру — но вместо этого я советую быть просто земляным червяком и отпустить желание излучать любовь по всему миру. Будьте просто червяком, который знает всего одно слово — "отпусти, отпусти". Видите ли, у нас Малая Колесница, Хинаяна, так что мы имеем только эти простые, нищенские практики!

Для практики медитации важно быть постоянным и решительным, решившимся на пробуждение. Это не значит, что вы должны быть самодовольными глупцами; это значит сохранять решимость, даже когда практика идет туго. Напоминайте себе о Будде-Дхамме-Сангхе и оставайтесь с этой мыслью — отпустив отчаяние, отпустив терзания, отпустив боль, сомнение и все то, что возникает и уходит, то за что мы по привычке цепляемся и с чем мы отождествляем себя. Пусть это "отпусти" станет постоянно повторяться в вашем уме, так, чтобы эти слова сами по себе вспыхивали в сознании, где бы вы ни находились.

На первых порах эта мысль должна овладеть нашим умом, потому что сейчас им владеют самые разные бесполезные вещи — беспокойство о том да сем, сомнение, гнев, мстительность, ревность, страх, скука и всевозможные разновидности глупости. Наш ум склонен к тому, чтобы подчиняться чему-то; и вот им владеет то, что причиняет нам боль и приводит к жизненным трудностям. Наше общество научило нас забивать себе голову, набивать ее разными идеями, предрассудками, сожалениями, предчувствиями и ожиданиями — это общество наполнения сосудов. Посмотрите на книжные магазины здесь, в Оксфорде, переполненные всеми видами информации, которую вы хотели бы получить, изданиями в роскошных переплетах с картинками и иллюстрациями… А еще можно забить голову смотрением телевизора, походами в кино, чтением газет… Очень хороший способ наполнить свой ум — но посмотрите, что печатают в этих газетах! Они взывают к низшим инстинктам и силам человека — там все о насилии, войнах, коррупции и извращениях, и еще масса сплетен.

Все это определенным образом воздействует на ум. Наш ум и так уже переполнен фактами, символами и условностями; так что если впихнуть туда еще что-нибудь, он переполнится под завязку и нам придется сойти с ума. Мы можем сбежать из дома и напиться — это тоже способ "отпустить"! Как вы думаете, зачем нужны пивные? Там мы можем позволить себе сказать все то, что нам хочется, но что мы не отваживаемся промолвить, будучи трезвыми. Мы можем быть неразумными, глупыми, мы можем смеяться и скакать, "потому что я был пьян, я был под действием спиртного".

Когда мы не понимаем природу вещей, мы очень податливы. Вы видите, как в нашем обществе подростки попадают под влияние извне. Современное поколение — это поколение панк-рока — каждый в этом поколении думает, что он панк и ведет себя соответственно. Мода — это вообще сплошное внушение; женщины считают вас красивым, только если вы определенным образом одеты. Кинофильмы советуют нам испытать всевозможные чувственные удовольствия, и мы думаем: не попробовать ли нам это, не теряем ли мы что-то, не испытав этого… Очень плохо, что никто больше не знает, что прекрасно, а что безобразно. Стоит кому-нибудь сказать, что гармония — это какофония, как вы — если вы не знаете этого и по-прежнему легко подпадаете под чужое влияние — верите этому. Даже если поначалу вы и не верите, сомнение крутится у вас в уме и вы задумываетесь: "Может быть, это действительно так, может быть безнравственность — это нравственность, а нравственность — это безнравственность".

Мы чувствуем себя обязанными все знать — чтобы понять и попытаться убедить остальных. Вы слушаете мои беседы, читаете книги и хотите рассказать другим о буддизме — после ритрита вы даже можете чувствовать себя немного проповедниками — но все равно отпустите даже желание рассказать об этом другим. Когда мы чувствуем вдохновение, мы начинаем навязываться к людям; но в практике медитации мы отпускаем желание воздействовать на других до тех пор, пока для этого не приходит подходящий момент — и тогда это происходит естественно, без агрессивных амбиций.

Так что делайте то, что должно быть сделано, и отпускайте. Когда вам говорят, что вы должны прочитать эту книгу и ту книгу, закончить этот курс и тот курс… изучить Пали, Абхидхамму… углубиться в историю буддизма, буддийскую логику… и так далее, и так далее… "отпусти, отпусти, отпусти". Наполнив свой ум новыми концепциями и мнениями, вы просто увеличите свою способность к сомнению. Только научившись опустошать свой ум, вы сможете наполнить его ценными вещами — а для того, чтобы научиться опустошать ум, нужна немалая мудрость.

Советы, которые я даю вам на этом ритрите — это искусные средства. Порабощение ума мыслью "отпусти" — это искусное средство; повторяя это раз за разом, всякий раз, как у вас возникает та или иная мысль, вы осознаете ее возникновение. Вы по-прежнему отпускаете все свои движения — но если они не уходят, не пытайтесь заставить их уйти. Эта практика "отпускания" — путь очищения ума от того, чем он порабощен, от негативности; пользуйтесь ей мягко, но настойчиво. Медитация — это искусное отпускание, добровольное опустошение ума, так, что мы можем видеть чистоту ума — мы вычищаем ум, чтобы положить туда то, что надо.

Если вы хотите с чем-то отождествить себя, не отождествляйте себя с условиями, подверженными смерти. Посмотрите, что такое это самоотождествление — исследуйте собственный ум, чтобы ясно увидеть природу мысли, памяти, сознаний органов чувств и ощущений как непостоянных условий. Обратите свою осознанность на явления, которые медленно изменяются, на мимолетность телесных ощущений; исследуйте боль и увидьте, что это — движущаяся энергия, изменчивое условие. Когда у вас что-то болит, эмоционально боль кажется постоянной, но это всего лишь эмоциональная иллюзия — отпустите все это. Даже если к вам придет какое-то прозрение, даже если вы все ясно поймете — отпустите это прозрение.

Когда ум пуст, спросите: "Кто этот отпускающий?" Задайте вопрос, попытайтесь выяснить, кто это, что это? Войдите в это состояние незнания со словом "кто" — "Кто я? Кто отпускает?" Возникает состояние неуверенности; войдите в него, позвольте ему присутствовать… и вот она, пустота, неопределенность, когда ум просто пуст.

Я продолжаю подчеркивать значение правильного воззрения, правильного отношения, правильной решимости через упрощение жизни, так, чтобы не вовлекаться в ненужную и сложную деятельность. Так что вы больше не живете в небрежении, эксплуатируя окружающих и не имея уважения ни к себе, ни к другим. Совершенствуйтесь в исполнении обетов как стандарта для поведения и развивайте неккхамму — отречение от того, что неполезно или в чем нет необходимости — а потом отпустите в своем уме алчность, отпустите ненависть, отпустите заблуждение.

Это не означает отвращение к этим условиям; это значит отпустить их, когда вы находите, что привязаны к ним. Когда вы страдаете — "Почему я страдаю? Почему я так несчастен?" Потому что вы за что-то цепляетесь! Выясните, за что вы цепляетесь, чтобы докопаться до корня. "Я несчастен, потому что никто меня не любит". Это может быть верно, быть может, никто вас не любит, но несчастье происходит из желания, чтобы вас любили. Даже если люди любят вас, вы все равно будете страдать, если считаете, что другие люди ответственны за ваше счастье или страдание. Кто-то скажет: "Ты — величайший человек в мире!" — и вы подпрыгиваете от радости. Кто-то скажет: "Ты — самый ужасный человек из всех, кого я видел!" — и вы подавлены. Отпустите подавленность, отпустите счастье. Пусть ваша практика будет проста: живите осознанно, нравственно, и верьте слову "отпусти".

Важно, чтобы вы поняли, что никто из нас не является беспомощной жертвой рока — но мы становимся ими, пока пребываем в неведении. Пока вы находитесь в неведении, вы действительно беспомощная жертва своего неведения. Все, пребывающее в неведении, рождается и умирает, оно обречено на смерть — вот и все, оно замкнуто в круге смерти и нового рождения. А если вы умрете, вы вновь родитесь — можете на это рассчитывать. И чем небрежнее вы проводите жизнь, тем худшим будет рождение.

Итак, Будда научил тому, как разорвать этот круг — через осознанность, через видение круга, а не через привязанность к нему. Когда вы отпустите круговорот рождений-смертей, он больше не сможет вам повредить. Итак, отпустите круговорот, отпустите рождение и смерть, отпустите становление. Отпустить желание — это и есть осуществление Третьей Благородной Истины, ведущей к Восьмеричному Пути.

Прислушиваясь к уму

Беседа на ритрите в монастыре Читтавивека. Февраль 1981 г.

Практикуя медитацию, о которой будет речь, старательно прислушайтесь к тому, что внутри вас. Для того, чтобы войти внутрь себя, смотрите на внешнюю сторону вещей как на что-то совершенно незначительное — выйдите за пределы концепций и мыслей; они — это не вы. Прислушайтесь к тому, что окружает слова — к тишине, к пространству.

И вот теперь, когда вы слушаете, что вы слышите? Прислушайтесь к этим меняющимся явлениям так, как если бы кто-то другой говорил: "Мне не нравится то или это. Я устал, с меня довольно; я хочу домой". Или прислушайтесь к "религиозному фанатику" или к "цинику"; какую бы форму ни принимал или какими бы качествами ни обладал этот голос, мы все равно можем осознавать его изменчивую природу.

У вас не может быть постоянного желания. Когда мы прислушиваемся к тому, что внутри нас — если мы слушаем постоянно — мы начинаем на опыте видеть пустоту. Обычно мы не прислушиваемся и думаем, что мы и есть эти голоса, создавая себе ужасные проблемы тем, что отождествляем себя с голосами желания. Мы думаем, что существует некая постоянная личность или существо, обладающее постоянным желанием; но, практикуя медитацию, мы можем увидеть, что эти голоса возникают из пустоты — возникают и уходят.

Согласно учению Будды, практика заключается в узнавании того, что мы знаем. В узнавании чего? Что такое знают буддисты? Что же это такое, что известно "Знающему"? Знающему известно, что эти меняющиеся условия не имеют собственной сущности. В этих явлениях нет никакого вечного или подобного "душе" качества, никакой субстанции, которую можно было бы назвать своей постоянной собственностью. Знающему известно, что если что-то возникает, оно уходит. Вам нет нужды знать что-либо еще, чтобы быть Буддой.

Быть Буддой означает знать через наблюдение, а не через веру Писаниям или мне. Смотрите сами. Просто попытайтесь найти что-нибудь обусловленное, что возникает, но не уходит. Есть ли что-нибудь рожденное, но не умирающее? Будьте тем Буддой, который знает, вкладывая силу в опыт своей жизни здесь и сейчас, а не теряясь в ложном представлении о том, что вы Будда — "Я Будда; все это мне известно". Иногда желание принимает даже облик Будды. На самом деле нет кого-то, кто знает, а представлять себе, что ты Будда, не значит быть Буддой.

Тхеравадины говорят об анатте, а приверженцы Махаяны — о шуньяте — на самом деле они имеют в виду одно и то же. Чтобы на опыте увидеть анатту, мы исследуем и видим, что цепляние за "я", за неврозы, которыми все мы одержимы, за мысли, за желание, ненависть и заблуждение — все это анатта. Нет никакой сущности, которую можно было бы сохранить — просто пустые обусловленные явления, возникающие из пустоты и снова без остатка исчезающие в ней. Итак, мы отпускаем эти явления, позволяем им быть такими, как есть, и они вполне естественно изменяются сами по себе. Вам нет нужды давить на них. Если вы испытываете что-то неприятное, вам не нужно уничтожать это; она само пройдет. Мнение говорит вам: "Мне не нравится это условие. Я хочу избавиться от него, вымести его вон". Это еще более усложняет ситуацию — вы пытаетесь оттолкнуть нечто от себя, спрятать голову в песок и сказать: "Фу, наконец прошло!" Но эта жажда избавиться от чего-то — вибхаватанха — только создает условия для нового возникновения нежеланного явления, потому что мы не увидели, что оно само умирает вполне естественно.

Сейчас мы сидим в комнате, наполненной каммическими образованиями, которые мы принимаем за постоянные личности. Мы таскаем их за собой, словно некий "мешок с концепциями", потому что на концептуальном уровне мышления мы рассматриваем друг друга как постоянные личности. Сколько всего вы носите в себе — недовольство людьми, слепые увлечения, страхи и разные давно прошедшие события? Мы можем расстроиться просто из-за того, что вспомним имя кого-то, кто причинил нам страдание — "Как они смеют так поступать, так со мной обращаться!" — и так мы думаем о том, что приключилось двадцать лет назад! Некоторые проводят большую часть жизни, точа на кого-нибудь зуб, так что сами же разрушают остаток своей жизни.

Но практикуя медитацию, мы вырываемся за пределы шаблонов нашей памяти. Вместо того, чтобы вспоминать разных людей и делать их реальными для себя, мы видим, что сейчас, в этот самый момент, воспоминания и их горечь — это изменчивые обусловленные явления; мы видим, что это аничча, дуккха, анатта. Они образованы во времени, точно так же, как песчинки Ганга — будь они прекрасны, уродливы, черны или белы, это всего лишь песчинки.

Итак, прислушайтесь к тому, что внутри. Прислушайтесь к уму, когда почувствуете боль в своем теле; осознайте голос, говорящий: "Я не хочу этой боли, когда же зазвенит этот проклятый колокольчик и закончится сессия медитации?" Прислушайтесь к ноющему, недовольному голосу — или, когда вы чувствуете себя на вершинах созерцания, прислушайтесь к этому: "О, какое блаженство, я так чудесно себя чувствую!" Прислушайтесь к деватам, пребывающим в блаженстве и счастье, и встаньте на место безмолвного слушателя, не делая предпочтения между деватами и дьявольскими явлениями. И помните, что если что-то обусловлено, оно кончается.

Распознайте это и позвольте явлениям приходить и уходить — это всего лишь меняющиеся явления, обусловленные каммой, так что не вмешивайтесь. Современные люди склоняются к мысли, что глубоко внутри нас скрывается некое чудовище, ожидая момента, когда вы зазеваетесь, чтобы наброситься на вас и навсегда сделать вас безумным. Некоторые так и живут всю свою жизнь с этим страхом, и всякий раз, как чудовище поднимает голову, они принимаются ахать и охать… Но все эти чудища — это просто одна из санкхар, одна из песчинок Ганга. Быть может, это безобразная песчинка, но и только. Если вы собираетесь расстраиваться всякий раз, как увидите безобразную песчинку, то ваша жизнь будет становиться все тяжелее и тяжелее. Иногда нам приходится принять тот факт, что некоторые песчинки безобразны. Пусть они и будут безобразны; не расстраивайтесь. Если бы вы увидели, как я сижу на берегу Ганга, смотрю на безобразные песчинки и приговариваю: "Я сейчас свихнусь!", вы бы, наверное, подумали: "Аджан Сумедхо уже свихнулся!" Даже действительно безобразная песчинка — это всего лишь песчинка.

Так вот что мы делаем: мы смотрим на тот общий фактор, которым обладают все эти различные качества — таящиеся чудовища, латентные подавленные энергии и силы, всевозможные архетипы — все это лишь санкхары, и ничего более. Вы становитесь на место Будды: быть тем, кто знает.

Даже неведомое — мы рассматриваем его как еще одно изменчивое обусловленное явление — иногда мы что-то знаем, иногда нет; одно обусловливает другое. Черные дыры, солнечные свет, ночь и день — все меняется; нет никакой собственной сущности, нет ничего, чем можно было бы стать, если вы — тот, кто знает. Но если вы станете реагировать на все качества сансары, вы просто заработаете себе невроз. Это бесконечный процесс, все равно, что реагировать на все песчинки Ганга. Сколько жизней потребуется, чтобы отреагировать на все песчинки Ганга? Вы думаете, что должны эмоционально отвечать на контакт с каждой из этих песчинок, приходя в восторг от прекрасных и впадая в депрессию от безобразных? Но ведь именно этим люди и занимаются: они сами себя отупляют, выматываются и изнуряются этой постоянной чехардой эмоций, и в конце концов хотят уничтожить себя. И вот они принимаются за наркотики и за пьянство, чтобы привести себя в бесчувственное состояние.

Чем мы занимаемся, вместо того, чтобы замыкаться в раковину из страха и тупости, так это наблюдением за тем, что ничто из перечисленного не имеет собственной сущности. Так что нам нет нужды приводить себя в бесчувственное состояние: мы даже можем быть еще более чувствительными, ясными и светлыми. В этой ясности и свете присутствует знание: если что-то возникает, оно проходит — и это и есть то, что ведомо Буддам!

Религиозные правила и практика силы

Беседа Аджана Сумедхо на летнем ритрите Буддийского Общества Великобритании, 1982 г.

Я хотел бы сказать несколько слов о том, как использовать религиозные правила. Разумеется, я говорю, исходя только из моего собственного опыта буддийского монаха, хотя, на мой взгляд, такое отношение к правилам позволяет увидеть их ценность вне зависимости от формы, которую они принимают.

В наши дни люди склонны думать, что больше нет нужды в религиозных правилах и установлениях. Мы надеемся, что если мы способны сохранять осознанность и познать себя самих, то это и есть все, что от нас требуется. Ведь нам бы хотелось, чтоб так оно и было, не правда ли? Просто поддерживай осознанность денно и нощно, что бы ты ни делал: попивал виски, затягивался косячком, взламывал сейф, грабил прохожего, повстречавшегося на темной улочке — коль скоро ты делаешь все это в состоянии осознанности, все в порядке.

В Таиланде есть один блестящий буддийский философ — сейчас он уже глубокий старик, но несколько лет назад я гостил в его монастыре. Я приехал из монастыря Аджана Ча, так что спросил о Винае — монашеских правилах — и о том, насколько они важны для практики медитации и для пробуждения.

"Что ж", — сказал он — "только осознанность — вот все, что тебе нужно. Просто пребывай в осознанности, и все в порядке, вот как. Не беспокойся обо всем прочем".

А я подумал: "Звучит превосходно, но почему же Аджан Ча так подчеркивает значение всех этих правил?"

Я испытывал великое почтение к Аджану Ча, поэтому по возвращении рассказал ему о словах бхиккху-философа. Аджан Ча ответил: "Это верно. Но это неправильно".

Сейчас мы склонны к слепой привязанности, не так ли? Представим себе, например, что вы заперты в грязной, вонючей тюремной камере; и вот приходит Будда и говорит: "Вот тебе ключ. Все, что ты должен сделать, это взять его, засунуть вон в ту дырку под дверной ручкой, повернуть по часовой стрелке, повернуть ручку, открыть дверь, выйти из камеры — и ты свободен!" Но может случиться так, что вы настолько привыкли сидеть в тюрьме, что не вполне понимаете эти указания и говорите: "О, Бхагаван дал мне этот ключ!" — а потом вешаете его на стену и каждый день молитесь на него. Блягодаря этому ваше пребывание в тюрьме может сделаться немного более счастливым; быть может, вы будете способны более стойко переносить все трудности и зловоние вашей грязной камеры — но вы по-прежнему в тюрьме, потому что вы не поняли, что сам по себе ключ не спасет вас. Из-за недостатка разума и понимания вы просто слепо уцепились за ключ. Вот что происходит с последователями любой религии: мы просто хватаемся за ключ, чтобы поклонятьсе ему, молиться ему… но мы так и не учимся, как им пользоваться.

Так что когда в следующий раз Будда придет и скажет: "Вот тебе ключ", вы, быть может, будете разочарованы и скажете: "Я ничему этому не верю. Я годами молюсь этому ключу — и хоть бы что произошло! Этот Будда — лжец!" И вы хватаете ключ и выкидываете его в окно. Это другая крайность, не так ли? Но вы по-прежнему заперты в тюремной камере — так что это тоже не решило проблему.

Но через несколько лет Будда все же приходит снова и говорит: "Вот тебе ключ"; на этот раз вы стали немножко мудрее и способны распознать возможность эффективного использования ключа, так что вы слушаете чуть повнимательнее, делаете все как надо и выбираетесь на свободу.

Ключ — это религиозные правила и установления, как, например, буддизм Тхеравады: это всего лишь ключ, всего лишь форма — это не самоцель. Мы должны обдумать, поразмыслить над тем, как его использовать. Зачем он нужен? Нам также нужно приложить силы для того, чтобы встать, подойти к двери, вставить ключ в скважину, повернуть его в правильном направлении, повернуть ручку двери, открыть дверь и выйти. Ключ не станет этого делать за нас; мы должны сами это понять. Правила сами по себе ничего не станут делать, потому что они не способны приложить усилие; в них нет ни решимости, ни чего бы то ни было еще — лишь то, что вы сами в них вкладываете — так же, как ключ ничего не может сделать сам по себе. Польза, которую можно получить от него, зависит от ваших усилий и мудрости.

Некоторые "современные" религиозные лидеры говорят: "Не имейте ничего общего ни с какими религиозными правилами. Все они подобны стенам тюрьмы" — и похоже, они думают, что путь в том, чтобы избавиться от ключа. Что ж, если вы уже выбрались из камеры, то, конечно, ключ вам уже ни к чему. Но если вы все еще внутри, то от него все же есть кое-какая польза!

Так что, мне думается, вам надо узнать, где вы — внутри или снаружи — а тогда вы будете знать, что делать. Если вы по прежнему находите, что вы полны сомнений, неуверенности, страха, смущения — в особенности сомнения, это главный знак — если вы не уверены в том, где вы находитесь, что вам делать или как это делать; если вы не уверены в том, как выбраться из тюремной камеры… тогда наиболее мудрым решением будет не выкидывать ключи, не коллекционировать их, а взять один ключ и выяснить, как им пользоваться. Вот что мы имеем в виду под практикой медитации. Практика Дхаммы заключается в том, чтобы научиться, как взять тот или иной ключ, использовать его, чтобы открыть дверь и выйти наружу. Когда вы вышли из камеры, вы уже все знаете. Больше нет сомнений.

Что ж, мы можем начать с высокого воззрения, заключающегося в том, что довольно одной осознанности — но что же мы имеем в виду? Что такое эта "осознанность"? Это действительно то, что мы подразумеваем? Мы видим, как люди говорят: "Я очень внимателен" и делают что-то очень методично и педантично. Они концентрируют внимание на каждом глотке пищи и кладут, кладут, кладут его в рот; жуют, жуют, жуют; глотают, глотают, глотают…

И вот вы думаете: "Он очень осознанно ест, не так ли?", но на самом деле он может полностью пребывать вне осознанности. Он просто очень сосредоточенно это делает: он сосредоточен на том, как берет кусок, как он касается его, жует и глотает. Мы путаем осознанность и сосредоточение.

Или, например, ограбление банка: мы думаем: "Ну, если вы грабите банк в состоянии осознанности, то все в порядке. Я очень осознан, когда граблю банки, так что не создаю никакой каммы". Чтобы быть хорошим грабителем, вам нужно обладать способностями к сосредоточению. Вам нужно поддерживать осознанность в том смысле, что вы должны преодолевать страх, сознавать возможные опасности — ваш ум должен стоять на страже, чтобы вовремя заметить какое-либо движение, или знак опасности или угрозы… а потом сосредоточиться на том, как взломать сейф и так далее.

Но в буддийском понимании осознанность — сати — всегда объединена с мудростью — пання. Сати-сампаджання и сати-пання: в Таиланде используют эти два термина вместе. Они значат "осознанность-ясное понимание" и "осознанность-мудрость". Так что у меня может появиться помысел о том, чтобы ограбить банк — "Мне нужно немного денег, так что пойду-ка я грабить Вестминстерский Государственный банк" — но сати-пання говорит: "Нет, не поступай согласно этому помыслу!" Пання распознает плохой результат, который я создам, послушавшись помысла, каммический результат; она дает понимание, что такая вещь неправильна, что ее не стоит делать.

Таким образом, присутствет полное понимание этого импульса, знание, что это всего лишь импульс, не имеющий собственной сущности; так что даже если во мне может быть желание ограбить банк, я не стану создавать себе невротические проблемы и беспокоиться о таких преступных наклонностях. Человек распознает, что это просто возникший в уме импульс и что он воздерживается от действия в согласии с ним. И тогда у него появляется критерий добродетели — сила — представляющий собой условное установление для того, чтобы жить в человеческом теле, в этом обществе, вместе с другими существами, в этом материальном мире — определенный стандарт, или направляющая как для деяния, так и для недеяния.

Пять Обетов заключаются в том, чтобы не убивать; не воровать; воздерживаться от неправильного сексуального поведения; не лгать и не увлекаться лживыми речами; и не принимать напитков или наркотиков, изменяющих сознание. Вот направлящие для практики силы.

В буддийском понимании сила — это не какой-то застывший, несгибаемый стандарт, в соостветствии с которым вы осуждаетесь на адские мучения, если как бы то ни было что бы то ни было измените — так обстоит дело в рамках той застывшей, жесткой нравственности, которая ассоциируется у нас с викторианской эпохой. Все мы боимся запуганного пуританского морализаторства, бытовавшего тогда, так что когда вы сейчас употребляете слово "нравственность", люди порой вздрагивают и думают: "Уфф, эта викторианская зажатость! Он, наверное, один из тех ужасных морализаторов, что боятся жизни. Нам нужно вырваться на свободу и испытать жизнь. Мы не хотим нравственности — мы хотим опыта!"

И вот вы видите, как люди "вырываются на свободу" и вытворяют всякие штуки, думая, что опыт сам по себе — это все, что нужно. Но бывает и такой опыт, которого лучше бы вовсе не иметь — особенно если он входит в противоречие с обычным истолкованием Пяти Обетов.

Например, вы можете сказать: "Я в самом деле хочу испытать убийство, ибо мое познание жизни будет неполным, пока я кого-нибудь не убью. Моя свобода спонтанно действовать будет ограничена, пока я не получу реальный опыт убийства".

Некоторые могут в это верить… ну, быть может, не относительно убийства — это на самом деле все же нелегко — но относительно других вещей. Они делают все, чего желают и у них нет никакого критерия, когда нужно сказать "нет".

"Никогда ничему не говорите "нет" — так они говорят. "Просто скажите "да" — идите, творите это, осознавайте это, учитесь из этого… Испытайте все!"

Если вы будете так поступать, вы обнаружите, что стали изношенной развалиной, что вы жалки, разбросаны и сломлены — даже в очень юном возрасте. Стоит лишь взглянуть на некоторые драматические случаи, которые мне приходилось видеть — как молодые люди "вырываются на свободу", "испытывают все", — а потом говоришь им: "Тебе сколько лет? Сорок?" — а они отвечают: "Да нет, мне двадцать один…"

Хорошо звучит, не правда ли? "Делай все, что ни пожелаешь" — вот что мы хотели бы услышать. Я хотел бы. Было бы замечательно делать все, что ни пожелаешь, так, чтобы никогда не надо было говорить "нет". Но тогда через несколько лет вы начнете задумываться о том, что желаниям нет конца. Спустя немного времени вам хочется чего-то большего, чем теперь, и этому нет конца. Вы можете быть удовлетворены на время, например, когда насытитесь до объедения и будете не в силах сделать больше ни глотка; тогда, взглянув на самые изысканные деликатесы, вы скажете: "Фу, какая гадость!" Но это — всего лишь мгновенная перемена и не пройдет много времени, как эти блюда опять покажутся вам заслуживающими внимания.

Тайский буддизм — это очень терпимая религия; в Таиланде никогда не было морализаторского отношения к жизни. Вот почему люди иногда огорчаются, приехав в Бангкок и наслушавшись ужасных историй про детскую проституцию, коррупцию и так далее. Сегодняшний Бангкок — это мировая столица порока. Вы говорите "Бангкок" — и у окружающих либо загораются глаза, либо они страшно расстраиваются и говорят: "Как может буддийская страна позволить такие ужасы?"

Но потом, познакомившись с Таиландом поближе, понимаешь, что, хотя, быть может, его жители в каком-то смысле бывают небрежны и распущенны, все же по крайней мере там нет такой воинствующей жестокости, с которой сталкиваешься в некоторых других странах, где всех проституток ставят к стенке, где убивают всех преступников во имя своей религии. В Таиланде начинаешь понимать ценность того, что на самом деле нравственность должна исходить из мудрости, а не из страха.

Так что некоторые тайские монахи учат не такому строгому уровню нравственности, как другие. Если говорить о первом обете — не убивать — то я знаю одного монаха, живущего в Таиланде на берегу залива в таком районе, где обитают пираты и рыбаки — очень грубый, жестокий народ. Для них убийство — нечто вполне обыденное. Так что этот монах просто пытается убеждать их не убивать друг друга. Когда эти люди приходят в монастырь, он не поднимает понятие о воздержании от убийства на такой уровень, что "не надо никого убивать — даже комариную личнику", потому что они это не примут. Жизнь этих людей весьма зависит от рыболовства и убийства животных.

То, о чем я говорю — это не нравственность, основанная на некоем несгибаемом стандарте, или правила, которые слишком сложно соблюдать — это предмет для вашего размышления и использования, так, чтобы начать понимать эту нравственность и понимать, как лучше жить. Если вы с самого начала станете на слишком жесткую позицию, вы или станете морализатором-пуританином и увеличите свою привязанность, или же подумаете, что не сможете жить сообразно правилам нравственности, так что не о чем и беспокоиться — у вас вообще не будет никаких правил.

А теперь о втором обете. Он заключается в воздержании от воровства. На самом примитивном уровне вы воздерживаетесь от таких вещей, как ограбление банков, кража вещей в магазине и так далее. Но если вы станете более чисто придерживаться практики силы, вы будете воздерживаться от того, чтобы брать вещи, которые не были вам даны. Будучи монахами, мы даже не касаемся вещей, которые не были нам даны. Если мы заходим в дом, предполагается, что мы не станем ходить, хватать и рассматривать всякие вещи, хотя бы даже и не собирались утащить их с собой. Даже пища должна быть дана нам непосредственно в руки: если вы поставите ее на стол и скажете: "Это вам", в соответствии с нашими правилами мы не должны есть, пока блюдо не подадут нам непосредственно. Вот более тонкое толкование обета о том, чтобы не брать того, что не было дано.

Таким образом, у этого обета есть грубый аспект — обычное воздержание от тяжелых проступков, как, например, кражи или разбоя, и более тонкий — определенный способ самовоспитания.

Я думаю, что это монашеское правило весьма полезно, потому что в бытность мирянином я был совсем неосмотрителен в поведении. Когда меня приглашали в чей-нибудь дом, я разглядывал то, разглядывал это, трогал всякие вещи; зайдя в магазин, я хватал то то, то это — и даже не догадывался, что не стоит так поступать или что это может кого-нибудь побеспокоить. Я так привык. Но потом, приняв монашество, я уже больше не мог вести себя таким образом, и мне приходилось сидеть, чувствовать помыслы разглядеть это или схватить то — но у меня были обеты, говорившие, что так поступать нельзя… И то же самое с едой: передо мной ставили пищу и я тут же хватал ее и принимался за еду.

Но благодаря монашеской практике работы над собой вы вырабатываете гораздо более достойный образ поведения. Теперь вы садитесь, и спустя некоторое время уже не чувствуете в себе позывов торогать или хватать вещи. Вы можете подождать. А потом люди могут предложить вам что-то — это гораздо лучший образ строить свои отношения с окружающими вещвми и другими людьми, чем по привычке все хватать, трогать, есть и так далее.

Теперь о третьем обете, касающемся пола. Сейчас многие считают, что любое проявление сексуальности — это некий опыт, так что здесь все в порядке — пока вы сохраняете осознанность! Даже, в каком-то смысле, отсутствие сексуальных отношений рассматривается как некое ужасное извращение.

На самом грубом уровне этот обет означает воздержание от прелюбодеяния: от измены своим супругам. Но затем, оставаясь в рамках брака, вы можете с помощью более тонкого понимания этого предписания стать более внимательным, перестать относиться к своему партнеру как к собственности, которой вы пользуетесь, сексуальность не так будет обладать вами — так, что вы уже не используете ее только лишь для получения телесного удовольствия.

На самом деле, в соблюдении этого обета вы можете дойти и до безбрачия, до жизни буддийского монаха, когда непозволительна никакая сексуальная активность. Вы видите, что в соблюдении обетов есть некоторая градация.

Многие думают, что безбрачная монашеская жизнь должна быть ужасным ограничением. Но это не так, поскольку сексуальные позывы полностью приемлются и понимаются как естественные — но мы не поступаем в соответствии с ними. Вы не можете ничего поделать с тем, что у вас возникают сексуальные желания. Вы не можете сказать: "Больше у меня никаких таких желаний не будет…" То есть сказать-то вы можете, но они все равно будут к вам приходить! Если вы, будучи монахом, считаете, что ничего такого у вас быть не должно, то вы станете весьма запуганным и подавленным монахом.

Я слышал, как некоторые монахи говорили: "Я недостоин рясы. Люди не должны давать мне милостыню. Я должен уйти из монастыря, потому что в моем уме так много плохих помыслов". Рясе нет дела до ваших помыслов! Не делайте из этого проблемы. У всех нас, одетых в эти рясы, в умах мелькают грязные помыслы — как и у всех прочих людей. Но мы учимся не говорить и не поступать в соответствии с ними. Приняв дисциплину Патимоккхи, мы приемлем такие вещи, распознаем их, полностью осознаем их, а потом отпускаем их — и они прекращаются. Затем, спустя некоторое время, вы обнаруживаете в своем уме великий мир как результат безбрачной жизни.

С другой стороны, сексуальность очень увлекательна. Если вы действительно расстроены, испуганы, усталы или беспокойны, ваш ум очень легко пускается в сексуальные мечтания. Насилие также очень захватывающе, так что зачастую секс и насилие идут рука об руку, когда речь идет о таких явлениях, как изнасилование. Люди любят смотреть такие вещи в кино. Если снять фильм о безбрачном монахе, который соблюдает дисциплинарные правила, очень немногие оценят это! Это был бы очень скучный фильм. Но вот если снять фильм про монаха, который нарушает все обеты, он принес бы создателям немалую прибыль!

Четвертый обет касается речи. На самом грубом уровне — если вы, к примеру, изрядный врун, соблюдайте этот обет, воздерживаясь от явной лжи. Если вы приняли этот обет, то, по крайней мере, всякий раз, когда вы лжете, вы осознаете это, не так ли? Но если у вас нет никакого обета, то порой вы можете говорить явную ложь и даже не отдавать себе в этом отчета. Она становится привычкой.

Если подняться на более тонкий уровень, то вы учитесь говорить и общаться более осторожно и ответственно. Вы не просто болтаете, треплетесь, сплетничаете, привираете; вы не прикидываетесь страшно умным, вы не используете свою речь, чтобы намеренно обидеть, уколоть или унизить других. Вы начинаете понимать, как глубоко мы задеваем друг друга тем, что говорим. Мы можем испортить друг другу целые дни, сказав что-нибудь недоброе.

Пятый обет заключается в воздержании от спиртного и наркотиков. Конечно, можно его понимать просто как воздержание от опьянения — такое понимание понравится любому! Но все же трезвая сторона вашего ума говорит, что, быть может, вообще не стоит пить, даже стакан вина за обедом? Это — стандарт, данный для того, чтобы размышлять и пользоваться им.

Если вы приняли эти обеты, то вы знаете, когда нарушаете их. Таким образом, они — направляющие, предназначенные для того, чтобы вы были настороже, чтобы вы бодрствовал и более ответственно относились к жизни. Если у нас нет никаких критериев, то мы склонны поступать так, как нам нравится, или как нравится кому-либо еще.

Я от природы склонен к нравственному поведению. Мне никогда по-настоящему не нравилось быть безнравственным. Но когда я жил в Беркли, в Калифорнии, я видел, как самые умные, образованные и опытные из окружавших меня существ, те, которыми я восхищался, полностью поощряют безнравственное поведение; и я подумал: "Что ж, быть может, и мне стоит так поступать!" Конечно, когда вы так смотрите на людей, вам хочется быть таким, как они. Я страшно запутался, потому что чужой пример может быть весьма заразителен. Из-за этого убийство может показаться священнодействием!

Итак, сила — это указание, это путь укоренения в воздержании от неблагих действий тела и речи, как по отношению к себе, так и по отношению к окружающим вас существам. Это не какой-то абсолютный стандарт. Я не говорю, что если вы раздавите червяка в саду, то в течение следующих 10.000 жизней вы будете рождаться червяком, чтобы запугать вас и страхом вынудить вас не убивать. В этом нет мудрости. Если вы зависите от условий, вы поступаете таким образом, потому что боитесь угодить в ад. Вы не поняли по-настоящему; вы не размышляли, не смотрели и не использовали по-настоящему свою мудрость, чтобы увидеть вещи так, как они есть.

Если вы боитесь действий и речи, то вы просто заработаете себе невроз; но, с другой стороны, если вы вообще ничего не боитесь и думаете, что можете творить все, что угодно, то дело тоже кончится смущением и неврозом!

К Зигмунду Фрейду приходили самые разные люди, одержимые ужасными комплексами, и, коль скоро в то время в Европе и Америке сексуальные ограничения были обычным делом, он подумал: "Что ж, если мы просто снимем эти ограничения, то никаких этих проблем больше не будет. Мы станем свободными, счастливыми, целостными личностями". Но сейчас уже нет тех ограничений — а все равно вокруг полно истеричных, несчастных, одержимых неврозами людей! Так что становится ясно, что это — две крайности, порожденные недостатком осознанности по отношению к такому естественному условию, как сексуальность.

Мы должны распознать и то, что возбуждает, и то, что успокаивает. Буддийская медитация — почему она такая скучная? Пение заученных текстов… а почему мы не поем арии? Я мог бы! Я всегда хотел быть оперным певцом. Но на условном уровне принятых правил, или когда я сижу на высоком сидении учителя и исполняю свои обязанности, я монотонно пою так хорошо, как могу. Если на самом деле сосредоточиться на монотонном пении, вы увидите, что оно успокаивает.

Однажды вечером, в нашем лесном монастыре в Таиланде, мы сидели и медитировали, как вдруг я услышал Американскую попсовую песенку, которую я поистине терпеть не мог, будучи мирянином. Ее включил один из продавцов лекарств, которые разъезжают по деревням на больших автофургонах с громкоговорителями, из которых раздается подобная музыка, чтобы привлечь крестьян, покупающих у них всякие шарлатанские снадобья. Ветер дул в сторону монастыря и казалось, что слова песни "Скажи Лоре, что я люблю ее", раздаются прямо здесь, в зале для медитаций. Я столько лет не слышал американской попсы, что от этой слащавой сентиментальной песенки у меня поистине слезы навернулись на глаза! И я начал распознавать страшное эмоциональное воздействие подобной музыки. Если вы не понимаете этого по-настоящему, она хватает вас за сердце и вы попадаете в плен волнения и эмоций, вызванных ею. Вот как действует музыка, когда вы теряете осознанность.

Итак, наше пение монотонно, потому что, если вы сосредоточитесь на нем, то оно не увлечет вас в сентиментальные чувства, в слезы или исступление. Наоборот, вы чувствуете себя спокойно, мирно, безмятежно. Анапанасати также успокаивает, потому что связано с мягким ритмом дыхания — тонким, не волнующим. И хотя сама монашеская жизнь скучна в том смысле, что в ней мало романтики, приключений и увлекательности, она успокаивает, она мирна, безмятежна…

Таким образом, поразмыслите над тем, что в вашей жизни возбуждает, а что успокаивает, так, чтобы начать понимать, как использовать панню: ваше свойство мудрости. Будучи буддистами, мы делаем это, так что мы знаем, что на нас влияет. Мы понимаем естественные силы, с котрыми нам приходится сосуществовать. Мы не можем держать все под контролем, так, чтобы вокруг нас никогда не случалось никакого насилия или волнения — но мы можем понимать это. Мы можем приложить определенное усилие к тому, чтобы понимать и учиться у жизни, которую мы проживаем.

Привязанность к учителям

Беседа в монастыре Читтавивека в апреле 1983 г.

Меня попросили поговорить о стоящей перед человеком проблеме предпочтения и выбора. У людей возникает много проблем из-за того, что они предпочитают одного монаха, одного учителя или одну традицию другим. Они приноравливаются, или привязываются, к определенному учителю и считают, что по этой причине они не могут получать наставления ни у кого из прочих учителей. Это понятная человеческая проблема, ибо предпочтение, которое мы кому-либо оказываем, позволяет нам быть открытыми к тому, что она или она говорит; а когда появляется кто-то другой, мы не хотим открываться и чему-то учиться от него. Быть может, другие учителя не нравятся нам; или мы можем чувствовать сомнение или неуверенность в них, а потому мы склонны к неприязни по отношению к таким учителям и не желаем слушать их. А может быть, до нас дошли какие-то слухи, мнения и взгляды, что, дескать, этот учитель — такой, а тот — сякой.

Вообще-то структура существующих в Буддизме правил по большей части направлена на то, чтобы оказывать почтение скорее Будде, Дхамме и Сангхе, чем некой конкретной личности или гуру, чтобы таким образом вырваться из пут привязанности к харизматическому лидеру, в которые так легко попадают люди. Сангха, будучи представленной Бхиккху-Сангхой, достойна почтения и милостыни, если она живет согласно Уставу (Винае); и лучше использовать этот критерий, чем решать, нравятся ли нам монахи и соответствуют ли их личные качества нашим.

Иногда нас может многому научить ситуация, когда нам приходится слушать и подчиняться какому-то человеку, который, быть может, не особенно нам нравится. Человеческой природе свойственно пытаться так построить свою жизнь, чтобы всегда быть рядом или следовать тому, с кем мы чувствуем совместимость. Например, в монастыре Ват Нонг Па Понг легко было следовать такому человеку, как Аджан Ча, ибо вы чувствовали такое уважение и преклонение перед таким учителем, что не составляло никакой проблемы слушать, что он говорил и повиноваться каждому его слову. Конечно, иногда люди чувствовали внутреннее противление или обиду, но благодаря силе такой личности, как Аджан Ча, вы всегда были в состоянии отбросить свою гордыню и тщеславие.

Но иногда нам приходилось сталкиваться со старшими бхиккху, которые нам не особенно нравились или которых мы даже не очень-то уважали; и мы могли видеть в них множество обидных для себя недостатков и черт характера. Однако, практикуя в соответствии с Винаей, мы должны были делать то, что было правильно, что соответствовало дисциплине, а не убегать из монастыря из-за мелочей, или обижаться, или таить в своем уме неприятные помыслы против того или иного человека. Я думаю, что иногда Аджан Ча специально сталкивал нас с тяжелыми людьми, чтобы дать нам возможность немного созреть, немного пообтесаться и научиться правильно поступать, вместо того, чтобы просто следовать той или иной возникшей эмоции.

У нас у всех свои характеры. Мы ничего не можем с этим поделать: наши черты характера такие, какие есть, и вне зависимости от того, находим ли мы их очаровательными или скучными, это не вопрос Дхаммы, а вопрос личных предпочтений и совместимости. Практикуя Дхамму, мы больше не ищем привязанности к дружбе или к симпатии; мы больше не стремимся к тому, чтобы сталкиваться только с тем, что нам нравится и что мы ценим, но, напротив, к тому, чтобы быть способными удерживать равновесия при любых обстоятельствах. Так что наша практика дисциплины Винаи заключается в том, чтобы всегда совершать правильные действия тела и речи вместо того, чтобы использовать тело и речь для вредоносных, мелочных, жестоких или эгоистичных действий. Виная дает нам возможность практиковать в любых ситуациях и обстоятельствах.

Я заметил, что в этой стране люди сильно привязаны к разным учителям. Они говорят: "Мой учитель — такой-то. Он — мой учитель, и я не могу ходить ни к какому другому, потому что я верен и предан своему наставнику". Это типично английское понимание преданности и верности, заходящее порой слишком далеко. Человек становится привязан к некоему идеалу, к некой личности, а не к истине.

Мы добровольно принимаем прибежище в Будде, Дхамме и Сангхе, а не в личности какого бы то ни было учителя. Вы не принимаете прибежище в Аджане Ча или в ком-то из здешних бхиккху… если только вы не изрядный глупец. Вы могли бы сказать: "Аджан Сумедхо — мой учитель; Аджан Тирадхаммо — не мой учитель. Я буду получать наставления только от достопочтенного Сучитто и ни от кого другого" — и далее в том же духе. Таким образом мы можем создать массу проблем, не так ли? "Я практикую Буддизм Тхеравады; так что я не могу ничему учиться у этих тибетских буддистов или у этих чань-буддистов". Поступая так, мы легко можем превратиться в сектантов, потому что если что-то отличается от того, к чему мы привыкли, мы подозреваем, что оно не так хорошо или чисто, как то, чему мы преданы. Но то, к чему мы стремимся в медитации — это истина, полное понимание и просветление, уводящее нас из дебрей эгоизма, тщеславия, гордыни и человеческих страстей. Так что не очень-то мудро привязываться к тому или иному учителю до такой степени, чтобы отказываться получать наставления от любого иного.

Но некоторые учителя поощряют такое отношение. Они говорят: "Раз ты принимаешь меня своим наставником, не ходи ни к какому другому учителю! Не получай наставлений никаких иных традиций! Если ты считаешь меня своим учителем, ты не можешь ходить к другим". Есть множество учителей, которые подобным образом привязывают вас к себе, причем иногда с очень хорошими побуждениями, потому что порой люди ходят по наставникам, словно по магазинам. Они кочуют от одного учителя к другому, потом к третьему… и так никогда ничему и не учатся. Но я думаю, что проблема не столько в "блуждании" между наставниками, сколько в привязанности к учителю или традиции до такой степени, когда вам приходится исключить из своей жизни все остальные. Так появляются секты, сектантское устроение ума, из-за которого люди неспособны распознать мудрость или чему-то научиться, если учение не выражено в тех же самых терминах или установлениях, к которым они привыкли. Это делает нас очень ограниченными, узкими и запуганными. Люди начинают бояться слушать другого учителя, потому что из-за этого в их умах может возникнуть сомнение, или они могут почувствовать себя не совсем верными последователями своей традиции. Буддийский Путь заключается в развитии мудрости, и верность и преданность помогают в этом. Но если они становятся самоцелью, то это — препятствия на пути.

"Мудрость" означает здесь использование мудрости в нашей медитативной практике. Как мы это делаем? Как мы используем мудрость? Через распознавание свойственных лично нам разновидностей гордыни, тщеславия и привязанностей к нашим взглядам и мнениям, к материальному миру, к традиции и к учителю, к нашим друзьям. Это не означает, что нам надо думать, что мы не должны испытывать привязанности, или что мы обязаны от всего этого избавиться. Это тоже не очень мудро, ибо мудрость — это способность наблюдать привязанность, понимать ее и отпускать ее, вместо того, чтобы привязываться к идеям, что мы не должны быть ни к чему привязаны.

Иногда слышишь, как здешние монахи, монахини или миряне говорят: "Ни к чему не привязывайся". И вот мы привязываемся к воззрению о непривязанности! "Я не собираюсь привязываться к Аджану Сумедхо; я могу получать наставления у кого угодно. Я ухожу отсюда, с той самой целью, чтобы доказать свою непривязанность к достопочтенному Сумедхо". В этом случае вы привязываетесь к представлению о том, что вы не должны быть привязаны ко мне, или что вы должны уйти, чтобы доказать свою непривязанность — а это совсем не то, что нужно! Это не очень-то мудро, не правда ли? Вы просто привязываетесь к чему-то другому. Вы можете пойти в Броквуд-парк, услышать там лекцию Кришнамурти и подумать: "Я не собираюсь привязываться к этим религиозным условностям, ко всем этим простираниям, иконам Будды, монахам и всему такому. Кришнамурти говорит, что все это чепуха — "Не имейте с этим ничего общего, это все бесполезные вещи". И вот вы привязываетесь к взгляду, что нет никакой пользы в религиозных условностях и что вам они ни к чему. Но это ведь тоже привязанность, не так ли? — привязанность к взглядам и мнениям — и привязываетесь ли вы к тому, что говорит Кришнамурти, или к тому, что говорю я, это все равно привязанность.

Итак, мы распознаем привязанность, и то, что ее распознает — это мудрость. Это не значит, что мы должны быть привязаны к любому иному мнению; нам надо распознать привязанность и понять, что в данном случае она освобождает нас от обмана привязанностями, созданными нами самими.

Распознайте, что привязанность имеет определенную ценность. Когда мы учимся ходить, сначала мы просто ползаем, просто беспорядочно двигаем руками и ногами. Мама не говорит своему маленькому ребенку: "Прекрати эти нелепые движения! Иди!", или: "Ты всегда будешь от меня зависеть, сосать мою грудь, все время за меня цепляться — ты всю свою жизнь будешь цепляться за мать!" Ребенок нуждается в привязанности к матери. Но если мать хочет, чтобы ребенок всегда был к ней привязан, это не очень-то мудро с ее стороны. А когда мы можем позволить людям быть привязанными к нам для того, чтобы придать им сил и для того, чтобы, получив силу, они смогли оставить нас — это сострадание.

Религиозные условности и установления — это такие вещи, которые мы можем использовать сообразно времени и месту, о которых мы можем размышлять и из которых мы можем учиться, вместо того, чтобы создавать мнение, что мы не должны ни к чему привязываться, а быть полностью независимыми и самодостаточными. Вообще буддийский монах находится в весьма зависимом состоянии. Мы зависим от вещей, которые нам подают миряне: от еды, от одежды, от крыши над головой и от лекарств. У нас нет денег, нет возможности готовить пищу, возделывать огород или как-то обеспечивать себя. Нам приходится зависеть от доброты других людей для того, чтобы удовлетворять основные жизненные потребности. Люди говорят: "Почему вы не выращиваете себе овощи и фрукты, почему вы не становитесь самодостаточными, чтоб не зависеть от всех этих людей? Вы же можете быть независимыми". Это очень ценится в нашем обществе — быть самодостаточным, независимым, никому не должным, не зависящим ни от чего. Однако существуют все эти правила и предписания, установленные Буддой Готамой — это не я их придумал. Если бы Винаю придумывал я, я бы, возможно, установил другие порядки: как здорово быть самодостаточным, со своей собственной грядкой кабачков, со своими собственными сбережениями, со своей собственной келией — "Вы мне не нужны, я независим и свободен, я самодостаточен".

Когда я принял монашество, я, собственно, и не знал, во что ввязался; позднее я заметил, что стал целиком и полностью зависим от других людей. Моя семья исповедовала философию белых, англо-саксонских, самодостаточных, независимых представителей среднего класса — "ни от кого не завись!" В Америке это называется "синдром WASP" — "белый" (White), "англосакс" (Anglo-Saxon), "протестант" (Protestant). Вы — не то, что южные европейцы, которые зависят от своих мамочек и всё такое. Вы совершенно независимы от отца и матери; вы протестант — никаких Пап, ничего такого; в вас нет никакого раболепия. Это черным приходится заискивать перед кем-то, но если вы белый, англосакс и протестант, это означает, что вы на вершине общественной лестницы — вы лучший!

И вот я угодил в буддийскую страну и в возрасте тридцати двух лет принял обеты саманеры (послушника). В Таиланде саманеры — это обычно маленькие мальчики, так что мне приходилось все время сидеть вместе с тайскими мальчишками. Представьте — я, ростом за шесть футов, тридцати двух лет от роду, сижу, ем и во всем равняюсь на маленьких ребятишек — это очень меня смущало. Мне приходилось зависеть от людей, которые подавали мне пищу или что-либо еще; я не мог иметь никаких денег. Так что я стал размышлять: "Зачем все это? Ради чего? Что хотел Будда этим сказать? Почему он все так придумал? Почему он не стал следовать ценностям белых, англосаксов, протестантов — как мои родители?"

Но позже я начал ценить необходимость правильной зависимости и блага, которые нам приносит принятие зависимости друг от друга. Конечно, для того, чтобы научиться быть зависимым от других, необходима доля смирения. С гордыней и тщеславием человек думает: "Я не хочу ни перед кем быть в долгу". А здесь мы смиренно признаем свою зависимость друг от друга: зависимость от анагарик, от мирян или от младших монахов. Хотя я и старший бхиккху здесь, я все равно очень зависим от всех вас. В нашей жизни это всегда надо принимать во внимание, а не отбрасывать или удручаться этим, ибо мы признаем, что мы всегда зависим друг от друга, всегда помогаем друг другу. Эта зависимость основана на монастырских установлениях и на материальном мире, окружающем нас, а также на сострадательном и радостном отношении друг к другу. Даже если мы не испытываем никакой радости или любви в наших отношениях, мы можем по крайней мере быть добрыми, незлопамятными и не злиться друг на друга. Мы можем верить друг другу.

Не ожидайте, что какое-либо социальное положение, общество, организация или группа будут совершенны или станут самоцелью. Это всего лишь условные формы, и, как и все остальное, они не могут нас удовлетворить — если мы ожидаем от них полного удовлетворения. Любой учитель или гуру, к которому вы привяжетесь, неизбежно разочарует вас в каком-либо отношении — даже если это гуру, выглядящие святыми, они все равно умирают… или оставляют монашество и женятся на 16-летних девочках… Они могут натворить все что угодно: история религиозных идолов может быть поистине разочаровывающей! Когда я был молодым бхиккху в Таиланде, я часто размышлял: а что я буду делать, если Аджан Ча вдруг скажет: "Буддизм — это фарс! Не хочу ничего общего иметь с ним! Я ухожу из монастыря и женюсь на богатой женщине!" Что я буду делать, если Аджан Буддхадаса, один из известных тайских ученых монахов, скажет: "То, что я изучал буддизм все эти годы — это фарс, это пустая трата времени. Я перехожу в христианство!"

Что я буду делать, если Далай-Лама откажется от монашеских обетов и женится на какой-нибудь американке? Что я буду делать, если достопочтенные Сучитто и Тирадхаммо и вообще все здешние вдруг скажут: "Я ухожу. Я хочу вырваться отсюда и немного поразвлечься!" Если все анагарики внезапно скажут: "Меня все это достало!" Если все монахини разбегутся с анагариками? Что я буду делать?

Зависит ли мое монашество от поддержки или преданности всех людей, что окружают меня, или от заявлений Аджана Ча или Далай-Ламы? Зависит ли моя медитативная практика от поддержки окружающих, от их ободрения, или от того, что кто-то живет сообразно моим ожиданиям? Если это так, то она легко может быть разрушена, не правда ли?

Когда я был молодым монахом, я часто думал, что я должен верить своему собственному прозрению и не зависеть от того, что кто-то из окружающих поддерживает мою точку зрения. С годами я во многом изменился и во многом разочаровался… но я продолжаю размышлять, а не зависеть от того, что все вокруг идет наилучшим для меня образом.

Я доверяю тому, что делаю, доверяю, исходя из моего собственного понимания, а не потому, что просто верю в это или потому, что нуждаюсь в поддержке и одобрении других. Вы должны спрашивать себя: то, что вы становитесь саманой — монахом или монахиней — зависит от моего ободрения, от окружающих, от надежд или ожиданий, от воздаяний и всего такого? Или вы определяетесь своим собственным правом на реализацию истины?

Если так — то живите сообразно принятым установлениям, стремясь во всем следовать им, чтобы увидеть, как далеко они могут вас повести, а не сдавайтесь, когда это не получается, когда все начинает вас разочаровывать. Иногда в монастыре Ват Па Понг я чувствовал, что все вокруг меня настолько достало, чувствовал такую неприязнь к окружающим меня монахам — не потому, что они сделали что-то не так, а просто из-за того, что в состоянии депрессии я мог видеть все только в мрачном свете… Тогда было необходимо наблюдать это состояние, но не верить ему, ибо человек закаляет терпение через нестерпимое… чтобы обнаружить, что стерпеть можно все.

Так что мы здесь не для того, чтобы отыскать своего учителя, но чтобы охотно учиться у всего — у крыс и комаров, у вдохновенных учителей, у подавленных учителей, у учителей, разочаровывающих нас и у учителей, которые никогда нас не разочаровывают. Ибо мы не пытаемся найти совершенство в условных установлениях или в учителях.

В прошлом году я ездил в Таиланд и застал Аджана Ча очень больным; это был не тот энергичный, полный юмора, любвеобильный человек, которого я знал прежде… он просто сидел так… словно куль… и я подумал: "О, я не хочу, чтобы Аджан Ча был таким. Мой учитель… Аджан Ча — мой учитель, и я не хочу, чтобы он был таким. Я хочу, чтобы он был таким же Аджаном Ча, которого я когда-то знал, рядом с которым вы моли сидеть и слушать его, а потом пересказывать его истории всем другим монахам". Бывало, скажешь: "Помнишь, как Аджан Ча сказал то-то, эту удивительно мудрую вещь?" А тут кто-нибудь из другой традиции говорит: "Ну, а наш учитель сказал то-то". Так что начинается соревнование — кто самый мудрый. И вот, когда твой учитель так сидит… словно куль… вы говорите: "Оййй… а не выбрал ли я неправильного учителя…" Но желание иметь учителя, самого лучшего учителя, учителя, который никогда тебя не разочаровывает — это ведь страдание, не так ли?

Буддийское учение — в том, чтоб быть способным учиться у живых наставников — или у мертвых. После смерти Аджана Ча мы по-прежнему можем учиться у него — пойдите, посмотрите на его тело! Вы, быть может, скажете: "Я не хочу, чтобы Аджан Ча был трупом. Я хочу, чтобы он был тем энергичным, полным юмора, любвеобильным учителем, с которым я познакомился двадцать лет назад. Я не хочу, чтобы он был всего лишь разлагающимся трупом с выползающими из глазниц червями". Многие ли из нас хотели бы взглянуть на своих любимых людей, когда они мертвы, в то время как мы хотим помнить их в расцвете сил? Прямо как моя мама теперь — у нее есть моя фотография, когда мне было 17 лет и я закончил школу, в костюме и галстуке, тщательно причесанный — знаете, как в фотоателье снимают — так, что вы выглядите гораздо лучше, чем в жизни. И вот эта моя фотография висит в комнате у моей мамы. Матери хотят думать, что их сыновья всегда элегантны и нарядны, молоды… а что, если бы я умер и стал разлагаться, из моих глазниц повылазили бы опарыши, а кто-нибудь сфотографировал меня и отослал бы эту картинку моей маме? Было бы чудовищно — не так ли? — повесить ее рядом с моей фотографией, где мне 17 лет! Но это то же самое, что держаться за образ Аджана Ча, каким он был пять лет назад, а потом увидеть его таким, какой он сейчас.

Будучи практиками, мы можем использовать опыт своей жизни, размышляя над ним, учась от него, а не требовать, чтобы учителя, сыновья, дочери, матери или кто бы то ни было еще всегда оставались в наилучшей форме. Мы делаем такие запросы, когда никогда в действительности не смотрим на них, никогда не пытаемся кого-либо хорошо узнать, а просто держимся за идеал, за образ, который мы храним, но никогда не вопрошаем и не учимся от него.

Практика все чему-нибудь учит… если мы хотим научиться сосуществовать с этим, с успехами и поражениями, с живыми и мертвыми, с добрыми воспоминаниями и с разочарованиями. И чему мы учимся — тому, что все это — лишь условия нашего ума. Это — явления, которые мы создаем и к которым привязываемся — а к чему бы мы ни привязывались, оно приведет нас к отчаянию и к смерти. Это конец всего, что начинается. И отсюда мы учимся. Мы учимся у наших горестей и печалей, у нашего разочарования — и мы можем отпустить их. Мы можем позволить жизни функционировать согласно законам природы и быть свидетелями этого, освободившись от иллюзии самости, ибо эта иллюзия соединена причинно-следственной связью со смертью. И таким образом все условия ведут нас к Необусловленному — даже наши беды и горести возводят нас к пустоте, свободе и освобождению, если мы смиренны и терпеливы.

Иногда жизнь становится легче, если у нас не так много возможностей выбора. Когда у вас слишком много чудесных гуру, то вы можете почувствовать некоторую опустошенность от того, что приходится слушать такую фантастическую мудрость, исходящую от такого количества харизматических мудрецов. Но даже самые великие мудрецы, самые прекрасные люди в современном мире — эти лишь условия нашего ума. Далай-Лама, Аджан Ча, Буддхадаса, Тан Чао Кхун Паннянанда, Римский Папа, Архиепископ Кентерберийский, Маргарет Тэтчер, мистер Рейган… это всего лишь условия нашего собственного ума, не так ли? У нас есть симпатии, антипатии и предубеждения, но это — явления, обусловленные умом — и все эти условия, будь то ненависть, любовь или что бы то ни было еще, ведут нас к Необусловленному, если мы терпеливы, настойчивы и хотим использовать мудрость. Вам может показаться, что легче просто поверить в то, что я говорю — это легче, чем самому что-то выяснить — но вера в мои слова не насытит вас. Та мудрость, которую я использую в своей жизни, насыщает лишь меня. Она может вдохновить вас на использование мудрости, но для того, чтобы насытиться, вы должны сами поесть, а не верить в то, что я говорю.

Именно таков Буддийский Путь — путь реализации истины каждым из нас. Он обращает нас к самим себе, заставляет нас взглянуть и поразмыслить над собственной жизнью, а не попадать в ловушку преданности и надежды, которые приводят нас к своим противоположностям.

Итак, поразмыслите над тем, что я сказал этим вечером. Не принимайте это на веру, не отвергайте это. Если у вас есть какие-то предубеждения, мнения или взгляды, это нормально; просто видьте их такими, как они есть, как условия вашего ума, и учитесь у них.

Пять препятствий

Беседа Аджана Сумедхо на летнем ретрите Буддийского Общества в Великобритании, 1979 г.

Будда говорил о "Пяти Препятствиях" на духовном пути:

1 — чувственное желание (жажда, страсть);

2 — злая воля (гнев);

3 — вялость (сонливость, тупость);

4 — беспокойство и смятение;

и 5 — скептицизм и сомнения.

В характерном для него стиле, Аджан Сумедхо просто беседует об этих препятствиях, а не развертывает систематическую лекцию. Будучи ограничен временем, он не говорит о беспокойстве/смятении (4).

(Примечание составителей английского издания)

Практикуя медитацию, человек развивает понимание Пяти Препятствий — как, столкнувшись с одним из них, исследовать его, понять его, принять его присутствие и научиться работать с ним. Иногда вы можете просто приказать препятствию уйти — и оно уходит; а иногда вам приходится позволить ему быть с ва-ми до тех пор, пока его силы не иссякнут.

В нас живет много видов тонкой антипатии к тому, что неприятно, и мы не склонны к тому, чтобы быть очень уж честными по отношению к своим намерениям. Такова наша привычка — как только возникает нечто неприятное, мы стараемся отстраниться от него или уничтожить его. Пока мы ведем себя таким об-разом, у нас нет никакого самадхи или сосредоточения. Только при отсутствии этих Пяти Препятствий — или при отсутствии привязанности к ним — мы можем обести какой бы то ни было мир в своем уме или сосредоточение в сердце.

Только в тот момент, когда одно из препятствий действительно возникает, мы можем проникнуть в его суть и получить прозрение. Может быть, вы заметили — вы можете ходить на эти беседы и получить глубокое понимание Дхаммы, но вы по-прежнему можете разозлиться, перепугаться или чувствовать желание. Когда возникает какая-нибудь реальная ситуация, вы не пребываете в осознан-ности; вы склонны противостоять, негодовать или просто судить.

Когда я был саманерой, я провел свой первый год в одном из монасты-рей на северо-востоке Таиланда. У меня не было никаких иных обязанностей, кроме как просто жить в маленькой хижине. Каждый день монахи приносили мне пищу, и, поскольку я не понимал по-тайски, а никто другой не знал английского, мне не приходилось ни с кем разговаривать. Ничто особо не беспокоило мои чувства, так что они были отрешены от внешнего мира и я обнаружил, что становлюсь очень спокойным — действительно, настолько спокойным, что я достигал высоких состояний блаженства и экстаза. Я сидел на крыльце моего маленького кути и мои глаза переполнялись слезами любви к кусающим меня комарам. Я мог предаваться отвлеченным размышлениям о "всех существах, пребывающих по-всюду" и ощущать к ним великую любовь. Я даже прощал своих врагов и тех, кто в прошлом причинял мне страдания. Я мог наслаждаться этими высокими чувствами ко "всем существам" — в основном из-за того, что мне не приходилось вместе с ними жить.

И вот однажды мне пришлось поехать в местное управление внутренних дел, чтобы продлить свою визу. Мне нужно было совершить путешествие в городок Нонг Кхай, стоящий у переправы через реку Меконг близ границы с Лаосом. Поскольку я пребывал в этом новом состоянии повышенной чувствительности, идя по городу, я мог видеть все гораздо более ясно, чем прежде. Я видел печаль и боль на лицах встречных. А потом, войдя в здание управления, я почувствовал, как передо мной опустился железный занавес ненависти. Позже я узнал, что главный монах провинции приказал чиновникам выдать мне визу. Это было не совсем законно, так что чиновники попали в неловкое положение. По этой причине они относились ко мне с явной неприязнью и совсем не хотели бы поставить штамп в мои документы; это очень смущало меня, пребывавшего в высоком со-стоянии осознанности. Мое чувство великой любви ко всем существам стало очень быстро затухать.

К тому времени, когда я возвратился в монастырь, мой ум находился в полубезумном состоянии. Я ушел в свой кути и потратил следующие три дня на то, чтобы просто успокоиться от всего того, что поднялось в моем уме за это часовое посещение управления внутренних дел.

Несколько месяцев спустя я очень полюбил уединенную жизнь. В ней есть что-то очень романтичное. Вы пребываете в таком мирном устроении, когда не сталкиваетесь с человеческими несчастьями и когда их действия не раздражают ваши чувства! Сама природа умиротворяет — очень приятно жить среди природы. Даже комары, которые могут показаться вам чудовищно назойливыми, далеко не так назойливы, как люди. На самом деле нужно гораздо меньше опыта, чтобы жить с комарами, чем чтобы жить с другим человеком.

Я очень привязался к этому образу жизни; но через пару месяцев мне пришлось отправиться в Бангкок. Я помню, как я сидел в поезде, отъезжающем из Нонг Кхая в столицу. Мне не хотелось ни с кем разговаривать. Я просто сидел, погруженный в свои высокие мысли о помощи всем существам, о том, чтобы по-святить свою жизнь их благу, о Дхамме и о Будде. Я был весь охвачен состояни-ем блаженства. "Что за чудное состояние!" — думал я. Шумный, путаный и неприятный город отплатил мне за все это; уже через полчаса мой ум пришел в ужас-ное смущение.

После этих случаев я начал видеть, что путь к пробуждению не в том, чтобы закрыться от всего неприятного, но, скорее, в том, чтобы научиться пони-мать все то, что кажется нам неприятным или тяжелым. Те или иные условия предназначены для того, чтобы мы учились у них. Неважно, насколько мы не хотим их присутствия, насколько мы хотели бы иного положения дел; так или иначе, они будут присутствовать в нашей жизни, пока мы не поймем и не превзойдем их.

Вскоре после этого моя отшельническая жизь закончилась. Меня должны были постричь в бхиккху и я должен был жить с Аджаном Ча в таком монастыре, где я не смогу позволить себе роскошь аскетической практики. Мне придется жить в монашеской общине и исполнять свои обязанности, изучить все правила дисциплины, которые должны знать бхиккху, и жить под чьим-то началом. К тому времени я и сам желал все это принять; я понял, что это и было то самое, что мне нужно. Конечно, я больше не нуждался ни в каких экстатических состояниях блаженства, исчезающих, как только случится что-нибудь досадное.

В монастыре Ват Па Понг я встретился с навалившимся на меня непрекращающимся потоком всяких досадностей, давшим мне возможность научиться работать с Пятью Препятствиями. Когда я жил в других тайских монастырях, то, что я был западным человеком, означало, что я мог ожидать всего самого лучше-го. Я также мог отделаться от работы и других мирских забот, бывших обяза-тельными для прочих монахов, сказав что-нибудь вроде: "Я сейчас занят медитацией. Мне некогда подметать пол. Пусть кто-нибудь другой займется этим. Я серьезный созерцатель!" Но когда я приехал в Ват Па Понг и народ стал говорить: "Он американец; он не может есть такую же еду, как мы", Аджан Ча ответил: "Придется ему научиться". А когда мне не понравилась хижина, которую мне выделили и я попросил другую, получше, Аджан Ча ответил: "Нет".

Я должен был вставать в три часа и ходить на утреннюю пуджу и медитацию. Также были чтения из винаи. Читали на тайском, которого я поначалу не понимал; но даже когда я стал понимать язык, мне было мучительно скучно слушать. Слушаешь о том, что монах, у которого прореха на рясе в стольких-то дюймах от края, должен зашить ее до заката… и все думаешь: "Я не за этим постригался!" Я запутался в этих мелочных правилах, пытаясь выяснить, где же дырка в моей рясе — в четырех дюймах от края или нет, так что должен ли я за-штопать ее до заката? Или станут читать про подстилку для сидения, и монахам придется узнать, что ее кромка должна быть шириной в столько-то дюймов; и тут найдется монах, который скажет: "А вот я видел подстилку с другой кромкой!" И между монахами завяжется настоящая дискуссия об этой каемочке. "Давайте говорить о серьезном", думал я, "о важных вещах, таких, как Дхамма".

Когда дело дошло до мелочей повседневной жизни с людьми разных и различных темпераментов, проблем и характеров, чьи умы не обязательно были так же вдохновенны, каким когда-то казался мой ум, я почувствовал себя очень подавленным. Тогда я и столкнулся по-настоящему с Пятью Препятствиями. Вы-хода не было. Мне пришлось выучить урок, который они пришли мне дать.

Что касается первого препятствия — желания — вы удивитесь, узнав, какие виды оно порой принимает у монахов. Будучи мирянином, вы можете тратить свое время на поиски подходящих объектов наслаждения, но поскольку монахи живут в безбрачии и почти не имеют имущества, наше желание сосредотачивается на таких вещах, как рясы или чаши для милостыни. Нам позволено есть один раз в день, так что по отношению к пище может возникнуть сильное при-страстие или неприязнь. В монастыре Ват Па Понг нам приходилось соглашаться на любую хижину, которую нам выделяли, так что иногда вам везло и вы получали действительно хорошую, а порой — не такую уж. Но тогда вы могли наблюдать за неприязнью, возникавшей, когда вам давали что-то, что вам не нравится, или удовольствие, когда вы получали что-то, что вам нравится.

В первые несколько месяцев я был одержим мыслями о рясе — о цвете рясы, верите или нет. В том монастыре, где я жил раньше, носили рясы яркого оранжевого цвета "вырви глаз" — а это был "не мой цвет". Когда я приехал в Ват Па Понг, там носили рясы темно-желтого или коричневатого цвета, и во мне вы-росло великое желание таких одежд. Поначалу мне не давали такую; приходи-лось ходить в "вырви глаз" оранжевой рясе, и мне очень хотелось заполучить новую рясу большого размера. В Таиланде ряса никогда не приходилась мне впору, а вот в Ват Па Понге их шили по размеру специально для вас. Наконец, спустя месяц или около того, Аджан Ча предложил одному из монахов сшить рясу для меня, но тогда я стал одержим цветом материи. Мне не хотелось, чтобы она была слишком коричневая, но и слишком красная тоже не нравилась. Мне пришлось пережить столько печали и отчаяния, пытаясь подобрать правильный цвет рясы!

Хотя во второй половине дня нам не разрешалось ничего есть, виная допускает определенные послабления; одним из них был сахар. И вот я обнаружил, что стал невероятным сладкоежкой, хотя до того мне вообще не было никакого дела до сладостей. В Ват Па Понге раз в два-три дня вечером нам давали сладкое питье, и вот вы начинали предвкушать тот день, когда будут готовить чай с сахаром — или сладкий кофе. А иногда даже варили какао! Когда проносился слух, что вечером будет какао, никто больше ни о чем не мог думать.

В те дни сексуальные желания не были для меня проблемой, потому что моя страсть была направлена на сахар и сладости. Вечером я ложился спать и мне снились сны о кондитерских. Я сидел за столом, готовый поднести ко рту самое смачное пирожное, но я просыпался с мыслью: "Вот бы хотя бы кусочек!"

Перед тем, как попасть в Таиланд, я провел несколько лет в Беркли, в Калифорнии, где было вполне в порядке вещей "делать все, что пожелаешь". Там не было даже представления о том, чтобы подчиняться кому-нибудь или жить по каким бы то ни было правилам. Но в монастыре Ват Па Понг я должен был жить согласно традиции, которая мне не всегда нравилась и которую я не всегда одобрял, в такой ситуации, когда я не обладал совершенно никаким авторитетом. Я не имел ничего против того, чтобы слушаться Аджана Ча; я уважал его. Но порой мне приходилось подчиняться монахам, которые мне не особенно-то нравились и которых я считал низшими по отношению к себе. В Ват Па Понге тайские монахи относились ко мне с изрядной долей критики, в то время как в прочих монастырях они меня постоянно превозносили. Они часто говорили: "Ка-кой ты красивый!" Впервые в жизни я почувствовал, что безумно прекрасен! "А какая у тебя прекрасная кожа!" Им нравилась белая кожа, и хотя она у меня не так уж и красива на самом деле, но она действительно белая. Но вот в Ват Па Понге монахи говорили: "У тебя безобразная кожа с коричневыми пятнами". Тогда мне было тридцать с небольшим и я еще был чувствителен к процессу ста-рения; и вот меня спрашивали: "Тебе сколько лет?", а я отвечал: "Тридцать три". А они изумлялись: "Правда? А мы-то думали, тебе по меньшей мере шестьдесят". Они критиковали меня за то, как я хожу, говоря: "Ты неправильно ходишь. Ты не пребываешь в осознанности, когда идешь". Я брал сумку — мне выдали сумку — просто швырял ее на землю и думал: "Это не так уж и значительно". Но монахи говорили: "Клади сумку правильно! Вот так берешь ее, складываешь, а потом вот так кладешь сбоку от себя".

То, как я ел, как я ходил, как я разговаривал — все подвергалось критике и осмеянию; но что-то заставляло меня держаться и крепиться. На самом деле я научился тому, как соответствовать традиции и уставу — а на самом деле это заняло не один год, потому что во мне постоянно жило сильное сопротивление. Но я начал понимать мудрость дисциплины винаи, которая вовсе не так явна, когда просто читаешь тексты винаи. Когда у вас есть какое-то мнение о традициях и о самой винае, вы можете подумать: "Это правило необязательно". И вы можете потратить несколько часов своего дня на то, чтобы найти рациональное подкрепление своему мнению, говоря: "Сейчас двадцатый век, эти вещи уже не нужны". Но вы наблюдаете, как в вас разрастается недовольство и спрашиваете себя: "Это и есть страдание?" Вы наблюдаете за своей реакцией, когда вам хочется, чтоб вас поправили, покритиковали или похвалили.

С годами в вас развивается равностность. Вы обнаруживаете, что гнев, раздражительность и неприязнь начали затухать. И когда ваш ум больше не клонится к тому, чтобы пребывать в неприязни, вы начинаете ощущать некоторую радость и мир в своем уме.

По мере того, как во мне росло доверие к практике и к учителю, а затем и к монастырю, я в какой-то степени стал одержим привязанностью к ним. Я не мог видеть в них ничего ошибочного и чувствовал, что это нечто такое, что обязаны делать все. Люди приходили в монастырь и я чувствовал, что обязан обращать их. Могу понять, как чувствуют себя миссионеры. Вы чувствуете сильное вдохновение, сильную привязанность к чему-то, что помогло вам и дало вам счастье и прозрение. Вы чувствуете непреодолимую потребность всем об этом рассказать, хотят они того или нет.

Все было в порядке, пока приезжавшие в монастырь западные люди соглашались со мной. Это было чудесно; я мог вдохновлять их, а они чувствовали такую же преданность, и так мы подкрепляли друг друга. Мы могли собираться и беседовать о том, что наша традиция и наш учитель самые лучшие, и о том, как мы обнаружили нечто замечательное. Но с неизбежностью в монастырь должен был приехать какой-нибудь отрицательный американец или англичанин, не впи-сывающийся в эти рамки.

Это и приключилось на пятом году моей монашеской жизни, когда приехал один американец, посещавший чаньский центр в Сан-Франциско. Он принял-ся находить ошибки в Аджане Ча, в монастыре Ват Па Понг, в буддизме Тхеравады, в винае — во всем. Он был весьма образованным человеком, и уж конечно у него был обширный опыт хождения от одного учителя к другому, из одного ашрама в другой, из одного монастыря в другой — и везде он находил ошибки! Так что это заронило сомнение в умы: "Может быть, есть лучший путь, более быстрый путь? Может быть, Аджан Ча — старомодное ничтожество?" В Индии был один учитель, проводивший курсы медитации, на которых люди "почти мгновенно становились сотапаннами". "Не знаю — я уже сотапанна или пока еще нет? Если бы учитель пришел и сказал мне, если бы он проверил меня, было бы поистине чудесно знать, насколько ты продвинулся в практике медитации". А вот Аджан Ча ничего бы тебе не сказал. И вот я почувствовал, как во мне появилась сильная неприязнь к этому американцу; я почувствовал потребность разорвать на кусочки любую иную разновидность буддизма, любого иного учителя, всякую возможную альтернативу. Я стал очень критичным, и всякий раз, как кто-нибудь говорил: "Я знаю лучшую систему", я немедленно — вместо того, чтобы послушать, почему же она лучше — принимался искать все возможные аргументы, чтобы доказать, что она хуже. Итак, во мне появилась привычка отвергать других учителей и другие традиции. Но это не принесло мне радости. Я начал видеть страдание в постоянной необходимости что-то защищать и отвергать все, что угрожает безопасности, которую вы находите в своей привязанности.

Если вы не понимаете по-настоящему сомнение, природу неуверенности в вашем собственном уме, она полностью захватывает вас, и когда кто-то говорит: "Я знаю лучший путь, более быстрый путь", вы начинаете сомневаться: "Может быть, и вправду есть лучший, более быстрый путь?" А потом вам описывают этот лучший путь в очень разумных категориях и вы думаете: "Что ж, да, может быть так и надо". Но если вы привязаны и верны своему учителю, вы думаете: "Этого я делать не могу — лучше медленно, но надежно, тише едешь — дальше будешь". И вот вы принимаетесь опровергать любого, предлагающего вам луч-ший или более быстрый путь.

Но что важно понять, так это сам сомневающийся ум. Я увидел, что мое дело — не решать, какой лучший или самый быстрый способ что бы то ни было делать, а понять свою собственную неуверенность. И вот я начал исследовать состояние ума, возникающее, когда в мой ум зароняли сомнение, и спустя некоторое время я начал принимать любой вид сомнения, взирая на него как на изменчивое явление, зависящее от условий.

Однажды, когда я был в Бангкоке, люди сравнивали разные религии, и я старался быть очень терпимым и соглашаться с тем, что все религии равно хороши, даже хотя я и не думал так на самом деле. Я все время старался сказать что-нибудь доброе, о том, что цель одна и та же, и что мы должны любить христиан и стараться развивать метту ко всем христианам. Но на самом-то деле я чувствовал, что буддизм лучше! Однажды я забеспокоился, подумав: "Что, если кто-нибудь спросит тебя: "Какая самая лучшая религия?" Что ты ответишь? Что ж, "Буддизм", вот что я отвечу". Внезапно мне стало совершенно ясно, что это — всего лишь мнение, а мнения — это не постоянные условия — они лишену сущности и вам нет нужды иметь какое-то мнение или верить в него. Мне нет нужды быть авторитетом, тем, кто говорит, что это лучше, чем то. И я больше не чувствовал никакой обязанности думать об этом или пытаться в этом разобраться. Стало ясно, что все, что мне надо — это осознавать желание знать и способность сказать "это лучше, чем то".

А вот еще случай. Несколько лет назад меня обуяла ревность. Поскольку я был старшим монахом, я чувствовал, что должен подавать пример совершенного поведения, и я начал ревновать, когда хвалили других монахов. Кто-нибудь говорил: "Такой-то монах лучше, чем Сумедхо", и я чувствовал, как в моем уме возникает мощное чувство ревности. Это своего рода дух соперничества, когда вы ощущаете, что всегда должны держать марку перед другими. Но тут я обнаружил, что ревность мне нравится; это было крайне неприятное условие. И вот я стал стараться подавить ее. Я принялся практиковать мудиту. Когда кто-нибудь говорил: "Этот монах лучше, чем Сумедхо", я повторял сам себе: "Ну разве это не чудесно — он лучше меня", или: "О, как я рад за этого человека, он куда как лучше, чем я". Но я по-прежнему чувствовал ревность! Тогда я понял, что надо присмотреться к этой эмоции, и что проблема заключалась в том, что я постоянно пытаюсь от нее избавиться. Я решил познакомиться с ней поближе; я принял-ся сосредотачиваться на ревности и размышлять о всем, что только может вызать чувство ревности. Я все вглядывался и вглядывался в чувство ревности, просто наблюдаа за его изменчивой природой, и спустя некоторое время оно начало затухать. Когда исчезли антипатия и неприязнь, я смог увидеть, что это — всего лишь естественно обусловленное явление ума и что оно лишено собственной сущности.

Сонливость или умственная вялость — еще один хороший учитель, появляющийся, когда вы больше не испытываете вдохновения от своей монашеской жизни. Когда вы только что постриглись, вы чувствуете великое вдохновение — по крайней мере, так было со мной — и полны энергии. Но затем вы замечаете, что ваш ум изрядно приуныл. Вы начинаете засыпать во время медитации или бесед. Вы сидите и сосредотачиваетесь на вялости, просто попуская своему уму войти в это состояние, не делая никаких усилий, или стараетесь противостоять этому расслабленному состоянию.

По полнолуниям и новолуниям у нас в Таиланде был обычай сидеть в медитации всю ночь до рассвета. Поначалу я, будучи типичным американцем, проникнутым духом соперничества, старался выглядеть молодцом на фоне про-чих. И вот я сидел, напряженным усилием воли заставляя себя держаться всю ночь. Я видел как одни тайские монахи клюют носом, а другие едва не падают на пол, и во мне возникала тщеславная мысль: "А я-то лучше! Я не позволю себе сдаться сонливости или вялости". Но спустя некоторое время сила воли угасала, и я обнаруживал, что и сам клюю носом и шмякаюсь лицом об пол! Я чувствовал неприязнь к этому состоянию ума и усилием воли не давал себе заснуть.

Поступая так, вы замечаете, что приходите в такое состояние, когда перестаете понимать, что происходит, и у вас начинаются галлюцинации. Тогда я стал размышлять об этом препятствии — если это нечто, что вам не нравится, то в этом-то и заключается проблема. Пытаться избавиться от чего-то нежеланного — это дуккха. И вот я подумал: "Я просто приму это; я буду исследовать чувство сонливости и вялости". Даже хотя я и думал, что засну и опозорюсь перед всеми прочими монахами, я обнаружил, что можно сосредоточиться на самом ощущении сонливости. Я наблюдал ощущения вокруг глаз, телесные ощущения, со-стояние ума и мое привычное сопротивление этому состоянию. Таким образом это препятствие вскоре перестало составлять для меня проблему.

В нашей жизни мы обретаем мудрость, когда понимаем явления, которые переживаем здесь и сейчас. Вам нет нужды делать что-то особенное. Вам не нужно испытывать все возможные виды крайней боли для того, чтобы превзойти боль. Той боли, что присутствует в вашей повседневной жизни, достаточно для пробуждения. Все эти чувства — голод и жажду, беспокойство, ревность и страх, алчность, желание и сонливость — мы можем рассматривать как учителей. Вместо того, чтобы отвергать их, говоря: "Чем я заслужил это?", вам лучше сказать: "Большое спасибо. Однажды я извлеку из этого урок; а лучше бы сделать это прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик".

Терпение

Беседа в монастыре Читтавивека, август 1982 г.

Терпение — это добродетель, которая высоко ценится среди буддистов, но которую материалистический мир, где предпочтение отдается эффективности и немедленному получению желаемого, отнюдь не считает такой уж значительной. Сейчас производят столько вещей "быстрого приготовления", что стоит нам ощутить желание, потребность в чем-то, как мы тут же можем это получить — а если не можем, то раздражаемся, расстраиваемся и принимаемся жаловаться… "Страна катится ко всем чертям!" Мы постоянно это слышим — не так ли? — люди жалуются… потому что если люди объявляют забастовку или работают недостаточно эффективно, недостаточно быстро, чтобы удовлетворить наши желания, нам приходится терпеливо ждать.

Сидя в медитации, заметьте, когда в вашем теле возникает боль, как нетерпеливы вы становитесь, инстинктивно пытаясь избавиться от этой боли. Если у вас температура или вам нездоровится, заметьте неприязнь к телесному дискомфорту, неудобству и стремление придти в норму, чтобы как можно скорее избавиться от боли.

Сейчас добродетель терпения, быть может, наиболее значительна для нас, потому что если у вас нет терпения, то, конечно же, духовное развитие становится невозможным. И вот можно подумать: "Займусь-ка я мгновенной практикой Чань; я не хочу, чтобы мне докучала эта Теравада — на это уходит слишком много времени. Я хочу немедленного пробуждения, быстрого, так, чтобы не пришлось ждать и ждать, делая всякие скучные вещи, делая вещи, на которые нужно время и которые мне, может быть, не хочется делать. Может быть, можно пройти какой-нибудь курс, проглотить какую-нибудь пилюлю или придумать какое-нибудь приспособление, чтобы быстро достичь пробуждения?" Помню, когда впервые синтезировали ЛСД, люди говорили, что это — быстрый путь к пробуждению: "Просто глотаешь таблетку и понимаешь все! Не надо беспокоиться о монашеском посвящении и сидеть в монастыре. Просто прими таблетку и станешь пробужденным. Сходи в аптеку или к наркодилеру… и не надо ничем себя связывать".

Если бы это было все, что нужно, было бы прекрасно, не так ли? Но потом, после пары доз, люди стали понимать, что этот опыт "пробуждения" как-то исчезает и вы оказываетесь в еще худшем состоянии, чем когда бы то ни было. Нет терпения.

В монастыре развитие терпения — это часть нашего образа жизни. В лесных монастырях северо-восточного Таиланда у вас есть возможность стать очень терпеливым, потому что там не так много жизненных удобств и вам приходится сносить ее тяготы. Вам приходится терпеть самые разнообразные физические неудобства, как, например, приступы малярии или жаркий сезон. Жаркий сезон на Северо-востоке — одна из самых мрачных вещей, которые мне приходилось испытывать в своей жизни. Утром просыпаешься и думаешь: "Еще один день… О, нет!" — все вокруг кажется таким унылым. Думаешь: "Еще один жаркий день, бесконечный день, полный жары, комаров и пота". День, кажущийся бесконечным, и так день за днем.

А потом вспоминаешь: "Какая чудесная возможность для развития терпения!" Слышишь про всякие современные американские пути к пробуждению, когда завязываешь самые интересные личные взаимоотношения с людьми, занимаешься всякими научными изысканиями, делаешь друг с другом поистине зачаровывающие вещи, и обретаешь пробуждение. А ты сидишь тут, во время жаркого сезона, в мрачный жаркий бесконечный день, когда час кажется вечностью. Думаешь: "Что я здесь делаю? Я ведь мог быть в Калифорнии, вести чудесную жизнь, делать всякие занимательные вещи, идти к пробуждению быстрее и эффективнее. Калифорния — куда более передовое и подходящее место, нежели северо-восточный Таиланд". А потом к тебе приходят письма от нетерпеливых американцев, объездивших весь мир, перевидавших всех аджанов… "Что я здесь делаю, в пропитанной потом рясе, в комариных укусах?"

Но потом думаешь: "Я развиваю терпение. Если я просто научусь быть терпеливым в этой жизни, я уже не потрачу ее впустую. Просто быть немного терпеливее — уже достаточно. Не поеду я в Калифорнию, чтобы не попасться в эти очаровательные группы по интересам, современные системы терапии и научные эксперименты… Буду просто сидеть здесь и учиться терпеть комара, кусающего мою руку… учиться терпеть бесконечный унылый жаркий сезон, которому, кажется, нет конца".

Еще я думал: "Мой ум слишком уж бдительный и яркий; в моем уме так много беспокойного движения". Из-за того, что я всегда хотел быть интересной личностью, я воспитывал себя в этом направлении и набрал массу всякой ненужной информации и глупых идей, так, чтобы быть очаровательным, увлекательным человеком. Но все это не в счет — в монастыре на северо-востоке Таиланда в этом нет толка — а эта привычка просто крутится в вашем уме, когда вы одни и вам некого очаровывать и вокруг больше нет ничего захватывающего. Вместо того, чтобы становится увлекательным и очаровательным — я мог видеть, что в этом нет смысла — я принялся наблюдать за водяными буйволами и гадать, что происходит в их умах. У тайского буйвола такой дурацкий вид, как у немногих других созданий во всем мире. Это большое неуклюжее животное с невероятно нелепой мордой. "Вот что мне нужно — сидеть в своем кути, потеть, закутавшись в рясу, и пытаться представить себе, о чем думает буйвол". И вот я сидел там и создавал в уме образ водяного буйвола, глупея, скучнея, становясь более терпеливым и переставая быть очаровательной, умной и интересной личностью.

Всего лишь научиться быть более терпеливым по отношению к вещам — таким, какие они есть, по отношению к самому себе — к своим недостаткам, навязчивым мыслям, беспокойному уму… и по отношению к тому, как устроен окружающий нас мир. Вот, например, здесь, в Читхерсте — многие ли из вас на самом деле терпеливы по отношению к Читхерсту? Я слышу, как кое-кто из вас жалуется на слишком тяжелую работу, или на то, что здесь недостаточно того-то, или вы хотите больше свободного времени, или хотите того, сего… Здесь слишком много народа, негде уединиться — ум продолжает этот список, не так ли? Хорошо там, где нас нет. Но терпение означает, что вы терпеливо переносите действительность такой, какова она в сей самый момент. Многие ли из вас желали бы сидеть в медитации во время жаркого сезона в северо-восточном Таиланде? Или круглый год терпеливо сносить всякие тропические болезни, не стремясь вернуться домой, где мама позаботится о вас?

Мы по-прежнему надеемся, что, наверное, пробуждение сделает нас более интересными, более занятными личностями, нежели непросветленные существа: если бы можно было просто обрести пробуждение, в вас, конечно же, выросло бы чувство собственной значительности. Но мудрость Будды — это очень смиренная мудрость, и для того, чтобы быть мудрым, подобно Будде, необходимо немалое терпение. Мудрость Будды — это не какая-нибудь чрезвычайно увлекательная мудрость — это не то, что быть физиком-ядерщиком, психиатром или философом. Мудрость Будды очень смиренна, ибо ей ведомо, что все возникающее проходит и не имеет сущности. Итак, ей ведомо, что какое бы явление ни возникало в теле или в уме, оно обусловлено, и все, что возникает, проходит. И она также знает Необусловленное как Необусловленное.

Но так ли интересно или увлекательно знание Необусловленного? Попробуйте подумать о знании Необусловленного — интересно ли это будет? Вы можете подумать: "Я хотел бы познать Бога — или Дхамму — это, должно быть, какое-то невероятно увлекательное знание, нечто полное блаженства и экстаза". И вот вы ищете такого опыта в своей медитации. Вы думаете, что возвышенные состояния — это состояния близости к истине. Но Необусловленное так же интересно, как пространство в этой комнате. Пространство, наполняющее комнату — очень интересно смотреть на него? По мне, совсем нет: в этой комнате пространство такое же, как и в другой. Вещи в этой комнате могут быть интересными, неинтересными или каким угодно еще — хорошими, плохими, прекрасными, безобразными — но пространство… что это такое? На самом деле вы ничего не можете ни сказать, ни помыслить о нем, у него нет никаких качеств за исключением простора. А чтобы быть способным к простору, необходимо терпение.

Поскольку в пространстве нет ничего, что можно было бы ухватить, мы распознаем пространство только перестав цепляться за обьекты в комнате. Когда вы отпускаете, когда вы останавливаете свою поглощенность явлениями, свои суждения, свою критику и оценку существ и вещей, находящихся в комнате, вы начинаете опытно познавать ее пространство. Но это требует немалого терпения и смирения. Будучи полны тщеславия и гордости, мы можем создавать всякие мнения… касательно того, нравится нам изображение Будды или нет, нравится ли нам картина на задней стене, или цвет стен, считаем ли мы вдохновляющей фотографию Аджана Муна или Аджана Ча. Но когда мы просто сидим в пространстве… в теле появляется боль, мы становимся беспокойны или же сонливы. Тогда мы терпим, мы смотрим и прислушиваемся. Мы прислушиваемся к уму — к жалобам нашего ума, к его страхам, сомнениям и беспокойствам — не для того, чтобы придти к каким-нибудь занятным, интересным умозаключениям о том, чем мы являемся, но просто распознавая; это обнаженное знание того, что все возникающее проходит.

Мудрость Будды — это только и всего: знать обусловленное как обусловленное, а Необусловленное как Необусловленное. Будды пребывают в Необусловленном, и больше не ищут — если в этом нет необходимости — поглощения чем бы то ни было. Их больше не вводят в заблуждение никакие условия, и они склоняются к Необусловленному, к простору, к пустоте, а не к изменчивым условиям внутри этого пространства.

Сейчас, во время медитации, по мере того, как вы склоняетесь к пустоте ума, к простору ума, ваши привычные цепляние, зачарованность, отвращение, страхи, сомнения и беспокойства об обусловленном уменьшаются. Вы начинаете понимать, что это — всего лишь приходящие и уходящие вещи: в них нет сущности, ничего такого, из-за чего стоит приходить в восторг или печалиться — они таковы, какие они есть. Мы можем позволить обусловленным явлениям быть такими, какие они есть, ибо они приходят и уходят — такова их природа, что они проходят, так что нам нет нужды заставлять их уйти. Мы свободны, мы терпеливы и достаточно выносливы для того, чтобы позволить явлениям следовать своему естественному порядку. Таким образом мы избавляемся от борьбы, соперничества и смущения, живущих в невежественном уме, которому приходится тратить все свое время на оценку и различение, на попытки что-то ухватить и от чего-то избавиться.

Итак, поразмыслите над сказанным мною, и посвятите все свое время тому, чтобы выносить невыносимое. Кажущееся невыносимым можно перенести, если вы терпеливы. Будьте терпеливы по отношению к окружающим и к миру — к такому миру, каков он есть — вместо того, чтобы постоянно жить в рассуждениях о том, что с ним не так и каким бы вы хотели его видеть, если бы все было по-вашему. Помните, что так уж устроен мир, что он таков, каков есть, и то, какой он сейчас — это единственный возможный вариант. Все, что мы можем сделать — быть терпеливыми. Это не означает, что мы оправдываем его, или что он нам больше нравится… это значит, что мы мирно существуем в этом мире вместо того, чтобы жаловаться, бунтовать и создавать еще больше трений и путаницы, добавляя новую путаницу тем, что верим в путаницу в нашей голове.

Content

Отпусти

Прислушиваясь к уму

Религиозные правила и практика силы

Привязанность к учителям

Пять препятствий

Терпение