ЛУЧШИЕ СТРАХИ ГОДА

Я хотела бы посвятить этот сборник Джеймсу Френкелю, составителю антологии «Лучшие рассказы года в жанре хоррор и фэнтези», в честь выхода в свет двадцать первого ее выпуска.

А также моим соиздателям Терри Уиндингу, Келли Линк и Гэвину Аж. Гранту

Лэрд Баррон

ЛАГЕРШТЕТТ

Октябрь 2004 г.

Верджил приобрел прелестную маленькую, в тонкую бело-голубую полоску, «сессну» на аукционе — вопреки энергичным возражениям Дэнни. У семьи были финансовые трудности: Верджилу, главе департамента в фирме по разработке программного обеспечения, в ближайшие восемнадцать месяцев прибавка к жалованью не светила, к тому же они как раз только записали своего сына, Кита, в престижную среднюю школу. Тридцать штук в год — серьезный удар по заначке на черный день. А еще Дэнни недолюбливала самолеты, особенно маленькие: по ее словам, жестянка, пластик и бальза, и ничего больше. Она даже избегала путешествовать рейсовыми авиалайнерами, если была возможность добраться до места на машине или на поезде. Но против любви с первого взгляда шансов у нее не было. Верджил только глянул на четырехместный самолет и тут же потерял голову — Дэнни поняла, что проиграла так и не начавшийся спор. Кит умолял отца дать полетать, и Верджил обещал научить его, подзадоривая, что тот может оказаться единственным ребенком, получившим лицензию пилота раньше водительских прав.

Поскольку Дэнни терпеть не могла летать, то, когда тщательно спланированный недельный отпуск был уже на носу, она решила бойкотировать полет и встретиться с мужем и сыном в загородном доме свекра на мысе Код днем позже, как только закончит дела в городе. Дорога на машине занимала всего пару часов — в самый раз, чтобы поспеть к пятничному ужину. Дэнни проводила своих в маленький пригородный аэропорт, посмотрела, как они взлетают, и вернулась домой, чтобы упаковать вещи и внести последние коррективы в вечернюю лекцию, которую читала в музее.

Сколько раз самолет разбивался между ее пробуждением и новым сном? Сосчитать было невозможно. В первые недели катастрофа возвращалась и возвращалась в бесконечных повторах — без звука, на дешевой зернистой пленке, как зацикленная запись с камеры слежения. Из воды достали куски фюзеляжа, пробкой болтавшиеся на волнах, — она успела ухватить пару секунд в новостях, пока кто-то, вероятно свекр, не вырубил телевизор.

Были устроены прекраснейшие двойные похороны (силами родителей Верджила), за ними последовал прием в фамильном загородном доме. Дэнни потом вспоминала невнятный гул голосов, дрожание размытых огней, мужчин в черных костюмах и черных шляпах, прижимавших коктейли к груди, суровых женщин, собравшихся в резком, контрастном свете кухонных ламп, с мрачными, холодными, как фарфор, лицами, в черных платьях, и детей под их присмотром, одетых, словно миниатюрные взрослые. А после — плавный спуск во тьму, будто пуля, изменив траекторию, входит обратно в ствол пистолета.

Позже, в больнице, Дэнни хихикала, читая полицейский отчет. Там утверждалось, что она съела пузырек таблеток, найденных на туалетном столике свекрови, и в ожидании смерти свернулась клубочком в платяном шкафу мужа, в гнезде из его формы Малой лиги и ящиков с трофеями. Вот умора! Любому, кто ее знал, было бы очевидно — от подобного представления сверх всякой меры разит мелодрамой.

Март 2005 г.

Примерно через четыре месяца после утраты мужа и сына Дэнни переехала на Западное побережье, к подруге детства по имени Меррилл Турман, оборвав все связи с родственниками, с прежним кругом друзей и коллег, то есть со всеми, с кем она водила знакомство до катастрофы.

В конце концов она потеряла интерес к скорби так же, как к прежней карьере энтомолога: и то, и другое — упражнения в мучительной скуке, бессмысленные перед лицом совершенно нового, вольного пути. Все годы, отданные колледжу и семье, были внезапно и безвозвратно сведены к теплым воспоминаниям о другой жизни, стали главой из захлопнувшейся книги.

Дэнни вполне устраивало ее нынешнее состояние — лоскутное одеяло памяти, болезненное оцепенение. Не было ни всплесков, ни спадов, только монотонный гул, с которым один день сменял другой. Она пристрастилась к изучению брошюр по самопомощи, трактатов по восточной философии и модных арт-журналов. Груда их росла в ее комнате, пока не перестала открываться дверь. Дэнни изучала тай-ци — восьминедельный курс в задрипанном зале ИМКА на другом конце города. Забавлялась с мольбертом и красками, посещая занятия в общественном колледже. Брала уроки черчения. Они были полезны с технической точки зрения — геометрия пространства и линии, — но по части творчества все оказалась куда сложнее. Возможно, Дэнни нуждалась в погружении в богемную среду — скромная квартирка без горячей воды в Париже, или коммуна художников, или лачуга на побережье Барбадоса.

Но она же никогда не жила одна!

И посреди этой переоценки и переустройства пришло забвение, пришла фуга.[1] Элемент лунатизма, рождающийся из пустоты между унынием и кошмарами. Фуга превращает знакомые места в чужие, стирает дружелюбные лица и заменяет их защитной маской пчеловода, низводит человеческую речь до низкого гудения улья. Это был результат потрясения и травмы, смесь временного помешательства и избирательной амнезии. Фуга присосалась к ней с бездумной цепкостью пиявки.

Дэнни пыталась не думать об истоках этого помрачения, потому что иначе ее относило обратно в сумеречную страну подсознательного: к вечеринке по поводу пятого дня рождения Кита, к свадьбе с тортом за тысячу долларов и медовому месяцу на Ниагаре… К «сессне», которая штопором вращалась на фоне солнца и, мчась к поверхности Атлантики, оставляла за собой полосу в небе… К буйному гниению черно-зеленых джунглей и спрятанным в них пирамидам — грудам гигантских костей, медленно тонущих в вечно голодной земле.

Дворец плача, двери в который открывались скорбью и кровью. Кости слонов — целый лес ребер и бивней, высохшие русла черепов. Колонны рыжих муравьев ползли вдоль чудовищных окаменелых позвонков и прокладывали тропы к черным пещерам пустых глазниц. О, что бы поведали миру затерянные экспедиции!

Со времени похорон она снова и снова грезила о Слоновьем кладбище и не могла понять, почему так болезненно одержима этой легендой. Жуткие мифы интересовали Дэнни со времен юности, когда она была полна жизни и у нее еще не завелись меланомы-близнецы, печаль и мудрость. А теперь столь мрачная картина вызывала первородный страх и не давала ответов. Главная тайна Дэнни была устойчива к обычным методам разгадки. Копаться в ней значило вдыхать запах завершенности и рока.

Она предпочитала стойко переносить фугу, приветствовать ее как надежного противника. Это состояние редко длилось больше нескольких минут, но, по правде говоря, оно пугало и определенно было опасным. Тем не менее Дэнни была не из тех, кто согласен жить в клетке. Во многих отношениях это безумие, его утробный хаос и спутник их — чистый ужас обеспечивали своего рода мазохистский кайф, которого она так жаждала в эти дни: знак храбрости, клеймо мученика. Фуга сокрыла ее в своей тени, словно взяла под заботливое крыло.

6 мая 2006 г.

(Д. Л., сеанс тридцать третий)

Дэнни сидела, уставившись в стол, когда доктор Грин нажал кнопку и пленка в диктофоне начала вращаться. Он подался вперед, и стул под ним скрипнул. Доктор назвал свое имя, имя Дэнни, дату и место.

— Как прошла неделя? — спросил он.

Дэнни положила на стол тонкую металлическую коробочку, надавила на нее левой рукой, и та со щелчком открылась. Она вытащила сигарету и закурила, воспользовавшись спичками: причудливая зажигалка, подаренная ей Меррилл на день рождения, потерялась. Выдохнула и резким взмахом затушила спичку.

— Какое-то время я думала, что мне лучше, — ответила она хриплым голосом.

— То есть сейчас вы так не думаете? — произнес доктор Грин.

— Иногда я просыпаюсь, и мне кажется, что все нереально. Что я на съемочной площадке какого-то блеклого ремейка «Твоей жизни».[2] Я лежу, уставившись в потолок, и не могу стряхнуть чувство, что я самозванка.

— У всех такое бывает, — ответил доктор.

Его темные руки лежали на планшете с бумагой. Прожитые годы оставили свои зарубки, покрыв кисти рук морщинами. Манжеты накрахмаленного халата пожелтели на швах. Он был женат — носил простое кольцо и никогда не пялился на ее грудь. Счастлив в браке или законченный профессионал — а может, это в ней не было ничего особенного. Морозное окно за его плечом было длинным и узким, как витраж в монастыре. Бледный свет сиял на гранях угловатых очков доктора, блестящих краях планшета, кусочке голого пластикового стола, вдавленных плитках пола. Плитки были покрыты царапинами, буграми и вмятинами. Тонкие трещины разбегались по ним, как усики какого-то растения. Вдоль стен стояли стеллажи, шкафы и несколько шатких кроватей с тонкими поручнями и большими черными колесами.

Больница была очень старой, запах болезни и плесени пробивался даже сквозь хлорку, которую санитары щедрой рукой рассыпали здесь каждый вечер. Здесь размещался санаторий. Больные туберкулезом приходили сюда, чтобы умирать в длинных обшарпанных палатах. Рабочие сгружали тела в печи и сжигали их. На всех верхних этажах были желоба для трупов. Они закрывались дверцами из тусклого серого металла, с большими ручками, напоминавшими ей ручки на дверце кладовки, в которой мать хранила муку и сахар.

Дэнни закурила и уставилась на керамическую пепельницу, стоявшую строго посередине между ними, в нескольких дюймах от коробочки с салфетками. Пепельница была черной. Пепел тлел в ее нутре. Курить в больнице было запрещено, но во время их еженедельных разговоров этот вопрос не всплывал. Пепельница появилась после первого же сеанса: Грин тогда наблюдал, как Дэнни стряхивает пепел в карман пиджака. Время от времени Дэнни постукивала сигаретой о край и смотрела, как дым закручивается все плотнее и плотнее, пока не обрушивается — подобно тому, как оседает от взрыва здание, складываясь внутрь себя.

Доктор Грин спросил:

— Вы приехали на автобусе или пришли пешком?

— Сегодня? Пешком.

Доктор что-то записал на планшете тяжелой золотой ручкой.

— Хорошо. Я вижу, вы перестали встречаться со своей подругой на рынке.

Дэнни взглянула на сигарету, дымящуюся между ее указательным и средним пальцами:

— Я упоминала об этом? О моих пятничных прогулках?

— Да. При нашей первой встрече. — Он постучал по толстой папке из манильского картона, скрепленной прочной резинкой.

В папке хранились сведения о Дэнни и документы из института на Восточном побережье, куда она попала сначала. Кроме того, там были собраны фотографии, на которых она, почти неузнаваемая, была в больничном халате или пижаме. На нескольких снимках неизвестный санитар толкал ее инвалидное кресло на фоне расплывчатого задника — группы деревьев и бетонных стен.

— Вот как.

— Вы упоминали, что собираетесь восстановиться на работе. Как у вас с этим?

— Никак. Это Меррилл хочет, чтобы я вернулась. Она думает, что мне нужно вернуться в профессию, что это поможет решить мои проблемы, — ответила Дэнни и слегка улыбнулась, вспомнив воодушевленные речи подруги.

Меррилл говорила быстро, с интонацией коренной бостонки: бостонцы всегда верны себе, где бы ни жили.

Спец по литературе, она, будучи аспиранткой, также прошла через стадию своего рода арт-наркомании, что разрушило ее первый брак и ввело в круг персонажей с сомнительной репутацией из тех, что обычно обитают в первоклассных галереях и музеях. Один из упомянутых персонажей стал ее бывшим мужем номер два, породив океан проблем и коренное разочарование в мире искусства в целом. В настоящее время она работала бильд-редактором в весьма солидном ежемесячном журнале.

— А что думаете вы?

— Мне нравилось быть ученым. Нравилось изучать насекомых, следить за их неистовой, но краткой жизнью. Я знаю, насколько они важны, насколько неотделимы от экосистемы, существенны для нее. Да только представьте, они числом превосходят людей — триллион к одному. Но как же легко чувствовать себя богом, когда муравей извивается в твоем пинцете! Как считаете, что ощущает Господь, когда прижимает пальцем одного из нас?

— Не могу дать ответ.

— Я тоже. — Дэнни глубоко затянулась и украдкой бросила взгляд на доктора. — Может, я стану разносить по домам Библии. Когда я была маленькой девочкой, дядя так торговал энциклопедиями.

Доктор Грин взял в руки планшет:

— Хорошо. Любые особые состояния за последнее время — головокружения, обмороки, дезориентация? Что-то в этом роде?

Примерно полминуты она молча курила.

— Я не знаю, где была позавчера. — Дэнни закрыла глаза. Воспоминания о таких неприятных моментах угрожали душевному равновесию. — Я шла в бакалею Янга — это примерно в трех кварталах от моего дома. И на несколько минут потерялась.

— Несколько минут?

— Да, я не считала точно, простите.

— Нет, все прекрасно. Продолжайте.

— Такое уже случалось раньше. Я не могла узнать ни одного здания. Я оказалась в чужом городе и не могла вспомнить, что там делаю. Одна пожилая дама попыталась заговорить со мной, помочь. Но я бросилась от нее бежать. — Дэнни сглотнула легкую горечь, немую память о тошноте и ужасе.

— Почему? Почему вы побежали?

— Потому что, когда наступает фуга, когда я в смятении и не понимаю, где нахожусь, люди начинают меня пугать. Их лица кажутся ненастоящими — нечеловеческие, будто резиновые. Я подумала, что на старухе маска, что она что-то скрывает. А когда снова пришла в себя, оказалась рядом с парком. Дети смотрели на меня во все глаза.

— И?

— Что — и? Я раскричалась на них за то, что они на меня уставились. Они ушли.

— А что вам нужно было у Янга?

— Что?

— Вы сказали, что собирались в магазин. Зачем?

— Не могу вспомнить. Свекла. Виноград. Гигантский цукини. Я не знаю.

— Полагаю, вы продолжаете принимать таблетки. Наркотики, алкоголь?

— Наркотики — нет. Ну хорошо, изредка травку. Стреляю по случаю косяк-другой. Меррилл любит расслабиться по выходным. Наливает мне под столом — «Джонни Уокер» или «Манхэттен», иногда текилу, если она соблазняет одного из этих грубых типов. В зависимости от того, где мы.

Она знала Меррилл целую вечность. Это Дэнни всегда была сильной, это она поддерживала подругу во время двух ее неудачных браков, краха карьеры и приступов глубокой клинической депрессии. Забавно, как жизнь все ставит с ног на голову, когда меньше всего ожидаешь.

— Вы посещаете много разных заведений?

Дэнни пожала плечами:

— Да нет… Ну, «Карамельное яблочко», «Харпоз»… Эта забегаловка, у Деккера и Геддинга… «Красный Джек»… Самые разные. Выбирает Меррилл. Говорит, это терапия.

— Секс?

Дэнни покачала головой:

— Но это не значит, что я верна.

— Верны кому?

— Когда я обращаю внимание на мужчину… у меня такое чувство, что я предаю Верджила. Пачкаю наши воспоминания. Это, конечно, глупо. Меррилл думает, что я сумасшедшая.

— А что думаете вы?

— А я пытаюсь не думать, док.

— Да, прошлое все еще с вами. Вы носите его с собой, Как жернов на шее, простите за избитое сравнение.

Она нахмурилась:

— Не уверена, что понимаю, что вы хотите сказать…

— Понимаете.

Дэнни закурила и отвела взгляд. Она устроила небольшую галерею из изображений Верджила и Кита на комоде в спальне, забила снимками бумажник и вставила одну из младенческих фотографий Кита в брелок для ключей. Соорудила скромный алтарь из корешков билетов на бейсбол, заплесневелой шляпы, в которой рыбачил Верджил, его ключей от машины, хотя машины давным-давно не было, визиток, погашенных чеков и разорванной обертки от рождественских подарков. Это было ненормально.

— В жизни, конечно, должно быть место воспоминаниям, — сказал доктор Грин. — Но будьте осторожны. Вы живете прошлым слишком долго, и оно пожирает вас. Верность не может служить костылем. По крайней мере, не может служить им вечно.

— У меня нет планов на вечность, — ответила Дэнни.

2 августа 2006 г.

Дэнни особенно увлекалась сейчас симметрией и цветом. На фарфоровой тарелке — желтая тыква, маленькие оранжевые морковки, ось из зеленого горошка. Она с хирургической точностью выстраивала дополняющие друг друга элементы на накрахмаленной скатерти — полотно такое же белое и чистое, как у грубых больничных простыней.

Их квартира была узким ящиком, поставленным на другие такие же ящики в доме-цилиндре. Окна с синими рамами — дымчатая, эфемерная синева, подобная пыльце на крыльях Парусника Улисса.[3] Синева на каждом окне каждой тесной комнаты. Синева мертвого лосося, синева льда. Синие тени затушевывали край стола, покрывали рябью нетронутый обед, его тщательно разложенные составные части. От овощей исходило приглушенное радиоактивное свечение.

Дэнни обхватила вилку. Сосуды и вены бежали по руке к кончикам пальцев — подобно черно-синим рекам, подобно ледяной проволоке. На подоконнике приютилась ее муравьиная ферма — обитатели сновали по своим делам в микрокосмосе смутно видневшегося городского ландшафта. Меррилл ненавидела муравьев, и Дэнни ожидала, что подруга отравит их в приступе отвращения и неприязни. У Меррилл отсутствовал материнский инстинкт, а ее скудные запасы сердечного участия уже были полностью истрачены на соседку по квартире.

Дэнни положила вилку на салфетку — в благословенном мраке красная ткань стала черной, как вретище, — и пошла к балконной двери, на ходу машинально вытаскивая сигареты. Она хранила их в левом нагрудном кармане жакета вместе со спичечным коробком из «Карамельного яблочка».

Свет, проникавший сквозь стекло и голубой тюль, был приглушенным и тусклым даже в разгар дня. За раздвижной дверью находилась терраса с оградой, за оградой виднелся залив. Влажное дыхание воздуха было тяжелым из-за смога, дегтя и голубиного помета. Под шаткой террасой зияла пропасть в восемь этажей, уходя вниз к вымощенной темным кирпичом площади. Девяносто шесть футов до фонтана, флагштока, двух ржавых скамеек и Пикколо-стрит, где алкаши с самодельными барабанами, губными гармошками и флейтами сочиняли свои симфонии и погребальные песни.

Дэнни курила на балконе, чтобы не ссориться с Меррилл, правильной Меррилл, которая, выбирая себе яд, предпочла табаку зинфандель[4] и стремительных мужчин в прекрасных костюмах. Дэнни курила турецкие сигареты: она покупала жестянки с ними в порту, у торговавшего там на рынке выходца из Непала по имени Махан. Еще он продавал кофе в блестящих черных пачках и сувенирные ножи с кисточками на латунных рукоятях.

Дэнни облокотилась на шатающиеся перила и закурила предпоследнюю сигарету. В прорехах между кровлями, среди поросли проводов и антенн, неровными клочками повисло небо, а где-то над головой скрежетали всполошившиеся птицы — океанский бриз нес их черными клочками бумажного пепла. На пешеходном переходе остановился человек. Он задрал голову, чтобы отыскать ее в лабиринте балконов и пожарных лестниц. Помахал, развернулся, безошибочно знакомой походкой пересек улицу и скрылся из виду.

Когда сигарета догорела и потухла, Дэнни бросила окурок в пустую кадку — один из терракотовых горшков, что в беспорядке стояли вокруг ржавой решетки для барбекю. Прикурила последнюю сигарету и постаралась, чтобы той хватило до момента, когда небо совсем потемнеет, а во мраке то тут, то там поплывут городские огни — пузыри радужного газа, поднимающиеся в свинцовом приливе ночи. Тогда она вошла внутрь и сидела тихо-тихо, слушая, как колония ее муравьев скребется во тьме.

6 мая 2006 г.

(Д. Л., сеанс тридцать третий)

Сигарета Дэнни догорела, жестянка была пуста. Она начинала нервничать.

— Доктор, вы верите в духов?

— Безусловно. — Доктор Грин постучал кольцом по столу и жестом обвел заплесневелые стены. — Посмотрите вокруг. Я бы сказал, они здесь.

— В самом деле?

Доктор Грин казался вполне серьезным. Он отложил планшет, как бы показывая, что дальнейшее — не для записи.

— Почему бы и нет? Мой дедушка был миссионером. Он несколько лет жил в Конго, основал там больницу. Все верили в духов, включая моего дедушку. Просто не было другого выбора.

Дэнни засмеялась:

— Ладно, убедили. Вообще-то я неверующая дрянь. И получила по заслугам — меня преследуют призраки.

— Зачем вы так говорите?

— Несколько недель назад я привела домой одного парня. Красивый мужчина, графический дизайнер. Я достаточно выпила, а он был достаточно убедителен.

Доктор Грин выдернул пачку сигарет из внутреннего кармана своего белого халата, вытряхнул оттуда одну и вручил Дэнни. Они нагнулись друг к другу над столом, и он дал даме прикурить от своей серебряной «Зиппо».

— Ничего такого не случилось, — сказала она. — Все было очень невинно, правда.

Ложь умолчания, не так ли? Что бы подумал о ней добрый доктор, если бы она призналась, что ее обуревает жажда схватить мужчину, любого мужчину, повалить его и затрахать до бесчувствия, а удерживает только страшная боязнь последствий? Щеки горели, и Дэнни лихорадочно выдохнула, только чтобы скрыть охвативший ее стыд.

— Мы выпили — и проговорили всю ночь. И все-таки я чувствую себя грязной. А когда я ехала домой, в автобусе увидела Верджила. Нет, это был не он, но человек с его телосложением и осанкой, державшийся за кожаную петлю. Он даже не подошел ко мне, когда я пристально на него посмотрела. Но мое сердце на секунду остановилось. — Дэнни подняла взгляд от пепельницы. — Пора снова принимать таблетки, ага?

— Ну, случай, когда человек просто ошибается, не обязательно считать галлюцинацией.

Дэнни мрачно улыбнулась.

— Вы не попали на самолет и остались в живых. Все очень просто. — Доктор Грин говорил с предельной убежденностью.

— В самом деле? В самом деле просто?

— С вами бывали другие такие случаи? Когда вы принимали посторонних за Верджила? Или за вашего сына?

— Да.

Случай с человеком в автобусе, этим теплохладным призраком ее мужа, был уже пятым примером подобной ошибки за три недели. Такие происшествия случались все чаще, и видимость оказывалась все более убедительной. А еще странные истории творились прямо в квартире — на дне кувшина с водой блестело утраченное обручальное кольцо Верджила; из ванной к кровати вела цепочка сухих розовых лепестков; один из «шедевров» Кита, нарисованный цветными карандашами, оказывался прикреплен магнитом к холодильнику… Каждый из этих артефактов был недолговечным, как роса, мимолетным, как парящая паутинка, потом они словно растворялись бесследно, ничем больше не напоминая о своем существовании. Этим самым утром Дэнни мельком увидела летную куртку Верджила, висевшую на спинке стула. Сияние солнца лишь на мгновение высветило ее — и тут же растворило среди движущихся теней от облаков и колышущихся занавесок.

— Почему же вы раньше не упоминали об этом?

— Раньше меня это не пугало.

— Есть много возможных объяснений. Рискну сказать, что мы имеем дело с виной выжившего, — произнес доктор. — Вина — совершенно естественная составная часть скорби.

Доктор Грин раньше не касался ассоциаций, связанных с виной, но она всегда знала, что они сидят в засаде, готовые выскочить на сцену в третьем акте. Все книги говорили об этом. Дэнни брезгливо фыркнула и закатила глаза, чтобы скрыть внезапно подступившие слезы.

— Продолжайте, — сказал доктор.

Дэнни притворилась, что дым попал ей в глаза:

— Да больше нечего рассказывать.

— Совершенно точно, что есть. Всегда можно забраться по скалам выше и посмотреть оттуда вниз. Почему вы ничего не говорите мне о винодельне? Имеет ли это какое-то отношение к лагерштетту?[5]

Дэнни открыла рот и закрыла его. Она сидела, уставившись на Грина, а гнев и страх скручивали ее нутро.

— Вы говорили с Меррилл? Будь она проклята!

— Она надеялась, что вы, в конце концов, сами подойдете к этому. Но вы так и не заговорили, а это важно. Не беспокойтесь — она поделилась информацией добровольно. И конечно же я сохраню наш разговор в тайне, верьте мне.

— Не слишком хорошая тема для беседы, — сказала Дэнни. — Я перестала думать об этом.

— Почему?

Она внимательно рассматривала свою сигарету. Норма, бедняжка покойница Норма шептала ей в ухо: «Хочешь прижаться ухом к замочной скважине тайной комнаты? Хочешь увидеть, куда слоны идут умирать?»

— Потому что есть вещи, которые вы потом не сможете отменить. Трясущиеся руки, а в них — невыразимая тайна, и она знает вас. Она возьмет вас, если захочет.

Доктор Грин ждал, он приготовился открыть коричневую папку, которую Дэнни раньше не замечала.

На папке была сделана надпись красными печатными буквами, которую она не вполне разобрала, хотя и подозревала, что речь шла о психиатрической больнице.

— Я хочу понять, — сказал он. — Мы никуда не спешим.

— Черт с ним, была не была, — ответила она. Чувство страшного облегчения и удовлетворенности заставило ее наконец снова улыбнуться. — Признание облегчает душу, так ведь?

9 августа 2006 г.

Одеваясь, чтобы встретить возвращавшуюся с работы Меррилл у портового рынка, Дэнни открыла шкаф, вдохнула запах сырости и тлена и вскрикнула, прикрыв рот рукой. Между веселеньких блузок и строгих пиджаков с перекладины свисали несколько иссохших трупов. Почти что мешки из желтой кожи. Высохшие, съежившиеся лица были неузнаваемы: цвет и текстура вяленой тыквы. К тому же они глядели сквозь морщины и складки чехлов из химчистки, отчего искажались еще больше. Она отшатнулась, села на кровать и кусала пальцы, пока набегающие облака не закрыли солнце, а шкаф не погрузился в тень.

Тогда она вымыла руки и лицо над раковиной, не отрывая взгляда от зеркала, где отражалось ее бледное безумное подобие. Махнув рукой на макияж, Дэнни покинула квартиру и побрела к тесному, грязному лифту. Он швырнул ее в обшарпанное фойе, стены которого были расчерчены потускневшими почтовыми ящиками — скверные, неопрятные светильники, ковер в пятнах, кисло-сладкий запах пота и затхлости. Спотыкаясь, она преодолела вертушку и выбралась в большой, яркий мир.

И тут на нее обрушилась фуга.

Дэнни шла непонятно откуда непонятно куда. Яркий свет заставил ее зажмуриться, и внутри у нее все перевернулось. Тут же веки раскрылись, и она зашаталась, совершенно потерянная. Вокруг нее двигались призрачные люди, толкали ее твердыми локтями и покачивающимися бедрами. Сердитый человек, одетый в коричневый твид, отчитывал свою дочь, а девочка возражала ему. Они гудели, как мухи. Ничтожные лица расплывались фосфоресцирующими пятнами. Дэнни сглотнула, раздавленная мощной силой — чем-то сродни клаустрофобии, и сосредоточилась на своих наручных часах: дешевая механическая модель со светящимися в темноте стрелками. Цифры не значили ничего, но она следила, как стрелка описывает идеальный круг, в то время как вокруг вращается мир. Она оказалась в проходе, своего рода улице из ларьков — крытых и нет. Рыночные прилавки окаймляли мостовую, полки и деревянные балки были оплетены лентами и бусинами, пеньковой веревкой, шнурами и вымпелами. Свет падал сквозь трещины в высокой кровле павильона. Вокруг пропахло сырым лососем, соленой водой, опилками и густым ароматом надушенной плоти.

— Дэнни. — Среди визга и воя вдруг раздался внятный человеческий голос.

Дэнни подняла голову и попыталась сосредоточиться.

— Нам не хватает тебя, — сказал Верджил. Он стоял в нескольких футах от нее, сияя, как гладкая слоновая кость.

— Что? — переспросила Дэнни, думая, что в этой людской массе только его лицо не меняло очертаний подобно цветному рисунку в калейдоскопе. — Что ты сказал?

— Пошли домой.

Совершенно очевидно, что этот человек не был Верджилом, хотя при здешнем освещении глаза казались очень похожими, а еще он знакомым образом растягивал слова. Верджил вырос в Южной Каролине, но всю свою взрослую жизнь пытался избавиться от этого акцента, и в конце концов тот проявлялся уже только в минуты гнева или усталости. Незнакомец посмотрел на нее, моргая, и продолжил свой путь по дощатому настилу. Его спина под рубашкой из египетского хлопка была почти такой же мускулистой, как у Верджила. Но нет.

Дэнни отвернулась и вступила в яркую, толкающуюся толпу. Кто-то взял ее за локоть.

Она вскрикнула, вырвалась и чуть не упала.

— Ты в порядке, дорогуша?

Губы, пышные волосы, глаза, как у стрекозы, — эти разрозненные детали сложились, образовав лицо Меррилл. Та носила темные очки в белой оправе, прекрасно сочетавшиеся с ее платьем цвета ванили — с широкими плечами и медными пуговицами — и перчатками в тон. Изящный нос обгорел и шелушился.

— Дэнни, ты в порядке?

— Да… — Дэнни вытерла рот.

— Выглядишь — краше в гроб кладут. Пойдем.

Меррилл повела ее прочь от этого столпотворения на небольшую открытую площадку и усадила в деревянное кресло под тенью зонтика. На площадке размещалось полдюжины торговцев, рядом, за столиками, сидели вопящие дети, перегревшиеся родители с пылающими щеками и отдыхавшие после пробежки пожилые горожане в спортивных костюмах пастельных тонов.

Меррилл купила мягкое мороженое на крошечных пластиковых тарелочках, и, устроившись в тени, дамы не торопясь ели его, пока солнце опускалось за крыши домов. Торговцы начали снимать товары с прилавков и упаковывать их до завтра.

— Ладно, ладно. Мне уже лучше.

Руки Дэнни перестали дрожать.

— Да, и с виду тоже. Ты знаешь, где находишься?

— Рынок. — Дэнни захотелось закурить. — Черт возьми, — сказала она.

— Вот, лапушка. — Меррилл вытащила из своей сумочки две жестянки Махановых импортных сигарет и пустила их через стол, состроив гримасу шпиона из триллеров семидесятых.

— Спасибо, — сказала Дэнни, закурив.

Она лихорадочно затянулась, сложив левую руку чашечкой и прикрыв ею рот, так что сбежавшие струйки дыма кипели и пенились между пальцев, словно пар от сухого льда. Никто ей ничего не сказал, хотя при входе и висел знак: «Не курить!»

— Эй, что это за мелочь? — Меррилл пристально разглядывала жучка, пригревшегося на доске настила возле ее ног.

— Это жук.

— Поразительная наблюдательность! Но какого он вида?

— Я не знаю.

— Что?! Ты не знаешь?!

— Не знаю. Или мне все равно.

— Ну пожалуйста!

— Ладно. — Дэнни наклонилась так, что ее глаза оказались в паре дюймов от застывшего насекомого. — Хм-м…

Я бы сказала, что это Spurious exoticus minor — не путать с Spurious eroticus major, хотя это и близкий вид. Вот.

Меррилл пристально посмотрела на жука, потом на Дэнни. Взяла руку подруги и нежно сжала:

— Ах ты, проклятая обманщица! Пойдем напьемся! Айда?

— Айда-айда.

6 мая 2006 г.

(Д. Л., сеанс тридцать третий)

Очки доктора Грина были дымчатыми, как опал.

— Лагерштетт. Может, объясните?

— Голубая мечта натуралиста. Спросите Норму Фицуотер и Лесли Раньон, — с сухим смешком сказала Дэнни — Когда Меррилл только привезла меня сюда, в Калифорнию, она заставила меня посещать группу психологической поддержки. Когда же примерно? Год назад или около того. Это вроде программы двенадцати шагов, только для склонных к самоубийству. Я бросила после нескольких посещений: групповая терапия — это не мой стиль, а руководитель оказался самодовольным болваном. Но успела подружиться с Нормой, в прошлом она была наркоманкой и частой гостьей исправительных заведений, пока не подцепила богатого мужа. Но выйти замуж за богача — еще не панацея. Она заявляла, что пять или шесть раз пыталась покончить с собой. Звучало так, будто это какой-то экстремальный вид спорта. Обворожительная женщина. Она приятельствовала с Лесли, вдовой вроде меня. Муж и брат Лесли упали с ледника на Аляске. Та мне не особо нравилась. Жутковата для изысканного общества. К несчастью, у Нормы был комплекс наседки, так что избавиться от Лесли оказалось непросто. В любом случае, рассказывать особо не о чем. Мы раз в неделю обедали вместе, смотрели парочку фильмов, жаловались друг другу на судьбу-индейку. Как подружки в детском лагере.

— Вы говорите о Норме в прошедшем времени. Я прихожу к выводу, что в конце концов она все-таки свела счеты с жизнью, — сказал доктор Грин.

— А, да. В этом она преуспела. Спрыгнула с крыши отеля в Тендерлоине.[6] Оставила записку, гласившую, что они с Лесли больше не могут выносить тяготы жизни. Копы, как всегда проявившие чудеса сообразительности, пришли к выводу, что Норма с Лесли договорились совершить двойное самоубийство. Но тело Лесли так и не нашли. Копы решили, что она на дне залива или гниет где-то в лесном овраге. Но я сомневаюсь, что это так.

— Вы подозреваете, что она жива?.

— Нет, Лесли умерла при таинственных и неприятных обстоятельствах. В прессу просочилось, что копы обнаружили у нее дома признаки убийства. Кровь или что-то такое на простыне. Говорили, что засохшее пятно имело форму человека, свернувшегося в позе эмбриона; кто-то упоминал выжженные силуэты жертв Хиросимы. Но это был не просто отпечаток, след был глубоким, будто тело с силой вдавили в матрас. Все, что от нее сохранилось: часы, диафрагма,[7] пломбы, — ради Христа, слипшийся сгусток, как плацента, остающаяся после рождения. Конечно, это все бред, пища для городских сплетен. Пара фотографий в «Газетт», пустой треп в нашей жалкой компании невротиков и страдающих депрессией. Весьма неприятно, но, к счастью, столь же неправдоподобно. — Дэнни пожала плечами. — Хотя суть именно в этом. Норма предсказала все. За месяц до самоубийства она посвятила меня в свою тайну. Ее подруга Лесли, эта жутковатая дама, неоднократно видела Бобби. Тот являлся к ней по ночам, просил пойти с ним. И Лесли так и собиралась сделать.

— Ее муж, — произнес доктор Грин. — Тот, что погиб на Аляске.

— Он самый. Поверьте, при этом известии я засмеялась — немного нервно. Не могла решить, поддакивать ли Норме или бежать от нее сломя голову. Мы сидели в шикарном ресторане в окружении важных шишек в шелковых галстуках и костюмах от Армани. Как я сказала, Норма была вполне обеспеченной особой. Выйдя замуж, она породнилась с очаровательной сицилийской семейкой, ее супруг был занят экспортом и импортом, если вы понимаете, о чем я. Но при этом от души поколачивал Норму, что определенно внесло вклад в ее заниженную самооценку. Прямо посреди обеда, между хвостами омаров и эклерами, она нагнулась ко мне и поведала эту историю про Лесли и ее покойного мужа. Призрачного любовника.

Доктор Грин протянул Дэнни еще одну сигарету. И сам закурил, изучая пациентку сквозь голубой дымок. Дэнни размышляла, так ли сильно ему хочется выпить, как ей самой.

— Так как же вы отреагировали на эту информацию? — спросил он.

— Осталась невозмутимой, притворилась безразличной. Это было нетрудно. Большую часть времени я была укурена в хлам. Норма утверждала, что существует определенная степень горя, настолько абсолютная, чистейшая в своем трагизме, что она звенит на весь мир, находя отзвук от ада до небес. Живое, кровоточащее эхо. Ключ к своего рода чистилищу.

— Лагерштетт. — Доктор лизнул большой палец и пролистал бумаги в коричневой папке. — Как сланцы Берджесс-Шейл, смоляные ямы Да Бреа. Ваши друзья увлекались палеонтологией?

— «Лагерштетте» по-немецки — место упокоения, и я думаю, что она имела в виду именно это.

— Впечатляющий выбор мифа.

— Люди делают все, чтобы держаться. Наркотики, секс до самоуничтожения, религия — все что угодно. Наделяя именем необъяснимое, мы пытаемся овладеть им, с ним справиться.

— Верно.

— Норма вытащила этот странный зазубренный осколок камня из своей сумочки. Нет, не камня — окаменелой кости. Клык или длинный, нехороший скол ребра. Предположительно, человеческий. Я бы сказала — очень старый. Он напомнил мне окаменелых трилобитов, которыми я, бывало, играла. От осколка исходила аура глубокой древности, будто он пережил смену глубочайших геологических эпох. Норме его дала Лесли, а Лесли — кто-то еще. Норма заявила, что понятия не имеет кто, хотя подозреваю, что она лгала. В ее глазах, определенно, было лукавство. Судя по всему, это что-то неосознанное. Она уколола палец об осколок и продемонстрировала капавшую на тарелку кровь. — Дэнни содрогнулась и сжала левую руку в кулак. — Сцена была абсолютно сюрреалистической. Норма сказала: «Скорбь — это кровь, Дэнни. А кровь — путь жизни, который приведет куда угодно. Кровь открывает дорогу». Она сказала, что, если я предложу себя лагерштетту, Верджил сможет прийти и забрать меня в дом снов. Но мне хотелось знать, что это действительно он, а не… подделка. А она спросила: «Неужели это важно?» У меня кожа покрылась мурашками, будто я просыпалась после долгого сна, и меня разбудило нечто ужасное, что-то такое, что мое первобытное «я», узнав, испугалось. Будто огня.

— Вы верите, что кость была человеческой?

— Не знаю. Норма настаивала, чтобы я приняла ее в подарок от них с Лесли. Мне совершенно не хотелось этого делать, но на ее лице было такое упорство!

— Откуда она? Кость, я имею в виду.

— Из лагерштетта.

— Ну разумеется. Так что же вы сделали?

Дэнни взглянула на свои руки — на правой белел зазубренный шрам, врезавшийся в самое мясо ладони, — и глубже, во тьму земли.

— То же, что и Лесли. Я позвала их.

— Вы позвали их. Верджила и Кита.

— Да. Я не собиралась проходить через это. Но я выпила, а в таком состоянии меня часто посещают нелепые мысли. И я совершаю несвойственные мне поступки.

— А… — Доктор Грин обдумал сказанное. — Когда вы сказали «позвала», что конкретно вы имели в виду?

Она пожала плечами и стряхнула пепел с сигареты. Хотя доктор был здесь в то утро, когда накладывали швы на рану, Дэнни хранила секрет ее происхождения с рвением, граничащим с патологией.

Она принесла зловещую кость домой. Однажды, оставшись одна, Дэнни выпила добрую половину бутылки «Мейкерз марк», а затем раскроила ладонь и вымазала кровью входную дверь. Провела вертикальную линию, отделявшую ее бытие от бездны, на штукатурке стены, в футе от кровати. Намалевала инициалы Верджила и Кита и послала в ночь короткую молитву. В маленький глиняный горшочек, принесенный с рынка, она покромсала свое удостоверение личности, кредитки (в основном уже не действующие), социальную карту, прядь своих волос и сожгла все это на сале агнца. А затем, в дыму и мраке, окончательно упилась вдрызг и немедленно отключилась.

Меррилл совершенно не обрадовалась. Дэнни истекла кровью, как пресловутая резаная свинья, промочив насквозь простыню и матрас. Меррилл решила, что подруга не справилась с очередным побегом сквозь Жемчужные врата.[8] Она отвезла Дэнни в больницу, наложить швы, и познакомила ее с доктором Грином. Конечно же Дэнни не призналась в новой попытке самоубийства. И к тому же сомневалась, что признание в совершении темномагического ритуала как-то поможет делу. Она не сказала ничего, просто согласилась снова сходить на несколько сеансов к хорошему психотерапевту.

Доктор был приятным и обходительным, от него не исходило ни малейшей угрозы. Помощи она особо не ждала, но суть была не в этом. Важно было задобрить Меррилл, а Меррилл настаивала на этих визитах.

Когда они пришли домой, Меррилл конфисковала кость, ритуальный фетиш, и выбросила ее в мусорное ведро. А потом, как одержимая, пыталась оттереть пятно. В конце концов бросила и выкрасила всю комнату в голубой цвет.

Через пару дней после того самого, особенного, всплеска возбуждения Дэнни нашла кость в нижнем ящике комода среди носков. Она яростно светилась резким матовым блеском. Подобно обезьяньей лапке,[9] она вернулась, и Дэнни это не удивило. Она завернула кость в шейный платок и заперла в шкатулке с драгоценностями, хранившейся у нее со времени окончания первого университета. И все минувшие месяцы Дэнни молчала о своей находке.

Наконец доктор Грин вздохнул:

— Тогда вы и начали видеть Верджила в лицах прохожих? Этих двойников?

Он закурил сигарету с безрадостно-сосредоточенным видом: так курит узник перед лицом расстрельной команды. По его лицу было ясно, что счетчик снова на нуле.

— Нет, не сразу. Тогда еще ничего не случилось, — ответила Дэнни. — Обычно сразу ничего не происходит.

— Ну да, я тоже так думаю. Расскажите мне о винограднике. Что там произошло?

— Я… я потерялась.

— Именно тогда все и началось? Фуга, а может, и другие вещи?

Лэнни стиснула зубы. Она подумала о слонах и кладбищах. При всей своей самоуверенности доктор Грин был прав. Через шесть недель после того, как Дэнни располосовала себе руку, они с Меррилл на целый день отправились на пляж — отдохнуть. Меррилл арендовала кабриолет и устроила пикник. Вышло очень мило — возможно, в первый раз после катастрофы Дэнни почувствовала себя человеком. В первый раз ей захотелось чего-то еще — не только запереться в квартире, врубив депрессивную музыку.

После обсуждения они выбрали Болтон-парк, очаровательный отрезок побережья, начинавшийся после Кингвуда. Местность была Дэнни незнакома, поэтому она купила на заправке брошюру с дорожной картой. В ней перечислялись все местные туристические достопримечательности. Эти края предпочитали серфингисты и любители наблюдать за птицами, но книжечка предупреждала об опасных течениях. Женщины, впрочем, не планировали купаться; они остановились около группы огромных валунов на северной оконечности пляжа — у подножия утеса, в котором были вырублены ступени, ведущие к роскошным виллам: летним обиталищам кинозвезд и преуспевающих рекламщиков. Сливки общества!

По пути домой Дэнни спросила, смогут ли они остановиться у Киркстоунских виноградников. Там находилась винная лавочка, только мельком упомянутая в путеводителе. Иллюстраций не было.

Они около часа нарезали круги, отыскивая нужное место: Киркстоун расположился в стороне от торной дороги — скромная деревушка. Там были сувенирный магазин, трактир и несколько старинных домов. Винодельня оказалась достаточно большой и по-сельски очаровательной. Она здесь главенствовала.

Дэнни считала, что местечко прелестно; Меррилл смертельно скучала и занялась тем, чем и всегда, когда теряла терпение, — принялась отчаянно флиртовать с одним из гидов. Очень скоро она исчезла, отправившись вместе с парнем на экскурсию. В его группе было двадцать или тридцать человек: прибывшие на автобусе пожилые люди и несколько парочек, делавших вид, что они в Европе. Потеряв Меррилл в толпе, Дэнни решила прогуляться в ожидании, пока ее подруга снова не всплывет на поверхность.

Наверное, ярдах в пятидесяти от ступеней винодельни, среди удлиняющихся теней кедровой рощи, ее поджидал Верджил. Самый первый из череды призраков. Он стоял слишком далеко, чтобы точно его опознать, и лицо казалось просто белой кляксой. Верджил помедлил и оглянулся на нее через плечо, прежде чем нырнуть в подлесок. Дэнни знала, что это невозможно, знала, что это безумие или даже хуже, но все-таки пошла за ним. Уходя все дальше от жилья, она наткнулась на разрушенную стену запущенного сада, скрытую под сенью ив и оплетенную жимолостью. Она прошла под внушительной мраморной аркой, настолько густо покрытой растительным соком, что та чернела подобно закопченной трубе. За ней была осевшая площадка с засорившимся фонтаном, украшенным херувимами и горгульями. Тут и там стояли каменные скамьи и высились груды щебенки, заросшие вьюнком и мхом. Вода запрудила сад, образовав огромные лужи, покрытые ряской и мусором; личинки комаров извивались под упавшими на воду листьями. Разбитые камни и окаменелый цемент горными кряжами вздымались среди грязи и слизи болотистой почвы, в окружении остатков кирпичной кладки.

Руку пронзила внезапная, слепящая вспышка боли. Дэнни зашипела сквозь стиснутые зубы. Свежесшитый розовый разрез — ее фрейдистский шрам — расступился, и кровь стала сочиться так обильно, что голова поплыла. Она оторвала полосу от рукава блузки и наспех сделала жгут.

Нахлынула мрачная, гнетущая тишина — буря молчания. Больше не жужжали пчелы, тени деревьев наливались красным и золотым по мере того, как слабел свет. Верджил вышел из-за обрушившихся камней, примерно в тридцати футах от нее.

Всеми фибрами души она знала, что это фальшивка, дубль, но знала также и то, что ничего ей не хочется сильнее, чем броситься в его объятия. До этого момента она еще не осознавала, насколько ей не хватает Верджила, насколько полным стало ее одиночество.

Взгляд упал на сверкающий каменный клин, торчавший из воды подобно зубу динозавра, и, по мере того как одни очертания проступали сквозь другие, пришло понимание, что это не сад. Это кладбище.

Верджил раскрыл объятия…

— Мне неприятно говорить об этом, — произнесла Дэнни. — Давайте дальше.

9 августа 2006 г.

По пятницам в «Карамельном яблочке» устраивали вечер караоке.

В золотые деньки прежней жизни у Дэнни был целый батальон друзей и коллег. С ними она посещала всевозможные академические приемы и коктейльные вечера, как того требовала принадлежность к известному университету Восточного побережья. И только очень редко она позволяла себе прошвырнуться по барам.

Сегодняшним вечером, отделенным от прежней жизни целым континентом и несколькими световыми годами, она потягивала чересчур крепкую «Маргариту», пока на сцене парочка пьяных женщин с начесом и потекшим макияжем продиралась сквозь минусовку старого хита Кенни Роджерса «Руби, не забирай любовь с собой». Крашенную в рыжий цвет секретаршу звали Шейла, а ее подружка-блондинка, Делорес, была вице-президентом по кадрам. Обе они работали в литературном журнале, где подвизалась и Меррилл, и отмечали этой попойкой свой второй и третий развод соответственно.

Дэнни не была пьяна, хотя то, что она мешала свои лекарства с алкоголем, сказалось на ней не лучшим образом: в носу стало пощипывать, а ее впечатлительность определенно давала нигилистический крен. И еще, кажется, у нее снова начались галлюцинации. Она отметила парочку похожих на Верджила типов среди вошедших, отхлебнув от своей третьей «Маргариты» — на данный момент это был рекорд. Собственно в дверях она ни одного из них не видела — субъекты просто возникли в толпе.

Один из таинственных незнакомцев сел среди счастливо щебечущих молоденьких яппи, на нем был свитер, как у Верджила, а еще муж точно так же причесывал волосы, если ему предстояло важное интервью или презентация. Но брови были не те, и улыбка была совершенно не похожа. Тип встретился с Дэнни глазами, и под его взглядом у нее по всему телу забегали мурашки — этот симулякр выглядел очень правдоподобно. Если бы не искусственный блеск в глазах и не отвратительная улыбка, он был бы тем самым человеком, на которого она дюжину лет смотрела за завтраком. Наконец он встал, покинул своих друзей и вышел в ночь. Кажется, ни один из юнцов не заметил его отсутствия.

Второй парень сидел в одиночестве в дальнем конце бара. Он был гораздо ближе к оригинальному образу. Тот же нос, тот же подбородок, даже небрежная манера складывать на коленях руки. Однако он был чересчур тощим, чтобы сойти за ее Верджила. Слишком крупные зубы, слишком длинные руки. Он бросил через всю комнату внимательный взгляд, слишком темные глаза выхватили из толпы ее лицо, она отвернулась, а когда через некоторое время снова посмотрела в ту сторону, он исчез.

Она попыталась проверить, заметила ли Меррилл эти воплощения Верджила. Меррилл беззаботно цедила свою «Корону» и флиртовала с парочкой типичных адвокатов за соседним столиком.

В одной компании с этими клерками находилась роскошная женщина, отрастившая длинные зубы, но пытавшаяся уравновесить этот недостаток таким количеством теней и помады, что ей вполне можно было отважиться на собственное ток-шоу. Эта женщина дулась и бросала на Меррилл уничтожающие взгляды.

Меррилл скромно улыбалась и касалась руки ближайшего клерка.

Хотя ее сердце трепыхалось, как у пойманной птицы, Дэнни, закурив сигарету, попыталась придать своему лицу безучастное выражение и краем глаза осмотреть помещение. Должна ли она утром рассказать обо всем доктору Грину? Вообще, бывает ли он в своем кабинете по выходным? И какого цвета будут новые пилюли?

Тем временем пришла пора позднего ужина, повалила толпа из театра, помещение бара оказалось переполненным. Температура немедленно подскочила на десяток градусов, и общий шум от нескольких дюжин разговоров заглушил все, кроме криков.

Меррилл сагитировала «адвокатов» (которые оказались страховым экспертом и дипломированным бухгалтером) Неда и Томаса и их разозленную соратницу Гленну (секретаря суда) присоединиться к их компании и перебраться в другую, предположительно, более тихую забегаловку.

Они тащились сквозь омытую неоном ночь — шумное, поредевшее стадо полузнакомцев со сцепленными руками, боявшихся не устоять на скользких от тумана дорожках. Дэнни обнаружила, что зажата между Тленной и Недомэкспертом. Нед обхватил ее талию — некрепко, но как собственник; его рука была скользкой от пота, багровые прыщи и алчное выражение хищника не прибавляли привлекательности его обвислому лицу. От рубашки так сильно несло виски, что, должно быть, ее окунали в этот напиток.

Меррилл протащила их по целой веренице баров, ночных клубов и круглосуточных бистро. Пока они толкались в сводчатой прихожей какого-то ирландского паба, кто-то вручил Дэнни пиво: она выпила его, как простую воду, толком не распробовав, и тут что-то случилось с ее ушами. Вечер быстро превратился в клубок хриплой музыки и дыма, отражавший флюоресцентный свет подобно черным от угля шахтерским лампам, и наконец прохладная влажная тьма была разбита вдребезги фарами и сернистым оранжевым сиянием разгневанных облаков.

Согласно своим бессистемным подсчетам, Дэнни мельком видела больше пятидесяти воплощений Верджила. Несколько в таверне, потом еще одного, по большей части прятавшегося в отдельных кабинетах, с холодной подозрительностью наблюдавшего за ней сквозь пивные кружки и стеклянные стопки; еще дюжина рассыпалась по бульвару бессчетными бродягами, чьи взгляды скользили вокруг, ни на чем не задерживаясь. Мимо проурчал городской автобус, полыхнули один за другим его плафоны, и все пассажиры в унисон повернули головы. Каждое прижатое к грязному стеклу лицо принадлежало ему. Их почти живые маски распухли и исказились от безутешной тоски.

Нед привел ее к себе домой, квартира находилась в здании бывшего склада в ряду таких же пакгаузов между гаванью и железнодорожными путями. Во время Второй мировой здание было превращено в завод по производству боеприпасов, а затем, в конце шестидесятых, перестроено под жилье. Дом так и остался черным и грязным, пыльные окна всасывали отблески слабых огней проплывающих лодок и случайных машин.

Они вызвали лязгающий грузовой лифт, чтобы подняться на самый верх, в «пентхаус», как Нед, смеясь, обозвал свою квартиру. Лифт оказался решетчатым ящиком, он обнажал все внутренности шахты и темных туннелей проплывающих этажей. На нем легко можно было бы поднять небольшой рояль. Дэнни прижалась щекой к вибрирующему металлу и крепко зажмурилась, чтобы справиться с головокружением, а также с пивом, которое хлюпало в желудке, как во фляжке.

Не страдавшая от избытка мебели квартира оставалась большей частью во мраке, даже после того как Нед включил напольную лампу и отправился за «резинками». Дэнни рухнула на краешек кушетки, урезав и без того неширокий ореол света, и сосредоточенно уставилась на свою белую, как слоновая кость, руку, вжавшуюся в черную кожу. Из бархатных динамиков вполголоса пел Нил Даймонд. Нед что-то сказал о своей коллекции записей, лед у него в ванночке слабо хрустнул, с резонансом камертона зазвенел бокал…

Рука Дэнни тряслась так, что могла бы расщепиться надвое. Сейчас ей было холодно в этой влажной и жаркой квартире, и ее бедра дрожали. Нед сунул Дэнни выпивку, положил руку ей на плечо, коснувшись воротника, и провел вдоль ключицы влажным кончиком пальца. Дэнни вздрогнула и плеснула себе в глотку джина, но Нед забрал у нее бокал и начал вылизывать ей ухо. Зубы звякали о жемчужную сережку-гвоздик, раскаленное дыхание отдавало тлеющим креозотом и керосином, а когда он потянул за завязки кофточки, Дэнни расплакалась. Нед навалился на нее сверху, его руки были заняты пряжкой ремня и брюками, и наконец те упали на туфли, спутав лодыжки. Он зажал в кулаке гриву ее волос и дернул вниз, прижав Дэнни лицом к своему паху. Подол его льняной рубашки упал ей на плечи, а сам он толкнулся ей в задыхающийся рот. Она начала давиться, сокрушенная терпким настоем пота, мочи и виски, зловонной влагой, его пьяной настойчивостью… Забилась в конвульсиях, руки, сотрясаемые эпилептическими спазмами, упали, и ее вырвало. Бедра Неда несколько секунд еще ритмично дергались, но тут наконец он осознал последние события, вскрикнул от испуга и отвращения и чуть не опрокинул кушетку, бросившись прочь от Дэнни и карамельного потока непереваренных коктейльных креветок и алкоголя.

Дэнни с усилием поднялась и побрела к выходу. Дверь была заперта, и она, давясь слезами, рванула цепочку и дернула засов. Сквозь тонкую перегородку и гром воды в ржавых трубах доносились проклятия Неда. Дэнни рывком распахнула дверь и тут же потерялась в похожем на пещеру холле, стены которого с безумной скоростью раздвигались. Дверной проем позади зиял, как отверстый зев пещеры, а окна были как дыры, как норы. И Дэнни покатилась вниз по лестнице.

Она лежала, скорчившись, сырой бетон врезался ей в затылок и сдавливал ноги. Призрачное свечение покрывало тенями пегие стены узкой лестницы и превращало каракули граффити в загадочные письмена. Медь и соль наполнили рот. Голова была тяжелой и мутной, и, когда Дэнни приподняла ее, в глазах заплясали кометы. Прямо перед ней зигзагами порхала моль, устремившись по какой-то безумной ломаной линии к голой лампочке под потолком. Лампочка была бурой от пыли и сигаретного дыма. Из мрака лестничной площадки выступила тень: тонкий, черный как смоль силуэт, дрожавший по краям, как пары бензина.

— Мамочка? — Тихий голос разнесся эхом, знакомый и странный, голос ребенка или кастрата, заставив затрепетать все у нее внутри.

— Боже, — сказала Дэнни, и ее снова стошнило — прямо на шершавую поверхность стены.

Фигура превратилась в две, потом в четыре, и уже целая толпа вроде бы детских силуэтов собралась на лестничной площадке. Бледный ореол бурой лампочки потускнел. Дэнни откатилась в сторону и, повернувшись на живот, поползла…

10 августа 2006 г.

Полиция обнаружила Дэнни в полубессознательном состоянии в переулке позади дома-пакгауза. Она мало что понимала из того, что ей говорили, и не могла решиться открыть все подробности своего ночного приключения. Меррилл отвезла ее в кабинет первой помощи, и после двухчасового ожидания вымотанный хирург нашел у Дэнни несколько нехороших ушибов, незначительных рваных ран и прокус на языке. Сотрясения, впрочем, не было. Он вогнал десять скоб ей в кожу головы, выписал рецепт на болеутоляющее и отослал домой с предписанием явиться через двенадцать часов на повторный осмотр.

Когда они наконец благополучно устроились дома, Меррилл укутала Дэнни в одеяло и заварила чайник зеленого чая. В последнее время Меррилл увлекалась фэн-шуй и китайскими целебными травами. Еще не вполне рассвело, поэтому они сидели в полумраке. Взаимных упреков не последовало, но Меррилл, похоже, впала в панику. На ее лице застыло угрюмое выражение вины и беспомощности, вызванное явным проколом, допущенным в ее миссии защитника. Дэнни потихоньку задремала, поглаживая руку подруги.

Когда она снова очнулась, только наступил полдень и Меррил гремела кастрюлями на кухне. За тарелкой горячего супа с лапшой Меррилл объяснила, что отпросилась с работы, сказав, что пару дней поболеет. Она считала, что нужно сходить проверить, как там череп Дэнни, а потом взять парочку фильмов, залечь на диван с попкорном и предаться решительному ничегонеделанию. Ну а завтра будет подходящий день, чтобы пройтись по магазинам и поискать какую-нибудь азиатскую гравюру — повесить в их ужасающе голой прихожей.

Меррилл вызвала такси. Дождь хлестал по окнам автомобиля, и Дэнни под стук «дворников» клевала носом, пытаясь игнорировать взгляд водителя, который ловила на себе в зеркале заднего вида. Шофер был совершенно не похож на свое изображение на размытом снимке — лицензия с фото была прикреплена к ветровому стеклу. На снимке его лицо цвета жженого тика было покороблено, как разъеденный кислотой пластик.

Они приехали в госпиталь, зарегистрировались и прошли по извилистым внутренностям гигантского старого зверя в отделение радиологии. Женщина в белом халате впрыснула в бедро Дэнни красящее вещество, погрузила ее внутрь холодной сияющей машины размером с хлебный фургон и велела держать голову неподвижно.

Из скрытого динамика жужжал голос техника, омерзительно близкий, как заползшее в ухо насекомое. Когда резиновые перфораторы в стальной раковине начали работу, Дэнни закрыла глаза и увидела Верджила и Кита, машущих ей сквозь выпуклое стекло кабины. Пропеллер вращался так медленно, что она могла проследить за оборотами.

— Доктор говорит, результат отрицательный. — Техник прижимала пластины со снимками мозга Дэнни к слегка мерцавшей панели с подсветкой. — Видите? Никаких проблем.

Алый рубец на стене спальни засох и стал черным. Полоса черной кислоты разъедала штукатурку, пока стена не раскрылась, повернувшись на гладких, бесшумных петлях. Багровая тьма пульсировала в разломе. Белые листья осыпались и шли ко дну, каждый — утраченное лицо. Тени медленно сгущались, принимая человеческий облик. Призрачный человек заметил Лэнни, протянул к ней руки и коснулся ее, при этом его ноги-тени не сдвинулись с места.

Меррилл поблагодарила женщину в той отрывистой манере, которую она приберегала для людей, вызвавших у нее неприязнь, и покровительственно обняла подругу за плечи. Дэнни уже приняла дополнительную дозу транквилизаторов, чтобы сгладить острые грани. Реальность стала сливочной тянучкой.

«Пролей свою кровь, и они вернутся к тебе», — сказала тогда Норма и прижала свой кровоточащий палец ко рту. Ее глаза были холодными и темными, как у стервятника.

Бобби и Лесли совокуплялись на скрипучей кровати. Лихорадочный ритм постепенно замедлился, и они начали сливаться и таять, покуда плоть не стала липкой лужей масла и жира с клочками волос. Явились фотографы-криминалисты, стрекоча и щелкая, с глазами еще более мертвыми, чем объективы их камер. Они курили сигареты в прихожей и болтали с полицейскими в штатском о бейсболе и телках. Все они ели сашими на обед и лапшу на ужин, брали работу на дом и слишком много пили.

Лесли застыла пятном на простыне, ее родители были давно мертвы, так что она совсем скоро станет всего лишь номером дела и будет забыта в картонном ящике хранилища. Но пока она все еще стояла в дверях мрачной громады безымянного здания. Стояла, слегка согнув одну ногу, почти силуэт, обнаженная и прелестная, как с картины Боттичелли. Чьи-то руки — одни, без тела — обхватили ее из-за спины, и крупные мускулистые кисти баюкали ее груди. Она кивнула — ничего не выражающее лицо, как посмертная восковая маска, — и отступила назад в черноту. Железная дверь закрылась.

Мозги у Дэнни были в порядке. Никаких проблем.

Меррилл забрала ее домой и приготовила ей ужин. Жареных цыплят — Дэнни полюбила их с тех времен, когда как-то раз занималась исследованием миграционных повадок трех видов арахнид в одном южном институте, где кормили дважды в день — завтраком и ланчем.

Дэнни то и дело погружалась в сон, убаюканная отрывистыми вспышками телевизора.

Она ворочалась и несла чепуху — к счастью, слишком одурманенная, чтобы страдать от неловкости. Меррилл помогла ей добраться до постели, подоткнула одеяло и поцеловала в губы, желая спокойной ночи. Дэнни была удивлена теплом ее дыхания, ее нежностью. Затем она заснула тяжелым сном, лицом вниз уплывая в багровую тьму — околоплодные воды тайного мира.

11 августа 2006 г.

На завтрак Меррилл испекла вафли. Она заявила, что в свое время была круче всех на курсах официантов, хоть Дэнни и не могла припомнить такой детали в их общей биографии. Вафли во рту крошились, как картон, но Дэнни храбро улыбнулась и съела все дочиста. Свежий апельсиновый сок в украшенном сахарной пудрой стакане был как глоток лжи.

Меррилл, видимо, уже успела сбегать к Янгу и схватить там пакет точно в ту минуту, когда бедняга поднимал металлические жалюзи на магазине, и Дэнни проглотила все залпом, очень надеясь, что не уронит стакан — так сильно дрожали руки. Чудесная эйфория от болеутоляющего и успокоительных испарилась, изгнанная гложущим ее, на что-то намекающим страхом и растущим отвращением к себе.

Ночные кошмары, мерзко хихикая, плясали в щелях и трещинах крошечной кухни, свистели на такой высокой ноте, что этот свист способны были расслышать лишь она да собаки. В любую секунду дверь чулана для метел готова была со скрипом распахнуться, а оттуда — выступить жуткая фигура, волоча ноги и облизывая изъеденные червями губы. В любое мгновение все здание могло содрогнуться и рухнуть лавиной пыли, стекла и срезанных балок.

Дэнни обмякла в кресле, вцепившись в щербатую вазу, из которой свисал через край груз увядшей герани. Меррилл хлопотала вокруг нее, прибираясь со своей, как она с иронией говорила, скрытой немецкой практичностью, но движения выдавали снедавшую ее глубокую тревогу. Когда заверещал телефон и это оказалась Шейла, сообщавшая о небольшом аврале на работе, волнение Меррилл возросло многократно — она принялась прочесывать свою тощую записную книжку в поисках человека, которого можно было бы попросить несколько часов приглядеть за Дэнни.

Дэнни сказала ей, чтобы та спокойно шла на работу, с ней самой все будет в порядке — может, посмотрит какой-нибудь сериал и вздремнет. Она обещала сидеть дома, что бы ни случилось. Явно не слишком успокоившись, Меррилл согласилась уйти и поклялась вернуться как можно скорее.

На город наползал ранний вечер, тусклый и сумрачный. Доносились отдельные гудки и обрывочный шум уличного движения, случайные крики, отдаленный барабанный бой с площади. Блики от далеких окон и крыш пятнами покрывали белую ширь стены. Булькало в трубах, из соседней квартиры приглушенно доносилось бессвязное бормотание телевизора или радио. Глаза Дэнни увлажнились, дрожь перекинулась с кистей рук на мышцы плеч. Левая рука заболела.

Послышался детский шепот в прихожей, затем в дверь заскреблись. Загремела дверная ручка. Она встала и бросила взгляд через гостиную на открытую дверь спальни. Дверной проем раздался вширь. Груды зазубренных валунов, обвитых жесткими бурыми водорослями, громоздились на месте кровати, туалетного столика, неопрятных журнальных стопок. Какая-то фигура шевелилась между этих зловещих скал, раскидывая бедра с наводящей ужас живостью тарантула.

«Грязная шлюха!»

Она застонала и захлопнула дверь ногой.

Дэнни пошла на кухню и вытащила разделочный нож из деревянной подставки. Затем направилась в ванную и включила душ. Все казалось чересчур сияющим — кроме ножа. Тот свободно болтался в ее пальцах, темное лезвие покрывали ржавые пятна. Она содрала с себя одежду, шагнула под душ и задернула занавеску. Ванную начал наполнять пар. Горячие струи били по затылку, позвоночнику, ягодицам, а она прижимала лоб к кафельным плиткам.

«Что ты делаешь? Грязная сука!»

Она не могла разобрать, клокочет ли этот обвиняющий шепот в ее мозгу или вливается тонкой струйкой в клубящийся пар.

«Что ты делаешь?»

Вряд ли сейчас имело значение хоть что-то — любой степени важности, любой сущности, — кроме ножа. Рука пульсировала, истекая кровью. Кровь и вода, смешиваясь, исчезали в водовороте стока.

— Дэнни.

Пол перестал качаться, и теплый ветерок коснулся ее икр. Она подняла голову: узкий дверной проем заполнил силуэт, расплывчатый и нечеткий за душевой занавеской. Дэнни уронила нож. Она сползла по стене, скорчившись в позе эмбриона. Зубы стучали, животная сущность в ней взяла верх. Она вспомнила океан, целые акры плавника, покрывавшего пляж, широкую улыбку Верджила, отпускавшего леску змея с драконьей головой, купленного ими в китайском квартале. Она вспомнила трупы, висевшие в ее шкафу, и заскулила.

К полупрозрачному полотну прижалась рука с расставленными пальцами, вдавливая его внутрь. Прижимаясь к занавеске, рука хлюпала. Из ладони текла кровь, скатываясь вниз по полотну.

— Ох, — произнесла Дэнни.

Почти вслепую, в тумане пара и слез, она потянулась к занавеске и прижала к ней свою окровавленную левую руку, ладонь к ладони призрака, легкомысленно подумав, какая это ужасающая пародия на поцелуй двух несчастных любовников сквозь стекло.

— Верджил, — произнесла она, ее грудь сотрясали рыдания.

— Тебе не нужно уходить, — сказала Меррилл и отдернула занавеску.

Она тоже плакала, и чуть не упала в ванну, обнимая Дэнни; вода струилась по ее платью, кровь потоком текла между ними. Дэнни поняла, что подруга нашла кость-фетиш, потому что та валялась на черном блестящем полу, а за ней тянулась цепочка крошечных алых капель, похожих на следы крови из носа.

— Ты можешь остаться со мной. Пожалуйста, останься, — сказала Меррилл.

Она гладила Дэнни по волосам и обнимала ее так, будто боялась, что та уплывет вместе с оседающим на маленьком окошке и зеркале, медленно улетучивающимся паром.

6 мая 2006 г.

(Д. Л., сеанс тридцать третий)

— Дэнни, вы читаете газеты? Следите за новостями? — осторожно спросил доктор Грин, подчеркивая важность вопроса.

— Конечно, время от времени.

— Полиция нашла ее тело несколько месяцев назад. — Он вынул подшитую в папку газету и толкнул листок через стол.

— Чье? — Дэнни не взглянула на вырезку.

— Лесли Раньон. Неизвестный информатор навел полицию на место — это оказалась свалка. Тело было обернуто в брезент и зарыто в груде мусора. Смерть от удушья, как установило следствие. Вы правда не помните?

Дэнни покачала головой:

— Нет, я ни о чем таком не слышала.

— Вы думаете, я лгу?

— А вы думаете, у меня паранойя с галлюцинациями?

— Продолжайте в том же духе, и я сообщу вам об этом, — улыбнулся он. — Что случилось на винодельне, Дэнни? Когда вас нашли, вы были не в порядке.

— Да-а. Весьма не в порядке, — согласилась Дэнни.

Она закрыла глаза и ушла в себя, рухнула в черную шахту воспоминаний о саде, о лагерштетте.

Верджил ждал ее там, чтобы обнять.

Только кладбище, отверстый склеп, вмещает так много смерти. Булыжники и щебень были на самом деле слоями костей, залежами спаянных в груды окаменевших скелетов, мумифицированных тел. Там было так много иссохших лиц, что ими можно было наполнить тысячи картонных ящиков из-под молока. Смерзшиеся ветви рук и ног оплетали тела вечных партнеров. Эта окостеневшая людская масса была укутана в клубки из лишайника, волос и истлевших листьев.

С территории мечты ее манила Норма. Она стояла на краю крыши. И сказала — добро пожаловать в лагерштетт. Добро пожаловать на тайное кладбище отчаявшихся и проклятых. Она распростерла руки и упала назад.

Дэнни застонала и обхватила свой кулак, обернутый мокрым тряпьем. Она пришла сюда нечаянно, но полностью растворилась в своей преданности и служении, и сейчас стояла перед самой ужасной тайной мира. Ее колени дрожали и подгибались.

Верджил стремительно исчез и вдруг оказался в шаге от нее. Он пах лосьоном после бритья и гвоздикой: старые, мучительно знакомые запахи. А еще он пах землей и плесенью, его лицо пошло рябью — так под струями ливня возникают маленькие, плотные волны — и начало превращаться в грязь.

«Ступай и спи», — сказал он в скрежете листьев и шуме капель. Он вцепился пальцами в ее плечи и медленно, неумолимо тянул к себе. Его грудь была холодной, как пустота, а руки железным кольцом смыкались вокруг нее и укладывали в ил и грязь. Губы прижались к ее губам. Язык был гибким, волокнистым, и она подумала о липких бурых корнях, ковром стелившихся в лесной чаще. Другие руки срывали с нее одежду, дергали за волосы, другие рты посасывали ее шею, ее груди, и она подумала об уродливых грибах и суетливых многоножках, вечно карабкающихся муравьях и обо всех тех, кто извивается в лишенных солнечного света ходах и туннелях, ползает там и неутомимо ест.

Дэнни ослепла, но образы неслись по спутанным проводам ее сознания.

Верджил и Кит отплясывают свинг на крыльце их дома в Новой Англии. Они только что кончили играть на заднем дворе, на Ките все еще его форма «Красных носков»,[10] а Верджил крутит в пальцах бейсбольный мяч. В низко нависшем небе зажигаются звезды, а на улицах один за другим вспыхивают фонари. Ее мать стоит по колено в волнах прибоя, передник надувается и хлопает на поднимающемся ветру. Она простерла вперед руки. Кит, розовый и сморщенный, кричит на руках у Аэнни, пуповина еще влажная. Верджил прижимается ладонями к стеклянной стене. Его губы шевелятся, произнося: «Я люблю тебя, моя сладкая».

«Я люблю тебя, мамочка», — говорит Кит; сморщенное младенческое личико склоняется к ее лицу. Вот отец аккуратно складывает свою одежду — полицейскую форму, которую носил двадцать шесть лет, — и забирается в ванну. «Мы любим тебя, девчушка», — говорит папа и засовывает в рот ствол служебного револьвера. Да, в их семье было принято вот так сбегать при определенном стечении обстоятельств, это была генетическая предопределенность. Мама утопилась в море, так велико оказалось ее горе. Брат ухитрился покончить с собой во время полицейской акции в какой-то чужеземной пустыне. Эта тяга к саморазрушению была неотвратимой, как зов ее крови.

Дэнни ударила куда-то вправо. Липкая грязь впиталась в нее, залепила волосы, потекла из носа и рта. Она закашлялась, поперхнувшись, руки терзали противника, и тот исчез в туманной зыбкости болота. Ее ногти, ломаясь, скребли заледенелую щеку смутно различимого женского лица; незнакомка полностью потеряла человеческий облик под медленным и постоянным действием клещей гравитации и времени. Дэнни застонала. Где-то начал петь козодой.

Хриплые и пронзительные голоса звали ее сквозь деревья. Отзвук был слабый, как эхо из глубины колодца. Несомненно, голоса живых. Сердце Дэнни глухо застучало, вновь запущенное всплеском адреналина, вызванным этим ее почти смертельным опытом. А еще едва ощутимо пробивалось зарождающееся чувство вины, будто она совершила что-то невообразимо глупое. Дэнни с трудом поднялась на ноги и побежала.

Маслянисто-черная ночь затопила лес. Где-то плакал мальчик: «Мама, мамочка!» Плач смешивался с заунывным пением козодоя. Дэнни выбралась из сада, иссеченная ужасом и сожалением. К тому времени, когда она отыскала дорогу во тьме и, спотыкаясь, набрела на группу поисковиков с их сигнальными фонарями, она уже почти полностью забыла, откуда пришла и что там делала.

Дэнни снова открыла глаза в больнице, в мрачной комнате, и встретилась с неумолимым любопытством доктора Грина.

Она спросила:

— Мы можем пока оставить эту тему? Только на время. Я устала. Вы не представляете насколько.

Доктор Грин снял очки. Его глаза были налиты кровью, взгляд казался жестким, но все-таки очень человечным.

— Дэнни, с вами все будет в порядке, — сказал он.

— В самом деле?

— «И до ночлега путь далек»,[11] и все в таком духе. Но да, я верю в это. Вы откровенны, и это очень хорошо. Это прогресс.

Дэнни закурила.

— На следующей неделе мы обсудим дальнейшее лечение. Есть несколько лекарств, которые мы еще не пробовали. Может, вам стоит завести собаку. Я знаю, что вы живете в квартире, но специально обученные животные умеют творить чудеса. Идите домой и отдохните. Это лучшая терапия, которую я могу вам рекомендовать.

Дэнни сделала последнюю затяжку и держала догорающий огонек поближе к сердцу. Затем она опустила окурок в пепельницу. Вдохнула легкое облачко дыма и подумала, не так ли выглядит ее душа, души ее любимых. Точно не зная, что сказать, она не сказала ничего. Пленка в кассете перестала вращаться и остановилась.

перевод М. Никоновой

Е. Майкл Льюис

ГРУЗ

Ноябрь 1978 г.

Мне снился груз. Тысячи ящиков из неоструганных сосновых досок, о которые можно занозить себе руки даже через рабочие рукавицы, были сложены штабелями в грузовом отсеке самолета. Штампы с непонятными цифрами и странными аббревиатурами сердито мерцали тускло-красным цветом. В этих ящиках должны были лежать покрышки для джипов, но некоторые из них оказались огромными, как дом, а другие — маленькими, как свеча зажигания, и все они крепились к поддонам с помощью ремней — таких, как на смирительных рубашках. Я пытался проверить каждый из них, но их было слишком много. С глухим скрипом ящики начали сдвигаться, а потом весь груз обрушился на меня. Я не мог дотянуться до переговорного устройства, чтобы связаться с пилотом. Самолет качало, и груз вдавливался в меня тысячами острых граней. Он выжимал из меня жизнь, даже когда самолет резко пошел на снижение, даже когда он начал падать, и звонок интеркома орал словно резаный. Но кроме этого звука был и другой — он доносился из ящика рядом с моим ухом. В нем копошилось что-то гнилое и влажное, оно стремилось выбраться наружу, и я знал, что лучше мне его не видеть.

Этот звук сменился постукиванием планшета по металлической спинке кровати. Я открыл глаза. Надо мной с планшетом в руках стоял рядовой ВВС (недавно в Панаме, судя по намокшему от пота воротнику) и выглядел так, будто боялся, что я оторву ему голову.

— Техник-сержант[12] Дэвис, — сказал он, — вас срочно вызывают на стоянку.

Я сел и потянулся. Парень протянул мне планшет с прикрепленной к нему декларацией: вертолет HU-53 в разобранном виде, экипаж, технический и медицинский персонал следуют в… а это что-то новое.

— Аэропорт Тимехри?

— Это рядом с Джорджтауном, в Гайане. — Видя, что мне это название ни о чем не говорит, он продолжил: — Бывшая британская колония. Раньше там была авиабаза Аткинсон.

— А задание-то какое?

— То ли массовая эвакуация, то ли вывоз беженцев из местечка под названием Джонстаун.

Американцы в беде. Большую часть своей летной карьеры я только тем и занимался, что спасал американцев из горячих точек. Но все-таки это приятнее, чем перевозить покрышки от джипов. Я поблагодарил парня и поспешил переодеться в чистую форму.

Я ждал очередного Дня благодарения на авиабазе Ховард в Панаме — с фаршированной индейкой в столовой, футболом по армейскому радио и кучей свободного времени, чтобы попить-погулять. В последнем рейсе с Филиппин все прошло как по нотам, и пассажиров, и груз мы благополучно доставили. И вдруг такой облом.

Впрочем, неожиданности для бортоператора — дело привычное. С-141 «Старлифтер» был крупнейшим военно-транспортным самолетом, способным перебросить в любую точку земного шара семьдесят тысяч фунтов груза или двести солдат в полной боевой выкладке. Длиной он был с половину футбольного поля, а его стреловидные крылья нависали над бетонной площадкой перед ангаром, как крылья летучей мыши. Благодаря Т-образному хвостовому оперению, двухстворчатому люку и грузовой рампе «Старлифтер» превосходил любой из транспортных самолетов. Ну а я совмещал на нем обязанности грузчика и стюарда и отвечал за компактное и как можно более безопасное размещение грузов.

Я уже закончил с погрузкой, заполнил все ведомости и занимался тем, что распекал местных ребят из наземной команды за то, что они поцарапали мне обшивку, когда меня отыскал все тот же рядовой.

— Сержант Дэвис! Планы поменялись, — проорал он, пытаясь перекричать визг автопогрузчика. И протянул мне новую декларацию.

— Дополнительные пассажиры?

— Новые. А врачи здесь останутся. — Он добавил что-то неразборчивое о постоянно меняющихся приказах.

— Ну и кто эти люди?

И снова мне пришлось напрячься, чтобы расслышать ответ. А может, я и расслышал, но от испуга мне захотелось, чтобы он это повторил. Потому что я продолжал надеяться, что неправильно его понял.

— Служба погребения и регистрации могил, — прокричал он.

По крайней мере, так мне показалось.

* * *

Тимехри оказался самым что ни на есть обычным аэродромом страны третьего мира: достаточно большой, чтобы принять «Боинг-747», но весь в колдобинах и со сборными арочными ангарами из проржавевшей гофрированной стали. Летное поле, окруженное полосой джунглей, выглядело так, словно его час назад в этих джунглях вырубили. Повсюду взлетали и садились вертолеты, по перрону бегали военные. Тут-то я и понял, что дела плохи.

Асфальт снаружи был раскаленным — я боялся, как бы подошвы не расплавились, пока ставил колодки под колеса шасси. Потом пришли солдаты-американцы из наземной команды, чтобы выгрузить и собрать вертолет. Один из них, голый по пояс и с завязанной вокруг талии рубашкой, передал мне декларацию.

— Не расслабляйтесь, — сказал он. — Как только вертолет будет готов, мы сразу же вас загрузим. — И он кивнул куда-то в сторону.

Я посмотрел на залитую ярким светом рулежную дорожку. Гробы. Нескончаемые ряды одинаковых алюминиевых ящиков под безжалостным тропическим солнцем. Такие же я видел в Сайгоне шесть лет назад, когда только начал летать бортоператором. У меня что-то екнуло внутри — то ли потому что я не успел отдохнуть перед вылетом, то ли потому что не возил жмуриков вот уже несколько лет. Я судорожно сглотнул. А потом взглянул на место назначения. Дувр, штат Делавэр.

* * *

Когда ребята из наземной бригады погрузили все необходимое в бытовой отсек, я узнал, что обратно с нами полетят два новых пассажира.

Первый был совсем молодым парнем, судя по виду, вчерашним школьником, с жесткими черными волосами и в солдатской форме с чужого плеча, чистой, накрахмаленной и с нашивками рядового ВВС первого класса.

Я сказал ему:

— Добро пожаловать на борт, — и шагнул вперед, чтобы провести его через дверь в кабину, но он отшатнулся и чуть головой о притолоку не ударился. Наверное, упал бы, если б было куда падать. От него сильно пахло лекарством — мазью для растираний при простуде.

За ним шла армейская медсестра — воплощение профессионализма в каждом слове и жесте, и ей тоже моя помощь не понадобилась. Я поздоровался с ней как ни в чем не бывало. На самом деле я ее знал: когда-то в самом начале моей карьеры я летал с ней из Кларка на Филиппинах в Дананг и обратно. Лейтенант медицинской службы с серебристо-белыми волосами и стальным взглядом. Она тогда высказалась пару раз, что любой недоучка, выгнанный из школы за неуспеваемость, и то бы лучше справился с этой работой, чем я. На ее форме была нашивка с фамилией Пембри. Она приобняла паренька и повела его к креслам, а если меня и вспомнила, то не подала виду.

— Садитесь, где вам нравится, — сказал я. — Я техник-сержант Дэвис. До вылета осталось меньше получаса, так что располагайтесь удобнее.

Мальчишка застыл на месте.

— Об этом мне не говорили, — обратился он к медсестре.

Грузовой отсек «Старлифтера» изнутри смахивает на котельную: все трубы системы кондиционирования выставлены напоказ, а не спрятаны, как на авиалайнерах. Гробы стояли в два ряда вдоль всего отсека, так что посредине оставался проход. По четыре в высоту, всего сто шестьдесят штук. На месте их удерживали желтые сети для крепления груза. Люк в хвосте закрылся, солнечные лучи исчезли, и мы остались в неприятной полутьме.

— Так ты быстрее всего доберешься домой, — невозмутимо ответила медсестра. — Ты же хочешь домой, правда?

В голосе парня смешались страх и злость:

— Я не хочу их видеть. Я хочу сесть лицом по ходу.

Если бы мальчишка осмотрелся, он бы понял, что сидений, расположенных подобным образом, здесь попросту нет.

— Все хорошо, — сказала медсестра, потянув его за руку. — Они тоже возвращаются домой.

— Я не хочу их видеть, — повторил паренек, когда она втолкнула его в кресло рядом с иллюминатором.

Видя, что пристегиваться он не собирается, Пембри наклонилась и сама застегнула ремень. Парень вцепился в подлокотники с такой силой, словно это были поручни в кабине американских горок.

— Я не хочу о них думать.

— Понимаю. — Я прошел вперед и выключил свет.

Теперь длинные металлические контейнеры освещались лишь парой красных сигнальных лампочек. На обратном пути я захватил подушку.

Нашивка на слишком широкой куртке паренька гласила: «Эрнандес». Он поблагодарил меня за подушку, но подлокотников из рук не выпустил.

Пембри села рядом и пристегнулась. Я убрал их вещи и начал проверять последнюю ведомость.

* * *

Когда мы взлетели, я сварил кофе на электроплите в бытовом отсеке.

Пембри от кофе отказалась, а Эрнандес выпил немного. Руки у него дрожали.

— Боитесь летать? — спросил я. В военной авиации это не такая уж редкость. — У меня есть средство от укачивания…

— Я не боюсь летать, — процедил он сквозь зубы, глядя мимо меня на два ряда ящиков.

Теперь нужно было позаботиться об экипаже. Сейчас уже не так, как раньше: никто постоянно на одном и том же борту не летает. Любого можно заменить, и бывает так, что члены экипажа впервые встречаются на месте стоянки, садятся в «Старлифтер» и летят на другой конец света, и командование этой взаимозаменяемостью страшно гордится. Каждый знает свою работу от и до.

Я вошел в кабину и обнаружил всех членов экипажа на своих местах. Бортинженер сидел, склонившись над приборами, ближе всех к двери.

— Прекращаем набор высоты, крейсерский режим, — сказал он.

Я помнил его хитрое лицо и арканзасский говорок, но не мог точно сказать откуда. Похоже, за семь лет полетов на «Старлифтерах» я успел с каждым хотя бы раз пересечься. Я поставил перед ним чашку с черным кофе, и он сказал мне спасибо. На его форме была указана фамилия Хэдли.

Штурман сидел в кресле, которое обычно предназначалось для «ревизоров» — летчиков-инспекторов, наводящих ужас на экипажи всех военно-транспортных самолетов. Он попросил два пакетика сахара, а затем поднялся и стал смотреть в окно на проплывающую за бортом синеву.

— Крейсерский режим, понял, — ответил пилот.

Именно он был командиром экипажа, но они со вторым пилотом были такими прожженными «воздушными волками», что выглядели как две части одного целого. Оба взяли кофе со сливками.

— Мы пытаемся обойти зону турбулентности, но это будет непросто. Передайте пассажирам, что нас может поболтать.

— Передам, сэр. Еще что-нибудь?

— Спасибо, бортоператор Дэвис, это все.

— Да, сэр.

Наконец можно было отдохнуть. Но только я собрался прилечь, как увидел, что Пембри роется в бытовом отсеке.

— Вы что-то ищете?

— Можно взять еще один плед?

Я вытащил плед из шкафчика между плитой и туалетом и усмехнулся, показав зубы:

— Еще что-нибудь?

— Нет, — ответила она, выдернув воображаемую соринку из шерстяной ткани. — Мы уже летали вместе, вы помните?

— Что, серьезно?

Она вскинула брови:

— Наверное, мне надо попросить у вас прощения.

— Не нужно, мэм. — Я обошел ее и открыл холодильник. — Я могу подать вам обед позже, если вы…

Она положила руку мне на плечо точно так же, как клала Эрнандесу:

— Вы меня помните.

— Да, мэм.

— Я была слишком резка с вами.

Мне не нравилась ее прямота.

— Вы высказали то, что думали, мэм. И это пошло мне на пользу.

— И все же…

— Мэм, не надо. — Как только женщины не понимают, что от извинений все становится только хуже?

— Ну хорошо. — Жесткое выражение на мгновение сползло с ее лица, и я вдруг догадался, что ей просто хочется поговорить.

— Как себя чувствует ваш пациент?

— Спит. — Пембри пыталась сохранить невозмутимый вид, но я чувствовал, что она хочет что-то добавить.

— А что с ним?

— Он туда одним из первых прибыл, — сказала она, — и уезжает тоже первым.

— В Джонстаун? Что же там такое страшное произошло?

Я как будто вернулся во времена своих первых эвакорейсов. Ее лицо снова стало жестким и отстраненным.

— Мы вылетели из Дувра по приказу из Белого дома через пять часов после того, как им сообщили о происшествии. Он — медстатист, полгода стажа, нигде почти не бывал, ничего в жизни не видел. А тут вдруг оказался в южноамериканских джунглях среди тысячи трупов.

— Тысячи?!

— Их пока еще не сосчитали, но столько примерно и есть. — Она вытерла щеку тыльной стороной ладони. — И так много детей…

— Детей?

— Целые семьи. Все приняли яд. Говорят, какие-то сектанты. Кто-то мне сказал, что сначала родители убили своих детей, а потом покончили с собой. Не знаю, как можно заставить человека сделать это с собственным ребенком. — Пембри покачала головой. — Меня оставили в Тимехри для организации учета пострадавших. Эрнандес говорил, что вонь стояла невообразимая. Им пришлось обрабатывать тела инсектицидами и защищать их от огромных, изголодавшихся крыс. Он говорил, что ему приказали колоть трупы штыками, чтобы их не раздувало. Он потом сжег свою форму.

Самолет качнуло, и она переступила с ноги на ногу, стараясь удержать равновесие.

Когда я попытался представить себе все это, к горлу подкатил какой-то едкий комок. Я просто чудом сумел выслушать ее и не поморщиться.

— Пилот сказал, что мы можем попасть в турбулентность. Так что лучше сядьте и пристегнитесь.

Я отвел ее к креслу. Эрнандес спал с открытым ртом, развалившись на сиденье, и выглядел как после пьяной драки — короче говоря, хреново выглядел. А я вернулся к своей койке и уснул.

* * *

Любой бортоператор подтвердит: после стольких полетов шум двигателя ты просто перестаешь замечать.

Спать можно в любых условиях. Но все же мозг никогда полностью не отключается, и ты просыпаешься от любого необычного звука, как, например, в том рейсе из Якоты в Элмендорф, когда оборвались крепления у джипа и он наехал на ящик с армейским пайком. Весь отсек тогда был в копченой говядине. Можете себе представить, какими словами я крыл парней из наземной бригады. Так что пробуждение от чужого вопля не должно было оказаться для меня такой уж большой неожиданностью.

Я и опомниться не успел, как соскочил с койки и пулей вылетел из бытового отсека. Первое, что я увидел, это была Пембри. Она стояла перед Эрнандесом, пыталась удерживать его руки, которыми он беспорядочно молотил в воздухе, и что-то говорила, но из-за шума двигателя я не мог разобрать ее слов. Зато Эрнандеса было прекрасно слышно:

— Я слышал их! Слышал! Они там внутри! Эти дети! Все эти дети!

Я положил руку ему на плечо и сжал… крепко:

— Успокойтесь!

Эрнандес застыл. На его лице появилось пристыженное выражение. Он встретился со мной взглядом:

— Я слышал, как они поют.

— Кто?

— Лети! Все эти… — Он махнул рукой в сторону утопающих в полумраке гробов.

— Тебе приснилось, — возразила Пембри. Ее голос слегка дрожал. — Я все это время сидела рядом с тобой. Ты спал. Ты не мог ничего слышать.

— Все эти дети мертвы, — сказал Эрнандес. — Все до единого. Но они же не знают об этом. Откуда они могли знать, что им дали яд? Кто смог бы напоить ядом собственного ребенка?

Я отпустил его плечо, и он снова взглянул на меня:

— У вас есть дети?

— Нет, — ответил я.

— Моей дочери, — продолжил он, — полтора года. Моему сыну три месяца. С ними нужно обращаться очень осторожно, с большим терпением. Моя жена это умеет, понимаете? — Я впервые заметил испарину, выступившую у него на лбу. — Но у меня тоже хорошо получается, то есть я не всегда знаю, что нужно делать, но я никогда не смогу их обидеть. Я их укачиваю и пою колыбельные, и… и если кто-то попытается причинить им какое-то зло… — Он схватил меня за руку. — Кто сможет дать яд собственному ребенку?

— Вы ни в чем не виноваты, — сказал я.

— Они не знали, что это яд. И до сих пор не знают. — Эрнандес притянул меня к себе и прошептал мне в ухо: — Я слышал, как они поют.

И будь я проклят, если от его слов меня мороз по коже не продрал.

— Пойду проверю, — сказал я, снял со стены фонарик и двинулся по центральному проходу.

Проверить нужно было в любом случае. Я же бортоператор, и знаю: любой неожиданный шум означает проблему. Мне рассказывали байку о том, как весь экипаж слышал доносящееся из грузового отсека кошачье мяуканье. Бортоператор кошку так и не нашел, но решил, что она вылезет сама, когда начнется выгрузка. Как позже выяснилось, «мяукала» не кошка, а скоба крепления, и она лопнула именно в тот момент, когда колеса шасси коснулись взлетно-посадочной полосы. В итоге три тонны взрывных устройств сдвинулись с места, что здорово затруднило посадку. Странный звук означает проблему, и надо быть полным идиотом, чтобы оставить его без внимания.

Я осмотрел каждую пряжку и каждую сеть, останавливался и прислушивался, пытаясь обнаружить признаки смещения, изношенные ремни… все, что может показаться необычным. Я прошел в одну сторону, в другую, даже люк проверил. Ничего. Все, как и обычно, в полном порядке.

Я снова вернулся к своим пассажирам. Эрнандес всхлипывал, закрыв лицо ладонями. Пембри сидела рядом с ним и поглаживала его по спине, как меня когда-то поглаживала моя мама.

— Все чисто, Эрнандес. — Я повесил фонарик на стену.

— Спасибо, — ответила за него Пембри, а потом добавила, обращаясь ко мне: — Я дала ему валиум, теперь он должен успокоиться.

— Я все проверил. Так что можете отдыхать.

Я вернулся к своей койке и обнаружил, что на ней лежит Хэдли, бортинженер. Я улегся на соседнюю, но уснуть так и не смог. Ужасно хотелось забыть о том, почему в моем самолете оказались эти гробы.

Не зря мы называем это просто грузом. Будь то взрывчатка или донорская кровь, лимузины или слитки золота, мы грузим их и закрепляем, потому что в этом состоит наша работа, и важно для нас только то, как бы сделать ее побыстрей.

«Это всего лишь груз, — думал я. — Но семьи, убивающие собственных детей… Хорошо, что мы вывозим их из джунглей, везем домой, к родственникам… но все эти врачи, которые добрались туда первыми, те ребята с земли и даже мой экипаж — мы все опоздали и ничего уже не можем изменить. Когда-нибудь у меня тоже будут дети, и страшно представить, что кто-то может причинить им вред. Но ведь эти люди убили своих детей добровольно?»

Я не мог расслабиться. Нашел в койке какой-то старый выпуск «Нью-Йорк таймс». Там было написано, что мир на Ближнем Востоке будет достигнут в ближайшие десятилетия. И рядом была фотография, на которой президент Картер пожимал руку Анвару Садату. Я уже начал дремать, когда мне показалось, что Эрнандес вскрикнул снова.

Я с неохотой поднялся. Пембри стояла, зажимая рот ладонями. Я решил, что Эрнандес ударил ее по лицу, поэтому бросился к ней и заставил убрать руки, чтобы осмотреть следы ушиба.

Никаких следов не было. Оглянувшись, я увидел, что Эрнандес застыл в своем кресле, напряженно вглядываясь в темноту:

— Что произошло? Он вас ударил?

— Он… он снова это слышал, — пробормотала Пембри, опять поднеся руку к губам. — Вам… вам нужно проверить. Вы должны убедиться…

Самолет качнуло, я подхватил ее под локоть, чтобы поддержать, и ее швырнуло прямо на меня. Наши взгляды встретились. И она сразу же отвернулась.

— Что случилось? — снова спросил я.

— Я тоже это слышала, — призналась Пембри.

Я посмотрел в темный проход:

— И сейчас слышите?

— Да.

— Именно то, о чем он говорил? Детское пение?

Я понял, что еле сдерживаюсь, чтобы не встряхнуть ее как следует. Они что, оба с ума посходили?

— Как будто дети играют, — сказала Пембри. — Шум… как на детской площадке, понимаете? Как шум игры.

Я попытался представить, какой предмет или набор предметов в «Старлифтере», летящем на высоте тридцать девять тысяч футов, может издавать звуки, похожие на шум на детской площадке.

Эрнандес шевельнулся, и мы оба уставились на него. Он смущенно улыбнулся и сказал:

— Я же говорил.

— Пойду проверю, — ответил я.

— Пускай играют, — возразил Эрнандес. — Им просто хочется поиграть. Разве вы не хотели того же самого, когда были детьми?

На меня нахлынуло воспоминание о бесконечном лете, велосипеде, содранных коленках, возвращении домой после заката и маминых словах: «Смотри, как ты изгваздался!» Интересно, тела хоть обмыли, прежде чем укладывать их в гробы?

— Я посмотрю, что это может быть, — сказал я. И снова взял фонарик. — А вы сидите на местах.

Темнота хороша тем, что в ней слух обостряется. Болтанка уже закончилась, и я использовал фонарик только для того, чтобы светить себе под ноги и не зацепиться за сетку. Я пытался услышать хоть что-нибудь необычное. Не какой-то один звук, а комбинацию звуков — обычно такие шумы не стихают, а звучат постоянно. Утечка топлива? Безбилетник? Мысль о змее или какой-нибудь другой твари из джунглей, которая могла забраться в любой из этих металлических ящиков, испугала меня и напомнила недавний сон.

Возле грузового люка я выключил фонарик и прислушался. Сжатый воздух. Четыре турбовентиляторных двигателя компании «Пратт и Уитни». Потрескивание обшивки. Хлопки крепежных ремней.

И тут я услышал его. Внезапный шум, сначала глухой и доносящийся словно издалека, как из глубокой пещеры, а потом неожиданно набравший силу.

Детский смех. Как в начальной школе на перемене.

Я открыл глаза и включил фонарь, осветив серебристые ящики. Мне казалось, что они надвигаются на меня и словно ждут чего-то.

«Дети, — мелькнула мысль. — Это всего лишь дети».

Я бросился бежать и ворвался в бытовой отсек, проскочив мимо Эрнандеса и Пембри. Не знаю, что они увидели на моем лице, но если то же самое, что увидел я в маленьком зеркале над раковиной в туалете, то должны были прийти в ужас.

Я перевел взгляд с зеркала на интерком. О любых проблемах с грузом нужно докладывать немедленно — так требовала инструкция, — но что мне сказать командиру? Мне хотелось просто выбросить эти гробы и успокоиться. Если бы я соврал, что в грузовом отсеке начался пожар, мы бы спустились до высоты в десять тысяч футов, чтобы я мог открыть люк и сбросить груз на дно Мексиканского залива, и мне никто и слова бы не сказал.

Я выпрямился и попытался сосредоточиться. «Дети, — подумал я. — Не монстры, не чудовища какие-то, а просто шум игры. Ничего страшного. Ничего страшного». Я попытался не трястись так сильно и решил позвать кого-нибудь на помощь.

Хэдли спал на моей койке. На его груди лежала раскрытая книжка в бумажном переплете: две женщины на обложке сплелись в страстном объятии. Я тронул его за руку, и он сразу сел. В первое мгновение никто из нас не произнес ни слова. Он потер лицо ладонью и зевнул.

Потом он взглянул на меня, и я увидел, как на его лице отразился испуг. Он потянулся было за кислородной маской, но быстро опомнился и взял себя в руки:

— В чем дело, Дэвис?

Я пытался собраться с мыслями:

— Груз. Там… наверное, груз сместился. Мне нужна помощь, сэр.

Его испуг сменился раздражением.

— А командиру экипажа доложили?

— Нет, сэр, — ответил я. — Я… не хочу пока его беспокоить. Может, это ложная тревога.

Хэдли скорчил недовольную мину, и я уже решил, что сейчас услышу от него пару ласковых, но он молча пошел вслед за мной. Одного его присутствия рядом хватило, чтобы я вспомнил о своих сомнениях и о том, что я — профессионал. Моя походка стала более уверенной, и сердце перестало уходить в пятки.

Теперь Пембри и Эрнандес сидели рядом и делали вид, будто ничего особенного не случилось. Хэдли равнодушно скользнул по ним взглядом и вслед за мной вошел в проход между гробами.

— А почему свет выключен? — удивился он.

— Свет ничего не даст, — ответил я. — Вот тут. — Я вложил ему в руку фонарь и спросил: — Вы слышите?

— Что я должен услышать?

— Просто прислушайтесь.

И снова только шум двигателей и сжатого воздуха.

— Я не…

— Тссс! Слушайте!

Он разинул рот и простоял так с минуту, а только потом закрыл. Двигатели теперь звучали тише, и пришел звук — окутал нас, как водяной пар, как туман. Я даже не замечал, что мне холодно, пока не обнаружил, что руки дрожат.

— Что за чертовщина? — спросил Хэдли. — Похоже на…

— Не надо, — перебил я его. — Этого просто не может быть. — Я кивком указал на металлические ящики. — Вы же знаете, что в этих гробах?

Он не ответил. Казалось, что источник шума на мгновение приблизился, а потом снова отдалился. Хэдли попытался проследить за ним лучом фонарика.

— Вы можете сказать, откуда он исходит?

— Нет. Но я рад, что вы тоже слышите его, сэр.

Хэдли почесал в затылке с таким видом, словно проглотил что-то мерзкое и никак не может избавиться от послевкусия.

— Будь я проклят, — пробормотал он.

И тут, как раньше, шум утих, и остался только звук работающих двигателей.

— Я зажгу свет. — Я неуверенно двинулся к выключателю. — А командиру сообщать пока не буду.

Хэдли промолчал, соглашаясь. Когда я снова подошел к нему, он разглядывал ближайший гроб через ячейки сетки.

— Нужно открыть и проверить, — тусклым голосом сказал он.

Я не ответил. Мне приходилось проверять грузы в полете, но не в таких ситуациях — гробы с телами солдат я ни разу не открывал. А если Пембри говорила правду, то я не мог представить себе ничего более ужасного, чем заглянуть в любой из этих ящиков.

Мы оба вздрогнули, снова услышав шум. Представьте себе влажный теннисный мяч. А теперь представьте себе звук, с которым влажный теннисный мяч ударяется о покрытие корта — тупое «шмяк», похожее на удар птицы о фюзеляж. Звук раздался еще раз, и я понял, что его источник находится внутри грузового отсека, а не снаружи. Самолет затрясло, а затем звук опять повторился. Теперь я ясно слышал, что доносится он из гроба, стоящего у ног Хэдли.

«Ничего серьезного, — пытался показать Хэдли всем своим видом. — Просто воображение разыгралось. Что бы там ни шумело в гробу, самолет от этого не упадет. И призраков не бывает».

— Сэр?

— Нам нужно посмотреть, — повторил он.

У меня снова заныло в груди. «Посмотреть», — сказал он. Но мне не хотелось смотреть.

— Свяжитесь с кабиной и передайте командиру, чтобы он постарался не попадать в воздушные ямы, — приказал Хэдли.

Только теперь я понял, что он будет мне помогать. Ему не хотелось, но он все равно собирался это сделать.

— Что случилось? — спросила Пембри.

Она вскочила с места, когда я начал снимать грузовую сеть, а бортинженер — расстегивать ремни. Эрнандес спал, свесив голову вперед: наконец-то подействовало успокоительное.

— Нам нужно осмотреть груз, — спокойно сообщил я. — Во время полета он мог сдвинуться с места.

Она схватила меня за руку:

— В этом все и дело? В том, что груз сдвинулся?

В ее голосе звучало отчаяние. «Скажи мне, что я это выдумала! — кричали ее глаза. — Скажи, и я поверю и смогу уснуть».

— Мы так думаем, — кивнул я.

Она вдруг вся обмякла, и на ее лице появилась улыбка, слишком широкая, чтобы быть искренней.

— Слава богу! А я уже подумала, что схожу с ума.

Я похлопал ее по плечу:

— Пристегнитесь и попробуйте отдохнуть.

Она повиновалась.

Наконец-то я занялся делом. Я же бортоператор, и моя задача — положить конец этому безумию. Так что я принялся за работу. Отстегнул ремни, взобрался на соседний штабель гробов, снял самый верхний, перенес его на новое место, закрепил, снял следующий, перенес, закрепил, и так далее. В повторении есть своя прелесть.

А потом мы добрались до нижнего, из которого и доносился шум. Я выдвинул его так, чтобы можно было открыть, а Хэдли стоял рядом и смотрел. Он выглядел совершенно спокойным, но я чувствовал его опасение — возможно, в компании хвастающихся своими подвигами ветеранов ВВС он бы и смог его скрыть. Но не сейчас и не от меня.

Я бегло осмотрел пол в том месте, где стоял гроб, окинул взглядом соседние гробы, но не заметил трещин или других видимых повреждений.

Снова послышался тот же звук — влажное «шмяк». Изнутри. Мы оба вздрогнули. Вот теперь на лице бортинженера явно читался ужас. Я подавил дрожь.

— Нам нужно его открыть, — сказал я.

Хэдли не стал спорить, но, как и я, двигался очень медленно. Он сел на корточки и, положив руку на крышку гроба, отстегнул защелку со своей стороны. Я отстегнул свою скользкими от пота, дрожащими пальцами, а потом тоже взялся за крышку. На мгновение наши взгляды встретились, и только это помогло нам не растерять остатки решимости. Вместе мы открыли гроб.

* * *

Сначала появился запах: смесь гнилых фруктов, антисептика и формальдегида с добавлением пластика, навоза и серы. Вонь ударила в ноздри и растеклась по всему грузовому отсеку. В свете ламп я увидел два блестящих черных пластиковых мешка, влажных от конденсата и от того, что натекло изнутри. Я знал, что это трупы детей, но когда увидел их, мне стало физически больно. Один мешок лежал поверх другого, и было ясно, что внутри не одно тело. Я окинул взглядом мокрый пластик, отмечая то контур руки, то очертания головы. В нижней части просматривалось свернутое калачиком тельце. Оно было размером с грудного младенца.

Вдруг самолет затрясся, словно испуганный пони, и верхний мешок съехал в сторону. Под ним находилось тело девочки лет восьми-девяти, вывалившееся из второго мешка. Она лежала в углу, причудливо изогнувшись, словно какая-то безумная циркачка, ее круглый живот с ранами от штыка снова раздулся, а изломанные руки были в три раза толще обычного. Кожа в трупных пятнах полопалась почти везде, кроме лица, которое осталось чистым и невинным, как у ангелочка.

Именно ее лицо потрясло меня. Ее хорошенькое личико.

В глазах у меня потемнело, и я невольно ухватился за крышку гроба, но не посмел ее сдвинуть. К горлу подступила тошнота.

Жирная блестящая муха выползла из мешка, лениво поднялась в воздух и полетела в сторону Хэдли. Он стоял, сжавшись, словно в ожидании удара. Его глаза неотрывно следили за кружением мухи. А потом он неожиданно шагнул назад, вскинул руки и ударил ее (я услышал хлопок ладоней), и из его рта вырвался такой звук, как будто его тошнило.

Когда я поднялся на ноги, в висках у меня стучало, а колени подкашивались. Я ухватился за ближайший гроб, чувствуя подкатившую к горлу едкую горечь.

— Закрой его, — пробормотал Хэдли неразборчиво, как будто говорил с набитым ртом. — Закрой.

Руки меня не слушались. Собравшись с духом, я вытянул ногу и пинком захлопнул крышку гроба. Звук был громким, словно орудийный залп. В ушах у меня зашумело, как от резкого перепада давления.

Хэдли уперся руками в колени и низко опустил голову, глубоко дыша через рот.

— Господи, — прохрипел он.

Я заметил какое-то движение. У первого рядя гробов стояла Пембри с перекошенным от отвращения лицом.

— Что… это… за… вонь?

— Все нормально. — Мне все-таки удалось поднять руку и изобразить какой-то легкомысленный жест. — Мы нашли проблему. Вот только пришлось гроб открыть. Идите на место.

Пембри обхватила себя руками и вернулась к креслу.

Через некоторое время я понял, что вонь слегка развеялась, и силы начали ко мне возвращаться.

— Нам нужно его закрепить, — обратился я к Хэдли.

Он посмотрел на меня прищуренными глазами. Его руки были сжаты в кулаки, тело напряжено. В уголках глаз блестела влага. Он ничего не ответил.

Когда я закрыл защелки, гроб снова стал для меня обычным грузом. Мы передвинули его на место. Через несколько минут сверху уже стояли остальные гробы, крепежные ремни были застегнуты, и сетка надежно натянута.

Хэдли дождался, когда я закончу, а потом шагнул ко мне.

— Я скажу командиру, что вы решили проблему, — сказал он, — и попрошу его лететь быстрее.

Я кивнул.

— И еще, — добавил он. — Если увидите эту муху, убейте ее.

— А вы не?..

— Нет.

Я не знал, что еще можно сказать, и поэтому ответил:

— Да, сэр.

Пембри сидела с наморщенным носом и притворялась, что спит. Глаза Эрнандеса были открыты. Он жестом поманил меня к себе.

— Вы выпустили их поиграть? — спросил он.

Я стоял над ним и молчал. В сердце вдруг что-то кольнуло, как бывало в детстве, когда я вдруг понимал, что лето закончилось.

Когда мы приземлились в Дувре, каждый гроб встречала похоронная процессия. Мне рассказывали, что, когда привезли остальные тела, о формальностях уже никто не вспоминал и их встречал один только армейский капеллан. В конце недели я уже был в Панаме, объедался индейкой и накачивался дешевым ромом. А потом меня отправили на Маршалловы острова доставлять припасы на ракетную базу. Бортоператору в ВВС работа всегда найдется.

Примечание автора

Из девятисот жертв массового самоубийства в Джонстауне почти треть составляли дети, не достигшие восемнадцати лет. Этот рассказ посвящен людям, которые потеряли своих родных и близких в Джонстауне, и военнослужащим — мужчинам и женщинам, которые доставили тела на родину.

(перевод М. Ковровой)

Ричард Боус

ГДЕ АНГЕЛЫ СРАЖАЮТСЯ…[13]

1.

За окном в лучах утреннего октябрьского солнца сверкала голубая гладь Атлантики. Волнение вод было почти незаметным — обычное явление на побережье Коннектикута сразу после рассвета. Я пил невкусный чай, время от времени дремал и снова просыпался.

За последние сорок лет я ездил на поезде из Нью-Йорка в Бостон сотни раз. Ездил в одиночку, с друзьями, с любовницами; возвращался домой на каникулы, выезжал в отпуск, спешил на похороны.

Этим утром со мной ехал человек, который некогда был моим лучшим и, без сомнения, самым старым другом.

Хотя мы редко виделись за все эти десятилетия, похоже, нам удалось сохранить связь. Мы очень торопились, но нам пришлось выбрать поезд: бостонский аэропорт Логан был закрыт накануне ночью из-за угрозы теракта.

Я разослал письма, в которых отменил все встречи, сообщив, что вынужден ненадолго уехать из города по семейным обстоятельствам. И ни к чему было упоминать о том, что речь шла вовсе не о моей, а о чужой и гораздо более незаурядной семье.

Старый друг заметил мое волнение, и оно его позабавило.

Когда я думал о нем, на ум мне приходили шекспировские строки:

Все воды моря бурного не смоют

Елей с помазанного короля.[14]

Услышав их, он погрузился в молчание. Я к этому времени не спал уже почти сутки. Наверное, я снова задремал, потому что вдруг очутился внутри темной башни, свет в которую проникал лишь через две крохотные щели наверху. Я обнаружил вмонтированные в каменную стену упоры для рук и ног и начал карабкаться вверх. Когда мне удалось добраться до щелей, голос над моей головой произнес:

— Нью-Хейвен. Станция Нью-Хейвен.

2.

За две недели до этого мне позвонила Кэрол Бэннон.

— Послезавтра я буду в Нью-Йорке, — сказала она. — Так может, нам удастся куда-нибудь выбраться вместе?

Я понял, что она и ее родственники хотят отыскать ее старшего брата, моего старого друга Марка.

Все эти годы в подобных ситуациях ко мне обращалась Мария Бэннон, мать Марка и Кэрол. И я находил для нее каналы, через которые ей удавалось связаться со своим блудным сыном. На этот раз я не стал наводить справки до встречи с Кэрол, но убедился, что у некоторых личностей сохранились прежние привычки и телефонные номера.

Стоило мне подумать о Марке Бэнноне, как я тоже задавался вопросом, где он сейчас. Я никогда о нем не забывал. Увидев фотографию с какого-нибудь значимого события, светского приема или судебного заседания с участием знаменитостей, с концерта или инаугурации, я рассматривал лица гостей, пытаясь понять, нет ли среди них Марка.

Сейчас я уже на пенсии, и у меня достаточно свободного времени. Но все эти годы сбор информации о Бэннонах был для меня чем-то вроде необременительного хобби. Их мать еще жива, хотя почти не выходит из дома. Отец, бывший спикер палаты представителей штата Массачусетс и кандидат в губернаторы, умер несколько лет назад. В его честь названы дорожная развязка в Дорчестере и въезд в туннель под Бостонской гаванью.

Кэрол, старшая дочь, в возрасте двадцати восьми лет стала членом городского совета. Еще через четырнадцать лет, когда Клинтон занял пост президента, она оставила теплое местечко в палате представителей США, чтобы возглавить Министерство торговли. Позже она работала в комиссии по расследованию теракта 11 сентября и постоянно выступала по кабельному телевидению. Ее муж, Джерри Саймон, — совладелец компании «Гугл». Ее брат Джо — ведущий консультант в дипломатическом корпусе. И, раз уж мы заговорили о хорошем, ее младшая сестра Эйлин работает в организации «Врачи без границ». А мой старый друг Марк — это трагическая тайна, без которой не может обойтись ни одна ирландская семья.

Кэрол пригласила меня на чай в «Астор-Корте» в отеле «Сейнт-Реджис». Я подъехал туда сразу после четырех. В «Астор-Корте» столики накрыты накрахмаленными скатертями ослепительной белизны, а с потолка, на котором нарисованы плывущие по небу белые облака, свисают золоченые люстры.

Может, она специально выбрала для встречи такое старомодное заведение. Или же решила привести меня сюда, потому что я бросил пить.

Мы с Кэрол всегда ладили. Даже лет в десять-одиннадцать я отличался от других мальчишек тем, что не обижал младших сестер своих приятелей.

Каштановые волосы Кэрол были слегка припорошены сединой. Ее кожа и зубы выглядели безупречно. Бэнноны были из тех, кого в пятидесятых годах в Бостоне называли «черными ирландцами». То есть их кожа не была настолько бледной, чтобы обгорать до пузырей в первый же выходной, проведенный на пляже.

Красивая у них семья. Их мать и в свои восемьдесят с лишним — очень привлекательная женщина. До замужества Мария Бэннон была актрисой. Ее шарм, обаяние, способность улыбаться так, будто эта улыбка предназначена лишь тебе одному, кружили голову и юношам, и старикам, и те готовы были бросить все к ее ногам.

Майк Бэннон, отец, сначала был профсоюзным деятелем, затем отучился на юридическом и ушел в политику. Он был красив грубоватой мужской красотой, его голубые глаза, казалось, заглядывали прямо в душу, а свою очаровательную улыбку он «включал» и «выключал», словно лампочку, и не часто одаривал ею детей.

Один из приятелей моего отца сказал про него так: «Когда он в ударе, то сможет очаровать даже собаку, так что она и про мясо забудет».

В то время политиков обсуждали и оценивали, как скаковых лошадей.

Дети Бэннонов внешностью пошли в родителей, и, как все дети политиков, они прекрасно умели держать себя в обществе. За исключением Марка, который выглядел то растерянным и смущенным, а то вдруг странно сосредоточенным, и его взгляд неожиданно становился таким же пронзительным, как у отца.

Когда я подошел к столику Кэрол, она поднялась мне навстречу и поцеловала меня. Я прямо почувствовал себя Филипом Марлоу:[15] крутым и ироничным частным детективом, которого просит о помощи богатая дама.

Когда я встретил Кэрол Бэннон в первый раз, она носила косички и плакала из-за того, что старший брат не взял ее с собой на детскую площадку. Недавно прошли слухи, что некий известный сенатор от штата Массачусетс покинет свой пост раньше срока. Кэрол Бэннон называют самым вероятным из его преемников.

А когда она попадет в Сенат, кто откажется проголосовать за очередного политика-демократа из Массачусетса в отчаянной надежде получить нового Кеннеди?

— Мама передает тебе привет, — сказала Кэрол.

Я в ответ попросил ее передать Марии мои наилучшие пожелания. Затем мы обменялись с Кэрол комплиментами, поболтали о чайной карте и о роскошной псевдоанглийской атмосфере этого заведения. Мы вспомнили Бостон и наших бывших соседей.

— Помнишь тот огромный пустырь, его еще все «Фитци» называли? — спросил я. Название возникло потому, что именно на этом месте когда-то стоял особняк Фитцджеральда, Медового Фитца, бывшего мэра. Его дочь Роуз стала матерью братьев Кеннеди. — Там был кусок мраморного пола посреди мусора и сорняков. И все считали это место заколдованным.

— Там весь район был заколдованный, — откликнулась Кэрол. — Неподалеку от нас на Мелвилл-авеню жили двое старичков. Знакомые моих родителей. Дед еще сплетничать очень любил. Когда-то он тоже занимал высокую должность, и все называли его Глуб-Ген, сокращенно от глубокоуважаемого Генри. А его жена была дочкой Медового Фитца. Братья Кеннеди приходились им племянниками.

Мелвилл-авеню была и остается улицей, где дома отделены от дороги лужайками, а гаражами служат бывшие конюшни. Когда мы были маленькими, там селились врачи, известные адвокаты, преуспевающие владельцы ресторанов и политики вроде Майкла Бэннона и его семьи.

И тут на нашем столике в «Астор-Корте», словно по волшебству, появились чашки и тарелки, чай лапсанг и ячменные лепешки, джем, взбитые сливки и бутерброды с семгой. Некоторое время мы молчали, и я подумал о том, что для детишек из ирландской части Бостона иметь папу-политика было делом совершенно обычным. Дома политиков были большими и многолюдными, туда все время кто-то приходил, и было очень шумно.

В доме Бэннонов мне нравилось гораздо больше, чем у себя. У Марка имелась отдельная комната, и ему не приходилось делить ее с младшим братишкой. У него было все, о чем только может мечтать десятилетний пацан: настольный футбол, столько солдатиков, что можно разыграть целое сражение при Геттисберге, если на место конфедератов поставить индейцев, и не одна, а целых две железные дороги, так что можно было устраивать крушения поездов! Марк так радовался, когда паровозы слетали с рельсов в фейерверке искр.

— Чему ты улыбаешься? — спросила Кэрол.

Я решил перейти к делу:

— Вспомнил, как твой брат любил выбираться из дома. По ветке дерева, растущего прямо перед его окном. Он дотягивался до нее и, цепляясь руками, долезал до ствола.

Я помнил, как раскачивалась и скрипела эта ветка и как каждый раз мне было страшно лезть вслед за ним.

— Когда Марк учился в старших классах, — подхватила Кэрол, — он по ночам тайком вылезал из окна, а потом возвращался обратно. Об этом знали только я и мама, и больше никто. Однажды ночью, когда он пытался забраться в окно, ветка сломалась. Он полетел на землю и в падении сшиб еще несколько веток. Мой папа сидел в кабинете с губернатором Фурколо и планировал какую-то аферу. Все мы выбежали посмотреть, что случилось. Марк лежал на земле и хохотал как сумасшедший. Он сломал себе руку и весь исцарапался. И я даже подумала, что он ударился головой.

Я пристально посмотрел на нее, пытаясь понять, известно ли ей, что я был рядом, когда ее брат упал. Я прятался за деревом, а как только из дома стали выбегать люди, отступил еще дальше в темноту. Это была ужасная ночь, и, перед тем как засмеяться, Марк порывался заплакать.

Теперь, когда речь зашла о брате Кэрол, у нее появилась возможность небрежно заметить:

— Моя мать не всегда хорошо себя чувствует. Но вот уже тридцать лет она постоянно намекает мне, что поддерживает с ним какую-то связь. Я ни разу не сказала ей, что это невозможно, потому что, мне кажется, для нее это очень много значит.

Она осторожничала, оставляя для себя шанс ни о чем не узнать. Я нахмурился, подцепив кусочек огурца с ломтика черного хлеба.

Кэрол все-таки решила надавить:

— Мама хочет снова увидеться с Марком. Как можно скорее. Она сказала, что ты знаешь нужных людей и можешь это организовать. Она будет счастлива, если ты сделаешь для нее то, что делал раньше.

Я тоже не спешил с ней откровенничать:

— Я пару раз выполнял для твоей матери кое-какие поручения, и она оставалась довольна. Но последний такой случай был четырнадцать лет назад; теперь я уже стар и не помню точно, что тогда делал.

Кэрол невесело улыбнулась:

— Из всех друзей моего брата ты больше всех мне нравился. Ты разговаривал со мной о моем кукольном домике. Мне несколько лет понадобилось, чтобы понять, почему я так к тебе относилась. Лет в девять или десять я мечтала, что буду ходить с тобой на свидания.

Она потянулась ко мне через стол и взяла меня за руку:

— Если мама говорит правду, я бы тоже могла воспользоваться помощью Марка. Ты же следишь за новостями. Я не стану говорить, что нынешняя администрация ведет мир к катастрофе или что если мы вернемся к власти, это станет вторым пришествием Франклина Рузвельта и Аба Линкольна в одном флаконе. Я просто говорю тебе, что этот раунд последний. Или мы сплотимся в следующие пару лет, или превратимся в Диснейленд.

Я не сказал ей, что, по моему мнению, США уже давно смахивает на парк аттракционов.

— Марк не может быть жив, — ровным голосом продолжила Кэрол. — Но он нужен нашей семье. Ни один из нас не унаследовал животных инстинктов отца или его политического чутья. Может, мама все это выдумывает, но говорят, что из нас четверых именно Марк пошел в него.

Я умолчал о том, что вряд ли мы сумеем узнать того, кого когда-то звали Марком Бэнноном, в его очередном воплощении.

А потом Кэрол дала мне очень симпатичный чек от консалтинговой фирмы ее мужа. Я пообещал сделать все, что смогу. Кто-то когда-то сказал о Кэрол так: «Она очень умна и знает все правила игры». Но я не уверен, что в наше время у игры есть хоть какие-то правила.

3.

После нашего маленького чаепития я вновь задумался о старом ирландско-американском городе моего детства и о том, как странно слышать от Кэрол Бэннон, что она ничего не знает о Марке. Мне невольно вспомнилась история знаменитых братьев Боглеров из южного Бостона. Вы должны их помнить: Уильям Боглер был сначала председателем Сената, а затем ректором Массачусетского университета. Уайти Боглер был главой ирландской банды, убийцей и осведомителем ФБР. Он многие годы находился в розыске. Билл утверждал и даже клялся под присягой, что все это время не поддерживал с братом никакой связи.

Мне это всегда казалось странным. Мать братьев Боглеров была жива. Как всякая любящая ирландская мамаша, она знала, что делает каждый из ее сыновей, как бы тщательно те ни скрывались. И она вываливала эту информацию на окружающих, не спрашивая, хотят ли ее слушать. Поверить не могу, что миссис Бэннон не вела себя точно так же.

Эта история только потому не привлекла внимания журналистов, что Марк — в самом буквальном смысле этих слов — умер, был оплакан и похоронен около тридцати пяти лет назад.

Я помнил, как Майкл Бэннон обожал Кэрол и ее сестру Эйлин. И гордился маленьким Джо, который в возрасте шести лет уже знал имя и партийную принадлежность каждого американского губернатора. Но он будто сразу старел на пять лет, стоило ему лишь посмотреть на Марка.

Зачастую отношения между отцами-ирландцами и их сыновьями кажутся до странности холодными. Марк был любимцем матери. Но я слышал, как за глаза его называли тупицей, недалеко ушедшим от дауна.

Я помню множество незнакомых мне людей в большом доме Бэннонов, помню, как все телефоны (а Бэнноны были единственной семьей в округе, у которой в доме имелось несколько телефонов) звонили одновременно.

У Майка Бэннона был кабинет на первом этаже. Однажды, когда мы с Марком проходили мимо, я услышал, как он говорит: «Кворум мы наберем. Ну и кто в таком случае будет толкать вторую речь?» Мы поднялись в комнату Марка и обнаружили в ней двух мужчин. Один сидел на кровати с пишущей машинкой на коленях и что-то печатал. Второй стоял у окна и диктовал:

— …налог на недвижимость, который устроил бы всех.

— Каждого, — поправил его парень с пишущей машинкой. — Так звучит лучше.

А потом он заметил нас и дал нам пару баксов, чтобы мы ушли и не мешали.

В другой раз мы с Марком пришли с детской площадки и увидели, как его отец стоит на крыльце и произносит речь перед столпившимися на лужайке журналистами. Кажется, это был день, когда его выбрали спикером нижней палаты Генерального совета штата Массачусетс.

Именно ради таких мгновений спикер Бэннон и жил. Он улыбался, а фотографы щелками вспышками. Но затем он посмотрел на своего сына, и его острый взгляд затуманился, улыбка исчезла. Вспоминая это, я задумываюсь о том, что же он мог увидеть.

После того как все закончилось и журналисты уехали, Марк прошел на это же самое место, и его взгляд вдруг стал таким же сосредоточенным, как у отца. Помню, я еще подумал, что в это мгновение он показался мне невероятно похожим на Майка.

На следующий день мы сидели на ковре в гостиной и смотрели фильм об альпинистах, покоряющих Гималаи. Крохотные черно-белые фигурки то гуськом передвигались по леднику, связанные веревкой, то жались друг к другу в расщелинах, прячась от ледяного ветра.

Вскоре после этого Марк, снова очень сосредоточенный, повел меня и парочку других мальчишек по шестидюймовому уступу, огибающему здание суда на Кодман-сквер.

На фасадной стороне выступ находился в паре футов от земли. Мы шли боком, время от времени оступаясь, и глядели в окна, где в это время проходило заседание суда. Потом свернули за угол и продолжили путь по боковой стене. Тут мы увидели судью за своим высоким столом. Сначала он нас не заметил. Но Марк улыбнулся и помахал ему.

Судья вызвал пристава и указал на нас. Марк ускорил шаг, и мы следом за ним свернули за следующий угол. С задней стороны здания дорога круто уходила вниз — там был спуск, ведущий в подземный гараж. В этом месте расстояние от выступа до цементной дорожки составляло добрых шестнадцать футов. У меня взмокли ладони, но мне хватало ума не смотреть вниз.

Появился пристав и велел нам разворачиваться и идти обратно. Мальчик, который шел последним, восьмилетка, увязавшийся за нами, десятилетними, застыл на месте и расплакался.

Вдруг солнечный свет потускнел, и я оказался один на обледеневшем отвесном склоне над пропастью в сотню футов.

Через мгновение видение исчезло. Приехали копы и поставили машину прямо у стены — чтобы не так высоко было падать, если мы вдруг сорвемся. Начала собираться толпа, в основном такие же дети, а пожарные принялись выдвигать свои лестницы. Когда мы все спустились вниз, я повернулся к Марку и увидел, что от его сосредоточенности не осталось и следа.

— Мой ангел завел нас сюда, — прошептал он.

Закончилось все не так уж и плохо. Марку все всегда сходило с рук, а мы были с ним. Когда копы отвезли нас к Бэннонам, мама Марка пригласила всех в дом. Вскоре копы уже сидели на кухне и пили кофе с виски, как в день святого Патрика, а наши матери, одна за другой, приезжали нас забирать и со смехом обсуждали с миссис Бэннон наше приключение.

Тем же летом, в самом конце августа (мне кажется, чуть ли не в последний день каникул), мы с Марком свернули на Мелвилл-авеню и увидели перед домом Глуб-Гена два «кадиллака». На лужайке стоял штатив с кинокамерой. На крыльце ждал фотограф. Мы рванули к дому со всех ног.

Как только мы подбежали, дверь распахнулась, и на крыльцо высыпало смеющееся семейство. Оператор начал съемку, фотограф защелкал затвором. Из дома вышел молодой сенатор Кеннеди. Он повернулся, чтобы поцеловать тетю и обменяться с дядей рукопожатием.

Это был худой парень с рыжевато-каштановыми волосами и очень молодым лицом. Он подмигнул нам, когда проходил мимо, и фотограф снова защелкал своим аппаратом. Из машины вышел человек в костюме и открыл дверь, а молодой сенатор сказал ему: «Отлично, уезжаем».

Когда «кадиллаки» исчезли за поворотом, Глуб-Ген подозвал нас и вынес из дома тарелки с мороженым. У его жены был день рождения, и племянник заезжал ее поздравить.

Через пару недель, когда уже начались занятия в школе, в журнале «Глобус» появился фоторепортаж: один день из жизни сенатора Кеннеди. На одной из фотографий оказались и мы с Марком. Монахиня, сестра Мэри-Клэр, повесила страницу из журнала на доску объявлений.

Другие монахини тоже пришли посмотреть. А остальные дети злились на нас еще несколько дней. Братья Каллены, два мелких хулигана, которые рано остались без матери и жили с отцом-алкоголиком, возненавидели нас лютой ненавистью.

Несколько лет назад эта фотография снова попалась мне на глаза. Кеннеди широко улыбался своей «фирменной» улыбкой, а я смотрел на этого великого человека с разинутым ртом. Марк же глядел в камеру с таким пристальным выражением, что казалось, он вот-вот вылезет из страницы.

4.

Поиски Марка Бэннона я начал с окрестностей своего дома. Про Гринвич-Виллидж говорят, что время здесь скручено, словно детали абстрактной металлической скульптуры: прошлое, настоящее и будущее сплетены воедино.

В поисках этого переплетения я первым делом отправился в «Фидлерс Грин» в восточной части Бликер-стрит. Когда-то здесь пел Брюс Спрингстин, а Луиза Вероника Чикконе работала официанткой, до того как превратилась в Мадонну. По ночам это приманка для туристов и место студенческих пьянок, а днем сюда заходят офисные работники на бизнес-ланч и заглядывают старожилы, чтобы посидеть в тишине.

Как я и ожидал, в конце барной стойки, на своем обычном месте, попивал пиво Фрэнк Парнелли, папаша Фрэнк, с глазами, как у пьяного ястреба, и редкими, белыми волосами, подстриженными по-военному. Когда-то ходили слухи, что именно к нему следует обращаться, если тебе нужно исправить вчерашнюю ошибку или получить точную информацию о завтрашнем состоянии рынка.

Правда это или нет, но все уже в прошлом. Теперь если ему что и известно, то разве только собственная история, и большую ее часть он никому не рассказывает. Кроме меня.

Мы не виделись пару лет, но, заметив меня, он поморщился и спросил: «Чего еще?», как будто я каждый день приставал к нему с просьбами.

— Подумал, что смогу найти тебя здесь, и решил зайти поздороваться.

— Как любезно с твоей стороны не забывать старого садиста.

На самом деле я ненамного его младше, и за эти годы я узнал пару вещей о том, как он обращался со своими «клиентами». Он никогда не давал им равных шансов. Я заказал минералку и сделал знак бармену налить в опустевший стакан папаши Фрэнка то пойло, которое он пил до моего прихода.

Папаша уставился на него с отвращением, затем сделал глоток. И повернулся к окну. С другой стороны улицы из такси вылезала невероятно толстая женщина с крохотной собачонкой. А прямо напротив «Фидлерса» толпились улыбающиеся японские туристы и фотографировали друг друга.

Кроме нас за стойкой сидел бородатый студент-компьютерщик и читал толстенную книгу. Мужчина средних лет с женой разглядывали висящие на стенах фотографии с автографами и что-то тихо напевали друг другу.

Повернувшись ко мне с улыбкой, которую когда-то можно было назвать загадочной, папаша Фрэнк заметил:

— Ты ищешь Марка Бэннона.

— Да.

— Понятия не имею, где он сейчас, — сказал он. — Я ни разу о нем не слышал, пока он не появился в моей жизни. И не встречался с ним с тех пор, как он свалил.

Я ждал, зная, что рассказ будет долгим. Когда папаша Фрэнк начинал говорить, его история всякий раз звучала по-новому.

— Это случилось давно, году эдак в шестьдесят девятом, а может, в семидесятом, в субботу днем, за пару недель до Рождества. Я сидел в баре на западной стороне Четырнадцатой улицы где-то в районе мясокомбината. То ли «МакНалли», то ли «Изумрудный сад», они там все похожи. Там был еще бармен с одной рукой. Покалечился, когда работал в порту.

— Тяжело ему, наверное, было смешивать коктейли, — заметил я.

— Когда кто-нибудь просил коктейль, он хватался за бейсбольную биту. Короче, в тот день я подзаработал с утра: вправил мозги одному чуваку, который прямо напрашивался, чтобы его проучили. Я жил тогда со шлюхой в Мюррей-Хилл. Но у нее были свои деньги, и я с ней не делился. И вот сижу я там, и вдруг заходит парень в пальто с поднятым воротником. Он был младше меня, но выглядел сильно помятым, как после долгой пьянки. Я лично его не узнал, но люди вроде бы его не в первый раз видели.

Я понял, кого он описывает, и в моей памяти сразу же всплыло лицо этого человека.

— Он сел рядом со мной. Хотел мне ствол продать, дешевку тридцать второго калибра. В нем были три патрона. Он просил за него десять баксов. Говорил, ему нужны деньги, чтобы вернуться домой. Я посмотрел и увидел, что у меня с собой всего пять баксов.

— Менее крутой парень поинтересовался бы, что случилось с остальными тремя патронами, — заметил я.

— Я думал об этом. Сейчас мне кажется, что, наверное, это была проверка. Я предложил ему пятерку, и он продал мне свой ствол. И вот сижу я с пистолетом и без гроша денег. Тут внезапно незнакомец весь расцветает, улыбается мне, и я чувствую, как что-то во мне меняется. Он нарочно это сделал, понимаешь? Я в такой раж вошел, что вообще ни о чем не задумывался. Мне просто хотелось пустить этот ствол в дело. И тогда я подумал о Кляйне. Я в то время в Ист-Сайде жил, и он был прямо по пути. Ты же помнишь универмаг Кляйна?

— Конечно, на Юнион-сквер. Там еще была здоровенная неоновая вывеска на фасаде.

— Там устраивались какие-то гигантские распродажи. Когда мне было лет шесть и мать пыталась одевать меня как маленького пижончика, именно там она покупала мне одежду по дешевке. Потом, мальчишкой, я работал у них рассыльным на складе. Знал, что они хранят выручку на верхнем этаже, и помнил, что по субботам закрываются в шесть.

Пока он рассказывал, я представлял себе, как наяву, неряшливую Юнион-сквер в безвкусных рождественских украшениях, толпы женщин, обвешанных пакетами с покупками, и молодого Фрэнка Парнелли, проталкивающегося мимо них к универмагу Кляйна.

— Это оказалось так легко, и я сделал все не задумываясь. Поднялся на верхний этаж, как будто по делам. Это очень старомодный магазин, где люди расплачивались наличными. Охранником был пожилой мужик в очках. Я подошел к стойке, где возвращались деньги за бракованный товар, и вытащил пистолет. Продавщицы сразу уссались со страху. Я выгреб все. Тысячи баксов в пакетах, и мне даже следы заметать не пришлось. Я просто спустился по лестнице, меня никто не остановил. Снаружи уже стемнело, и я смешался с толпой. Когда я шел по Четырнадцатой, со мной поравнялся тот парень из бара, который продал мне пистолет. Тогда он выглядел потрепанным. А теперь, казалось, в нем и вовсе жизни не осталось — ну вылитый зомби. Но знаешь что? У меня была запирающаяся ячейка в тренажерном зале на Третьей авеню. Я зашел туда, чтобы снять кожанку и переодеться в теплую куртку с фуражкой. Парню я сунул пачку денег, хотя ничего ему вроде не обещал. И он уехал домой. С тех пор я больше его не видел. Я все еще не протрезвел и никак не мог опомниться. Той же ночью я сел в самолет. А утром уже был в Лос-Анджелесе. И там оказался впервые. Вот как раз после этого я обнаружил, что будто одной ногой стою в другом мире. Да и этот мир вдруг оказался не таким, к которому я привык. В те дни я и понял, что не один в своей голове. Что со мной там Марк Бэннон.

Я окинул взглядом бар. Студент пил джин и перелистывал страницы. Муж с женой уже не пели, а сидели за столиком у окна. Бармен болтал по сотовому телефону. Я сделал ему знак, и он наполнил стакан Фрэнка.

— Следующие несколько лет я как белка в колесе крутился, — продолжил папаша Фрэнк. — Мы сошлись с Красной Руфью, и она задавала жару нам обоим. Втянула нас в политические разборки в Латинской Америке: Гондурас, Никарагуа, мне до сих пор нельзя об этом говорить. Мы были там втроем: Руфь, я и Бэннон. Потом она устала от нас, я устал от Марка Бэннона в моих мозгах, а он устал от меня. Вот так все и закончилось.

Он оперся локтями о барную стойку и прикрыл глаза рукой.

— А что случилось-то? Мать снова хочет его найти? Я видел ее в тот первый раз, когда она отправила тебя его искать. Шикарная тетка.

— Что-то вроде этого, — ответил я. — А в последнее время никто у тебя про Марка Бэннона не спрашивал?

— Пару недель назад какой-то хмырь заглядывал сюда и задавал вопросы. Сказал, что вроде как колонку новостей в Сети ведет. Пол Ревир, что ли, его звали? Вроде бы так. Делал вил, будто что-то знает. Но я и более умных обламывал.

— А больше никто не интересовался?

Он покачал головой.

— Не хочешь ничего передать Марку, если я его увижу?

Не убирая ладонь от глаз, папаша Фрэнк поднял вторую руку, поднес к губам стакан и залпом выпил.

— Скажи ему, что с тех пор прошло больше тридцати лет и что я радовался, когда он ушел, но все это время после его ухода я чувствую себя пустым внутри.

5.

Когда на Саут-Виллидж опускается вечер, на улицах появляются зазывалы. Они стоят по обеим сторонам перекрестков с рекламными листками в руках и твердят заученные фразы.

— Заходите послушать лучших авторов песен в Нью-Йорке, — предложил мне сердитый юноша и сунул в руку флаер.

Женщина, руки и ноги которой были разрисованы цветами и змеями, заявила:

— Вы выиграли бесплатную акцию в тату-салоне!

— Сэр, вы выглядите так, будто вам необходимо… посмеяться, — произнес небольшого роста афроамериканец, по виду гей, у входа в юмористический клуб.

Я видел, что люди поглядывают на кого-то украдкой, — как это обычно делают ньюйоркцы, когда замечают какую-нибудь знаменитость. Но я так никого и не узнал. В последнее время со мной такое случалось.

Я думал о Марке Бэнноне и Фрэнке Парнелли, и мне хотелось знать, не видел ли Марк во Фрэнке всего лишь оболочку с более крепкими мышцами и быстрыми рефлексами, чем у него самого? Вспоминал ли он Фрэнка с симпатией, после того как они разделились? Было ли это похоже на то щемящее чувство, с которым люди думают о любимой лошади или первом автомобиле?

Мне повезло, что я познакомился с Марком, когда сам он еще не повзрослел, а его «ангел-хранитель» не набрался опыта. Однажды в субботу, когда нам было лет по четырнадцать — мы тогда учились в разных школах и очень мало общались, — я встретился с ним на импровизированном хоккейном матче на реке Непонсет.

Стоял один из тех серебристо-черных зимних дней, когда ничего нельзя спланировать заранее. Парни, живущие по соседству, решили сыграть в хоккей. Ни у кого не было желания оказаться в воде, поэтому нам пришлось отправиться на поиски прочного льда.

Мы нашли его в миле от того места, где Непонсет впадает в Бостонскую гавань в районе Нантаскетского рейда. Игра заключалась в том, чтобы гонять по льду потрепанную шайбу, постоянно сталкиваясь друг с другом и устраивая драки. Марк, оказавшийся со мной в одной команде, выглядел, как обычно, рассеянным.

Посредине реки лед был толстым, хоть и исчерченным лезвиями коньков. Вдоль берега он был тоньше и в некоторых местах даже растрескался.

Спустя какое-то время я оглянулся и заметил у берега детишек лет восьми-девяти без коньков, они прыгали по льду и с хохотом разбегались, когда тот начинал ломаться. Но тут прямо за моей спиной взвизгнули чьи-то коньки, и меня сбили с ног.

Из всей нашей команды я был самым низкорослым. Ледяное крошево попало мне под штанины, обжигая кожу холодом. Когда мне удалось подняться, я услышал детский крик. Один из малышей оказался в воде и тщетно пытался ухватиться за край льда, а тот ломался под его руками.

Все сразу бросили играть и уставились в его сторону. И тут Марк ожил. Он ринулся вперед, поманив меня за собой, хотя до этого почти меня не замечал. Догоняя его, я услышал вдруг слова «Цепочка жизни». Это был спасательный прием, которому, наверное, обучают бойскаутов, но я ни разу еще не видел его в действии.

Вопреки собственной воле я упал на живот. Марк лег на лед позади меня и схватил меня за лодыжки. Он крикнул остальным парням, чтобы двое из них держали его за ноги, а еще четверо держали тех. Я лежал будто на вершине пирамиды.

Каким-то образом в моей руке оказалась хоккейная клюшка. Я скользил вперед по льду, вытянув клюшку вперед — к тонущему ребенку. Я не сам полз, меня подталкивали сзади.

Лед в этом месте был тонким. Сверху его покрывал слой воды. Наконец мальчишка ухватился за клюшку. Я чувствовал, как подо мной прогибается лед и как меня тащат за ноги.

Я крепко держал клюшку. Сначала, когда я только начал вытягивать мальчика, лед ломался под его тяжестью. Мне ужасно хотелось бросить все и убежать, пока лед не треснул и подо мной.

Но я не мог этого сделать. Руки меня не слушались. А потом пацан добрался до того места, где лед был прочнее. Марк тащил меня, а я тащил мальчишку. Тот уже улегся на лед животом, а потом и ногами. Другие ребята тоже ухватились за мою клюшку и подтянули мальчишку ко мне.

Я встал, и Марк встал тоже. Мальчика увели, он был весь мокрый и зареванный, в его ботинках хлюпала вода. Неожиданно я почувствовал резкий холод — в штанины и под рукава моего свитера набились куски льда, — и только сейчас я осознал, что совершил.

Марк Бэннон обнял меня и заколотил по спине.

— Мы это сделали! Ты и я! — воскликнул он. Его глаза горели, и выглядел он словно одержимый. — Я чувствовал твой страх, когда лед начал ломаться.

И тут я понял, что это говорит ангел Марка.

Остальные парни с радостными возгласами столпились вокруг нас. Я посмотрел на серое небо, на сухогруз вдалеке, плывущий с рейда к Бостонской гавани. Все вокруг казалось черно-белым, словно в телевизоре, и ноги едва держали меня.

Вскоре после этого, когда уже начало темнеть, приехали копы и всех согнали со льда. В ту ночь меня лихорадило, мне снился лед и телевизор, и я кричал во сне.

Никто из взрослых не узнал об этом происшествии, но детям было известно. В понедельник в школе ко мне подходили с расспросами даже те из ребят, которые никогда раньше не заговаривали со мной. Я рассказывал им о случившемся, хотя на самом деле мне казалось, что все это произошло не со мной, а с кем-то другим. Наверное, то же самое чувствовал и папаша Фрэнк, когда вспоминал годы, проведенные с Марком Бэнноном.

6.

Когда Фрэнк Парнелли упомянул Пола Ревира, я понял, кого он имеет в виду, и меня это совершенно не удивило. Я позвонил Десмонду Элиоту, и его тоже не удивил мой звонок. Я познакомился с Десом Элиотом, когда тот учился в Амхерсте вместе с Кэрол Бэннон и они встречались. Сейчас он вел политический блог в Сети под названием: «Скачка Ревира: весть об опасности».

Через пару дней я сидел напротив Элиота в кабинете его пригородного дома в Мэриленде. Мне казалось, что дома можно работать в чем угодно, хоть в пижаме. Но Дес был выбрит и одет как для деловой встречи.

Он с кем-то разговаривал по телефону и одновременно печатал на лежащей на коленях клавиатуре. Позади него стояли компьютер и телевизор с отключенным звуком. На экране я увидел аэродром в Иордании, дымящиеся обломки пассажирского самолета и пожарных, которые заливали его пеной. Затем показали сенатора от республиканской партии, рвущегося в президенты, и его выступление перед журналистами в Вашингтоне.

Хорошенькая азиаточка, назвавшаяся Джун, вошла в кабинет, собрала исходящую почту и сразу исчезла. В углу загудел факс. За окном стоял солнечный день, и деревья только начали желтеть.

— Да, я был свидетелем скандала на утренней пресс-конференции, — сообщил Дес в трубку. — В двух словах, Белый дом заявил, что демократы внедрили своего шпиона в Национальный комитет Республиканской партии. Если бы я считал, что хоть у кого-нибудь из демократов хватит на это наглости и мозгов, я бы только порадовался за них.

В это мгновение Дес был почти счастлив. Он называл свой блог «инструментом нелояльной оппозиции», а сейчас дела у администрации шли неважно.

Повесив трубку, он обратился ко мне:

— В последнее время чуть ли не каждый день становится для меня праздником. Наверное, так же чувствовали себя правые, когда Клинтон погорел на этом синем платье.

Во время разговора он печатал на клавиатуре, возможно, те самые слова, которые только что произнес.

Прекратив печатать, Дес положил ногу на журнальный столик и взглянул на меня поверх очков-половинок. Он давно уже оборвал все связи с Бэннонами. Возвращаться к прошлому ему было труднее, чем мне.

— И ты поехал в такую даль, чтобы разузнать у меня о Марке Бэнноне? — спросил он. — Мне кажется, дело вовсе не в личных воспоминаниях, как ты пытаешься меня уверить. Думаю, его ищут родственники: они считают, что я мог заметить его, как это было со Светлановым.

Я покачал головой, притворившись, будто не понимаю.

— Ты должен его помнить, — продолжил Дес. — Это было лет двадцать назад. Нет, чуть больше. Во времена Рейгана. О гласности и перестройке тогда еще и речи не было. Советский Союз был «империей зла». Я в то время жил в Вашингтоне, писал статьи для журнала «The Nation», подрабатывал консультантом в парочке исследовательских центров, встречался с Лючией, скульптором из Италии. Позже я на ней женился, но нас хватило только на полгода. А тогда Лючия потащила меня на выставку Гойи в галерее Коркоран. На выходе мы столкнулись с этим парнем, высоким, уже седым, несмотря на молодость, и я был уверен, что никогда не видел его — раньше. Но что-то в нем показалось мне очень знакомым. Не внешность, а что-то другое. Когда он разговаривал со своей спутницей, это «что-то» словно бы исчезало. А потом он бросал взгляд на меня, и оно снова появлялось. И пока я пытался его вспомнить, казалось, он точно так же пытается вспомнить меня. Потом я понял, что все дело в его глазах. Временами его взгляд становился таким же странным, как у Марка Бэннона. Впрочем, к тому времени со дня смерти Марка прошло уже лет тринадцать. Лючия знала его: он был русским, продавал произведения искусства, звали его Георгий Светланов, и о нем ходило множество слухов и легенд. Кого бы я ни спрашивал о нем, все рассказывали разное: называли его контрабандистом, советским агентом, мошенником, борцом за свободу. Эта встреча произвела на меня такое сильное впечатление, что я рассказал о ней Кэрол. Она собиралась баллотироваться в конгресс, и я ей помогал. Кэрол не проявила к моим словам ни малейшего интереса. Но, похоже, на всякий случай записала его имя. Ну а я с тех пор не выпускал Светланова из виду. Даже если отвлечься от его сходства с Бэнноном, он сам по себе был любопытной личностью. Мария Бэннон, наверное, тоже так думала. Я знаю, что он несколько раз бывал в ее доме.

Мария Бэннон в то время снова связалась со мной и упомянула об этом русском, о котором ей рассказал кто-то из знакомых. Она назвала его имя, я навел справки и выяснил кое-что о его передвижениях. А потом на открытии галереи Шафраци в Сохо столкнулся с высоким седым мужчиной и не увидел в нем совершенно ничего знакомого.

— Марк Бэннон, — произнес я тихо, но отчетливо.

Сначала Светланов и бровью не повел, только окинул меня презрительным взглядом. Он ухмыльнулся и уже собрался уходить. А потом вновь повернулся ко мне, и я увидел в его глазах ангела. Он пристально посмотрел на меня, словно пытаясь пригвоздить к месту.

Я протянул ему визитную карточку.

— Марк Бэннон, тебя разыскивает твоя мать, — сказал я. — Ее номер телефона на обратной стороне. — И вдруг я увидел перед собой очень знакомые глаза, и наши взгляды встретились.

Лес сказал мне:

— После этого я видел Светланова и лично, и по телевизору. Он был в Рейкьявике, когда Рейган встречался с Горбачевым. Я провел небольшое расследование и помимо прочего узнал о Фрэнке Парнелли. Мне кажется, когда в девяносто девятом Светланов погиб в автокатастрофе, дух или подсознание Марка Бэннона… или как бы там оно ни называлось… находилось где-то в другом месте. Я прав?

Мне по-своему нравился Элиот. И у меня возникали похожие мысли. И лгать было плохо — ложь заводит человека в беду гораздо чаще, чем правда. Но я посмотрел ему прямо в лицо и сказал:

— Мой друг Марк никогда не находился внутри какого-то русского. Ты был на поминках, на похоронах, на кремации. В ирландскую магию могут верить только те люди, в которых нет ни капли кельтской крови.

На это Дес мне ответил:

— Впервые я увидел тебя на поминальной службе. Все вставали, говорили речи, но старались не упоминать о том, во что Марк превратил свою жизнь. А потом пришла твоя очередь, и ты стал цитировать Шекспира. Назвал Марка свергнутым королем. Ты знал, что он умер не по-настоящему.

— Дес, на дворе был семьдесят первый год. Джоплин, Хендрикс… Все умирали молодыми. Я был в стельку пьяным, я был страстным театралом и очень любил выпендриться. Сначала мне хотелось процитировать Дилана Томаса «Не гасни, уходя…», но кто-то из этих пьяных ирландцев напомнил мне о Шекспире. Так что вместо Томаса я прочитал им фрагмент из «Ричарда II», который выучил в колледже. Отличный текст:

Все воды моря бурного не смоют

Елей с помазанного короля;

Не свергнет человеческое слово

Наместника, поставленного богом.

Я помню, — продолжил я, — как в первом ряду сидели монахини из начальной школы, в которой учились мы с Марком. Когда я дошел до строчек: «Где ангелы сражаются со славой, падут злодеи: бог стоит за право», они выглядели такими довольными, прямо гордились этими сражающимися ангелами. Так что это был сплошной пьяный выпендреж.

Частично это было правдой. Я всегда любил эту пьесу, может быть, потому, что меня зовут так же, как короля Ричарда. А еще она казалась мне очень подходящей для Марка. В этой пьесе у короля, которому грозит смерть и отречение от всего, чем он владел на земле, остается одна последняя надежда на легенду о своей богоизбранности.

— Встречаясь с Кэрол, чего я только о Марке не наслышался, — признался Дес. — Они с сестрой рассказывали, как родители устроили Марка в какой-то заштатный колледж в Нью-Джерси. Через три недели его выгнали за то, что он там все перевернул вверх дном и устроил такую оргию, что ректору пришлось подать в отставку. Он мог пропадать неделями, и Кэрол клялась, что однажды он приполз домой чуть ли не на карачках и прошептал ей, что через несколько месяцев братьев Кеннеди застрелят. Ну и наконец, в один прекрасный день я приехал погостить к Бэннонам вместе с Кэрол, и тут как раз объявился Марк. Я был очень разочарован. Он выглядел дебил дебилом и в свои двадцать пять лет превратился в полную развалину. Мне казалось, что он меня даже и не заметил. Но я ошибался. У Марка тогда уже не было ни машины, ни водительских прав. На второй или третий день он решил уехать. Кэрол была чем-то занята. Я сидел на веранде, грелся на солнышке и читал. Он подошел ко мне, улыбнулся своей неотразимой улыбкой, такой же, как у отца, и спросил, не мой ли это «форд» стоит в конце дорожки. Ему даже упрашивать меня не пришлось — я почему-то сам решил его подвезти. Через несколько дней после этого я очнулся в какой-то коммуне в Нью-Гэмпшире и понятия не имел, как туда попал. Марк пропал, а все местные твердили только одно: «Он появляется и исчезает, когда ему вздумается». Когда я вернулся в Бостон, Кэрол рвала и метала. Мы помирились, но с тех пор в наших отношениях появилась трещина. Она не заросла даже через два года, когда Майк Бэннон баллотировался на пост губернатора, и я пахал, как проклятый, помогая ему вести избирательную кампанию. В то время Марк жил дома, пил, кололся и путался у всех под ногами, особенно у отца. Глаза у него были пустыми — и, как все ни надеялись на лучшее, такими и остались. После выборов он умер — возможно, покончил с собой. Но со временем я начал понимать, что история на этом не закончилась.

Мне пришло в голову, что Дес Элиот знает слишком много.

— Ты сам видел, как его опустили в могилу, — напомнил я.

— На этот раз его Кэрол разыскивает, да? — спросил он. — Ей почти удалось стать главным кандидатом. Но она слишком прямолинейна и ограниченна. Чего-то ей не хватает. Пожалуйста, скажи, что у нее получится.

Когда пятидесятилетний мужик жаждет чуда, это печальное зрелище. А еще печальнее, что его студенческая любовь так и не прошла.

— Ну ладно, шутки ради я признаюсь, что ты прав. И что ты посоветуешь мне делать дальше?

С его лица сползла улыбка.

— У меня не осталось зацепок, — сказал он. — А людям, которые соглашаются говорить со мной на эту тему, не известно ничего нового.

— Но некоторые не соглашаются, — заметил я.

— Из них только одна стоит того, чтобы с ней разговаривать. Но она и знать меня не желает. Ты должен встретиться с Руфью Вега.

7.

Я был с Марком в ту ночь, когда вылетел его ангел. Это случилось летом пятьдесят девятого года, после того как городские власти уничтожили огромный пустырь, где прежде стоял особняк Фитцджеральда. С тех пор как сгорел дом Медового Фитца, прошло всего лет двадцать. Но для детей, моих ровесников, «Фитци» был особым местом: участком уцелевшей первозданной природы, существовавшим испокон веков.

Когда его расчистили, я уже два года как ходил в среднюю школу. Огромные старые деревья, которые когда-то росли на лужайке перед домом, и одичавшие без ухода яблони на заднем дворе были вырублены под корень, а их пни выкорчеваны из земли.

Исчезло все: тонкие молоденькие деревца; кусты, где бесконечными летними вечерами мы сидели в засаде, играя в войну, дожидались, пока мимо не пройдет кто-нибудь из малышей, и с воплями набрасывались на бедолагу; половина лестничного пролета, ведущего в никуда; мраморный пол с растущим в трещинах мхом.

На их месте вырыли с полудюжины котлованов и начали строить дома. У нас отняли место для игр, но мы уже выросли из детских шалостей. Зато тем летом у нас появились новые убежища в недостроенных зданиях.

Мы с Марком в то время ездили в разные школы и почти не общались. Учились мы из рук вон плохо, и на каникулах нам обоим пришлось ходить на летние курсы, чтоб подтянуть успеваемость, там-то мы и встретились снова. По ночам мы и еще двое парней стали собираться в недостроенном доме, приносили с собой пиво и сигареты и часами трепались за жизнь.

Вот так мы и сидели вчетвером на голых половицах в свете луны и уличных фонарей. Как вдруг нам в глаза ударил свет фонарика, и кто-то крикнул:

— Руки за голову! Встать лицом к стене!

В первое мгновение я подумал, что это копы и они оставят нас в покое, как только узнают Марка. Но оказалось, это кое-кто похуже: братья Каллены и пара их приятелей. Я увидел, как блеснуло лезвие ножа.

Мы были испуганными сопляками, способными разве что языками молоть. А нашими противниками были настоящие психопаты, воспитанные такими же родителями-психами. Парнишка по имени Джонни Китти стоял ближе всех к двери. Тедди, младший из Калленов, но более крепкий и злой, завернул Джонни на голову футболку, дважды ударил его в живот и обчистил карманы.

Ларри, старший, более умный и поэтому более опасный, держал в руках нож и смотрел прямо на Марка.

— Эй, вы гляньте, кого мы поймали, — без выражения произнес он. — Руки за голову, пидор. Сейчас будем развлекаться.

Марк Бэннон долго глядел на него, приоткрыв рот. А потом его глаза вспыхнули, и он улыбнулся, как будто увидел что-то очень забавное.

И тут мне на голову завернули майку. Кто-то сорвал с запястья часы. А потом я услышал все такой же безжизненный голос Ларри:

— Это нехорошо. А ну, отдайте им их вещи. Мы уходим.

Меня отпустили, я одернул футболку.

— Что за бред ты несешь? — спросил Тедди.

— Тебе вмазать, чтоб уши прочистились? — вопросом на вопрос ответил Ларри. — Беги отсюда, пока я пинка для ускорения не дал.

И они исчезли так же мгновенно, как появились, хотя я слышал, как с улицы донесся возмущенный голос Тедди:

— Ты чё, зассал, придурок?

Ответа Ларри я уже не разобрал.

Мы рассовали по карманам свои вещи. Всем сразу же захотелось разбежаться по домам. И только я один понимал, что всех нас спас Марк. Но когда я поднял на него глаза, его взгляд был бессмысленным. Мы вышли на улицу и остановились на тротуаре.

— Мне нужно домой, — прошептал он с видом потерявшегося ребенка. — Мой ангел ушел.

Было где-то около полуночи, и мне давно уже следовало быть дома, но я пошел провожать Марка. Мы миновали шумную и сияющую вывесками баров площадь Кодман-сквер и свернули на тихую безлюдную улицу. Мне хотелось заговорить с Марком, но он покачал головой. Казалось, он с трудом волочит ноги, и мне пришлось его поддерживать.

Когда мы подошли к его дому, внутри горел свет, а на дорожке стояли чьи-то машины.

— Придется лезть в окно, — пробормотал Марк, и мы отправились обходить дом.

Когда он начал взбираться на дерево, у него соскользнула нога, и я подумал, что зря он это делает. Но он полез вверх, я за ним.

И тут сук с громким треском надломился, Марк рухнул вниз, сшибая ветки, а я съехал вниз по стволу. Поднялась суматоха, но я не ушел до тех пор, пока к Марку не сбежалась вся его семья вместе с губернатором штата, а он лежал на земле и истерически хохотал.

Мне здорово влетело от родителей. Но на следующий день я все же сумел вырваться из дома и проведать Марка. По пути к дому Бэннонов я увидел идущего навстречу Ларри Каллена. Заметив меня, он перешел на другую сторону улицы.

Марк лежал в постели с рукой в гипсе и забинтованной ногой. Его глаза горели, а на лице сияла та безумная улыбка, с которой он смотрел на Ларри. Мы оба знали, что произошло, но у нас попросту не хватило бы слов, чтобы кому-нибудь об этом рассказать. После этого мы с Марком стали избегать друг друга.

Потом наша семья переехала, и я с тех пор старался о Бэннонах не вспоминать. Так что для меня стало полной неожиданностью, когда через несколько лет Марк сам захотел со мной поговорить — я узнал об этом от мамы, вернувшись домой на Рождество.

— Мне звонила Мария Бэннон и спрашивала о тебе. Ты знаешь, я слышала, Марк по плохой дорожке пошел. Говорят, что Майк Бэннон переживал из-за этого гораздо сильнее, чем из-за потери губернаторского кресла.

Отец оторвал взгляд от газеты и сказал:

— Бэннон сильно сдал. Во время избирательной кампании он выглядел как лунатик. А ведь вначале все ставили на него.

Я решил навестить Марка исключительно из любопытства. Мои родители в то время жили в пригороде, а я — в Нью-Йорке. Но Бэнноны остались там же, на Мелвилл-авеню.

Миссис Бэннон встретила меня улыбкой, но при этом она выглядела такой несчастной, что я готов был сделать для нее все что угодно.

А когда я увидел Марка, он сказал мне:

— Мой ангел ушел и больше не возвращается.

Я вспомнил испуганного, потерянного ребенка, которого вел домой в ту ночь. И понял, что я единственный человек, кроме разве что его матери, которому он может об этом сказать.

Впоследствии я навещал его еще несколько раз, когда приезжал к родителям. Большую часть времени он был совершенно обдолбанным или в стельку пьяным и без своего ангела выглядел так, будто ему сделали лоботомию. Иногда мы просто сидели с ним рядом и смотрели телевизор, как в детстве.

Он рассказал мне, как его носило по странным и пугающим местам в разных концах света.

— Мне кажется, что это был не ангел. Вернее, не добрый ангел.

Врачи пичкали его успокоительным. Иногда он говорил так неразборчиво, что я почти его не понимал.

Майк Бэннон состоял во множестве комитетов и комиссий и был совладельцем юридической фирмы. Но он много времени проводил дома, в своем кабинете, и у Бэннонов всегда стояла мертвая тишина. Однажды, когда я уходил, он окликнул меня, предложил присесть и выпить.

Он спросил, как идут дела у его сына. Я сказал, нормально. Мы оба знали, что это не так. Лицо Бэннона выглядело постаревшим и осунувшимся.

Он посмотрел на меня, и на мгновение его глаза вспыхнули.

— Многим из нас Господь дает определенные… способности. Мы настолько к ним привыкаем, что начинаем пользоваться ими инстинктивно. Мы совершаем нужные поступки в нужное время, и это происходит так естественно, что нам кажется, будто кто-то сделал это за нас. У Марка множество проблем, но в его жизни бывали такие моменты. Мне рассказывали, что когда-то в детстве вы с ним спасли ребенка на льду, потому что Марк действовал очень быстро. Теперь он утратил эту способность. Она погасла, как лампочка.

Мне казалось, что Майк Бэннон пытается найти объяснение для самого себя, и я не знал, как ему в этом помочь.

Марк умер от передозировки, а может, покончил с собой, и меня попросили выступить на поминальной службе. Через несколько лет после этого умер и Майк Бэннон. Кто-то сказал на его поминках:

— У него было звериное чутье. А когда он в свои лучшие годы перетягивал на свою сторону большинство в нижней палате, это выглядело как бег гепарда, полет орла…

— …бросок гремучей змеи, — добавил мой отец.

8.

Через пару дней после встречи с Лесом Элиотом я вылетел в Квебек. Из-за небольшого инцидента на границе между США и Канадой были задержаны рейсы и в аэропорту Ньюарк, и в аэропорту имени Жана Лесажа.

Время ожидания я провел, вспоминая о том, как отправился на поиски в первый раз. Вскоре после смерти мужа миссис Бэннон попросила меня найти ангела Марка.

Благодаря рассказам Марка и паре подсказок, которые мне смогла дать его мать, я сумел выследить некоего Фрэнка Парнелли, и он довел меня до третьего этажа старого дома на Вашингтонских Холмах.

Я постучал в дверь, кто-то посмотрел в глазок, и женский голос спросил:

— Кто там?

— Я ищу Руфь Вега.

— Ее здесь нет.

— Тогда мне нужен Марк Бэннон.

— Кто?

— Или Фрэнк Парнелли.

В глазок снова посмотрели. Потом зашептались.

— Мы же знали, что этот человек придет, — произнес кто-то внутри, и дверь открылась.

В квартире были статуи, картины и безумное количество книг, а еще черно-белая фотография Льва Троцкого, кубок женского боулинг-клуба и многотомник «Теории и практики детского психоанализа» Анны Фрейд.

Маленькая старушка с ярко-рыжими волосами и удивленным лицом стояла посреди комнаты и смотрела прямо на меня:

— Маккласки, где ты был?

— Это не Маккласки, мама, — усталым голосом ответила гораздо более крупная женщина средних лет.

— Маккласки из центрального рабочего комитета! Где твоя сигара? — Внезапно на ее лице отразилась догадка. — Ты не куришь из-за моей старшей сестры Салли? Она ненавидит сигары. А я вот люблю курящих мужчин. Это же ты сказал мне, что Вудро Вильсон станет президентом, когда я была маленькой. А когда это случилось, я решила, что ты умеешь предсказывать будущее. Как и я.

— Почему бы вам не присесть? — предложила мне вторая женщина. — Вам нужна моя племянница. Моя мать немного путает прошлое с настоящим. И не только это.

— Ну же, Маккласки, — спросила старушка, — кого в следующий раз выберут? Неужто снова Рузвельта, этого старого фашиста?

Я не понял, кого она имела в виду: Тедди или Франклина.

— Я знаю, кого выдвинут республиканцы, — продолжила она.

Шел 1975 год, и над Джеральдом Фордом все еще смеялись после его падения с лестницы. Я попытался изобразить заинтересованность.

— Того актера. Дона Амичи. Он наголову разобьет президента Картера.

В то время я ни разу не слышал о Картере.

— Нет, не Амичи, другого.

— Рейгана? — спросил я.

О нем я знал. За несколько лет до этого он, к всеобщему удивлению, занял пост губернатора Калифорнии.

— Да, его. Вот видишь, как когда-то про Вильсона, теперь и про Рейгана ты говоришь, что его изберут президентом.

— Хотите чаю выпить, пока ждете? — поинтересовалась дочка со скучающим и раздраженным видом.

Мы о многом переговорили в тот день. Но когда через несколько лет я думал об этой встрече, то первым делом, конечно, мне вспоминалось предсказание о Рейгане. Впрочем, рядом с семейством Вега всегда находилось место сверхъестественному. Как и бессмысленным спорам.

А потом входная дверь открылась, и в квартиру вошла потрясающая парочка. Он был бандитом и явно бывшим боксером, со сломанным носом и в хорошем костюме. Она была высокой, длинноногой, лет тридцати, в черных брючках в обтяжку, с распущенными рыжими волосами и холодным взглядом.

В первое мгновение она показалась мне похожей на кинозвезду со своим телохранителем. Но по тому, как Руфь Вега смотрела на Фрэнка Парнелли, я понял, что это она его опекает, а не наоборот.

Парнелли уставился на меня. И вот спустя несколько лет после того, как тело Марка Бэннона опустили в могилу, я снова увидел его взгляд в чужих глазах.

Именно это мгновение я вспоминал, когда поднимался от паромной переправы в поселке Вибо-Айленд к востоку от Квебека.

Лес знал, где сейчас Руфь, но так и не решился с ней увидеться.

Я же пришел к выводу, что, если ей не хочется со мной встречаться, мы и не встретимся — она этого попросту не допустит.

Как я и думал, Вибо-Айленд оказался похожим на старую рыбацкую деревушку, которая в один прекрасный день где-то в середине двадцатого века превратилась в летний курорт и неожиданно для себя стала пригородом. К полудню воздух здесь так и не прогрелся.

Я увидел, что на рыбацком причале стоит женщина с рыжими волосами. Издалека мне показалось, что Руфь Вега кормит уток. Только потом я разглядел, что она рвет какие-то бумаги и развеивает их по ветру нал рекой Святого Лаврентия. В первое мгновение я подумал, что за тридцать лет она совершенно не изменилась.

Я заговорил с ней, когда подошел вплотную:

— Что случилось, мисс Вега, у вас шредер сломался?

— Маккласки из центрального рабочего комитета, — обратилась она ко мне, и в этот миг я увидел, как она похожа на свою бабушку. — Я помню, как подумала, когда мы встретились впервые, что мама Марка удачно выбрала сыщика. Вы нашли ее сына и действовали очень осмотрительно.

Мы прошлись пешком до ее дома. Это был коттедж, из всех окон которого открывался прекрасный вид, а за забором рычали два крупных черных шнауцера.

— В первый раз это оказалось очень просто, — признался я. — Он помнил свою семью и хотел, чтобы его нашли. Когда я искал его во второй раз, через несколько лет, пришлось гораздо труднее.

Руфь кивнула. Мы сидели у нее в гостиной. Она пила вино, я — чай. Комната была обставлена очень изысканно, ничего лишнего: оружейный кейс, компьютер, Сай Твомбли над камином.

— Миссис Бэннон пришлось отправить меня на поиски своего сына во второй раз, когда она потеряла с ним связь. Я нашел Фрэнка Парнелли, но он выглядел обычным деревенщиной. И в его глазах больше не было Марка. Он и понятия не имел, где вы. Ваша бабушка была уже в маразме и разгуливала по квартире в ночной рубашке. Мне пришлось вернуться к миссис Бэннон и сказать ей, что у меня ничего не вышло. Я смог найти Марка только через пару лет, когда появился Светланов.

— Было время, когда мы с Марком любили друг друга, — призналась Руфь. — Пару раз он в шутку предлагал бросить Парнелли и перейти ко мне. Я этого не хотела, да и он, если честно, побаивался связываться с людьми, которых не мог контролировать. Кончилось тем, что Парнелли мне опротивел, и я перестала с ними видеться. Вскоре после этого Марк покинул Парнелли, и мы разъехались из Нью-Йорка каждый в свою сторону. Через несколько лет он снова объявился, когда я жила на Юкатане. На этот раз он пришел вместе с моим старым знакомым. Когда в детстве я жила у бабушки, вокруг нее какие только люди не крутились. Шпионы, предсказатели, кто угодно. Одного из них звали Декер. Это был молодой парень с темными глазами и черными волосами, длинными, как у скрипача. Одно время он носился с каким-то своим проектом и хотел, чтобы бабушка что-то ему подсказала. Я считала его очень сексуальным. Мне тогда было десять лет. Потом он перестал к нам приходить. Но я его встречала: однажды он с какой-то женщиной вышел из банка и прошел по улице мимо меня. Другой раз, когда мы с классом ходили на экскурсию в штаб-квартиру ООН, я увидела его в метро в форме курсанта мореходного училища. Когда я вечером пришла домой, бабушка спросила, не встречала ли я Декера в последнее время. Я ответила, что да, встречала, и тогда она велела мне идти делать уроки, а сама кому-то позвонила и что-то коротко сказала в трубку. После этого я его больше не видела. А потом однажды ночью в Мексике он постучался в мою дверь и выглядел один в один как при нашей последней встрече — как будто ни на день не постарел. В его глазах что-то очень быстро промелькнуло, и я поняла, что Марк с ним, но управлять им не может. Декер и сам умел подчинять себе чужой разум. Но моя бабушка научила меня заклинанию, защищающему от воздействия чужих мыслей. А дядя Дано научил выхватывать пистолет, целиться и стрелять, не задумываясь. Убийство — это очень глупый способ решать проблемы. Но иногда ничего другого не остается. После смерти Декера я впустила к себе Марка примерно на час, а потом нашла ему другого носителя. Он был как искра — чистый инстинкт, свободный от ограничений плоти. После этого что-то во мне изменилось.

Когда мне пришла пора возвращаться на пароме в город, Руфь проводила меня до переправы.

— Я видела его сестру по телевизору, когда сказали, что она будет баллотироваться в Сенат. Я правильно поняла, что это она его ищет?

Я кивнул, и Руфь продолжила:

— Очень скоро, после введения военного положения, идиоты-сенаторы попытаются отстаивать гражданские свободы, и в столицу направят войска, чтобы их арестовать. Без Марка она окажется среди них.

Когда я подошел к трапу, она обняла меня и сказала:

— Ты думаешь, что это ты его ищешь, но на самом деле он ждет тебя.

Через несколько дней после возвращения в Нью-Йорк воспоминания о поездке в Вибо-Айленд стали казаться мне нелепым сном. А потом поздним вечером я возвращался домой. Я шел по своему кварталу — мимо туристов и студентов, банкиров и вышибал. Я видел, как люди искоса поглядывают на замеченных в толпе знаменитостей.

И тут мне на глаза попался чернокожий мужчина с круглым лицом и бритой головой. Я узнал его: это был рэпер, неожиданно прославившийся и ставший миллионером. Он сидел на заднем сиденье длинного лимузина с открытой дверью. Я встретился с ним взглядом. Его зрачки расширились и снова сузились, и неожиданно он обмяк на подушках.

В это мгновение я снова увидел серое зимнее небо и почувствовал промозглый холод покрытого льдом Непонсета. «Сколько лет, сколько зим», — произнес чей-то голос в моей голове, и я понял, что Марк вернулся.

9.

Несколько часов спустя поезд отошел от станции Нью-Хейвен, и пассажиры стали рассаживаться по местам.

— Руфь говорила, что ты меня ждал, — мысленно обратился я к Марку.

«Красная Руфь никогда не ошибается».

— Она рассказала мне о Декере.

«Я думал, что это я его выбрал. Но на самом деле он выбрал меня. В нем я был как в ловушке. Он поймал меня, как паук в паутину. Я не мог им управлять. Не мог уйти. Я привел его к Руфи по его же приказу».

Марк показал мне, как Руфь выхватывает автоматический пистолет и стреляет в упор.

«Я перебрался к ней, когда он умер. В некотором смысле она оказалась еще безжалостней Декера. Мне пришлось поклясться, что мое существование отныне будет не напрасным. Что я сделаю мир лучше».

— «Где ангелы сражаются со славой, падут злодеи: бог стоит за право».

«Не ангел, нет. Эго? Ид? Частица души? Паразит?»

Я подумал о том, что в его отце тоже было что-то от ангела.

«Его тело, душа и рассудок были единым целым. А у меня — нет».

Я увидел его воспоминание о Майке Бэнноне, о том, как он улыбается и машет своим сторонникам, собравшимся на покрытой снегом лужайке перед домом. Бэннон-старший никогда не сомневался в своих способностях и не задумывался о том, каково это — обладая такими способностями, оказаться в плену поврежденного мозга. А потом это случилось с его собственным сыном.

Как только я это понял, Марк снова показал мне темную башню с двумя щелями наверху, из которых внутрь проникал свет. Я отыскал выступы на стене и начал карабкаться вверх. На этот раз мне удалось выглянуть наружу, и я понял, что смотрю сквозь маску, а щели — прорези для глаз. Передо мной стояли Майк и Мария Бэнноны, очень молодые и удивленные неожиданным светом в глазах своего пугающе тихого малыша.

Когда поезд подошел к Бостону, тот, кто был во мне, сказал: «Давай посмотрим наши старые места».

В районе Бэк-Бей мы поймали такси и поехали в Дорчестер. Увидели школу, в которую ходили вместе, здание суда, дом, где я когда-то жил, и новые здания на месте бывшего пустыря «Фитци».

«Мой первый большой побег».

Я снова вернулся в ту страшную ночь. Но теперь я глядел на Ларри Каллена сквозь прорези маски, а он улыбался мне улыбкой психопата. На мгновение передо мной промелькнуло ошеломленное лицо Марка Бэннона, и я почувствовал холодную ярость Каллена, когда ангел завладел его рассудком и посмотрел на мир его глазами.

«Жизнь Каллена была полна страха и ненависти. Его отец был чудовищем. Мне следовало бы извлечь из этого урок, но я радовался так, будто вырвался из тюрьмы на свободу. Каждый раз, когда я покидая свое тело, мне все труднее было возвращаться».

Мелвилл-авеню ничуть не изменилась. Бэнноны жили все в том же доме. Мы вылезли из машины, и тот, кто был во мне, сказал: «Когда все это закончится, никто не вспомнит, что это ты вернул меня в семью».

Сейчас, когда политика становится все более опасным делом, Кэрол Бэннон ведет себя все храбрее и решительнее. И мне хотелось бы знать, что останется в памяти у людей.

Дверь открыла медсестра, ухаживающая за миссис Бэннон. Нас пригласили войти. Кэрол стояла у лестницы и выглядела полноправной хозяйкой. Я невольно вспомнил ее отца.

— Моя мать ждет вас, — сказала она.

Я понял, что проведу у миссис Бэннон всего пару минут, а потом мне придется уйти. Кэрол встретилась со мной взглядом и поцеловала меня. Ее глаза вспыхнули, и она улыбнулась.

В это мгновение тот, кто был в моей голове, ушел. Великолепное утро померкло, и я ощутил тот прилив отчаяния, который должны были испытывать Марк Бэннон и остальные, когда их покидал ангел.

(перевод М. Ковровой)

Стив Лаффи

ПАРТИЯ КЛЕЯ

Из городской газеты Сакраменто, 27 ноября 1846 г.

Тревожные новости доставил в редакцию городской газеты наш корреспондент из Форта Саттера, куда еще в начале месяца должна была прибыть партия переселенцев, выбравших для путешествия в Калифорнию неосвоенный и опасный маршрут. Ноябрь уже на исходе, но от участников партии нет никаких вестей, и есть опасение, что их задержала в горах зимняя непогода. Жители горных районов и возчики — все, как один, утверждают, что путь, по которому двигались несчастные пилигримы, необычен и крайне рискован, а вся ответственность за выбор этого маршрута лежит на мистере Джефферсоне Клее из Нью-Гэмпшира, не знакомом с нашей местностью и не проявившем себя опытным исследователем или первопроходцем. Ходят слухи, что, как только закончатся снегопады, будет собран спасательный отряд.

* * *

Из дневника Джона Бьюэлла, 1846 г.

11 мая. Индепенденс, штат Миссури. День отправления. Ну, наконец-то! Ровно в девять утра мы тронулись в путь в окружении друзейкалифорнийцев — ведь именно так мы очень скоро станем себя называть. Шум на Главной улице стоял невообразимый: мычали волы, ржали лошади, а горожане, собравшиеся нас проводить, желали счастливой дороги. Печально было видеть в толпе милые лица друзей и родственников, которых мы покидаем навсегда, но надежда добраться до благословенной земли на западном побережье зовет нас в путь и подкрепляет нашу решимость. Мы несем с собой факел прогресса, как написал наш наставник мистер Клей, и он по праву занимает место во главе обоза. Всего нас сорок восемь человек: семь супружеских пар с детьми и дюжина холостяков, и мы едем в фургонах, запряженных волами. Ничто не помешает нам достигнуть цели.

Элизабет волнуется о том, как перенесет дорогу маленькая Мэри-Кэт, и о пошатнувшемся здоровье своей матушки. Но я вновь и вновь напоминаю ей, что целительный воздух Калифорнии пойдет старушке на пользу и что нет другого места на земле, где бы открывалось столько благоприятных возможностей для нас и нашей дочери. С этим она не может не согласиться, и мы отправляемся в дорогу с легким сердцем. Так что: «Троекратное ура Джеффу Клею, ребята!», как кричали возчики во время нашего отъезда, и вперед на запад! И пусть Господь не оставит нас на этом долгом пути.

26 мая. Прерия. Бескрайняя, поросшая травой равнина, тихая и совершенно пустынная. Наверное, это самая безлюдная земля из всех, созданных Господом. По ночам где-то далеко над горизонтом грохочут грозы. Под ногами раскисшая глина, плотная и скользкая, так что на подъемах приходится впрягать по двое волов в фургон. Мы продвигаемся вперед довольно медленно, но неуклонно. Жаль только, что нет никаких ориентиров, которые могли бы отметить наш путь. Я скучаю по горам, к которым привык у нас дома, в Вермонте. Матери Элизабет лучше не стало, она почти ничего не ест и такая же тихая, как эта бесконечная равнина. Зато Мэри-Кэт, слава богу, совершенно здорова.

31 мая. Биг-Блу-Ривер. Наше первое серьезное препятствие. Река разлилась от дождей, брода нет. Придется сооружать переправу. Это потребует времени.

3 июня. Продолжаем путь. Переправа была очень трудной, и нам еще повезло, что мы потеряли только двух волов, но зато теперь, возможно, нам удастся наверстать упущенное время. Миссис Штоклаза очень слаба, но молчит и ни на что не жалуется. Элизабет тоже необычайно молчалива, и, хотя для меня у нее всегда находится пара нежных и ободряющих слов, я знаю, что все ее мысли заняты больной матерью. Возможно, в Форте Ларами мы сможем найти доктора.

16 июня. С трудом продвигаемся к верховьям реки Платт; из-за распутицы приходится впрягать волов по двое даже на самых незначительных подъемах. Вчера вечером я нашел Элизабет за фургоном: уложив спать Мэри-Кэт, она спряталась там от меня, чтобы выплакаться. Элизабет боится, что смертный час ее матушки уже близок. Надеюсь, Господь убережет нас от этого. Ночами Элизабет присматривает за ней, подходит, когда та просыпается, и разговаривает с ней на родном языке. Эти беседы успокаивают старушку — наверное, это все, что мы можем для нее сделать.

18 июня. С тяжелым сердцем пишу о печальном событии. Вчера на закате мама Элизабет скончалась. Всех очень расстроила эта прискорбная новость. Мы вырыли могилу на невысоком холме, откуда открывается чудесный вид на долину и далекие горы. Не придется ей встать рядом с нами на тех крутых склонах и смотреть, подобно Моисею, на Землю обетованную! Господь дает, Господь и отбирает. Один из возчиков сделал простую деревянную табличку и выжег на ней раскаленным прутом: «Юлия Штоклаза. Родилась в 1774 году в Валахии, умерла в 1846 году в Миссури на пути в Калифорнию. Покойся с миром». Странно видеть в столь пустынном месте эту скромную табличку на вершине пирамиды из камней. Какое это грустное зрелище для всех, кто скорбит по усопшей! Но возможно, странникам, которые будут проезжать здесь после нас, она напомнит о доме, Боге и добродетели; и не станет ли она первым, пусть и печальным, признаком цивилизации в этой бескрайней американской глуши? Это трудно представить, когда по ночам воют волки, и Элизабет в очередной раз просыпается — осунувшаяся, с заплаканными глазами. Но может, когда-нибудь цивилизация придет и сюда.

30 июня. Форт Ларами у подножия гор. Запасаемся продовольствием и восстанавливаем силы после тяжелого перехода через равнину, принесшего нам столько горестей и печалей.

4 июля. Вечером был праздник, фейерверки и танцы под музыку, но все испортила ссора между нашим предводителем Джефферсоном Клеем и несколькими местными горцами. Здесь, в форте, полно этих неотесанных грубиянов, пьяных в стельку — именно так, напиваясь, они отмечают независимость нашей республики. Эти «милые» парни втянули мистера Клея в разговор, и он показал им карты из своей брошюры «Калифорния, прекрасный сад Запада». Именно это и послужило поводом для разногласий. Горцы не согласились с тем, что проложенный им курс — смелый и оригинальный маршрут через пустыню Большого Соленого озера и лежащие за ней горы — станет в будущем основным маршрутом для движущихся на запад переселенцев. Дело дошло уже до словесных оскорблений, но в конце концов мистер Клей позволил себя увести. Я был среди людей, которые его уводили, и хорошо запомнил его мужественное, благородное лицо, искаженное гневом, когда он выкрикивал во всю мощь своих легких: «Это самый короткий путь, я же вам говорю! Это самый короткий путь!»

5 июля. Снова в дороге. Мы были счастливы, когда достигли Форта Ларами, но вряд ли станем по нему скучать.

12 июля. Еще один черный день. Ночью от удара умерла миссис Хайдрик. Ее муж, молчаливый немец из Пенсильвании, похоронил ее сам до рассвета.

20 июля. Продвигаемся медленно. Грозы нас просто преследуют, и мы уже привыкли к постоянным ночным серенадам из раскатов грома и воя волков и койотов. Даже Мэри-Кэт спит всю ночь, не шелохнувшись. По ночам в разгар грозы волы разбегаются, обезумев от ужаса. Собирать их по утрам очень тяжело. Вокруг сплошная полынь и немыслимое одиночество равнины. Мы движемся к желанной цели, прокладывая новый маршрут в Калифорнию, но уж очень дорого обходится нам этот путь.

25 июля. Похоже, мы достигли континентального водораздела. Отсюда начинается Орегон. Тысяча миль позади, и еще тысячу нужно пройти, — говорит мистер Клей. Приятно знать, что самую трудную часть мы уже преодолели. Я сказал это Элизабет, которая, как я знаю, все еще оплакивает свою любимую матушку, и она согласилась со мной.

27 июля. Прошлой ночью у меня состоялся необычный разговор с Элизабет. Она спросила, есть ли хоть что-нибудь, что я не согласился бы сделать для защиты нашей семьи. Конечно, я заверил ее, что готов на все, что ее жизнь и жизнь нашей обожаемой дочурки всегда будут для меня важнее всего остального и, какие бы действия от меня ни потребовались, я не стану колебаться ни мгновения. Элизабет сказала, что знает это, и слегка приободрилась или, по крайней мере, попыталась приободриться. Что все это может значить? Конечно, она тоскует по матери и боится того, что нас ждет впереди. Я должен ее обнадежить.

28 июля. Малая Песчаная река. Вот мы и достигли развилки, где обозы переселенцев продолжают свой путь по наезженному орегонскому тракту, ведущему на север, ну а мы свернем на юг — двинемся по более короткому маршруту, предложенному мистером Клеем. Все охвачены воодушевлением. Даже Элизабет чуть отвлеклась от своих печальных размышлений.

31 июля. Форт Бриджер. Запасаемся провизией и отдыхаем. Сегодня утром Элизабет и Мэри-Кэт отправились на прогулку и вызвали настоящий фурор среди холостых обитателей форта. Смешно было видеть, как эти суровые и много повидавшие мужчины становятся робкими и застенчивыми, словно мальчишки, впервые пригласившие девушку на танец. Вот такое впечатление производят на людей моя обожаемая учительница и наш прелестный ангелочек!

2 августа. Снова стычка в форте. Утром в наш фургон заглянул Кэджи Боуден и рассказал, что мистер Клей опять поспорил прошлой ночью с местными. Боуден говорит, что им с мистером Доэрром и мистером Шостейном пришлось вывести оттуда мистера Клея, и он был так же пьян, как эти горцы. Лучше бы нам здесь надолго не задерживаться.

3 августа. Снова в пути, идем коротким маршрутом. Так мы срежем триста пятьдесят миль и сможем добраться до Форта Саттера недель через шесть или семь.

9 августа. Проходим в день десять или пятнадцать миль, хотя рассчитывали на двадцать. Это не так уж плохо, но нам не следует отставать от расписания. Дальше будет еще тяжелее.

17 августа. Сплошные каньоны. Продвигаемся с огромным трудом. Целые дни уходят на то, чтобы выбираться из тупиков и искать новые проходы. Мы отстаем все сильнее, а время не ждет. Кэджи Боуден предложил нам вернуться в Форт Бриджер и пойти по северному пути (и об этом не только он говорит), но мистер Клей осыпал его оскорблениями. В любом случае сейчас уже слишком поздно возвращаться.

23 августа. Шесть дней пропали зря. Только сегодняшним утром, после того как мистер Доэрр вскарабкался на высокую скалу и указал нам верный путь, мы смогли выбраться из самого страшного лабиринта каньонов. Очень много времени потеряно впустую. Мистер Клей почти никого к себе не подпускает. Боудена он даже слушать не станет. Очень жаль.

27 августа. Непролазные дебри вдоль хребта Уосатч. Проходим две или три мили в день. Каньоны заросли тополем и осиной; чтобы расчистить дорогу, требуются неимоверные усилия. Я устал до предела. Элизабет говорит, чтобы я не перенапрягал свои силы, но выбора нет. Я привел жену и маленькую дочь в это проклятое место и, прежде всего, должен заботиться об их благополучии. Нельзя допустить, чтобы мы застряли в этой глуши до наступления холодов.

29 августа. Кое-кто из семейных предложил бросить самые тяжелые фургоны, потому что мы не сможем провезти их по горам. Сегодня созвали собрание, но мистер Клей отверг это предложение; он заверил нас, что самый тяжелый горный участок мы уже преодолели, и страстно говорил о том, как быстро и легко мы сможем ехать, как только каньоны останутся позади. Кэджи Боуден начал задавать вопросы, а мистер Клей разозлился и предложил исключить фургон Боудена из состава партии. Но тут уж ему пришлось уступить, потому что подавляющее большинство переселенцев проголосовали против. Он вернулся в свой фургон очень обиженным, но и все мы чувствуем себя не лучше. Нас мучают мрачные опасения.

30 августа. Сегодня утром мы недосчитались семерых холостяков, они исчезли вместе с лошадьми. Мы пали духом. Вокруг лишь хмурые, встревоженные лица. Весь день пришлось работать за двоих. Элизабет убеждает меня отдохнуть и ничего уже сегодня не писать. Когда-нибудь, с Божьего соизволения, мы прочитаем эти строки в благословенной Калифорнии и подивимся, какие трудности смогли преодолеть.

1 сентября. Наконец-то выбрались из каньонов! Едем по невысоким холмам над соляной равниной. Осталось шестьсот миль. Вот теперь мы можем наверстать упущенное время и пополнить запасы воды из многочисленных источников. Чарли и Джозеф, индейские проводники, которых мы наняли в Форте Бриджер, ходят от фургона к фургону и советуют брать с собой столько воды, сколько сможем увезти, и расходовать ее экономно — впереди источников не будет, говорят они, на много дней пути. Когда об этом узнал мистер Клей, он велел доставить индейцев к нему и обозвал их трусливыми и не знающими Бога дикарями. Хайдрик хотел привязать их к колесу фургона и высечь плетьми, но его с большим трудом отговорили. Господи, помилуй нас всех!

2 сентября. Индеец Чарли, отправленный вперед на разведку, нашел записку в ветвях колючего кустарника у края тропы. Он принес ее мне, и мы с Боуденом, хоть и с трудом, сумели ее прочесть. Похоже, ее оставил кто-то из парней, сбежавших на прошлой неделе; в ней сказано, что дорога впереди очень тяжелая и что, пока не поздно, нам надо разворачивать фургоны и возвращаться в Форт Бриджер. Я-то думал не показывать эту записку Джефферсону Клею, пока не поговорю с остальными, но Боуден не захотел медлить. В очередной раз они с Клеем вцепились друг другу в глотки, и лишь совместными усилиями мы сумели их растащить. Похоже, наше путешествие проходит под несчастливой звездой. Впереди пустыня. Вверяем мы наши души в руки Господа, который сорок лет водил по пустыне избранный народ свой, прежде чем впустить его в Землю обетованную.

3 сентября. Медленно продвигаемся по соляной пустыне. Колеса фургонов ломают твердую корку соли, и из бездонного озера грязи к поверхности поднимаются пузыри. Колеса увязают в соленой жиже. Мы снова отстаем от расписания, а зима приближается.

4 сентября. Бескрайняя пустыня — ни твердой земли под ногами, ни пресной воды. Поистине дьявольское место.

5 сентября. Ночью случилась беда. Обезумев от жажды, волы разбежались; вернуть удалось только часть из них — тех, которые заплутали на соляной равнине. Четыре фургона пришлось бросить, и их хозяева несут свои пожитки на себе. Все, что можно было, погрузили в другие фургоны, и теперь они проваливаются в грязь по самые оси. Неужто Господь нас оставил?

7 сентября. Продвигаемся все так же адски медленно, и пустыне конца-края не видать. По ночам очень холодно — чтобы согреться, мы спим в обнимку с собаками, как дикари. Малышка Мэри-Кэт плачет от отвращения, когда горькая соль попадает ей в ротик. Тщетно она пытается ее выплюнуть. Если бы и я мог выплюнуть изо рта горький вкус поражения. Я завел их в эту чертову… (конец фразы смазан).

9 сентября. Наконец-то выбрались из соляной пустыни. Половины волов нет, многие фургоны брошены, и не осталось никакой возможности вернуться в Форт Бриджер. Повернуть сейчас значит обречь себя на верную гибель. В любом случае запасы провизии подходят к концу — Боуден говорит, что их едва хватит на переход через горы. Он предлагает сместить Клея — раз и навсегда — и провести голосование, чтобы выбрать нового предводителя. Я советую ему подождать, пока мы не восстановим силы. Сейчас ни у кого из нас не хватит духу выступить против Клея.

13 сентября. Впереди предгорья. На вершинах уже лежит снег. Господи, к этому все и шло.

20 сентября. Мы не останавливаемся и не отдыхаем, но продвигаемся медленно, чертовски медленно. Без тех волов и фургонов, которых мы потеряли в пустыне, идти слишком тяжело, и очень много времени уходит на добывание пищи. Клей ни с кем не разговаривает. Словно генерал, он едет верхом впереди колонны, не сводя глаз с далекого горизонта, в то время как все его войско страдает и собирается взбунтоваться. Каждую ночь вокруг фургонов воют волки.

23 сентября. Все погружены в отчаяние, и скрыть это уже невозможно. Холостяки, которые остались с нами, вызвались отправиться вперед верхом на лошадях и сообщить калифорнийским властям о нашем бедственном положении. Сегодня утром они выехали. Теперь наше спасение в их руках.

2 октября. Река Гумбольдт. Чарли, индейский проводник, говорит, что мы вернулись на главный маршрут, так что проклятый «короткий путь» Клея уже позади. На берегу нет никаких следов других переселенцев. Уже слишком поздно — все они давно перевалили через горы и добрались до Калифорнии. Рядом с тропой нашли записку от парней, которые выехали вперед, но ее сразу же передали Клею. Он не собирается никому сообщать, что в ней сказано. Вот теперь я и сам понимаю, что пришла пора послушаться Боудена и призвать Клея к ответу.

3 октября. Катастрофа. Случилось то, чего я сильнее всего боялся. Прошлой ночью Кэджи Боуден вместе с несколькими мужчинами пошел к фургону Клея и потребовал показать им записку. Клей отказался и, пока Боуден пытался с ним спорить, вытащил пистолет и выстрелил тому прямо в грудь. Клея схватили, Боудену пытались помочь, но было, увы, слишком поздно. Вскоре он испустил последний вздох.

Я предложил похоронить его, а потом бросить здесь Клея и продолжить путь. Хайдрик стал возражать, он напомнил о законах фронтира и перечислил все прегрешения Клея. Он говорил с таким жаром, что большинство поддержало его. Хайдрик распорядился перевернуть фургон Клея, а самого Клея повесить на оглоблях. Страшно было видеть, как он задыхается в петле. Неужто мы ничем не лучше диких зверей? Или это пережитые нами бедствия довели нас до такой чудовищной жестокости? Вернувшись в свой фургон, я бросился на пол и дал волю обуревавшим меня чувствам; Элизабет пыталась меня успокоить, но даже ее ласковый голос не приносил мне утешения. Я погубил ее… мы все виновны в этом, мы, мужчины, бездействовали и позволили тщеславию и глупости завести нас в этот ад. А теперь мы стали еще и убийцами. Каинова печать на всех нас.

4 октября. Прошлой ночью я был в таком отчаянии, что совершенно забыл о записке, найденной на теле Клея — она была вложена в его записную книжку. В записке сказано: «Торопитесь. В предгорьях индейцы. На вершинах лежит снег. Нельзя терять ни минуты».

11 октября. Спускаемся по долине Гумбольдта. Уцелевшие волы сильно ослабели из-за переутомления и голода, и, чтобы сберечь их силы, мы стараемся как можно больше идти пешком. Никто ни с кем не разговаривает, все смотрят только себе под ноги, низко опустив головы. Да и зачем их поднимать? Прекрасно видно, что вершины гор на западе покрыты снегом.

23 октября. Ночью поднялась тревога: индейцы с воплями набросились на нас с горного склона. Мы и оглянуться не успели, как потеряли четыре фургона — девять человек были убиты в драке. Эти мерзавцы и половину волов прирезали. Возвращаясь в горы, они смеялись, это был пугающий и грубый смех. Я и сейчас все еще его слышу и, наверное, не забуду до самой могилы — навсегда запомню, как дикари насмехались над нами на этой дикой земле. Дикари, пишу я? По крайней мере, они не убивают себе подобных, как это сделали мы.

31 октября. Мы продвигаемся так медленно, что о пройденном пути не стоит и говорить. Волы умирают на ходу, и если в будущем мы собираемся водить обозы в Калифорнию, то надо будет полагаться на мулов и на собственные ноги. В горах гремят грозы, а в каньонах эхом разносится смех пайютов. Впрочем, больше они нас не беспокоят, и даже волки отстали. Мы не достойны того, чтобы нас преследовать.

4 ноября. Почти достигли гор… неужели Господь смилостивится над нами и позволит нам миновать перевал до прихода зимы? Над белоснежными вершинами клубятся темные тучи. Еще неделю, Господи, дай нам хотя бы неделю! Мы всю ночь молились, стоя на коленях, Элизабет и я: Господи, дай нам одну неделю!

8 ноября. Поднимаемся к перевалу. Совсем немного осталось! Господи, неужели?

9 ноября. Ночью пошел снег, с неба начали падать огромные хлопья. Мы шли, не останавливаясь, но к утру снова повалило, а к середине дня поднялась страшная метель. Волы поскальзывались, фургонами невозможно было управлять. Мы разбили лагерь на берегу озера рядом с лесом, где когда-то давно кто-то из наших предшественников сколотил из бревен четыре или пять хижин. Сегодня мы укроемся в них и будем молиться о прекращении снегопада.

10 ноября. Снег шел всю ночь. Проход закрыт — ни человек, ни животное не сможет пробраться через такие заносы. Мы все измучены, надеяться больше не на что. Ветер воет, как бешеный, становится все холоднее, небо черно, как свинец. Мы проиграли. Зима настигла нас, и мы оказались заперты на перевале. Боже, смилуйся над нами.

Из городской газеты Сакраменто, 2 февраля 1847 г.

Наши читатели, с тревогой ожидающие новостей об оставшихся в горах переселенцах, без сомнения, помнят интервью с мистером Генри Гарроуэем, одним из участников партии, который был отправлен вперед и прибыл в Калифорнию в ноябре, едва успев перебраться через перевал до первой зимней бури. Как вы наверняка помните, мистер Гарроуэй сообщил о своем намерении собрать спасательный отряд из храбрых жителей Форта Саттера, а сам мистер Джон Август Саттер великодушно пообещал обеспечить отряд снаряжением и продовольствием. Но, увы, из форта поступило мрачное известие: после безжалостных январских снегопадов стали непроходимыми даже нижние, западные, перевалы. Нам сообщают о снежных заносах в полтора человеческих роста, и, по самым оптимистическим ожиданиям, спасатели смогут отправиться в путь не раньше марта…

* * *

Продолжение дневника Джона Бьюэлла (без дат, написано рукой его жены, Элизабет)

Мне бы и в голову не пришло взять перо моего любимого мужа и дописать до конца историю бедствий, обрушившихся на нашу семью, но если его дневник — это все, что от нас останется, то пусть он послужит свидетельством огромной человеческой храбрости и такой же безмерной порочности.

Мы вот уже почти три месяца заперты непогодой на берегу озера. Трудности начались сразу же: когда мы прибыли сюда, провизии уже было в обрез, а вскоре ее не осталось и вовсе. Я видела, как люди пытались есть полоски кожи и корешки книг, древесную кору, траву, и даже землю, ветки и листья. Сначала нас было тридцать пять человек: тридцать два взрослых и трое детей, включая Мэри-Кэт, моего маленького ангелочка. Теперь нас только трое.

Голод поглощает все. Целыми днями мы не могли думать ни о чем, кроме еды. В этом было что-то одуряющее, и люди, один за другим, погружались в бездействие, в тупое, бессмысленное оцепенение. Я видела, как это оцепенение охватывает человека, а потом, очень скоро, он умирает. Изо дня в день я старалась не допустить этого. Ведь мне нужно было оставаться сильной ради моего ангела.

На исходе ноября провизия закончилась: к тому времени уже зарезали и съели последнего вола и всех оставшихся мулов. Из людей первым умер ребенок: малышка Эмили, дочь Сары Доэрр; вскоре после нее умерла Мисси Шостейн, а на следующий день — ее отец. Наше горе было огромным, ведь мы еще не были готовы к тому, что смерть так скоро станет нашей верной спутницей. Но когда за бедой следует новая беда, а покойникам потерян счет, боль притупляется, хотя оплакивать покойников необходимо. Скорбь по умершим — самое человеческое из чувств, а мы должны оставаться людьми даже в этом аду.

С самого начала было ясно, что не все из нас доживут до конца года. Уныние охватило наш лагерь, словно пожар, и многие не смогли противостоять этому чувству. Мужчины оказались особенно ему подвержены, и мой муж Джон не стал исключением. Он обвинял во всем себя и поначалу целыми днями не вставал с постели из листьев и мха, мучаясь угрызениями совести. Я много раз пыталась с ним поговорить и убеждала его не винить себя в наших бедах, но он не успокаивался и лишь отворачивался к стене. Я очень за него боялась — боялась, что он утратит волю к жизни и тихо угаснет, как угасли многие из нас.

Но мой муж Джон Бьюэлл был сильным и отважным человеком, и вскоре он поднялся с постели, чтобы заняться делом. Ему удавалось ловить в силки мелких животных и птиц — ворон и зайцев. Он помог мне утеплить нашу хижину, а затем занялся и хижинами наших соседей. И все начало декабря, когда люди вокруг умирали и казалось, что надежды нет, он разрабатывал свой план.

Вместе с тремя мужчинами: Биллом Доэрром, Мартином Фэрроу и юным Кентом Шостейном — он решил перебраться через горы и привести помощь. Индейцы, Чарли и Джозеф, должны были сопровождать их и помочь им добраться до Калифорнии. Это был отчаянный план, очень опасный, с мизерными шансами на успех, но, когда о нем рассказали на собрании, все проголосовали «за», потому что больше надеяться было не на что. Но честно скажу — я была против; я плакала и умоляла Джона остаться с нами и не рисковать жизнью в поспешной и необдуманной авантюре. Однако он не послушал меня, похоже, он видел в этом безрассудном плане шанс на спасение не только для нашей злосчастной партии, но и для себя самого — как будто этим он мог оправдать себя в моих глазах, хотя на самом деле он всегда оставался для меня героем и моей единственной настоящей любовью.

Они выступили на второй неделе декабря, а вскоре после этого Хайдрик обратился ко всем со своим чудовищным предложением.

Мне приходится собирать в кулак все свое мужество, чтобы унять дрожь и писать дальше. Хайдрик сказал, что люди, отправившиеся за помощью, обречены, и, без сомнения, погибнут в горах, и что надеяться на них нечего. Мне хотелось его ударить — как он посмел сомневаться в моем муже и его храбрых товарищах, когда у него самого хватало духа лишь на то, чтобы дрожать в своей хижине! Но я должна писать о главном и не отвлекаться.

Хайдрик сказал, что все мы не доживем до весны, если только не воспользуемся единственной возможностью. Он сказал, что вокруг нас полно свежего мяса, но нам не хватает мозгов, чтобы это понять, и решимости, чтобы этим воспользоваться. Он сказал, что работал мясником и покажет нам, что имеет в виду. Даже через пятьдесят лет я не забуду того, что он сделал после этого. Он подошел к двери большой хижины и распахнул ее. Вокруг все было завалено снегом, и только тонкая тропинка вилась между хижинами. Рядом с тропой были могилы наших спутников, погибших от голода и холоду наверное, девять или десять. Мы не смогли выкопать ямы в земле, потому что она промерзла и стала твердой, как железо. Вместо этого мы заворачивали трупы в одеяла и хоронили в снегу, где они пролежали бы, нетронутые, до весны.

Хайдрик указал на могилу маленькой Мисси Шостейн.

— Вот ваше мясо, — произнес он своим низким гортанным голосом. — Нравится вам это или нет, но это единственная еда, которую вы сможете найти до того, как потеплеет.

Поднялся шум. Старик Шостейн ударил Хайдрика по лицу и пообещал взять пистолет и вышибить ему мозги, если он только попробует осквернить могилу его внучки Хайдрик стер кровь со щеки, облизал ладонь с таким видом, что меня затошнило, и ответил:

— Вот видите. Нужно все правильно распределить, чтобы никому не пришлось есть своих родственников.

Но мистер Шостейн сам слег в могилу еще до наступления Рождества, и еще двое были похоронены в тот же день. На следующий день снова умерли двое, а на следующий — еще три человека, и сразу после этого нашлась первая семейная пара, согласившаяся есть трупы.

Хайдрик разделывал тела и разносил куски мяса. Словно наводящий ужас чернобородый демон, ходил он от хижины к хижине, каждый раз не забывая постучать и в нашу дверь, и каждый раз я отказывалась ему открывать. Иногда этот упырь, усмехаясь, заглядывал к нам в окно, и я прижимала Мэри-Кэт к груди и молилась о нашем спасении. Пять из семи семей согласились есть мертвечину, но, клянусь, ни Бьюэллы, ни Шостейны не осквернили себя поеданием человеческой плоти. Не мне судить тех людей — мама часто говорила, что ради спасения своей жизни человек готов пойти почти на все. Но есть мясо своих же друзей-христиан? Ни за что!

Я расставляла силки, и моей добычи хватало, по крайней мере, для Мэри-Кэт: дома, в Вермонте, когда я была маленькой, мама показывала мне много способов охоты на мелких животных, живущих в горных лесах. Но мы все равно голодали, и Мэри-Кэт стала ужасно худенькой и бледной, но даже крохотный кусочек человечины не коснулся наших губ. Что до остальных, то кто-то ел, кто-то воздерживался, вспоминая о совести, но те, которые решились питаться мертвечиной, не слишком-то раздобрели на этой еде, ведь на костях у покойников почти не оставалось мяса. Если кто-то и смог ненадолго отсрочить собственную смерть, то какой же ценой, Господи? Какой ценой?

Эта нечестивая еда не пошла никому впрок, и в январе люди начали умирать снова. Где-то в это же время с гор спустились Кент Шостейн и индеец Джозеф и принесли с собой тело моего мужа Джона Бьюэлла.

Мы похоронили Джона в снегу за хижиной. Кент Шостейн рассказал, как тяжело пришлось им в горах, как они заблудились, разыскивая перевал, который бы еще не был занесен снегом, и уже через неделю оказались на грани голодной смерти. Доэрр и Фэрроу предложили убить индейцев и съесть их мясо, но Чарли бросился на Мартина Фэрроу с ножом и зарезал его, а Билл Доэрр застрелил Чарли на месте. Джозеф хотел отомстить Доэрру за смерть сородича, но Джон и юный Кент не позволили. Возможно, они это сделали зря, потому что, проснувшись на следующее утро, обнаружили, что Доэрр сидит у костра и ест печень Чарли. Кент и мой дорогой Джон отказались присоединиться к этой страшной трапезе и попросили Джозефа отвести их обратно, к лагерю у озера. Когда они видели Билла Доэрра в последний раз, тот бредил и что-то пел под соснами, размахивая куском мяса на кости.

Несчастный Кент Шостейн рассказал мне все это, лежа на смертном одре; его мучила страшная лихорадка, и уже через два дня его безутешные сестры забрали у меня тело, чтобы похоронить. Вскоре и они ушли вслед за ним, и тогда начался самый мрачный период моих испытаний.

После гибели Джона и смерти семьи Шостейнов из всех людей, которые отказывались есть трупы, остались лишь мы двое: я и Мэри-Кэт. Хайдрик стал в нашем лагере главным; он ходил от хижины к хижине, словно вождь дикарей, украсив себя — у меня рука не поднимается описывать такой ужас! — украсив себя чудовищным ожерельем из костяшек пальцев и позвонков на кожаном ремешке. Он утверждал, что это кости мулов и волов, но все мы знали, что он лжет. И кто решился бы его упрекнуть? Он кормил всех, и все от него зависели. На плечах он носил плащ из волчьей шкуры — вокруг лагеря бродили волки, но не подходили близко, потому что я расставила капканы, как научила меня мама, и у нас все еще оставались патроны.

У нас в лагере вошло в обычай устанавливать над могилами деревянные колышки с табличками, чтобы людям не пришлось есть плоть своих родственников. И поначалу упырь Хайдрик боялся даже подойти к могилам Шостейнов и моего мужа. Но представьте себе мое горе и ужас, когда я, придя помолиться на могилу к Джону, обнаружила, что Хайдрик выкопал тела Адольфа и Беллы Шостейнов и оттащил их к своей хижине, куда я не решалась приблизиться. Что я могла сделать?

В присутствии всех, кто остался в живых (Господи, как же их было мало! Но и они могли бы противостоять Хайдрику, если б осмелились), я обвинила Хайдрика в этом злодейском поступке. Но он лишь рассмеялся в ответ:

— Так откуда еще мне брать мясо? Они — такая же еда, как и все.

Никто не поддержал меня; все поджали хвосты, как шакалы, вылизывающие окровавленную руку, что их кормит. Я вернулась в нашу хижину с Мэри-Кэт на руках и прорыдала всю ночь. Я поклялась себе: она — мой ангел, и я пойду на все, лишь бы ее защитить. Пусть остальные следуют за упырем, сказала я, но мы еще посмотрим, чем все это закончится.

Закончилось все стыдом, голодом и смертью. Люди не смели взглянуть друг другу в глаза, ложились в постели и умирали во сне, и только Хайдрику пошла на пользу эта ужасная пища. Он чувствовал себя хозяином и толстел на мясе своих бывших подданных.

Джозеф мог бы встать на мою сторону, потому что он (и пусть его имя останется в числе достойных!) никогда не ел проклятого мяса; но он ушел. После того как тело Джона было доставлено в лагерь, Джозеф провел здесь ночь и следующий день, сидя в снегу под самыми высокими деревьями и бормоча какую-то языческую молитву. Волки подходили совсем близко, но не трогали его, а он даже не пытался от них спрятаться. На закате он постучал в мою дверь и сказал, что уходит. Не хочу ли я пойти с ним, спросил он. Я ответила, что не могу, и указала на Мэри-Кэт, спящую в колыбельке. Он кивнул и произнес странные слова: «Наверное, ты сможешь позаботиться о ней лучше, чем кто бы то ни было. Мы еще встретимся». Он смотрел на меня так долго, что я смутилась и опустила глаза под его острым и пытливым взглядом, и лишь тогда он повернулся и исчез. В ту ночь (и я уверена, что это сделал он) у дверей моей хижины оказалась освежеванная туша оленя. Больше его мы не видели.

Уже закончился февраль, начался март, но оттепелью и не пахнет, и нет надежды на спасение. Снег все идет и идет, и по утрам мои ловушки оказываются пусты. Когда спутники Джона принесли в лагерь его тело, здесь оставалось больше дюжины живых душ. Сейчас нас только трое: я, Мэри-Кэт и Хайдрик.

Что за немыслимый кошмар! Как это вообще возможно? Опустевший лагерь похож на чудовищную, засыпанную снегом, скотобойню. На сугробах длинные потеки крови. Везде разбросаны ужасные остатки дьявольской трапезы: то длинная обглоданная кость, то раздробленный череп, — и мы с Мэри-Кэт, запертые в хижине, слышим бред разгуливающего по лагерю безумца.

Сегодня днем… нет, мне страшно об этом писать. Я должна собраться с силами. Сегодня днем он подошел к нашей двери и колотил в нее, пока я не открыла. В первое мгновение мне показалось, что он обнажен до пояса, но затем, не увидев его сальных черных волос и всклокоченной бороды, я решила, что на нем что-то вроде кожаного капюшона. А на самом деле…

Он надел на себя кожу моего любимого супруга Джона Бьюэлла, накинув ее на голову и плечи, словно плащ. Он хохотал, как сумасшедший, и кричал своим хриплым, пронзительным голосом:

— Теперь-то я тебе нравлюсь, а? Нравлюсь? Теперь я хорош для тебя?

Я подняла пистолет Джона, прицелилась и… я не знаю, как мне удалось это сказать, но я сказала:

— Убирайся!

Вряд ли он услышал меня в своем безумии. Но я не колебалась ни мгновения. Я спустила курок. Пуля пролетела у его головы — даже ближе, чем мне хотелось бы, — и лишь тогда он опомнился. Он уставился на меня, но все, что я могла видеть, это искаженные черты моего дорогого, любимого Джона. Какой кошмар… кошмар…

— Вон отсюда, — повторила я.

— Я еще приду за тобой, — сказал он, и клянусь, в его голосе не осталось ничего человеческого. — Теперь я твой муж, как ты не понимаешь? И я приду за тобой. Ты же хочешь меня. И у меня есть мясо, хорошее мясо.

Он поднял руку и показал мне жуткий кусок плоти… Господи, умоляю тебя, только бы это была не плоть Джона! Хайдрик размахивал этим куском, словно военным трофеем.

Я выстрелила снова, и на этот раз пуля оторвала часть его уха. Он выронил вонючий кусок падали и завопил от боли и испуга; я видела, как его подлая кровь брызнула на чистый, белый снег. Словно последний трус, он бросился к своей хижине, визжа и чертыхаясь. Сейчас здесь тихо, но у меня нет ни малейшего сомнения, что он придет за нами, может быть, с наступлением темноты, когда взойдет луна. Я только ранила его, и его рана не опасна. Но переживем ли мы, Мэри-Кэт и я, эту ночь?

Мы одни, нам никто не поможет. Как мне защитить своего дорогого ребенка от этого безумца, от преследующего нас чудовища? Сейчас меня поддерживают лишь воспоминания о маме, о тех ночах, когда она, уже смертельно больная, лежала в фургоне, держала меня за руку и говорила, что я останусь в живых, а она нет. Я отвечала ей: «Нет, мама, мама, ты же сильная, ты же такая сильная, а я слабая!», но она сказала мне, что я могу измениться. Когда придет время, я изменюсь. Я не знаю, права ли она, но я чувствую, что мне уже не стать прежней.

Луна взошла. Ее широкий, круглый лик освещает оскверненную, забрызганную кровью землю. Волчий вой разносится над замерзшим озером, опустевшими хижинами и засыпанными снегом деревьями. Осталось четыре пули. Боюсь, что их слишком мало, но если не будет другого выхода, я приберегу одну для себя и еще одну для Мэри-Кэт. Господи, дай мне силы сделать все, что от меня потребуется, чтоб мы остались в живых!

* * *

Из городской газеты Сакраменто, 21 апреля 1841 г.

СВЕРШИВШЕЕСЯ В ГОРАХ ЧУДО

В лесной глуши найден ребенок под охраной волков — среди царящего вокруг кошмара

Подробности происшедшего таковы.

Всю Калифорнию потрясли шокирующие и невероятные новости, которые сообщили участники спасательного отряда под руководством мистера Генри Гарроуэя. Отряд выехал на помощь партии переселенцев, вынужденной остаться на зимовку в горах. Слухи об этом событии ходят самые фантастические, и редакция городской газеты сочла необходимым изложить факты, которые удалось узнать от самого мистера Гарроуэя.

Участники спасательного отряда выехали из Форта Саттера в последнюю неделю марта, и им пришлось пробиваться сквозь многочисленные снежные заносы, чтобы добраться до противоположных склонов гор, где находился лагерь, разбитый злополучными переселенцами. Высланные вперед разведчики, обнаружившие лагерь, сразу же повернули назад — такой отталкивающей была открывшаяся перед ними картина. Лить произнеся совместную молитву, спасатели нашли в себе мужество осмотреть место, где свершились дела столь ужасные, что обычный человек не в силах их описать, потому что для подробного описания требуются отвага и талант, достойные великого Данте.

Спасатели увидели перед собой пять грубо сколоченных хижин, заваленных снегом по самые крыши. В лагере не было ни дымка, ни признаков жизни, но между хижинами тянулись кровавые следы, как будто здесь произошла чудовищная резня. Один из пожилых участников отряда, мистер Фредерик Марчмонт из Сакраменто, утверждает, что подобного побоища он не встречал нигде, и даже после набегов кровожадных апачей, по его словам, не оставалось столько крови и растерзанных трупов.

С ужасом глядели спасатели на эту кошмарную сцену, с тяжелым сердцем начали они осматривать хижины, одну за другой. Как это ни ужасно, в каждой хижине были обнаружены части человеческих тел, словно разорванных на куски дикими зверями; и такой ужас вселяла в сердца людей эта картина, что некоторые из членов отряда невольно упали на колени и стали молить Господа избавить их от такой горькой участи.

А теперь представьте, как были поражены участники спасательного отряда, когда услышали в этом безжизненном и разоренном месте плач маленького ребенка!

* * *

Из письма Элизабет Бьюэлл к ее дочери Мэри-Кэт, удочеренной семейством Гарроуэй.

Моя дорогая, я верю, что они уже на подходе. Прошлой ночью я слышала их, хотя они были еще далеко, на вершинах, но теперь я чувствую, как весенний ветер доносит сюда их запахи. Завтра они будут здесь и найдут тебя.

Мне мучительно больно расставаться с тобой; так больно мне не было, даже когда я хоронила своего любимого мужа, твоего любящего отца Джона Бьюэлла. Я видела, что сделал Хайдрик с его телом — о, дитя мое, я молюсь о том, чтобы тебе никогда не пришлось увидеть нечто подобное! Мне тяжело об этом вспоминать, и это самое страшное из цепи испытаний, которые начались со смерти твоей бабушки, Юлии Штоклазы, в самом начале нашего путешествия.

Твой отец, лежа в нашей хижине на озере, говорил, что это нечестивое место, а потом сам себя называл богохульником. «Бог покинул нас», — кричал он, но я бы сказала, что Бога здесь никогда и не было. Мне кажется, что мы покинули те земли, где могли надеяться на Его милость, и попали в странный и древний край, где еще правят старые боги и где властвуют кровь и смерть, и низменные страсти. Твоя бабушка знала об этом, Мэри-Кэт, она шептала мне об этом, лежа на смертном одре. «Запомни, — говорила мне она, — когда понадобится, ты изменишься». «Ты изменишься», — говорила она, и я сначала не могла понять, что же она имела в виду. Но потом она рассказала о женщинах-оборотнях из ее родной страны, которые убегают в леса в полнолуние, и там их настигает изменение. Она сказала, что я должна делать, чтобы спастись от опасности, которую она предвидит, и защитить тебя. Я не верила ей, но, похоже, мне нужно было дойти до последней степени отчаяния, чтобы поверить. Я поступила так, как говорила мне она, и все изменилось, моя дорогая, все изменилось, кроме моей любви к тебе.

Я думала, что смогу вернуться, когда все закончится. Потому что я пошла на это, только чтобы защитить тебя, мое золотце, в ту ночь полнолуния, когда Хайдрик явился за нами, и не о спасении своей жизни я думала, а только о том, чтобы спасти тебя, ведь я должна была жить, чтобы уберечь тебя от беды, и ничего другого мне не нужно. Откуда мне было знать, что обратного пути не будет, что измениться обратно я уже не смогу? Как смогла бы я вернуться к людям после такой чудовищной перемены? Теперь у меня другая семья, и я вынуждена тебя покинуть.

Они ждут меня в лесу, мои новые родственники, высовывают языки, усмехаясь и тяжело дыша после бега, и их мех влажен от тающего снега. Каково это — бежать с ними вместе, бросаться в сугробы, кувыркаться, играть и ложиться на снег — этого ты никогда не узнаешь. Джозеф, который помог мне спасти тебя, знает: я сразу же узнала его, когда все было кончено, и остальные волки пришли в лагерь, чтобы взглянуть на останки. Я посмотрела ему в глаза, когда лежала измененная, забрызганная мерзкой кровью Хайдрика, и он встретил мой взгляд.

И на этот раз я не отвернулась.

Плохо ли я поступила? Я сделала то, что должна была сделать. Предала ли я своего мужа? Я спасла нашу прекрасную дочь, нашего любимого первенца, самое дорогое, что было у нас обоих. И как же горько, моя дорогая, оставлять тебя этим людям. Они увезут тебя через горы, куда ни я, ни твой отец не сможем за тобой последовать: мы останемся, а ты уедешь. Но ты найдешь свой дом в этом новом Эдеме, а здесь, к востоку от Эдема, — самое место для таких, как я, для тех, кто запятнан кровью.

Быть может, и в этой земле, лишенной милости Божьей, настигнет меня Его справедливость — и я понесу наказание за свой грех. Но нет для меня страшнее наказания, чем знать, что ты живешь в земле обетованной за горами, и не иметь возможности увидеть тебя, взять тебя на руки и услышать твой смех.

Но вот! Они уже спускаются с гор. Теперь я должна уйти и покинуть тебя. Но вся моя любовь останется с тобой. Будь хорошей, моя дорогая, будь доброй, честной и верной, и знай, что мама всегда будет тебя любить. Слушай мой зов по ночам, когда восходит луна. Стая ждет меня. Мне пора…

(перевод М. Ковровой)

Уильям Браунинг Спенсер

ПИНГВИНЫ АПОКАЛИПСИСА

Я смотрел передачу о животных по маленькому телевизору, который взял с собой в изгнание. Несколько тысяч несчастных императорских пингвинов сгрудились на бескрайней снежной равнине, заряды ледяной крошки ерошили им перья. Вот упрямые птицы, толстенькие стоики — при взгляде на них мои легкие напасти (потеря работы, развод и пьянство) сразу казались жалобами тепличного, балованного ребенка. Но постойте… возможно, пингвины вовсе не замечали неудобств. Если бы я мог нацелиться на одну-единственную птицу, если бы мог прочесть ее мысли, то, возможно, обнаружил бы, что она думает: «Как здорово, что нас так много тут, друзья, — один за всех и все за одного! Смотрите, как на льду сверкает солнце! Красота! Шикарный денек для того, чтобы собраться вместе! А какой приятный бриз!»

Я живу над баром, и когда мысли перестают помешаться у меня в голове, спускаюсь вниз, а Злой Эд, бармен, цедит мне из крана дармовое пиво. Не думайте, что это щедрость. Позднее он чрезмерно раздувает счет, заявляя, что я ставил пиво людям, которых не помню и которые, как я подозреваю, являются призрачным порождением Эдовой системы учета.

У Злого Эда и у меня по квартирке над баром. Эд — посредник, который представляет «Кволити Ренталс, Инк.» — нашего домовладельца. КР располагается в Ньюарке, где проживаем и мы, — или, по крайней мере, здесь у КР почтовый ящик.

Злой Эд — бывший зэк, и его мускулистые руки покрыты примитивными татуировками, самая странная из них — сердце с инициалами «А.Б.» в середине, окруженное ножами, а над ним — ленточка с единственным словом «белый». Зачем чернокожему татуировка Арийского братства — это выше моего понимания, но я не настолько близко с ним знаком, чтобы спрашивать. Злой Эд верен себе, он не склонен вступать в те пустые разговоры, которые у посетителей сходят за социальное взаимодействие. Я ценю его сдержанность. Определенно, умению молчать и не нарушать чужое личное пространство должны учить еще в детском саду. Не стоит это откладывать до тюрьмы.

Между тем была суббота, и можно было бы ожидать целую толпу, но наш бар — не из тех, куда ходят в субботу вечером. Скорее из тех, куда идешь, потому что побывал там накануне.

Иногда здесь становится шумновато, и на этот случай Злой Эд прибил кобуру под стойкой, недалеко от кассы.

Внутри кобуры помещается вальтер П38, достаточно старый, чтобы быть выдранным из окоченевших пальцев какого-нибудь нациста. Насколько мне известно, никто никогда не пытался ограбить бар. Эдова манера держаться подсказывает, что он вряд ли добровольно и мирно расстанется с деньгами.

Этим вечером в баре (у которого, кстати, нет своего названия — его можно опознать лишь по расположенным одна над другой буквам: «Б-А-Р») было на удивление много завсегдатаев — Леди Крыса, Фредди Когда-то-Звезда, Джордж-Фуфло и Изврат. Пришла сюда и парочка юных готов, довольных своим убожеством, и три рыхлых парня в платьях — полагаю, была ночь борьбы за права трансвеститов — и Деррик Торн, где-то в темном углу поджидавший встречи со мной.

По телевизору, висевшему над стойкой, шел все тот же фильм про пингвинов, и теперь за ними под водой гнался тюлень. Широко открытый рот щетинился острыми зубами, зверь торпедой несся в океанской толще, пуская радужные пузыри, дьявольские глаза его были черны — глаза разгневанного ребенка-призрака из японского ужастика. Я никогда еще не видел тюленей в таком ракурсе. Жуткое дело!

Голос, который вовсе не был моим, словно вытащил мысль у меня из головы:

— Неправильно это, что тюлень ест пингвинов: оба — скользкие, обтекаемые… Должны жить счастливо, как братья, в океанских водах.

Я повернулся и увидел крупного мужчину с грушевидной фигурой и гладким лицом, полностью безволосого, как пещерная саламандра. Его физиономия была странно расплывчатой — возможно, он пытался возместить этот недостаток определенности при помощи подводки, но нарисованные таким образом брови только подчеркивали отсутствие твердости в чертах его лица. На нем была черная фуфайка с откинутым капюшоном и черные брюки со складками. Судя по очертаниям, под фуфайкой пряталась комковатая студенистая плоть. Бледные руки, по-детски маленькие, словно росли из черных рукавов. Я предположил, что эти его странности специально просчитаны, и он — кто-то вроде художника.

— Давайте познакомимся, — сказал он.

Я не слишком-то привередлив, когда речь идет о собутыльниках, поэтому мы переместились в угловую кабинку и выпили целое море пива, за которое платил он — судя по тому, что мой счет этим вечером не вырос вовсе.

Не вполне ясно, что Деррик Торн успел сообщить о себе. Уходя, я знал, что английский — поразительно! — не его родной язык («Сама мне в рот упал, эта английский»), но если он и рассказал мне о стране, которую звал родиной, то мой мозг это не зафиксировал. Торн жил один, и род его занятий требовал частых разъездов. Видимо, этими фактами Деррик поделился добровольно — точно помню, что не спрашивал. Я впал в то сентиментальное, хмельное состояние, при котором собутыльник — всего лишь повод для монолога. Я рассказал ему, что сижу без работы, разведен и плачу алименты женщине с таким дурным характером, что после ее смерти тысячи демонов ада попросятся в отставку. Я немного преувеличил — из горечи и вызванной алкоголем любви к гиперболам.

Деррик кивал, пока я говорил. В какой-то момент он вытащил носовой платок и промокнул пот со лба, уничтожив одну бровь и смазав другую.

Я то выпадал из реальности, то возвращался обратно — я был в той стадии опьянения, при которой сознание отлучается, лишь время от времени возвращаясь и освещая место действия отдельными вспышками, словно самый медленный из стробоскопов. В одно из мгновений, которое мой разум выбрал, чтобы остаться с Дерриком, тот с торжественным и хитрым лицом наклонился ко мне и сказал:

— В последние времена пингвины вспомнят тех, кто был им другом.

Я вспоминаю эти слова (сейчас), потому что, о чем бы я ни говорил тогда (не помню, о чем именно), они все равно кажутся очень мудрыми.

Было уже очень поздно, когда я обнаружил, что нахожусь дома. Дожидаясь, пока пол перестанет качаться, я включил телевизор. Там шла еще одна передача о животных. Обезьяны ели землю.

Утром, когда я проснулся, по телевизору показывали каких-то людей, которые валялись на кушетках и рассуждали о социальных болезнях с безмятежностью тех, кто ждет от жизни только худшего.

Мне довольно сложно понять, не болен ли я, потому что я много пью, а похмелье по симптомам схоже с простудой. Но тем утром я чихал, а лоб у меня был как раскаленный асфальт. Мысли пытались сожрать одна другую — признак лихорадки, как я давно заметил.

И я подумал о том, чтобы позвонить Виктории и сказать, что сегодня прийти не смогу, но она наверняка обвинит меня в том, что я эгоистичный ублюдок и пьяница, которому дела нет ни до кого, кроме себя. Ненавижу защищаться от обвинений, верных по своей сути, поэтому я сварил кофе, выпил его и, как мог, собрался с силами.

Вечером я опустошил карманы брюк, свалив все на пол, и заново раскладывая их содержимое (ключи от машины, зажигалку, искусно раздутые счета, всевозможные монеты, ручки и так далее) по карманам чистой пары джинсов, я вдруг обнаружил визитку. Дешевая термопечать — вроде той, что можно за гроши заказать в Интернете.

На ней значилось:

Деррик Торн

* сделки * помогающие люди * решающие проблемы *

обоюдные соглашения путем взаимного согласия

дружба и благоприятные возможности гарантированы

— Привет, мистер Сэм Сильверс! — прокричал Деррик, поднимая левую руку так, будто подзывал такси. Голос гулко отзывался под высокими сводами. — Я беспокоился, ты прийти, думал, ты не держишь сделку.

— Отойди от моего сына, — сказал я, приближаясь.

Руку я держал в кармане, пальцы уже сжимали рукоять, а указательный был на курке. Волны темной энергии хлынули вверх по руке, наполняя сердце яростью.

Торн снял руку с плеча Дэнни и укоризненно погрозил мне пальцем:

— Ты злишься, потому что дитя алиментов все еще здесь, и ты думаешь: «У нас сделка, но она расторгнуть, потому что ребенок здесь, перед моими глазами». Не будь беспокойным, мистер Сильверс. Я, Деррик Торн, всегда держу слово — до того, как ты знал меня.

— Что ты хочешь? — спросил я.

— Я думал о пингвинах и нашем соглашательном разговоре, — ответил он. — Мы любим пингвинов. Но они, должно быть, сделать что-то плохое, пингвины, раз оказаться в тюрьме. — На этот раз он поднял правую руку и махнул ею в сторону пингвиньего вольера.

— Дэнни, — сказал я, — иди сюда.

Дэнни поднял глаза, но не мог сфокусировать взгляд. Ни проблеска узнавания. Его опоили?

— Я думать, — продолжал Деррик, — правительство не любит пингвинов, и я спрашивать себя, почему так, ведь пингвины хорошие птицы, и врагами у них только тюлени, которые едят их голодные, что печально, но все же закон природы. Так почему, спросить я себя, правительство ненавидит пингвинов?

— Дэнни, — сказал я, — иди ко мне.

Глаза Дэнни расширились, и он сделал неуверенный шаг вперед, но потом снова остановился, а Деррик продолжал:

— А потом я подумать о канарейках, маленьких желтых птичках, и как в угольных шахтах они умирают, и все говорят: «Ах, канарейка умерла, мы должны отсюда бежать», а начальство говорит: «Канарейка плохая. Она умирает, и никто не будет работать. Прекратите смотреть на канарейку», но люди смотрят на канарейку и говорят: «Я ухожу!», и бегут, и дела идти плохо.

Дэнни снова сделал шаг. Он выставил руки вперед и пошел ко мне, и я тоже пошел к нему навстречу. Мои пальцы выпустили рукоять пистолета, я поднял Дэнни на руки и прижал его к себе. Он уткнулся мне в шею и тихонько застонал, как спящий ребенок, недовольный тем, что его потревожили.

— Все хорошо, — сказал я.

— Пингвины, — продолжал Деррик, поглощенный своим гневным монологом, — это птички вроде канареек. Они умирают, люди говорят: «Это из-за глобального потепления! Из-за фабрик, машин и горящего угля пингвины умирают!» А правительство говорит: «Не обращайте внимания на этих глупых пингвинов! Не смотрите на них! От них все беды!» И правительство помещает пингвинов в тюрьмы, понимаешь?

— Деррик, я не знаю, кто ты такой и что ты такое, — наконец я смог признаться в этом самому себе, — но я забираю своего сына и ухожу. И если ты попытаешься меня преследовать, я убью тебя.

Деррик запротестовал:

— Но мы заключать сделку! Мы увидеть пингвинов свободными, и тогда я спасать тебя от алиментов.

— Нет, — ответил я. — Мы не заключали сделку.

Я ожидал определенной реакции, но мои слова, похоже, его подкосили. Он уронил руки и уставился в пол.

Я повернулся и пошел к выходу из Дома рептилий. Дойдя до двери, я оглянулся. Он исчез.

Изувеченное тело охранника больше не лежало у двери. С сыном на руках я покинул здание и прошел мимо статуи улыбающегося гиппопотама за ворота. Открыл дверцу машины, опустил Дэнни на сиденье и пристегнул ремнем. Вытащил скребок из бардачка и счистил лед с ветрового стекла. Я заметил, что с неба льется холодный свет, но открытие, что сейчас не ночь, а полдень, меня вовсе не поразило.

Дэнни проснулся, когда я забрался в водительское кресло. Один из шнурков на его ботинках был развязан, и я его завязал. Что-то было не так с этими ботинками и с его зимним пальто, на котором, как я заметил, пуговицы были застегнуты неправильно. Я застегнул его заново. По какой-то странной причине образ Гарри Поттера, знаменитого мальчика-волшебника, вспыхнул в мозгу.

— Папа, с кем ты там говорил? — спросил Дэнни, все еще одурманенный.

Виктория была рассержена. Она устала дозваниваться мне на мобильный, и когда я сказал ей, что просто отключил его, она воскликнула:

— Если наша договоренность остается в силе, я должна иметь возможность с тобой связаться. Дороги сегодня опасны. Я беспокоилась.

И какое-то время я ничего из этого не помнил. Зачем мне помнить о том, чего никогда не было? Если бы мой сын действительно пропал, Виктория и Злой Эд точно бы освежили мне память.

Я стал пить больше и иногда отключался уже в полдень, а потом снова надирался вечером. Злой Эд говорил мне о том, что вино пьет вино, и слова эти были мне знакомы.

Однажды я проснулся и обнаружил, что телевизор включен, и в этом не было ничего необычного, но на этот раз мультяшные пингвины били чечетку, и это наполнило меня невероятным ужасом. Я запутался в простынях и свалился с кровати. Не в состоянии найти пульт, я пополз к телевизору и хлопнул по кнопке выключения — чтобы спастись… от чего?

Я подумал, далеко не в первый раз: «Может, мне стоит перестать пить?»

Опубликованное в газете фото человека по имени Кельвин Остер принесло очередное дежавю. Он работал охранником в Мемориальном зоопарке Хиллари в Вест-Оранже и, как оказалось, стал жертвой нападения гангстеров. Вот объяснение: я, без сомнения, видел его в зоопарке и — что за удивительная сорока, наша память — сохранил его образ, не подозревая об этом. Однако это не имело отношения к моей уверенности, что никакая городская банда его не убивала.

Затем, где-то между Днем благодарения и Рождеством, я проснулся в больничной палате с забинтованной рукой и под капельницей. В голове была полная мешанина: плохая погода, какие-то преступные типы, решившие меня ограбить, я сам, пытающийся это предотвратить.

— Как я? — спросил я крупную, свирепого вида медсестру в зеленом хирургическом костюме.

— Смотря что ты хочешь узнать, — ответила она. — Порез на руке — ерунда. Но у тебя хронический алкоголизм. Ты бился в припадке, словно лишился ума, а у нас тут санитар есть, звать Джошуа, здоровенный парень — шесть футов десять дюймов роста. Он не хотел прыгать вокруг тебя. Сказал, что в тебе демоны, и их нужно изгнать.

— А ты что думаешь? — спросил я.

— Я думаю, что мне надо научиться работать на компьютере и не задерживаться в сиделках — среди крови и боли. Каждый алкоголик — просто еще одна грустная история, а когда он трезвеет, уже и не такая грустная. Тут парень один приходил, о тебе спрашивал. Я видела его на встречах, которые у них тут по вторникам и четвергам. Он сказал, что еще вернется. Надеюсь, ты не должен ему денег.

— Это почему?

— Просто не хочу становиться ему поперек дороги. У него дурной глаз.

Как я и ожидал, ко мне пришел Злой Эд. Мы спустились на лифте на второй этаж, где один тип рассказывал свою историю — как пьянство разрушило его жизнь, но он прошел все двенадцать шагов «Анонимных алкоголиков»,[16] стал трезвенником и теперь — президент банка.

— Что ты об этом думаешь? — спросил Злой Эд.

— Не знаю, — ответил я.

— Ну, могло быть и хуже, — ответил он. И сказал, что еще придет.

Когда меня выписали из больницы, я стал приезжать вместе с Эдом на собрания АА. За рулем был я. Злой Эд сказал, что не хочет брать свою машину — ее могут украсть, а на мой дрянной «эскорт» никто не позарится, что было совершеннейшей правдой, хоть и не щадило моих чувств.

Мы побывали на множестве встреч АА, обойдя всю округу — от церковных подвалов до клубов на первых этажах. Иногда мы попадали в районы с дурной славой, и на встречах АА это было заметно: алкаши отсыпались на дрянных кушетках, старые пропойцы пытались стянуть мелочь из кружки для чаевых. Однажды между двумя членами АА разгорелась настоящая война на тему о том, кто из основателей движения был мудрее — Доктор Боб или Билл У. Иногда я оказывался единственным белым в комнате, что меня особенно не беспокоило, хотя и наводило на мысли, что я единственный белый на планете. Есть разные степени отчуждения, и моя еще не самая крайняя.

Мне хотелось выпить, но я не пил. Злой Эд не всегда мог присутствовать на встречах, и я начал ходить один. Я ходил туда каждый день, иногда даже два или три раза. Например, в клуб под названием «Группа „К действию!“» можно было добраться пешком, и я бывал там очень часто.

А если на меня находило беспокойство, я мог спуститься вниз и поговорить со Злым Эдом. Он всегда был готов поболтать на тему алкоголизма.

— Пьянство влечет за собой последствия, — говорил он. — Например, когда ты пьян, ты можешь набить татуировку. А на следующее утро она, черт возьми, все еще здесь. Я — трезвенник уже девять лет. Люди мне говорят: «Ты должен свести ее или набить что-то другое», но я отвечаю, что она напоминает о последствиях пьянства, а все, что напоминает мне о том, почему я не должен пить, — это хорошо.

Однажды я увидел объявление на двери печатного салона: им требовались сотрудники. Я пошел туда, поговорил с менеджером и получил работу, пусть и не должность арт-директора, которую я занимал в «Би-Си Графике», но мне платили зарплату, и каждое утро я должен был вставать по будильнику.

За пару дней до Рождества «спонсор»[17] Злого Эда устроил большую праздничную встречу, мы пошли на нее и слушали, как тот попал в АА и как случилось, что он не пьет уже тридцать два года. Это был маленький человечек с кожей цвета китайской туши, с белыми волосами, в костюме-тройке. После встречи мы со Злым Эдом пошли на вечеринку, которую кто-то устроил в честь его «спонсора». Я чувствовал себя, как всегда, неловко и отчужденно, поэтому нашел себе укромное место на кушетке, в стороне от общего веселья.

Работал телевизор, и по нему шел старый фильм под названием «Харви» с Джимми Стюартом в главной роли. Его героем был приятный алкоголик, подружившийся с гигантским кроликом, которого только он и мог видеть. Я смотрел фильм с куда большим интересом и трепетом, чем он того заслуживал. Это была безобидная, не слишком занимательная история, но я настолько попал под ее чары, что подпрыгнул, когда «спонсор» Злого Эда присел рядом.

— Все еще немного дерганый! — сказал он, стиснув мой загривок, и рассмеялся. После чего подался вперед и уставился в телевизор. — И не удивительно, что дерганый. Ты смотришь фильм о пивном бесе. О невидимом кролике — в фильме его называют озорным духом. Это они верно ухватили! Но «озорной» недостаточно сильное слово! Пивной бес может вызвать море неприятностей. Это сущности, которые преследуют алкоголика, они могут причинить больше вреда, чем бешеная собака. Я видел, как они разрушали человека. Они могут сдвигать пространство и время. Могут свернуть реальность в крендель. Пьяница нередко обзаводится одним-двумя пивными бесами. Бывало, когда какой-нибудь запивший бедолага попадал в больницу, я приходил навестить его и брал с собой старую Салли Ла Бон. Она молилась и варила зелья, и однажды — можешь мне не верить — я увидел похожее на собаку существо, которое, воя, показалось изо рта бедного парня и вылетело сквозь потолок. Сейчас не слишком-то одобряют изгнание бесов. И мне кажется, что сама программа может освободить человека от его бесов, но я видел случаи, когда праведная магия Салли творила много добра.

Хорошенькая девушка подошла и обняла моего собеседника. Такие женщины обладают властью над умами старцев, и он забыл о моем существовании. Они встали и пошли танцевать, а я досмотрел кино. Вопреки тому, что закончился фильм хорошо, я ощутил глубокое беспокойство.

Канун Рождества прошел скверно. Я принес Дэнни подарки, которые ему точно хотелось получить, и сын в самом деле был взволнован и рад, но мне показалось, что Виктория ведет себя странно. И когда пришла ее подруга Джули со своим мужем, я выяснил почему. Они привели с собой одного парня с работы Виктории — с широкой улыбкой и черными как смоль волосами. Знаете, такого типа, который словно говорит: «Я красив и знаю об этом».

Его звали Гюнтер, и, когда он вошел, Дэнни посмотрел на него, ухмыльнулся и воскликнул: «Привет, Гюн!», а мое настроение испортилось. Я решил не оставаться на ужин, Виктория проводила меня до двери и сказала, что я должен разобраться со своим эгоизмом и для разнообразия подумать о сыне, а Гюнтер вышел к нам и спросил, может ли он чем-то помочь. С первого же удара мне удалось сломать ему нос, но битву я не выиграл. Придя в себя, я обнаружил, что лежу в снегу перед домом, в паре ярдов от своей машины, стоявшей на подъездной дорожке. Дверь со стороны водителя была приоткрыта с явным намеком. Я встал, собрал себя по кусочкам — крупные кости сломаны не были — и уехал.

— Что с тобой стряслось? — полюбопытствовал Злой Эд.

— Рождественский ужин с бывшей, — ответил я.

— Похоже, индейка пыталась сделать из тебя фарш, — заметил он.

Целую неделю я взвинчивал себя, думал о том, как несправедливо со мной обошлись, купался в жалости к собственной персоне — и наконец все-таки выпил. Это была хорошо освещенная закусочная с лицензией на алкоголь, вблизи от печатного салона. Она не походила на кабак, набитый оцепенелыми пропойцами. В ней было светло и чисто, можно даже сказать — в ней царил дух здоровья.

Однажды вечером я выпил там пару кружек пива, прежде чем идти домой. Казалось, что это ерунда.

Но напиваешься ты именно с первой кружки, даже если проходит несколько дней, прежде чем она ударит по мозгам.

Так что некоторое время спустя я валялся в своей комнате пьяный, в одном белье. Я не ходил на работу уже неделю или вроде того. На второй день шеф перестал оставлять сообщения на моем автоответчике. И я догадался, что снова стал безработным.

Телевизор, как и обычно, работал, серьезный голос бормотал новости ирако-суданским тоном, а по разоренной серой равнине грязные телелюди брели бесцельно, словно цифровые зомби. Я не присматривался к картинке, но голос гудел и гудел — непрерывный монолог безумного родственника. Потом голос потеплел — пришел черед хороших новостей, и я поднял взгляд. Передавали жизнерадостные сюжеты о том, как какие-то молокососы помогают бездомным или старики лет восьмидесяти забираются на гору… Человеческие увлечения как противоположность скуке и смерти.

Корреспондентка стояла перед входом в зоопарк в Вест-Оранже (я узнал зубчатые башни и маленькие флаги на них). Я ткнул в кнопку на пульте, увеличив громкость как раз вовремя, чтобы услышать:

— …Возвращаются домой. Совершенно верно, эти пингвины, крайне редкие, уже на пути в Новую Зеландию, где их вернут в естественную среду обитания. Численность новозеландских хохлатых пингвинов уменьшилась на…

Я уставился на занявший весь экран крупный план одного из этих вымирающих пингвинов — он вертел головой из стороны в сторону и сверкал знакомыми желтыми бровями. Я потянулся к пульту и, нажав на кнопку, выключил телевизор.

Почему от этого пингвина исходила такая угроза? В общем-то, обычно пингвины не вызывают отвращения и ужаса. Я схожу с ума?

Я редко задаю себе этот вопрос. Обычно я всегда знаю, что с моим умом. Ну хорошо, за те годы, что он у меня есть, я не всегда использовал его правильно, не всегда менял масло после каждых пяти тысяч миль пробега, за последние десять лет не решил ни одного кроссворда и не прочел ни одного глубокомысленного романа, но была ли в нем какая-то коренная неисправность?

Да, у меня определенно сдвиг на пингвинах. Но я могу с этим что-то сделать. Трудно ли избегать пингвинов? И в любом случае, зоопарк отсылает их назад, так что я смогу даже сходить в зоопарк с Дэнни… сходить снова, вот что.

Я начал впадать в панику. Сердце задрожало, как маленькая птичка в снежную бурю.

Вдруг раздался громкий стук. Я взглянул на дверь, но звук доносился сзади, из кухни. Я встал с кровати. Из ног словно вынули кости, но усилием воли я все же заставил себя идти. Дошел до входа на кухню и прислонился к косяку. Звук шел из холодильника — тяжелые глухие удары. Холодильник раскачивался из стороны в сторону. Полдюжины тараканов бросились из-под него врассыпную по грязному линолеуму.

Дверь холодильника распахнулась, выпустив облако седого тумана, который поплыл в мою сторону и пропитал меня так, что волосы прилипли ко лбу. Я закрыл глаза, а когда открыл, он был здесь. На нем был смокинг, а брови теперь кольцами окружали глаза. Нал пурпурными губами были нарисованы маленькие пурпурные усики. Эти украшения все еще мешали разглядеть его как следует. Он был своего рода маниакальным пятном, плодом моего сознания, отказывающимся обретать четкие контуры.

— Деррик Торн, — сказал я.

Он зааплодировал руками в белых перчатках.

— Да. Я уже думал, что ты забыть меня, но теперь я вернуться, потому что ты меня вспомнить, ты вспомнить меня и выполнять сделку!

Я вспомнил его. Хотя вспомнил — не совсем верно. Это как войти в комнату, в которой находится нечто, о чем ты полностью забыл, но сейчас оно здесь. Ты тотчас узнаешь эту вещь. Узнавание — вот правильное слово.

Я узнал пятна крови на его белой рубашке и перчатках.

— Что ты натворил? — спросил я.

— У нас сделка, ты помнишь? Ты сказал: «Забудь о сделке. Я забираю сына, на которого плачу алименты, и ухожу, и никаких больше сделок». — Он печально покачал головой, разглядывая пол. — Это правило. Все в твоих руках. Никаких сделок? Отлично, никаких сделок, и я ухожу.

— А сейчас? Почему сейчас ты здесь?

— Ха, ха! Я всегда где-то рядом, но ты меня не видишь, поэтому ты должен выпить, и вот — ха! ха! — я здесь, ясный как божий день!

— Ты пришел, потому что я начал пить?

Я разговаривал со сверхъестественным созданием, с пивным бесом. А может — сам с собой, со своей галлюцинацией. Какая разница?

Деррик покачал головой:

— Нет, я пришел, потому что ты хитрость показать. Ты сказать: «Никаких сделок», но ты умный, ты нашел пути! Да, пути! Пингвины при апокалипсисе, они радоваться и петь твое имя: «Сильверс! Сильверс! Сильверс!» Они скажут: «Мы всегда будем держать для тебя благодарность и любовь!»

— Я не понимаю, — сказал я.

— Ты шутить всю дорогу, вижу. Хорошо! Но пингвины… ты дал им свободу! Ты вынул их из тюрьмы и двигать домой! Ура!

Я начал припоминать. «Никаких сделок», — сказал я, и это существо, этот пивной бес отпустил Дэнни. И теперь он думает, что это я освободил пингвинов, и…

— И я держать сделки! — выкрикнул Деррик. — Мы иметь договор! Исполнено! Сделка сделано! Я видеть тебя в Рождество с бывшими женами твоего гнева. Признавать, я шпионить на стене. Я видеть твои настоящие желания и подчиняться им! Никаких проблем тебе, ты уверен быть в этом.

— Что ты сделал с Дэнни?! — заорал я и нанес удар.

Может, я ожидал, что рука пройдет сквозь него. Не знаю, чего я ожидал, но руки нашли его шею, плоть была холодной и без костей, я сжимал изо всех сил, и шея была как надувная штуковина, нет, как паста в тюбике, шея сплющивалась под моими пальцами, а голова раздувалась — казалось, она сейчас прыгнет на меня, как детская игрушка, его круглая, гладкая голова была уже с баскетбольный мяч и становилась все больше, язык — ярко-голубой! — вывалился наружу, зубы во рту были как у акулы, и из этого рта доносился высокий, резкий вопль — совершенно уверен, смех.

Голова Деррика взорвалась с таким грохотом, что, казалось, мои барабанные перепонки лопнули из солидарности. Я упал на спину и смотрел, как безголовый Деррик бегал кругами, издавая звуки «ха, ха, ха», хлопая руками, как хлопает крыльями большая водоплавающая птица, неторопливо собираясь взлететь, а потом ткнулся спиной в стену, соскользнул по ней вниз и сел, вытянув ноги вперед. Короткая судорога сотрясла его тело, и наконец он полностью замер, а над ним остался ярко-красный мазок, как жирный восклицательный знак, оканчивавшийся вместо точки — телом.

Я вернулся в спальню. У меня не было никакого плана, но мне он и не понадобился, потому что зазвонил телефон. Я поднял трубку. Это был Дэнни, спрашивавший, по-прежнему ли я собираюсь взять его в субботу на каток, и я сказал — конечно. Он хотел узнать, не смогу ли я забрать и Джун по дороге — она жила рядом, и ее родители разрешили.

— Конечно, — сказал я.

Дэнни попрощался, я положил трубку, встал и снова пошел на кухню. Деррик, похоже, исчез, не оставив ничего, кроме огромной лужи крови. Когда я присмотрелся, то нашел тонкую шкурку, похожую на лопнувший шарик. Еще я смог разглядеть галстук-бабочку и крошечные блестящие ботинки. Я отнес это сдувшееся старье к мусоропроводу, находившемуся под раковиной, и бросил туда. Мусоропровод икнул и запыхтел, словно захихикал.

Я подошел к холодильнику и открыл дверцу. Там было пусто, если не считать шести банок пива и головы Гюнтера. Я вылил все шесть банок в раковину, вернулся и снова рассмотрел голову Гюнтера.

Я не был этому рад. Я хочу сказать, что я еще не полный засранец и понимаю, что мои проблемы с Гюнтером — не его вина. И я бы объяснил это глупому бесу, если бы тот нашел время меня спросить.

Должен сказать, что даже после смерти Гюнтеру удавалось поддерживать свой в высшей степени благородный и высокомерный вид. На его лице не было гримасы ужаса — он казался почти безмятежным. Думаю, он так и не понял, что пострадал. Я положил его голову в два пластиковых пакета, один в другой, и отнес в машину.

Они так и не нашли тело Гюнтера. Его голову они не нашли тоже.

Я знаю, что причастен к гибели Гюнтера, но было бы сложно объяснить полиции степень этой причастности, и я не собираюсь и пытаться. Вы — мой «спонсор», я вам доверяю. Это уже пятый шаг из двенадцати, и я понимаю, что дальше мне не продвинуться.

Но знаю одно: я завязал с выпивкой и каждый день хожу на встречи, а в выходные — дважды в день. Я знаю, что справлюсь. И знаю, что не хочу снова встретиться с Дерриком Торном, совершенно точно, не хочу. О, я не думаю, что он мертв. На самом деле я уверен, что его уход был лишь одной из его шуток.

Помните ту встречу в больнице, на которую вы меня взяли на прошлой неделе? Там был парень в больничной одежде, сидевший в другом конце комнаты. Он всю встречу не сводил с меня глаз, а когда она окончилась, направился прямо ко мне. Он плохо выглядел, левая сторона лица у него была в глубоких царапинах, и еще у него было что-то серьезное с ногой — он двигал ею вверх-вниз, налево-направо, как сломанная заводная игрушка. Но самым плохим было то, что когда он подошел ко мне — а он подошел так близко, что его лицо оказалось в шести дюймах от моего, — я увидел в его глазах смерть, чистой воды сумасшествие на дне тусклых, окаймленных красным зрачков. А может, еще хуже был его вялый голос, не знаю. Может, все это вместе, тяжесть загубленньрс дней, влажная вонь дыхания. Нет, самым худшим было то, что он сказал:

— Я знаю вас. У нас есть общий друг. Он говорит: «Не будь чужаком». Он говорит, что, может, еще придет тебя повидать, и вы тогда выпьете пару кружек и пару раз посидите вместе.

Он поплелся прочь — еще один жалкий, разрушенный пьянством отщепенец. Но мне пришлось сесть обратно в кресло и переждать головокружение — не думаю, что он ошибся и принял меня за другого.

Если я решу выпить, он уже будет ждать. Я войду в какой-нибудь бар. Сяду у стойки. Брошу взгляд на экран телевизора и увижу, как целая уйма пингвинов один за другим скатываются на животе вниз по ледяному склону, а позади меня раздастся голос.

— О, счастливые пингвины! — выкрикнет он.

Пивных бесов притягивает алкоголь, та тьма, что расцветает в душе пьяницы после первой рюмки, но АА и эти шаги, думаю, помогут удержаться от выпивки.

Может, я самонадеян, но меня и вправду не слишком волнует моя трезвость. Зато меня, кажется, все еще волнует глобальное потепление, и я все еще думаю, что же мы скажем пингвинам, когда придут последние времена.

(перевод М. Никоновой)

Глен Хиршберг

ЭСМЕРАЛЬДА:

История первого книжного хранилища

Не страшно, что на вашей книжной полке не так уж много книг, а помещение, которое она украшает, выглядит скромно. Закройте за собой дверь и, войдя сюда, отриньте от себя все заботы внешнего мира, обратив свои взоры к умиротворяющему обществу великих, ушедших от нас.

Артур Конан Дойл, «За волшебной дверью»[18]

Пролог

Впервые мы узнали о них оттуда, откуда в наше время все узнают обо всем: из Сети. Некий самопровозглашенный «городской исследователь», способный загореться любой идеей и побуждаемый тем стремлением влезать в запретные места, от которого большинство людей, по их признанию, избавляются еще в школе, забрался в свое пятьсот тридцать второе заброшенное здание в центральной части Детройта. К счастью, он прихватил с собой цифровую камеру и запасную карту памяти.

Через несколько часов появилась первая страничка на фликре. В следующие несколько недель возникли статья в Википедии и группы в блогспоте и Фейсбуке. Истории об этом первом хранилище всегда складывались из баек и небылиц. Можно было найти и расспросить кого-нибудь из сотрудников районной школы Рузвельта, но никто этого не сделал. Очень скоро первые ползуны (никто не знал, откуда взялось это название) осмелели настолько, что начали появляться на пустынных улицах, чтобы исследовать территорию и составить карты местности. Затем последовали первые аресты за вторжение и первые исчезновения людей. Через некоторое время разнообразные слухи о книжном хранилище Рузвельта объединились в легенду, содержащую достаточно правды, чтобы считаться достоверной, поэтому любой ученый, которому предстоит в будущем исследовать эту тему и публиковать результаты в цифровом, эфирном или любом другом формате, всегда сможет рассказать вот такую историю:

Из района, где расположена средняя школа, уезжают последние отчаявшиеся семьи, и вот учеников становится все меньше, здания разрушаются, финансирование сокращается, и школа тайно занимает пустующий склад на одной из тех детройтских улиц, где со времен массовых беспорядков не видели ни единого работающего фонаря. Затем сотрудники школы (а вернее, бандиты и подвыпившие бывшие дальнобойщики, с которыми расплатились остатками казенных денег) начинают свозить полные грузовики потрепанных или совершенно новых учебников, тетрадей, канцтоваров, плакатов, карт, писчих принадлежностей и целые библиотеки пожертвованных детских книг, биографий президентов и великих спортсменов на склад, который уже окрестили хранилищем. Первоначальный план заключался в том, чтобы все это распродать, в надежде возродить последнюю действующую школу в округе.

Но школа закрывается. Финансирования больше нет. Сотрудники разъезжаются по домам, расположенным в других, гораздо более благополучных районах. Бывшие дальнобойщики возвращаются в свои бары, а бандиты — в свои банды.

И вот, на складе с выбитыми стеклами, зияющими дверными проемами и исписанными непристойностями бетонными стенами лежат книги, тетради, карты и учебные пособия бывшей районной школы Рузвельта — лежат там, где их бросили, похожие на движущиеся барханы или великие озера бумаги. Они жмутся друг к другу, словно пингвины, в снежные мичиганские зимы Они коробятся и выцветают жарким и влажным летом. Их рвут, чтобы устроить себе гнезда, еноты, крысы, голуби и бомжи. Они гниют. Они прорастают травой и грибами. Отменяются.

Когда их нашел первый безымянный исследователь, они пролежали в этом месте уже более тридцати лет.

Меньше чем через полгода было обнаружено второе хранилище — в заплесневелом, влажном портовом ангаре на Рыбацкой пристани. Его нашли исследователи совершенно иной породы. Благополучные студенты колледжа, которые путешествовали по побережью и останавливались в хостелах. Следом за ними явилась группа преподавателей из Беркли, были написаны первые научные работы и проведен первый симпозиум по предмету, который они окрестили Финалом. Если они и видели иронию в том, чтобы назвать Финалом совершенно новый феномен, то никому об этом не сказали.

К концу 2010 года такие же хранилища возникли в Чикаго, Сент-Луисе, Форт-Лодердейле. Изначально все они находились в черте города и были созданы в результате банкротства школьной системы. Но затем о своем закрытии объявили владельцы последнего книжного магазина в Далласе, гигантского супермаркета, объединившего в себе двадцать пять крупнейших магазинов Техаса. И вместо того чтобы устроить последнюю распродажу или выставить весь товар на eBay,[19] они наняли двадцать пять трейлеров, загрузили их как попало и развезли книги по стране, положив начало новым хранилищам.

Прочие владельцы магазинов последовали их примеру. Это стало чем-то вроде проявления гражданской позиции, предметом для гордости, отчаянным актом протеста. Они не пытались выжать из своего товара последние жалкие пенни. Вместо этого они разбрасывали книги, словно семена, закапывали их, как зерна, в жирную почву гниющего в хранилищах языка в надежде, что семена прорастут. И породят новое поколение не читателей — люди все равно продолжали читать, что бы нам ни говорили сторонники традиций, — а библиофилов. Молодую здоровую субкультуру.

Затем к владельцам магазинов присоединились и частные лица. Читатели, которые всю жизнь собирали личные библиотеки, завещали детям отвезти все ненужные книги в хранилища и там похоронить. После того как книжные магазины закрылись, а сетевые оказались переполненными никому не нужными товарами, продажа книг стала трудным и не приносящим прибыли делом. Гораздо проще было отыскать ближайшее хранилище и все книги свезти туда — где их мог забрать любой желающий. Конечно, в первую очередь хранилища притягивали к себе вовсе не библиофилов. Первыми туда пришли нищие. Торговцы наркотиками и наркоманы. Сектанты. Фетишисты. Когда количество пропавших без вести людей стало расти, полицейские власти сначала впали в уныние, а потом запретили пользоваться хранилищами. Но полиция никогда не занималась зачисткой и очень редко их патрулировала. А люди — по любым причинам — продолжали приходить, хотя и не так часто и обычно после наступления темноты.

Книги тем временем лежали сваленными в кучи, словно мертвые тела во рву. Их страницы шевелились под порывами ветра, не возвращаясь к жизни, но каким-то образом сохраняя ее. Время от времени какая-нибудь из страниц поднималась, словно рука, протянутая к тому, кто ее потревожил, или машущая на прощание.

Эсмеральда

Когда в дверь постучали, я уже был в постели. Я сел, выпутался, дрожа, из постельного белья и теплого одеяла и уставился на бесформенные тени на деревянном полу.

На улице лежал снег, и из-за этого казалось, будто тени отрастили себе головы-сугробы и ледяные когти. Они были похожи на картинки в книге сказок. Эсси бы это понравилось.

Вот об этом я и размышлял, пытаясь сообразить, действительно ли бутылка из-под водки на тумбочке совершенно пуста и не осталась ли еще одна в аптечке в пяти шагах от кровати, когда стук повторился. Значит, там и вправду кто-то был, а это означало одно из двух: то ли полиция наконец что-то нашла, то ли Саре, настырной сестре Эсси, удалось меня отыскать.

— Мину… — начал я, но мой голос сорвался, я сглотнул вязкую слюну со вкусом водки и зубного налета и попытался еще раз: — Сейчас подойду!

Мой отделанный перьями халат и пушистые шлепанцы конечно же были подарком Эсси. Она устроила для меня вечеринку в день моего рождения в наш первый год, когда мы жили на чердаке в центре Детройта. Не так уж давно это было. Еще и трех лет не прошло.

Ночь оказалась для меня счастливой: я и впрямь обнаружил в аптечке непочатую бутылку водки между ибупрофеном и футляром от бритвы Эсси — единственным, что от нее осталось. Она бы это оценила, если бы могла хоть что-нибудь оценить. Этой бритвой она дорожила сильнее всего. Как я понял, Эсси видела в ней не просто лезвие, которым можно наносить порезы, а настоящее оружие.

Откупорив бутылку, я сделал большой глоток, снова поставил ее на место и сунул бритвенный футляр в карман пижамной куртки под халатом. Повернулся к двери, запахнул халат, ежась от вечного холода, и в последний момент вдруг решил прихватить с собой бутылку. В восемь шагов я пересек свою сырую однокомнатную квартирку и посмотрел в глазок.

— Тук-тук, — сказал я.

Парень снаружи оказался огромным, наверное футов шести с половиной роста, его черное пальто выглядело теплее, чем вся моя одежда, вместе взятая, а еще на нем были черные перчатки и черная шляпа-котелок. Не коп, это точно. Но и не Сара, если только она не выросла на полтора фута и не остригла волосы. У Сары, как и у Эсси, была роскошная черная, вьющаяся грива…

— Что? — спросил парень.

— Тук-тук.

Он так и застыл, уставившись на дверь, пока порыв ветра с озера Верхнего не осыпал его снегом. Очаровательное зрелище. Прекрасный молодой Эдип, стоящий в растерянности перед Сфинксом. То есть передо мной.

Наконец, он решился:

— Кто там?

— Вот именно, — ответил я.

Пауза. Растерянность.

— Вот именно, кто?

— Вот именно, это был мой вопрос!

Бедный Эдип. И ветер сильный. Я отхлебнул из горла, всем сердцем желая поделиться водкой с моим гостем, если только он убедит меня впустить его в дом.

— Пожалуйста, — взмолился он.

В парне не было ничего от копа, или мстительного родственника, или кого-то другого, кого я мог знать. Я открыл дверь. Он проскочил внутрь и замер, дрожа, посреди не слишком-то обставленной комнаты. А потом начал расстегивать пальто.

— Я бы не советовал, — сказал я. — Здесь не намного теплее.

Он с сомнением расстегнул еще одну пуговицу. Его макушка почти доставала до круглого, набитого дохлыми насекомыми плафона — единственного светильника в комнате, который я очень редко включал. Парень снял шляпу, и я не сдержал улыбки при виде его волос, черных и гладких, словно смола, с прилипшими ко лбу тонкими прядками. Как у маленького ребенка, взмокшего после прогулки.

Парень взглянул на мою раскладушку, на тумбочку, на оставшиеся триста шестьдесят пять квадратных футов свободного пространства.

— Книг… нет, — произнес он, и я все понял.

Я подумал, не показать ли ему свою читалку — единственную вещь, которой я пользовался постоянно, — чтобы увидеть, какое у него будет лицо. Нет ничего забавнее, чем ткнуть под нос ползуну электронную книгу.

Но я не мог себя заставить. Мне казалось, что мое сердце бьется прямо о лежащий в нагрудном кармане футляр. Холодный, пластиковый, больше не принадлежащий Эсси.

— Как ты меня нашел? — спросил я.

— Уилл, — сказал он. — Меня зовут Уилл.

— Очень приятно.

— Можно присесть?

Вопрос меня рассмешил. Я обвел рукой комнату, в которой не было ни диванов, ни стульев, ни даже циновки.

— Любая стена в твоем распоряжении.

Но он сел не у стены, а прямо там, где стоял, поджав длинные ноги и обхватив себя руками. А потом с надеждой уставился на меня большими блестящими глазами. Я протянул бутылку с водкой:

— Бери, не помешает.

— Тебе она нужнее, — искренне откликнулся Уилл.

Я снова рассмеялся, взглянув на себя. Халат, из которого сыплются перья. Тапочки с торчащими из них пальцами. Свои волосы я, конечно, видеть не мог, но чувствовал, как их раздувает сквозняком от окна.

Я хлебнул водки и снова протянул бутылку, и Уилл мне сказал:

— Послушай. Прости меня. Я не хотел мешать. Я просто… я должен знать, что ты видел.

Смех застрял у меня в горле, и водка вдруг стала безвкусной.

— Пожалуйста. Я должен знать.

— Кажется, я не понимаю, что ты имеешь в виду, — солгал я. У меня начали дрожать руки, и я сунул свободную ладонь в карман.

Но он пустился в объяснения:

— Да, я понимаю. Ты, наверное… То есть раз ты не… я так понял, ты больше не ходишь в хранилища, а значит, не знаешь, что там сейчас творится.

— Наверное, не знаю.

Футляр Эсси пульсировал, и я присел напротив своего гостя.

— Мне просто нужно одну вещь спросить, можно? А потом я оставлю тебя в покое. Когда твоя жена…

— Она не была мне женой.

— Прости. Твоя девушка…

Я собирался возразить ему, но что я мог сказать? Простая правда заключалась в том, что у нас с Эсси и секса-то почти не было, а если б мы и захотели им заняться, то меня оттолкнули бы струпья и вспухшие рубцы на ее бедрах. Мне ненавистна боль. И вот что забавно, только после нескольких лет дружбы с Эсси я смог понять, что и ей боль была ненавистна.

Мой гость немного помолчал. А потом заговорил снова:

— Когда она… исчезла…

И снова он надеялся, что я продолжу. Но я не мог и не стал продолжать.

— Мне просто нужно знать, — сказал Уилл. — Ты кого-нибудь видел?

А теперь осторожнее. Осторожнее. Что там должно быть дальше? Как развивается история, которую они рассказывают друг другу?

— Что ты имеешь в виду? — переспросил я. — Были ли другие люди в хранилище вместе с нами в ту ночь? Да, были. — И это была правда, хотя все они оставались на цокольном этаже. Никто из них даже крика Эсси не услышал.

Мой гость уставился на меня, и я понял, что слегка перестарался, разыгрывая дурачка. И он не журналист, не частный сыщик. Он — такой же ползун, как и я. Может даже, такой же бывший ползун. И он заплатил за право так себя называть, как и я.

Нет, не совсем так.

— Прости, — сказал я. — Привычка.

— Ну так что? — спросил Уилл. — Ты видел?

Я вздохнул. Мое сердце колотилось, а кожа покрылась мурашками. Я почувствовал, как призрачные волосы Эсси скользнули по моей руке.

— Суть в том, что я не знаю точно, когда это произошло. То есть я не уловил точный момент. А ты?

Неожиданно Уилл заплакал. Он сидел неподвижно, и только один раз поднял руку, чтобы вытереть слезы тыльной стороной ладони. Заговорил он хрипло, как простуженный:

— Теперь знаю.

Невольно — вопреки всему — я наклонился вперед, сжав бутылку:

— Откуда?

И он мне рассказал.

* * *

— Мы думали, это будет наша последняя вылазка, по крайней мере на какое-то время. Хранилище в Сент-Поле. Ты слышал о нем? Оно огромное. Шесть брошенных складов на самом берегу Миссисипи. И там такая вонь! Местные рассказывали, что пару раз в году там река горит. И стекол в окнах нет, так что всю грязь с судов и весь снег зимой ветер несет прямо в хранилище. Книги, если с другими местами сравнивать, просто в ужасном состоянии. Но господи, их там так много! Так много! И это вовсе не тетради. Не какое-нибудь дерьмо. Это хранилище возникло так же, как и то, что в Далласе. Была зима, валил снег, и в одну и ту же ночь закрылись последние магазины в Миннеаполисе и Сент-Поле. Владельцы вывезли на склады все, что у них было. Ползуны говорили, что в первый год там даже были отдельные секции. Краеведение. Криминалистика. Классическая литература. Ты представляешь? Вот там мы провели медовый месяц. Так Бри захотела, хотя это я был ползуном, а не она. Мне кажется, она и в хранилище-то не была ни разу, пока со мной не познакомилась. Но ее тянуло на приключения. Одеться в черное, обследовать окрестности, вымазаться с ног до головы. Бродить между горами книг в двадцать футов высотой, светить в лицо фонариком, и чтобы вокруг стоял шелест заплесневевших страниц. Бри говорила, это все равно что забраться в старинный дом и обнаружить, что жильцы сидят в своих кроватях и всю ночь сплетничают. Но ты ж, наверное, и сам знаешь. Не понимаю, зачем я это рассказываю. Короче, это было позапрошлым летом. Наша ночь в Сент-Поле. Ужасно влажная была погода. Река хоть и не горела, но от нее несло нефтью. На том берегу, где Миннеаполис, разбит парк, так что те, кто не боится запахов, могут устраивать пикники и смотреть на суда, но со стороны Сент-Пола там сплошные склады и свалки, и пятьсот миллионов москитов. Их писк не прекращается ни на секунду. Ей-богу, звук такой, как будто мир дал трещину, и сквозь нее материя просачивается в никуда. Мы для нашего медового месяца выбрали пять хранилищ в четырех городах и собирались осмотреть их за четыре дня. Сент-Луис, Топека, Линкольн, Уолл. Ты был в Уолле? В Южной Дакоте? Это городишко посреди прерии, и хранилище стоит буквально в сотне ярдов от их знаменитого магазина. По сути это просто большой сарай. В нем почти ничего нет кроме карт, высохших шариковых ручек и тысяч экземпляров одного и того же учебника по теории эволюции. Зато мы видели бизона. Он прошел мимо дверей, когда мы были внутри. Один-единственный бизон. Но Бри была в восторге.

Уилл умолк, и я подумал, что он сейчас опять заплачет. Кажется, именно это он и собирался сделать, и даже руку поднес к глазам. Но потом опустил ее и продолжил рассказ.

— Когда мы шли в первые четыре хранилища (мы их за три ночи осмотрели, и осталась одна, четвертая), Бри одевалась очень тщательно. В черные колготки, длинную черную юбку, черный свитер, черную шерстяную шапочку. Она говорила, что это для защиты от бактерий, и я так смеялся над ней! Моя маленькая богатая девочка. Она, наверное, за всю свою жизнь ни одной книги в руках не держала. Во всяком случае, не бумажную и уж наверняка не старую. Она говорила, что обязательно вызовет «скорую», если я вдруг заболею дифтерией и свалюсь без сознания, а я ей отвечал, что не пить же буду эти книги, а просто потрогаю, ну, может, прихвачу с собой пару штук, а она: «Дифтерия, запомни! Если что, то я тебя предупреждала». Такая у нее была манера разговаривать. И она была такой веселой. Могла простым приветствием рассмешить человека. У нее было столько друзей…

Уилл заплакал снова и на этот раз все-таки взял у меня бутылку. Если он и заметил, что моя рука дрожит, то ему хватило ума промолчать.

Дифтерия. Может, у Бри и было множество друзей, но Эсси не стала бы одной из них. Дифтерия — опасное заболевание, приводящее к прогрессирующему слабоумию. И это уже не лечится. Вот так бы сказала Эсси.

Но рассказ Уилла вернул меня в прошлое. В нашу первую ночь в хранилище — том самом, которое открыли первым. Рузвельтовское хранилище, склад в Мичигане, где на истлевших книжных страницах растут грибы, а все еще завернутые в защитную пленку блокноты и общие тетради свалены в кучи высотой чуть ли не в человеческий рост: целая горная гряда с альпийскими лугами из розовых и зеленых обложек и водопадами из скрепок и бутылочек с «жидкой бумагой». И тянется она на целые мили. Из-за высокой влажности в теплые ночи над землей поднимается туман и плывет через огромное полупустое пространство, словно сами слова отрываются от страниц и взмывают к оконным проемам, чтобы рассеяться над опустевшими улицами Автограда.[20]

Мы бродили там часами, сортировали найденные предметы, собирали грибы, разглядывали гигантского феникса, нарисованного на стене второго этажа, огромного, оранжевого и гневного, поднимающегося из груды изломанных твердых переплетов. Я так и не нашел ничего стоящего, а Эсси прихватила с собой всего одну книгу. Восьмое издание «Путеводителя по индейской Америке для младших школьников» Скотта Мишлена.

Хотя мы вернулись на наш чердак уже в пятом часу утра, Эсси сразу же села за работу. Она занималась этим неделями, ночь за ночью, до самого рассвета, почти не разговаривала и очень редко выходила даже в ванную за лезвиями. И наконец, однажды вечером я вернулся с работы и увидел, что на столе стоят розы и тарелка с горячим венгерским гуляшом, который Эсси никогда для меня не готовила, и возле вазы лежит ее первое настоящее произведение.

То, что она сделала, было очень простым. Очень скромным. Сначала я вообще ничего особенного не заметил. Но потом, пролистывая страницы с рисунками Сакагавеи и фотографиями вигвамов, я начал обращать внимание на крохотные пятна, которые могли бы быть случайными отпечатками детских пальцев, если бы их не было так много и они не были бы разбросаны по страницам таким необычным образом: то край указательного пальца, то отпечатки большого вдоль всего листа до самого номера, то брызги красных чернил прямо посреди карты. Как будто паук влез в чернильницу и начал плясать по странице. Затем я начал замечать пропущенные слова. Некоторые были замазаны, некоторые заклеены. А еще были пятна в форме жучков, вдавленные между строк. Некоторые из них, как мне показалось, и в самом деле были жучками. А еще там были крохотные порезы. Тысячи их. Я подозревал, что если разошью страницы, то обнаружу на каждой из них узор в виде снежинки или чего-то подобного.

И это еще не все. Я не могу описать впечатление, которое произвела на меня эта книга. Дело было не в чем-то одном, а в совокупности всех этих мелочей. Передо мной была выдуманная история учебника истории, который никто не читал и никогда уже не прочтет.

В ту ночь, пока я спал, Эсси пошла в Рузвельтовское хранилище без меня. Когда я проснулся и узнал, куда она ходила, я просто поверить не мог. Я говорил ей, что это безумие и что это опасно, как будто она сама не знала. Но она уселась за письменный стол и с головой ушла в работу.

Я вижу ее такой и сейчас, когда закрываю глаза. Она сидит, сгорбившись, в кресле, посреди ночи, покрытые шрамами бедра прикрыты подолом ночнушки, распушенные волосы спадают сплошной пеленой, загораживая свет, и поэтому ее лицо скрывает от меня густая тень.

* * *

— Я не знаю, почему в Сент-Поле Бри не взяла с собой перчаток, — сказал Уилл. — Ну разве что из-за дикой жары. У меня под шапкой волосы были мокрыми, хоть отжимай. Мы на тот берег ехали на автобусе. Возле хранилища нет остановки, и водитель не хотел нас высаживать, но Бри насвистывала вместе с ним песни Джанет Джексон и уговорила его, так что он все-таки согласился нас выпустить. Он даже предупредил, что будет возвращаться обратно через три часа, так что для нас же лучше, если к этому времени мы станем ждать его на трассе. Мы бродили по складам, пока солнце не село. Сначала пытались как-то отгонять москитов, но потом плюнули и сказали, пусть эти твари пируют. Мы видели баржи с мусором посреди коричневой реки. Они даже с места не сдвинулись. Плыви, кто хочет, и бери, что хочешь. Но впрочем, ни один нормальный человек в такую воду даже палец не сунет, не говоря уже о том, чтоб плавать в ней. В том парке, о котором я вам говорил — на стороне Миннеаполиса, — играл армейский оркестр. Но слышно было очень плохо. Мы даже мелодию различить не могли, только ритм более-менее. Зато на стороне Сент-Пола не было ни души. Пара брошенных машин, один работающий фонарь, несколько голубей — вот и все. Зато и опасности никакой не было. Не то что в Сент-Луисе или Детройте. Совершенно пустынная местность. Но в хранилище мы оказались не одни. Далеко не одни. Только за угол завернули, смотрим: пожилая женщина сидит на куче покрышек — похоже, там раньше автостоянка была. У нее зонтик над головой и термос с лимонадом. Она еще и с нами поделилась. Рядом лежала целая стопка романов Диккенса. Не знаю, то ли она привезла их туда, то ли нашла. Дешевое издание для школьников, ничего ценного, но в отличном состоянии. Хоть сейчас бери и читай. Потрясающе. «Сегодня тут прямо как летнем лагере», — сказала она. Но мне казалось, что это место больше похоже на библиотеку. Разве не странно, как книги воздействуют на людей? Я о том, что в хранилищах все почему-то разговаривают шепотом. Там было довольно много других ползунов. Человек пятнадцать — двадцать. И похоже, большинство из них друг друга знали. Мы так поняли, что они вместе пришли — может, какие-нибудь студенты из местного колледжа, городские археологи. Мы постоянно на них натыкались — то они раскладывали книги стопками, то рылись в блокнотах, то просто стояли толпой и осматривались. Было такое ощущение, будто мы не в хранилище, а в каком-нибудь японском саду в центре города: везде лучи фонариков, снаружи луна светит, а из-за реки еще и музыка доносится. Поначалу Бри еще держалась около меня. Я так понял, в этом здании когда-то был консервный завод — ржавая металлическая стружка попадалась там на каждом шагу. Я собрал грибов для Бри, и один она вставила в петельку на своем свитере. Тогда я и заметил, что на ней нет перчаток, и еще хотел ей об этом сказать. Потом я думал, что именно поэтому так все и вышло. Пока об остальных случаях не узнал. Кстати, вы не знаете, почему это обычно происходит с женщинами?

Уилл ждал с таким видом, как будто и вправду думал, что я ему отвечу. Как будто у нас с ним есть что-то общее, кроме наших потерь. Есть такой дурацкий анекдот о том, что женщин-читателей всегда больше. Но вместо того чтобы рассказать его, я снова поднес ко рту бутылку с водкой. В ветре, дующем с озера Верхнего, я различал смех Эсси.

— Я нашел одну книгу, — сказал Уилл. — «Приключения для молодых и отважных». Я только потому ее и взял, что она все еще была запаяна в сморщенный пластик. Но когда я снял обертку, у нее чуть корешок не отвалился. Там самой первой шла «Повесть о молодом человеке с пирожными». Вы ее читали? Я — нет. Я даже не знал, что это Стивенсон, пока… ну, в общем, только через несколько месяцев узнал. Когда уже все закончилось. На титульном листе было столько плесени, что я даже пожалел, что Бри не захватила перчатки. Я его рукавом перевернул. Но внутри страницы были почти чистыми. И я сразу же наткнулся на фразу: «Это был человек замечательный, даже если судить на основании того немногого, что было известно всем; известна же была только ничтожная часть его подвигов». Господи! — Уилл со свистом втянул воздух. А потом его передернуло. — В стене над нами было маленькое окошко, так что я там и сел. Я начал читать вслух для Бри, но в хранилище было слишком гулко. Каждый звук «с» звучал, словно шипение змеи. Кончилось тем, что Бри со смехом ткнула пальцем в плесень на странице. «Дифтерия», — шепнула она. А потом пошла бродить вокруг стопок из папок-скоросшивателей, разглядывая наклейки. Как только она исчезла из виду, я продолжил читать. Читал, пока повесть не закончилась. Тогда уже луна поднялась над окошком, и стало гораздо темнее. Но у меня глаза привыкли. В какой-то момент я вдруг понял, что давно уже не слышу музыку с того берега или разговоров других ползунов. Я закрыл книгу, и ее обложка отвалилась прямо у меня на глазах, словно корка с раны. Только поднявшись, я наконец-то начал понимать, каким огромным было это здание. Наверное, огромнейшим из всех. Когда мы пришли туда, там было сумрачно и вокруг ходили люди. А теперь стало темно, хоть глаз выколи, и я не слышал ни единого звука. Как будто я уснул в школе и меня заперли на всю ночь. Я уже рот открыл, чтобы окликнуть Бри, но в последний момент передумал и просто двинулся в ту сторону, куда она ушла. Мне не хотелось кричать. Вроде как место для этого не подходящее. Но искать кого-нибудь в хранилище это все равно что пытаться найти островок посреди океана, понимаешь? Там нет прямых проходов. Нет возможности держаться какого-то одного направления. Нет ресторанных двориков, как в больших магазинах. Ты можешь или забираться все глубже в хранилище, или возвращаться к выходу. Сначала я подумал, что Бри вышла наружу. К той женщине с лимонадом. Ей нравились люди, как нам с тобой нравятся книги. Так что я двинулся обратно тем маршрутом, по которому мы шли. Но фонариками уже никто не светил, и дорожку из хлебных крошек мы не догадались насыпать, и никаких ориентиров я не запомнил.

Я прошел примерно четверть мили, как мне показалось, по прямой, но не видел ничего, кроме огромных стопок книг в мягких обложках и башен из старых картонных коробок. Звуков не было никаких, кроме моих шагов.

Где-то мелькнул огонек — вроде недалеко, но немного в стороне, — и я не понял, где это. Дважды мне казалось, что я слышу справа шум воды, и я сворачивал вроде бы к выходу, но выхода не было, только бесконечные ряды книг. Тогда я начал звать Бри по имени. Не очень громко. Но так, чтоб можно было услышать. Я свой собственный голос не узнавал — как будто птица каркала. У меня был фонарик, но я не стал его зажигать. Я все еще надеялся заметить свет ее фонаря. Или еще кого-нибудь. Мне казалось (я знаю, что этого не может быть, но клянусь: я помню каждый свой шаг), что я шел не меньше часа. То ли там темнее становилось, то ли я глубже забирался в хранилище, то ли глаза устали, но я уже и рук своих не видел. Пару раз я наступал на лежащие на полу книги и падал. В первый раз сильно порезал руку о кусок металла. В следующий упал на что-то влажное и вонючее. Как будто в болотную тину. Мне все это уже осточертело. Но только я собрался заорать и позвать наконец Бри, как вдруг… Как вдруг…

В первое мгновение я подумал, что Уилл умолк, потому что я не смог скрыть свои чувства. Ну конечно, я не мог их скрыть. Я слушал его разинув рот, а из-за проклятого сквозняка весь застыл, словно ледяная скульптура. Наверное, он решил, что я так отчаянно хочу знать, что же там было дальше. Но на самом деле я думал о маленькой полоске металла и о порезе на его ладони. О следе от бритвы.

Внезапно Уилл вскочил на ноги и буквально навис надо мной. Я все еще не мог сдвинуться с места, но во мне наконец проснулся тот инстинкт самосохранения, который вынудил меня уехать из Детройта три года назад, заставлял переезжать с места на место и даже подниматься с кровати и ходить в магазин не только за водкой, но и за овощами, овсянкой и зимними перчатками. Я попытался вспомнить, куда поставил лопату, на тот случай, если мне придется с боем прорываться из этой комнаты.

Но похоже, Уилл просто собрался снова поплакать. И почему бы нет? То, что с ним произошло, не имело ко мне никакого отношения. По крайней мере, не настолько, как он думал.

— Послушай, друг. Та женщина, которую я там увидел… Поэтому я и пришел сюда. Поэтому я и рассказываю о том, что смог узнать. Это контакт. Быть может, самый первый. Это и тебе может помочь, и, если ты найдешь других, я могу дать тебе адреса…

Ты несешь чепуху, — рявкнул я. Я тоже вскочил на ноги, взмахнул своими оперенными руками и хрипло закаркал: — Чего ты хочешь? Зачем я вообще тебе понадобился? Что я могу рассказать о…

— Я узнал ее имя, — сказал Уилл.

Я захлопнул рот. Мои руки еще были вскинуты, как будто я собирался взлететь. Но я снова застыл.

— Той девушки, которую я видел. Ее зовут Анна. — Он вытер слезы длинной костлявой ладонью. Несмотря на свой рост, он казался совсем мальчишкой. Мне одновременно хотелось и выкинуть его из окна, и напоить горячим шоколадом. — Ее звали Анной.

— Продолжай, — вырвалось у меня.

— Вот я и говорю. Я ничего не видел. Сплошная тьма вокруг, я весь в крови. И выхода найти не могу, не то что Бри. Я начал подниматься с пола и почему-то посмотрел налево. И там была она. Просто стояла столбом. Темные волосы, пушистые такие, собраны в хвост. Очки. Бледная, в мокасинах, с фонариком. Прижимала к груди общую тетрадь, как Нэнси Дрю[21] на книжной обложке. Она смотрела на меня секунды три, а может, даже меньше. И это самое странное, хотя, наверное, не для тебя — все, кто пережил что-то подобное, одно и то же рассказывают. Это были самые безмятежные три секунды в моей жизни. «Эй!» — воскликнул я, и тут вдруг хлоп — и ее нет. Ни мокасин, ни света, только горы книг. «Эй!» — закричал я снова, и уже не мог остановиться. Так и продолжал кричать. Не знаю, сколько еще я там пробыл. Немного, наверное. Неожиданно я оказался возле двери, но это была не та дверь, через которую мы вошли, а где-то в половине квартала дальше по улице. Я добежал до парковки, где сидела та женщина с лимонадом, но ее уже не было. Тогда я подбежал к той первой двери и звал Бри снова, и снова, и снова, но так и не осмелился войти, и мне казалось, что внутри меня не слышно. Я как будто в матрас кричал. Кончилось тем, что я вернулся к тому месту, где мы высадились, дождался автобуса, и водитель по рации вызывал полицию. Хорошо хоть, копы быстро приехали. Только это и хорошо. А потом прошли недели… месяцы… но я продолжал вскакивать по ночам, когда мне мерещилось, что я слышу скрип ключа в замочной скважине. Мне и сейчас иногда кажется, что я чувствую ее запах. Слышу, как она шепчет мне на ухо: «Дифтерия». Я ходил к психологу, и он сказал, что потерять любимую вот так — когда не знаешь, где она и что с ней, это все равно что потерять руку или ногу. Ты никогда не сможешь смириться с тем, что ее больше нет. Я не знаю, что заставило меня снова пойти на форумы ползунов. У меня и мысли не было о том, чтобы еще хоть раз сунуться в хранилище. Но однажды я сидел в Сети, ходил по ссылкам и наткнулся на дискуссию под заголовком «Не встречали ли вы…». И я подумал, что это тема о поиске книг. Но заглавный пост оказался таким: «Джейми. Двадцать четыре года. Светлые прямые волосы, босоножки, розовая блузка с застежкой спереди, ожерелье с гипсовыми подвесками, пластмассовые кольца на пальцах. Пропала в хранилище на Лонг-Бич 22 июля 2010 года».

В конце была ее фотография. И за этим постом шли четыреста восемьдесят восемь похожих. В четыреста тридцать втором было сказано: «Смешливая брюнетка Анна. Двадцать восемь лет. Мокасины. Очки. Не любит смотреть в глаза. Пропала в хранилище в Сан-Антонио 14 февраля 2011 года». Фотографии не было. Но я понял, что это она. И вот теперь ты понимаешь? Понимаешь, почему я пришел сюда? Мне просто хочется убедиться, что она… где-то есть. Я хочу убедиться, что кто-нибудь ее видел. Так что, пожалуйста. Я тебя умоляю…

Он умолял, действительно. И снова начал плакать.

Но я был в панике. Я отчаянно пытался вспомнить хоть кого-нибудь из моего школьного альбома — кого-то, чью внешность я мог описать, чтобы Уилл сказал: «Ой, нет, это не Бри» — и убрался бы из моей квартиры, и тогда я побросал бы вещи в сумку и снова сбежал. Он думал, я не знаю, что так много ползунов видели одно и то же. И все-таки в его рассказе было кое-что новое для меня. Да, ползуны встречают чужих призраков, а исчезнувшие люди находят дорогу обратно, но попадают не в те места или же оказываются в некоем новом мире литературных персонажей: живут (или не живут), словно высушенные бабочки, на страницах выброшенных книг и навсегда остаются такими, какими были в последние мгновения своего существования, и иногда мы можем с ними сталкиваться — не как с собственными воспоминаниями, а как с частью общей культурной памяти…

Меня могла бы увлечь эта идея. Если бы она имела ко мне хоть какое-нибудь отношение.

— Дружище, — сказал Уилл и наконец-то схватил меня за грудки. Я знал, что он это сделает. В последнее время я почему-то пробуждал подобные порывы в таких людях, как Уилл. — Пожалуйста. Я не хотел напоминать о твоем горе. Но ты не думал о том, что у нас еще есть надежда? Если все мы встречаемся с ними, то, может быть, мы сможем их вернуть? Или хотя бы увидеть? Разве ты не хочешь этого? Разве не стоит пожертвовать всем… всем, что есть… чтобы взглянуть на нее пусть даже всего один раз?

И тут я чуть было не сдался. Чуть не рассказал ему все то, что он хотел услышать. Всю свою несчастную историю. Как меня ограбил и избил до полусмерти какой-то наркоман, устроивший в Рузвельтовском хранилище подпольную лабораторию. Как через час меня нашла веселая компания ползунов, как они совали сигареты мне в рот и отпаивали пивом — и все-таки поставили меня на ноги. Как я поднимался по темной, прогнившей лестнице, чтобы найти Эсси, показать ей свои новые синяки и познакомить ее с моими новыми друзьями.

Найти ее…

Как далеко она собиралась зайти? Это единственный вопрос, который не дает мне покоя. Конечно далеко. Возможно, почти до конца. Ведь это логическое продолжение всего, что она делала как художница и как человек. Следствие ее отчаянного, безудержного стремления проникнуть в самую суть людских историй. Оставить свой след. Взрезать поверхность и выяснить, раз и навсегда, что же под ней скрывается. Или же доказать, что внутри пустота.

Наверное, ей понадобилось для этого несколько часов.

Вокруг нее идеальным квадратом со сторонами длиннее, чем ее рост, были разложены стопки бумаги. Некоторые листы были чистыми, некоторые — вырванными из книг, то ли из тех, что оказались под рукой, то ли из отобранных специально. Наверняка отобранных. Я никогда этого не узнаю. А если и успел что-то заметить, то не смогу вспомнить.

Единственным, чего я никогда уже не забуду, была сама Эсси: она лежала совершенно голая на февральском леденящем холоде, со склоненной к правому плечу головой, и ее кровь разливалась по белой бумаге, словно огромные и красные распахнутые крылья. Ее руки и ноги напоминали географические карты, на которых кровавые реки из мелких и крупных порезов стекались к огромному пульсирующему гейзеру на правом бедре, где она надавила сильнее, чем надо (или именно так, как надо), и вскрыла бедренную артерию.

Я долго не мог сдвинуться с места, наверное теряя те драгоценные секунды, когда ее еще можно было спасти. Но я лишь стоял и смотрел. Мне казалось, что она уже мертва, и это было полной глупостью: я же видел, как льется кровь. Красный океан крови выплескивался из раны, которую Эсси сама себе нанесла, и растекался по созданному ею бумажному материку. Но она не двигалась и, кажется, не дышала. Ее тело было совершенно белым — белее, чем бумага. И выглядела она… не счастливой и даже не спокойной, а просто… безмятежной. Я никогда раньше не видел Эсси безмятежной.

А потом она очнулась — в последний раз. И закричала. Она даже успела что-то выкрикнуть, когда я метнулся к ней.

— Останови!..

Пыталась ли она сказать мне, чтобы я остановил кровь? Или чтоб остановился и не подходил ближе? Мне было все равно. Поскальзываясь на липкой крови, я бросился на колени и сжал ладонями края разреза, но никак не мог их соединить — ее кожа была тонкой, словно весенний лед. Я даже тепла не чувствовал, только липкую влагу. Мне удалось нащупать разорванную артерию, или, по крайней мере, так мне показалось, но зажать ее я не мог. Я сорвал куртку и попытался просунуть ее под ногу Эсси, чтобы сделать жгут, но она закричала громче. Я тоже кричал, а потом — кто знает, возможно, это было рефлекторное движение — она вскинула руку и ухватила меня за запястье.

— Лоуренс, — прорыдала она. — Мне больно.

И я понял. Я и сейчас считаю, что понял ее правильно. Ее уже было не спасти. И если я хотел хоть что-нибудь для нее сделать, нельзя было терять времени. Я схватил первое, что подвернулось под руку, и эта книга как будто лежала там специально для меня. «Мировая энциклопедия» 1978 года издания. Тяжелая и задубевшая на холоде, как камень.

Подняв ее, я снова посмотрел Эсси в глаза. И увидел в них вызов. Буйное, не знающее границ воображение. Невообразимую боль и, как ни странно, испуг. Потому что она думала, что я не смогу? Или вдруг поняла, что смогу?

Я не спрашивал. Я опустил книгу и раскроил ей череп одним ударом.

Не знаю, долго ли я просидел рядом с ней. Помню, как я заметил, что кровь уже не течет. Помню, как почувствовал, что замерз.

Не знаю, как мне удалось спуститься вниз. Но ребята, которые мне помогли, все еще были там. Представляю себе, как я выглядел. Весь в синяках после недавней драки, штаны и рубашка пропитаны кровью Эсси, а на пальцах ее мозги. Наверное, я как-то сумел объяснить им, что нужно подняться наверх, потому что они поднялись. А когда спустились, кто-то помог мне встать с пола и сказал: «Парень, тебе в больницу надо».

И они меня отвезли. На следующее утро в палату пришли полицейские, чтобы снять показания. И я не сразу понял, что они расспрашивают только о нападении. А об Эсси ничего не знают. Я сказал им, чтобы они вернулись в хранилище и осмотрели второй этаж под изображением феникса.

Они нашли там кровь, целые лужи крови. Но Эсси не было. «Тебе повезло, что ты выжил», — сказали они, когда разговаривали со мной в последний раз. Я дал им — свой адрес и пообещал сообщать о том, где буду жить в будущем, хотя они меня об этом не просили. А потом они ушли.

Как Саре удалось найти меня в больнице? Как она узнала о случившемся? Понятия не имею. Она такая же неугомонная, какой была ее сестра. Но не такая талантливая и забавная. Через час после того, как сказали, что меня выписывают, она позвонила мне в палату из Коннектикута.

— Где Эсси? — спросила она, как только услышала в трубке мой голос.

Я бросил трубку, отключил телефон и стал дожидаться, когда меня выпустят. Вернувшись на наш чердак, я обнаружил на автоответчике семнадцать сообщений от Сары. В последнем она заявила: «Я еду к вам».

Я собрал вещи. Одежду, туалетные принадлежности, бутылку водки. Никаких блокнотов, и уж конечно никаких книг. Пустой футляр от бритвы Эсси, но ни одно из ее творений. Я переехал в Бэттл Крик. Устроившись на новом месте, я сообщил свой адрес Детройтской полиции. И сделал то же самое после следующего переезда. Если копам удастся что-нибудь выяснить или захочется что-нибудь сделать со мной, пусть знают, где меня искать.

Но не Сара. Я не мог взглянуть Саре в лицо.

Я посмотрел на Уилла, который глядел на меня своими детскими заплаканными глазами. Детскими, потому что он все еще верил, что у его истории может быть продолжение. А впрочем, возможно, он и был прав.

— Прости, — сказал я, и в каком-то смысле я не лгал. — Я никого не видел.

Тогда он просто нахлобучил шляпу. Ссутулился. Запахнул пальто и повернулся к выходу. Он уже открыл дверь, когда я схватил его за руку.

— Ты на мой вопрос не ответил, — напомнил я ему.

Вот теперь он выглядел по-идиотски. Слепой, сбитый с толку Эдип. Или это я такой, а не он?

— Как ты меня нашел, Уилл?

— Я… не помню, — пробормотал он. — Постой-ка, помню! Мне пришел имейл.

— Имейл?

Возможно, из полиции? Кто-то начал проверять чаты и форумы в надежде собрать информацию?

— Там был указан твой адрес.

— От кого?

— Не знаю. Они же редко подписываются. — Уилл шагнул наружу под пронизывающий маркеттский ветер, но вдруг обернулся: — Похоже, это девушка из Аризоны.

На этот раз я уставился на него в недоумении:

— Из Аризоны?

— Это всего лишь догадка. Там был обратный алрес: phoenixgirl@gmail. com.[22]

Пустая водочная бутылка затряслась у меня в руке. Запульсировала. Футляр из-под бритвы бил в мою грудь.

— О боже, — добавил Уилл, — прости, чуть было не забыл. Она попросила меня передать тебе сообщение.

— Сообщение.

Неужели я плачу? От страха? Перед тем, что может сделать Эсси, когда отыщет меня? Или перед болью осознания, что ее последняя великая попытка провалилась, и Эсси не может прорваться туда. Или оттуда. Или куда там она так отчаянно хотела попасть?

Да и уверен ли я, что эта девушка-феникс — Эсси? Если это Сара, значит, Саре все уже известно.

Я ухватился за обледеневший дверной косяк. Пальцы обожгло холодом. Но я продолжал за него держаться.

— Сообщение совсем короткое, — сказал Уилл.

Оно, мне кажется… звучало так: «Скажи ему, что мы скоро увидимся».

(перевод М. Ковровой)

Трент Гергенрейдер

ХОДАГ

Мне никогда не забыть тот холодный октябрьский день 1936 года, когда старая енотовая гончая по кличке Мэгги, принадлежавшая Уайти Макфарланду, скуля и подвывая, выползла из леса. Ее шкура свисала с боков кровавыми лохмотьями, глаза были выпучены. Она рухнула на землю и завыла.

Все мы, дети, любили Мэгги, но она рычала и скалила зубы, и поэтому мы боялись к ней подойти. Бенни Карпер бросил биту и удрал, Айра Шмидт просто стоял и смотрел, как умирающая собака скребет лапами мерзлую землю. Я потянул Уайти за рукав и сказал, чтобы он оставался с Мэгги, а я тем временем приведу своего папу — отец Уайти был пьяницей, и его трудно было найти. Когда Уайти наконец сообразил, что я ему говорю, и кивнул, я бросился бежать.

Когда я пробегал мимо возвращавшихся с работы лесорубов, все лицо у меня было в слезах. Осуиго — маленький городок в лесах северного Висконсина, и в нем все знакомы друг с другом, но когда эти парни меня окликнули, я даже не остановился. Мой папа был на фабрике, собирал инструменты, и, когда я подбежал к нему, он обхватил меня своими здоровенными ручищами. Всхлипывая, я рассказал ему, что кто-то очень сильно изранил Мэгги и она умирает. Он поджал губы, и в его глазах появилось обычное для него выражение озабоченности. Он поднял меня на руки и побежал к дому. Я чувствовал, как в щеку мне бьет ветер. Я и сейчас помню запах папиной фланелевой рубашки.

Папа с такой силой распахнул дверь, ведущую на кухню с веранды, что чуть не сбил маму с ног. Она и рта открыть не успела, как он велел ей готовить теплую ванну, потому что собака Макфарланда, похоже, столкнулась то ли с волком, то ли с пумой, а может, и с самим мистером Макфарландом. Не добавив ни слова, он заглянул в кладовку, вытащил старое одеяло и выбежал из дома, остановившись только для того, чтобы придержать передо мной дверь.

Когда мы добрались до двора Уайти, уже стемнело. Уайти лежал рядом с Мэгги, поглаживал ее по голове и что-то тихо нашептывал. У меня горло сдавило от мысли, что мы могли опоздать, но, подойдя ближе, я услышал поскуливание и увидел, как приподнимается и опускается израненный собачий бок. Шерсть Мэгги была покрыта какими-то черными, жирными полосами. А потом я почувствовал вонь, и меня затошнило. Не представляю, как Уайти мог ее выносить.

Я спросил у папы, не скунс ли это сделал, но он не ответил. Он завернул Мэгги в одеяло, и ее глаза снова стали безумными. Она взвизгнула, когда папа поднял ее на руки, и щелкнула зубами у самого его лица. Но он лишь шикнул на нее тихонечко, крепче прижал к груди, и мы пошли домой.

Мэгти визжала, когда папа укладывал ее в ванну, а мы: я, Уайти и мама — стояли вокруг и смотрели. Мэгги вырывалась и расплескивала воду, но папа продолжал ее удерживать, и вскоре она утихла. Мы молча глядели, как он очищает ее раны от сора и грязи. Пока он это делал, она не издала ни звука. Мама сжимала и разжимала кулаки, и ее губы дрожали, но она тоже молчала. Вода в ванне сначала была розоватой, а потом стала такой темной и мутной, что не было видно дна. Папа смыл с меха Мэгги похожую на смолу грязь, и вода завоняла ужасно. Он велел маме согреть еще воды, потом вылил воду из ванны и наполнил ее заново.

Отмыв Мэгги, он вытер ее полотенцем и разрешил мне и Уайти забинтовать ей туловище и ноги. Мы уложили ее на полу родительской спальни, укрыли одеялом, и она сразу уснула. Мама разрешила Уайти переночевать у нас, так что мы бросили на пол рядом с кроватью целую стопку одеял и улеглись на них; собака спала между нами, и мы могли слышать ее дыхание.

Уайти вырубился мгновенно, а я все смотрел и смотрел на Мэгги. Она поскуливала во сне и перебирала задними лапами, но так ни разу и не проснулась. Я не помню, когда задремал.

На кровати надо мной всю ночь ворочался отец.

* * *

— Это был не пес и не пума, — сказал отец, а мама велела ему говорить тише.

Утренний свет пробивался сквозь заиндевевшее стекло. Уайти тихо похрапывал рядом со мной. Морда Мэгги выглядывала из-под одеял. Мой папа расхаживал туда-сюда по кухне, и сквозь его громкий топот я различал обрывки разговора.

— На нее напало что-то злобное. Очень злобное. Оно не хотело ее убивать, потому что иначе она была бы мертва. Оно просто с ней поиграло. Это чудо, что ей удалось выжить.

Мама что-то сказала, но я не расслышал.

— Пусть не отходит далеко от дома, вот и все. Позаботься, чтобы он не шатался по округе… — Из-за стука каблуков по полу я не смог разобрать остальное.

— Как ты думаешь, Джек, кто это мог быть? — спросила мама.

Папа долго молчал, а потом буркнул:

— Не знаю.

Даже не видя его лица, я понял, что он лжет. Я уверен, что мама тоже это поняла.

Дверь спальни скрипнула, и я крепко зажмурил глаза. Мне казалось, я выжидал целую вечность, прежде чем решился снова их открыть, но когда я это сделал, мой отец стоял в дверях и смотрел на меня. Его лицо казалось очень усталым, а губы были так плотно сжаты, что я не различал их за усами и бородой.

* * *

Мэгги смогла снова нормально ходить лишь через несколько дней, а до тех пор Уайти жил у нас. Мне было только девять лет, и в то время мне даже в голову не приходило, что родителям пришлось ограничивать себя в еде, чтобы ее хватало на четверых. Ни папа, ни мама никогда об этом не заговаривали.

Наконец, отец Уайти спохватился и начал его искать. Обнаружив, что родной сын не показывался ему на глаза вот уже несколько дней, мистер Макфарланд стал бродить по улицам и выкрикивать имя Уайти, в надежде, что тот отзовется. Мой папа вышел на крыльцо и помахал ему. Мама увела нас от двери, но мы все равно слышали, как мой папа грозился «надрать ему задницу», если он хоть пальцем тронет сына или собаку.

Мы с мамой смотрели через кухонное окно, как Уайти уходит вместе с отцом, а Мэгги, вся в свежих бинтах, ковыляет за ними. Закрыв дверь, папа присел на корточки и взял меня за плечи:

— Ты слышал, о чем мы с матерью говорили в то утро?

— Нет, сэр.

Он улыбнулся одними глазами:

— Ну что ж, если бы ты подслушивал, то услышал бы, как я сказал, что понятия не имею, кто мог так порвать Мэгги. Это может быть волк или какая-нибудь дикая кошка, но кем бы ни оказалась эта тварь, она опасна. Я не сумел найти следов, так что не знаю, где именно это произошло. Завтра мы снова отправимся на поиски, но послушай меня, Джейкоб, держись поближе к дому, понимаешь?

— Да, сэр, — ответил я.

Его глаза больше не улыбались.

* * *

Осуиго не был большим городом даже в свои лучшие времена, когда деревообрабатывающая промышленность находилась на подъеме. После Первой мировой войны население уменьшилось наполовину, а потом еще наполовину во время Великой депрессии. В этом смысле Осуиго ничем не отличался от других городов. По всей стране происходило одно и то же, но мы, дети, понятия не имели о том, что мы — нищие, а взрослые никогда не заговаривали с нами о трудных временах. Подумать только — о скольких вещах ты даже не задумываешься, пока не повзрослеешь.

Запретить гулять вдали от дома девятилетнему мальчику, живущему в маленьком городке, попросту невозможно. Я и сейчас не могу сказать наверняка, специально ли мы с Уайти нарывались на неприятности или же неприятность нашла нас сама. В пятницу после школы мы, как обычно, отправились гулять с Мэгги и забрели чуть дальше, чем следовало, причем оба понимали, что ушли уже слишком далеко и пора повернуть назад, но ни один из нас даже не заикнулся о возвращении. Для девятилетних мальчишек это дело обычное.

Мы шли по продуваемой ветром тропе возле самого леса, когда Мэгги вдруг остановилась, вскинула морду кверху и зарычала.

— Что там, детка? — поинтересовался Уайти.

Мэгги не сводила глаз с луга перед прудом. Гавкнула раз, другой, а потом заскулила и испуганно взглянула на Уайти.

— Что это, как ты думаешь? — спросил я.

У меня перед глазами до сих пор стоит повернутое в профиль лицо Уайти на фоне серого неба. Деревья на горизонте давно уже сбросили листву и, казалось, тянулись ввысь черными паучьими лапами. Уайти нахмурился, его лоб под короткой челкой пошел складками. Под правым глазом у него красовался синяк, щека была ободрана, и губа треснула. Уайти говорил мне, что ушибся, когда играл с отцом в бейсбол, и я поверил ему, вернее, убедил себя, что верю. Мы никогда не говорили с ним о его отце.

Уайти шагнул в высокую траву. Мэгги гавкнула и отскочила назад. Потом залаяла и побежала к дому.

— Идем, — позвал меня Уайти, делая еще один шаг вперед. — Она дорогу домой знает.

Я судорожно сглотнул и побрел вслед за ним. Стебли пожухлой травы раскачивались на ветру, словно волны. Нам не пришлось идти далеко — уже через пару десятков шагов мы нашли то, что искали.

Это был мертвый олень, но его туша не была похожа ни на одну из тех, что мы видели раньше. Охотничий сезон еще не начался, но в том, что мы нашли убитого оленя, не было ничего необычного. Необычным было то, что мы знали наверняка: убил его не охотник.

Туша была разодрана от горла до живота, и внутренности были разбросаны по широкому ржаво-красному кругу. Шкура была пробита во многих местах, как будто ее искололи ножом с зазубренным лезвием. Три ноги были сломаны, и осколки кости торчали из плоти, словно куски расщепленного дерева, а четвертая была оторвана полностью. Кишки свисали даже с рогов и пяля ли на морду, уставившуюся в небо пустыми черными глазами. И сама туша, и залитая кровью трава вокруг были исчерчены жирными, черными, как уголь, полосами.

Мы стояли, разинув рот, и смотрели на этот обезображенный труп, замечая все новые и новые кошмарные подробности. А потом налетел порыв ветра и принес уже знакомую нам вонь разложения. Меня чуть не вывернуло на месте; я побежал к тропинке, но там меня все-таки вырвало. И Уайти тоже.

Домой мы неслись со всех ног.

Когда мы добежали до полуразвалившейся хибары Макфарландов, отец Уайти, пьяно покачиваясь, дожидался нас во дворе.

— Где тебя черти носят? Твоя проклятая собака места себе не находит, — заплетающимся языком пробормотал он.

— Папа, — выпалил Уайти, задыхаясь. — Мы такое видели! В поле. Мертвого оленя.

— Домой иди, — велел мне Макфарланд, даже не взглянув в мою сторону. А затем одной рукой схватил Уайти за шиворот, а второй начал вытаскивать из брюк ремень. — Собака тут развылась, по чужим дворам бегает. А мне за нее отвечать?

Уайти посмотрел на меня с таким же испуганным видом, какой был у Мэгги, когда она учуяла оленя. Я отвел взгляд, чувствуя себя совершенно беспомощным.

Макфарланд подтолкнул Уайти к дому. А потом уставился на меня своими злыми, остекленевшими глазами и произнес одно слово:

— Убирайся.

Это был не приказ, а угроза.

Я помчался домой, и в груди у меня болело от ледяного воздуха и слез, которые я глотал на бегу.

Когда я рассказал папе о том, что случилось, он так поджал губы, что его рот превратился в тонкую прямую линию. Не знаю, что его сильнее взволновало — мертвый олень или мистер Макфарланд. Он познакомился с отцом Уайти, когда они вместе работали на фабрике. Однажды я спросил его, почему мистер Макфарланд стал таким, и папа рассказал, что мать Уайти сбежала с каким-то подлым коммивояжером и с тех пор его отец стал пить. Хозяин фабрики только и ждал подходящего случая, чтобы уволить кого-нибудь из рабочих и сэкономить на зарплате, так что очень скоро мистер Макфарланд получил расчет. И покатился по наклонной.

Я не считал, что это его оправдывает, и по-прежнему ненавидел за то, как он обращался с Уайти, но от этого мне не легче продолжать свой рассказ.

* * *

Следующим утром папа собрал группу парней, вооруженных дробовиками, топорами и мотыгами, и они двинулись к лесу. Вернулись на закате, уставшие, с висящим на плечах оружием и поникшими головами. Помню, как мама ждала на крыльце, заломив руки, а папа, подходя к дому, с виноватым видом покачал головой.

Прошло несколько недель, становилось все холоднее, но снега не было. Постепенно паника улеглась, и родители уже не так строго следили за своими детьми. Никого уже не провожали в школу и не встречали на обратном пути, но перед тем как разрешить мне ходить одному, мама с папой усадили меня за кухонный стол и строго-настрого запретили отходить от дома. Отныне мне нельзя было из города и носа высунуть. Никаких прогулок по лесу, вдоль реки и к пруду. Папа взмахнул своей мозолистой ладонью и заявил, что всыплет мне по первое число, если я посмею ослушаться, и, хотя до этого он ни разу меня не бил, я ему поверил. Готов поспорить, что такие же воспитательные беседы проводились в Осуиго на каждой кухне.

Но иногда беда случается на ровном месте. Мы ничего плохого не делали, просто играли в бейсбол с Айрой, Бенни и Уайти в его дворе. У нас там была вытоптана площадка, и отца Уайти не волновало, что мы носимся по двору, перебегая от базы к базе. Его вечно не было дома, так что никто не орал на нас, когда мяч ударял в стену, и можно было шуметь, сколько душе угодно, поэтому в его дворе мы играли чаше всего.

Айра Шмидт был на два года старше нас с Уайти и сильнее всех бил по мячу. Он уверял нас, что на холоде может закинуть мяч еще дальше. Когда пришла его очередь быть подающим, он забросил мяч в высокую траву за домом, которая тянулась сплошной полосой до самого леса. Мы разбрелись в разные стороны, чтобы быстрее найти мяч, но главная находка досталась Уайти. И я до сих пор жалею, что это оказался именно он, а не я или кто-то из наших друзей.

Я разгребал руками мерзлую траву, когда Уайти безжизненным голосом произнес:

— Ботинок. — И поднял с земли коричневый рабочий башмак.

Я оглянулся на мгновение и уже собрался продолжить поиски, как вдруг услышал изумленный вздох. Повернувшись, я увидел, что из ботинка торчит часть ноги, откушенная выше щиколотки, и этот темно-красный обрубок с куском белой кости выглядит в точности как срез окорока в лавке у мясника.

Уайти завизжал так по-девчоночьи, что это могло бы показаться смешным, и в первый миг я решил, что он просто придуривается. Но затем его глаза закатились, и, выронив из рук ботинок, он упал в обморок. Я хотел броситься к нему, но не мог двинуться с места — такой ужас вызывал во мне этот ботинок, лежащий в окровавленной траве.

— Что там? — спросил Бенни, но я как будто онемел.

Я оглядывался по сторонам и не мог поверить, что мы не заметили этого раньше. Примятую траву. Рыжеватое пятно крови. Борозды на промерзшей земле, где что-то тащили к лесу. Все то, что я видел, с трудом укладывалось в голове, но, кажется, уже тогда я понял, что к лесу волокли отца Уайти.

Дальше все было словно в тумане. Я помню женский крик и чьи-то руки на моих плечах, а потом мама Бенни заглядывала мне в лицо и спрашивала, что случилось. Я просто ткнул пальцем в ботинок. Потом меня кто-то тащил к дому, а две другие женщины пытались привести Уайти в чувство.

Затем рядом оказалась моя мама и взяла меня под крылышко. Она отвела меня и Уайти, который уже очнулся и мог идти сам, к нам домой. Но не успели мы усесться за стол, как дверь веранды распахнулась, и в кухню вбежал мой отец. Он схватил свою теплую куртку и ржавый штык, который мы использовали вместо кочерги. Мама спросила, что происходит.

— Мы идем за ним. Сидите здесь, — ответил он и выскочил за дверь.

Мама расхаживала по кухне. Мы молчали. Потом она обняла нас обоих, прижала к себе и забормотала что-то успокаивающее.

— Уайти, у тебя же уши ледяные, — сказала вдруг она и приложила ладонь к его лицу. — И щеки тоже. Давай-ка я принесу одеяло. — И она ушла в спальню.

Я повернулся к Уайти. Он смотрел куда-то в угол и сидел так скособочившись, что я подумал, как бы он со стула не свалился.

— Уайти, — шепнул я. — Все нормально?

Он перевел взгляд в мою сторону, как будто только что меня заметил, и покачал головой. Мы помолчали, а затем я услышал, как мама тихонько ругается, доставая из кладовки с бельем теплые одеяла, которыми мы обычно укрывались в самые холодные зимы.

Уайти снова взглянул на меня и вдруг сорвался с места, словно вспугнутый олень. За ним еще и дверь не успела захлопнуться, как я бросился следом, и мамин окрик растворился в шуме свистящего в ушах ветра.

— Постой, Уайти! — кричал я, хотя и знал, что он меня не послушает, и, если честно, мне и не хотелось, чтобы он останавливался. Я знал, что эта погоня — мой единственный шанс присоединиться к поисковому отряду.

Уайти промчался мимо домов, через поле, и я почти догнал его, когда он вдруг метнулся к лесу. На опушке, где начиналась прогалина перед прудом, мы услышали крики людей и треск ружейных выстрелов.

Уайти остановился у края затянутого льдом пруда и наклонился вперед, пытаясь отдышаться. Я подбежал к нему, и вместе, в тишине, прерываемой лишь звуками нашего тяжелого дыхания, мы стали смотреть, как развиваются события.

Мужчины стояли широким полукругом на льду в двадцати ярдах от нас. У каждого имелось какое-то импровизированное оружие — топор, мотыга. Отец Бенни Карпера и двое других парней держали дробовики и целились в толстую четвероногую тварь. Сначала мне показалось, что это черный аллигатор, но я знал, что аллигаторы такими крупными не бывают, и у них нет длинных и гибких хвостов с шипом на конце. Вдоль хребта твари шел ряд пластин — с тарелку каждая.

Вдруг поднялся ужасный шум: кто-то стал кричать, тварь зарычала, как не желающий заводиться двигатель, лед застонал, прогибаясь. На существо обрушились удары, но оружие с металлическим лязгом отскакивало от его толстой шкуры. Тварь размахивала хвостом вверх и вниз, пытаясь зацепить кого-нибудь из нападавших, и наконец задела ногу одного из мужчин. Она бросилась было к нему, но на льду ее лапы разъехались. Мистер Карпер разрядил дробовик в бок животному, и оно дернуло головой, скорее реагируя на звук, чем на боль от выстрела. И тут мы увидели его морду.

Она казалась пугающе человеческой, даже несмотря на то, что ее поверхность была черной и кожистой, а из удлиненной пасти торчали острые зубы. Глаза этой твари горели, словно тлеющие угли, и в них светился разум, может быть, даже коварство. Хуже того, она усмехалась — с откровенной злобой. Внезапно она посмотрела на нас и, готов поклясться, облизнула губы. У меня сердце ушло в пятки, и меня затошнило от ужаса.

Мистер Карпер выстрелил твари прямо в морду, но она лишь замотала головой, словно собака, вытряхивающая воду из ушей. Хвост взлетел над головой мистера Карпера, и тот бросился наземь. Наконечник хвоста резко опустился, но вместо того, чтобы раскроить ему череп, вонзился в лед между его ног.

Мы услышали звук, похожий на раскат грома, и по льду зазмеились трещины. Люди бросились к берегу, но не успели пробежать и пару ярдов, как лед с оглушительным треском раскололся, и все они с руганью рухнули в пруд. Тварь выплеснула струю воды, словно кит, и исчезла из виду.

— Ко мне, Уайти! — крикнул я и бросился вперед, едва заметив, что он так и не сдвинулся с места.

Я схватил торчащую из воды ветку и протянул ее к людям, которые кто вплавь, а кто и вброд пытались добраться до берега. Лед треснул подо мной, и я провалился по пояс. От обжигающего холода у меня перехватило дыхание, но мне удалось дотянуться до одного из мужчин, который ухватился за ветку, и наконец я выкарабкался из пруда.

— Чт-то ты т-тут д-делаешь? — заикаясь, спросил меня отец; он весь дрожал, и борода его заледенела. Он повернулся и взглянул на поверхность воды. Не было ни поднимающихся из глубины пузырей, ни какого-либо движения. — Вперед, — сказал он и ухватил меня за шиворот холодной и мокрой рукой.

Мы побрели к домам, и на краю леса нас всех встречали матери и жены.

— Идем с нами, Уайти, — заявил папа тоном, не допускающим возражений.

Уайти взглянул на хижину, в которой жил, и на высокую траву, в которой нашел оторванную ногу отца. Мой папа обнял его за плечи и привлек к себе.

Хотя его тело было холодным, как глыба льда, Уайти не отстранился.

* * *

Всю следующую неделю мы, дети, провели под домашним арестом. Ни школы, ни прогулок, ничего. Папа заявил, что останки мистера Макфарланда отыскать так и не удалось, но родители часто забывают, какими догадливыми и прозорливыми бывают их дети. Мы все видели черные клубы дыма над полем у леса и понимали, что жгли там вовсе не листву.

Как и во всех северных городках, в холодные и суровые зимние месяцы жизнь в Осуиго замирала. Все это время Уайти жил в разных семьях по очереди, но у нас — чаще всего, а потом, морозным февральским утром, к нам явился шериф графства вместе с каким-то жилистым незнакомцем. Этот человек назвался дядей Уайти и сказал, что увезет его в Уосо. Конечно, Уайти не хотел никуда уезжать, но времена были тяжелые, и становились все тяжелее, да и никто особенно не стремился лезть в чужие семейные дела.

Мой папа хмурился, но ничего не говорил. Уайти увозили в кузове полицейской машины, я махал ему вслед, а папа стоял рядом и обнимал меня за плечи. К сожалению, это был не последний раз, когда Уайти пришлось — ехать в полицейском фургоне.

В марте фабрика закрылась, и мы еще до первой оттепели переехали в Маркетт, штат Мичиган. Через несколько лет началась Вторая мировая, отца забрали на фронт, и он погиб в бою. Я так и не успел расспросить его, что же там было у пруда.

Впоследствии я написал письмо Уайти Макфарланду, чтобы узнать, что он помнит о том ноябрьском дне. Через полгода мне ответил его дядя, он коротко сообщил, что Уайти сейчас в исправительном заведении в Ринландере и переписка с ним запрещена. К письму был приложен мой запечатанный конверт.

* * *

Шли годы, жизнь была нелегкой, но мы с мамой справились. Я поступил в колледж, встретил хорошую девушку, у нас родился сын. Теперь у него уже свои дети. Мне повезло, и в моей жизни хорошего было гораздо больше, чем плохого. Все эти годы я старался не думать о том дне, но не думать не получалось. Мне казалось, что поблекшие со временем воспоминания затаились где-то в глубине моего разума и только и ждут возможности выбраться на поверхность.

И наконец эта возможность подвернулась.

Когда мне стукнуло восемьдесят, внучка подарила мне на день рождения энциклопедию фольклора штата Висконсин. Огромная была книга, и каждый вечер я усаживался с ней в свое любимое кресло под лампой и до глубокой ночи читал о снежном человеке, о населенном призраками доме ученых на территории Висконсинского университета и многом другом.

Однажды ночью я, ничего не подозревая, перевернул страницу, и мое сердце екнуло. На меня смотрело то самое чудовище с пруда — я увидел перед собой его злые глаза, зубастый рот и кривую усмешку.

Я сразу же взмок так, что пижама стала липнуть к телу, и горло у меня сдавило. Если бы я не заставил себя успокоиться и дышать ровнее, со мной случился бы сердечный приступ. Пришлось напомнить себе, что мне ничего не угрожает, в доме тихо, жена мирно спит наверху, и все мы в безопасности. Эта тварь не добралась до меня в тот день и уж конечно не доберется сейчас.

Собравшись с духом, я прочитал текст. Это был ходаг, мифическое животное, обитающее в лесах штата Висконсин. Легенда гласила, что чудище это восстало из пепла быка, принадлежавшего дровосеку. Туша быка семь лет горела в адском пламени, дабы очиститься от брани, которую обрушили на нее лесорубы. Изображение этой твари было не совсем точным, довольно-таки мультяшным, но сходство бросалось в глаза. Художнику удалось передать выражение глаз и ухмылку, и этого было достаточно.

Я читал и перечитывал эту страницу бог знает сколько раз, а потом трясущейся рукой отложил книгу в сторону и почему-то заплакал. На меня снова нахлынули воспоминания. Об Уайти, о наших отцах и о том, что не всегда можно поймать крученый мяч, который бросает тебе жизнь. Мы все знали, что тварь тогда не убили — она просто ушла на дно пруда и затаилась в глубине.

Я вытер глаза, погасил свет и поднялся на второй этаж, морщась от каждого скрипа ступенек. Улегся в кровать и обнял жену. Она что-то пробормотала во сне, и я чмокнул ее в седую макушку. Засыпая, я говорил себе, что все мои близкие счастливы и благополучны.

* * *

В ту ночь мне снились северные леса прекрасной золотой осенью. Мы с внуками стояли под шатром из пестрых листьев и бросали камушки в пруд. Я запрещал им подходить близко к воде, но они не слушались.

Уайти Макфарланд тоже был с нами. Ему было всего девять лет, и на нем был купальный костюм. Он носился по берегу, как будто соревнуясь с кем-то в беге, а потом по колено вошел в воду.

Я крикнул ему: «Стой!», но день был таким жарким и солнечным, а вода в пруду темной и холодной. Неожиданно я снова почувствовал себя малышом и запаниковал. Я крикнул снова.

Уайти не ответил. И даже не оглянулся в мою сторону. Просто стоял и смотрел, как поверхность воды идет рябью от ветра.

(перевод М. Ковровой)

Николас Ройл

БРЕЮЩИЙ ПОЛЕТ

С расстояния в тридцать ярдов Рэй сразу заметил двух парней в комбинезонах инженерно-технической службы и Флинна, одетого, по их настоянию, в новую форму. Рэй спрятался за стволом пальмы и стал наблюдать.

Авиатехники, в которых Рэй узнал Хэншоу и Ройала, разбросали по песку семечки, чтобы подманить цыплят. Рэй видел, как Хэншоу объяснял Флинну, что тот должен делать, но Флинн, несмотря на свойственную новичкам исполнительность, выглядел неуверенным. Хэншоу был крупным парнем с рыжими волосами, остриженными на затылке и висках почти под ноль. Ройал, самый низкий из всех, с сальной челкой, сначала стоял, наклонившись, и наблюдал за клюющими цыплятами, а затем выпрямился, вынул что-то из кармана комбинезона и передал Флинну.

Рэй заметил, как сверкнуло лезвие.

Хэншоу жестом изобразил, что должен сделать Флинн.

Рэй собрался было выйти из-за ствола и остановить ритуал, потому что это был именно ритуал. Ему не пришлось проходить через это, когда он прибыл на остров, но только лишь потому, что он был старше Флинна. Хэншоу и Ройал его младше, и этого достаточно, чтоб их отговорить.

Но он так и не вышел.

Флинн, с падающими на лицо золотистыми волосами, переложил нож в левую руку, а правой расстегнул воротник. Ему было жарко в синем кителе и совершенно не хотелось пускать в дело нож. Ссутулившись, он что-то робко возразил. Но Хэншоу в ответ развел руками, словно желая показать, что ничего ужасного в этом нет. Надо — значит, надо. Летчиков из эскадрильи нужно чем-то кормить.

Флинн попытался поймать одного из пугливых цыплят, но с ножом в руке это оказалось не так уж и просто. Хэншоу резко наклонился — на удивление стремительно для такого здоровяка — и схватил цыпленка. Флинн шагнул к нему и перебросил нож в правую руку, явно собираясь сделать свое дело, пока птицу крепко держат, но Хэншоу сказал, что Флинну придется удерживать цыпленка самому. Он передал его парню и торопливо отошел. Ройал тоже попятился.

Флинн зажал цыпленка между ног, схватил левой рукой его за шею и оглянулся, словно в поисках ободрения. Ройал кивнул, Флинн снова перевел взгляд на цыпленка, и двое парней обменялись широченными улыбками.

Рэй знал, что пора выходить, но так и остался за пальмой.

Флинн, надо отдать ему должное, перерезал шею трепыхающегося цыпленка одним движением ножа и отшатнулся, чтобы не выпачкаться кровью. Но тело цыпленка крутанулось в воздухе, и алая струя окатила форму, пропитав ее насквозь. Парень отбросил голову с таким видом, словно это была какая-то гадость, а впрочем, это и была гадость.

Обезглавленная птица продолжала бегать кругами, и из нее все еще выплескивалась кровь. Двое авиатехников, стоящих на безопасном расстоянии, покатывались со смеху. Рэй с сердитым видом направился к ним. Он обнял Флинна за плечи и начал его успокаивать, но молодой авиатехник, совсем еще мальчишка, выглядел страшно испуганным.

— Идем, — сказал ему Рэй. — Они всего лишь пошутили. — Впрочем, он и сам не понимал, зачем ему их оправдывать.

Флинн не сдвинулся с места. Тело цыпленка, наконец, рухнуло на песок. Но Флинн не сводил взгляда с его головы. Она подергивалась. Глаза вращались в глазницах. Они то затягивались полупрозрачной пленкой, то очищались от нее.

— Он все еще видит, — прошептал Флинн.

— Это конвульсивные движения, — ответил ему Рэй.

— Нет, он в сознании, — возразил паренек. — Посмотри.

Голова моргнула еще один раз, а потом ее глаза остекленели, и вот теперь наконец она выглядела мертвой.

Рэй оглянулся и увидел, что Ройал и Хэншоу уходят по пляжу; в колеблющемся от жары воздухе их темные фигуры выглядели более длинными и худыми, а головы казались подвешенными в воздухе мячами для регби.

После трагедии, которая вынудила Рэймонда Кросса навсегда покинуть Англию, он неплохо устроился в Королевских военно-воздушных силах, одна из баз которых размещалась на Занзибаре. «Неплохо» постольку, поскольку его вполне устраивал ограниченный круг обязанностей. Он проверял грузы по ведомости и ковырялся в двигателях тех немногих самолетов, которые приходилось обслуживать ежедневно. А в воздух поднимался всего раз или два в неделю — на патрулирование или чтобы слетать в Момбасу за продовольствием. Если Рэй не был занят, ему разрешали присоединиться к маленькому экипажу, ведь он мог помочь при загрузке и выгрузке.

В свободное время в казарме Рэй слушал джаз на старом граммофоне, который командир базы привез с Большой земли. Милт Джексон и Тилониус Монк играли по кругу, пока не стиралась иголка. Никто не знал, откуда взялись эти записи. Иногда Рэй пытался топить горе в «Кульмбахер Лагер», которое привозили из Германии контрабандой. Ящики с пивом сбрасывали по ночам, и они разбивались на пляже, усеивая его обломками и пугая крабов-привидений. Рэй пил постоянно — иногда с другими парнями, но чаще один — и никому не рассказывал о том, что заставило его пойти в ВВС.

Когда позволяла погода (то есть с июня по март, до начала сезона дождей) и командиром экипажа был майор Уильям Данстан, они делали небольшой круг, прежде чем сесть. После возвращения из Момбасы или с патрулирования Билли Данстан направлял свой «Геркулес»[23] на север, к Уроа, и пролетал нал самым пляжем, к восторгу местных военнослужащих. Рэй очень быстро научился подстраиваться под график Данстана, и в день его дежурства неизменно ждал на ВПП, чтобы лететь с его экипажем. Вопросы дисциплины Данстана мало волновали.

Как только ребята с Уроа различали гул геркулесовского двигателя за постоянным шумом ветра в вершинах пальм, они сбегались к берегу. Данстан опускал самолет так низко, как только возможно, иногда он даже выдвигал шасси, чтобы коснуться пляжа в нескольких сотнях ярдов от цепочки людей, и поднимал в воздух огромные клубы мельчайшего белого песка.

После этого люди на берегу провожали его аплодисментами, а Данстан забирал направо, к океану, поднимался на несколько сотен футов, разворачивался на сто восемьдесят и летел вдоль берега на базу в Бьюйю. И каждый раз Рэй стоял, согнувшись, в кабине пилота за спиной у Данстана. Майор обожал выделываться, ну а Рэй получал удовольствие, наблюдая за Данстаном, когда тот с каждым разом отваживался спускаться все ниже и ниже, но это было не все. Было еще кое-что, что Рэй пока так и не смог сформулировать.

На следующий день после работы Рэй увидел на берегу чей-то одинокий силуэт. Он подошел, покашлял, чтобы его услышали, и встал рядом. Они стояли так вдвоем и смотрели на горизонт. В трех сотнях ярдов над рифом кружила стая морских птиц. Они висели над самой водой, словно подвешенные на веревочках.

— Прости, что я не подошел раньше, — сказал Рэй. — То есть что я не успел их остановить.

Флинн пожал плечами:

— Тогда они подловили бы меня в другое время.

— Возможно. Ты как, ничего?

— Сегодня утром мне целый час пришлось отстирывать свою форму.

Рэй чувствовал, как ветер раздувает его рубашку и сушит выступивший на коже пот.

— Я слышал истории, — продолжил Флинн, — о том, как обезглавливали людей во время восстания Мау-Мау. С помощью мачете. Отрезали голову человеку, а глаза продолжали моргать и смотреть. Вот каково это, а? Все еще что-то видеть?

Несколько мгновений они молча глядели на горизонт.

Потом заговорил Рэй:

— Мне кажется, тебе не стоит оставаться наедине с такими мыслями.

Они смотрели на кружащих морских птиц, похожих с этого расстояния на рой мошкары.

— Ты часто с базы уезжаешь? — спросил Рэй.

— Езжу в Стоун-Таун…

Рэй бросил взгляд на молодого авиатехника. Он был одет в рабочие штаны и белую майку. Глаза Флинна, неотрывно следящие за открывающимся перед ним видом, казались удивительно голубыми. Похоже, он не собирался откровенничать о том, чем его манит Стоун-Таун. Рэй наклонился и поднял ракушку. Перевернул ее, погладил пальцем бороздки.

— Вот и умница, — сказал он, протянув ее Флинну. — И не говори, что я никогда тебе ничего не давал.

Рэй поступил в Королевские военно-воздушные силы, в начале шестидесятых, чтобы выбраться из Британии. Его жена умерла, рожая их единственного ребенка, и если бы Рэй не сбежал, то попросту бы сломался. Хотя поговаривали, что он и так сломался. А кто-то говорил, что только лишь изменился. Впрочем, постнолицые святоши из его родни уверяли, что эта трагедия ничуть его не затронула, потому что он всегда был эгоистом. От таких людей ждешь, что они соберут семейный совет и решат, кому бы из них приютить младенца, пока его отец служит в тропиках. Но почему-то никто из них не рвался взвалить на себя заботу о малыше.

Рэй родился в такой тесной общине, что прямо не продохнуть. Его властная мать, отец-подкаблучник, все его дяди и тети ходили в церковь, как на работу. В суровую северную, ничем не украшенную, церковь, где подушки для молитвы считались излишней роскошью.

Какую бы невесту ни привел Рэй в свой дом в Хайде, родне бы она не понравилась. Они смотрели бы на нее свысока, будь она хоть принцессой, хоть нищенкой. Не то чтобы они были богачами, вовсе нет. Но очень гордились собой.

Впрочем Рэя это мало волновало, когда он пригласил девушку, которая вела лотерею в одном из баров Манчестера, в кафе «Кардома» на площади Святой Анны. Виктория. Вик, как называл ее Рэй, была его королевой. Может, его родственникам она и казалась всего-навсего девицей с лототроном, но Рэй ее боготворил. В один «прекрасный» вечер она вошла в дом семьи Кроссов в новехонькой мини-юбке.

— У нас число одиннадцать! Ножки![24] — опрометчиво воскликнул Рэй.

— Мы с отцом останемся здесь, — заявила его мать с недовольной гримасой, указывая на гостиную; отец послушно закивал. — А вы можете разместиться в южной комнате.

В южную комнату, крохотную пристройку к кухне, солнце и утром почти не заглядывало, а за весь оставшийся день в ней не становилось ни светлее, ни теплее. Не спасала даже близость к кухне. Никто никогда не жил в этой комнате, даже мать Рэя, хотя при ее характере столь суровые условия прекрасно бы ей подошли.

Особого выбора у молодых не было, но и задерживаться здесь они не собирались. Рэй устроился на работу в почтовом отделении Глоссопа, так что они сложили свои немногочисленные пожитки и умчались по трассе А-57. Рэй упорно работал, и его жалованья с лихвой хватало на двоих, так что, когда они узнали о беременности, никаких сомнений не было. Ребенок был хоть и незапланированным, но желанным.

После родов Рэй подержал младенца на руках всего один раз, буквально пару секунд. Виктория потеряла столько крови, что в больнице такого запаса просто не оказалось. Она умирала двенадцать часов, и все это время Рэй сидел рядом с ней. Дважды акушерки спрашивали его, как он собирается назвать ребенка. И каждый раз он отмахивался.

Когда при приеме на службу у Рэя спросили, почему он хочет поступить в ВВС, он ответил, что ему нравятся форма и путешествия, и это еще было слабо сказано. Его направили на остров Занзибар в тридцати милях от побережья Танганьики в Восточной Африке. Место, более непохожее на восточный Манчестер, трудно было найти. Родственники обозвали Рэя жестоким и бессердечным за то, что он устраивает себе каникулы на тропическом острове вместо того, чтобы оплакивать жену и заботиться о ребенке. Их лицемерие только подстегнуло его, и он решил уехать раньше. Чтобы оплакать жену, ему необходимо было убраться от родни как можно дальше.

И расстояние в пять тысяч миль вполне его устраивало.

Рэя вовсе не удивило, когда Билли Данстан пригласил на облет острова двух девиц. Англичанки Джоан и Фрэнки работали медсестрами в больнице в Стоун-Тауне. Данстан и один из членов его экипажа, капитан Кэмпбелл, познакомились с этой парочкой однажды ночью на террасе отеля «Африка-Хаус», где гости острова собирались вечерами, чтобы выпить и полюбоваться закатом.

В назначенный день медсестер доставили на базу в Быойю дополнительным транспортом. Рэй бросил начищать ботинки и обнаружил, что при виде женщин все вокруг оставили свои дела. Хэншоу вышел вперед с самоуверенной ухмылкой, вытирая руки замасленной тряпкой. Все разглядывали девушек, кроме Флинна, на форме которого еще оставались следы унизительного ритуала инициации. Он стоял весь красный и смотрел в сторону.

Тут появился Данстан и сразу же оценил ситуацию.

— Хэншоу, — сказал он, — разве ты не должен сейчас везти припасы в Уроа? Эдак ты, парень, не успеешь до темноты. Возьми с собой Флинна.

Данстан объяснил девушкам, что капитана Кэмпбелла направили на остров Пемба решать какие-то проблемы с дисциплиной. Из-за расписания дежурств на ближайшие две недели медсестры не могли приехать сюда в другой день, а Данстан не хотел их разочаровывать. Рэй смотрел, как он шагает по взлетной полосе к своему «Геркулесу», и его белый шелковый шарф (украшение, которое только Данстан с его неотразимым обаянием и мог носить, и то, возможно, лишь по мнению Рэя) развевался на неутихающем ветру. Следом семенила Джоан. Фрэнки остановилась, чтобы поправить ремешок у босоножки, и оглянулась на собравшихся на площадке мужчин. Рэй, стоявший среди них, был поражен ее сходством с Викторией, которое заметил только сейчас. Когда девушка улыбнулась, ему показалось, что ее улыбка предназначается ему одному. Судя по пинку под ребра, которым одарил его Хэншоу, так оно и было.

— Разве ты приказ не получил? — буркнул Рэй.

— Так точно, капрал, — с иронией ответил Хэншоу.

Рэй посмотрел на Флинна, который тоже следил за его переглядыванием с Фрэнки, и ему показалось, что в голубых глазах парня мелькнула боль.

— Капрал Кросс, — донеслось с полосы. Наденьте летную куртку!

— Вот и тебе приказ дали, — заметил Хэншоу. Счастливый ты, ублюдок.

По пути к Данстану и девушкам Рэй прошел мимо Флинна.

— Когда-нибудь, сынок, и тебе повезет, — тихо сказал он.

Когда они выруливали к началу взлетной полосы, Рэй выглянул из кабины и увидел светлую макушку Флинна в грузовике рядом с Хэншоу.

— Держитесь крепче, дамы! — воскликнул Данстан, пытаясь перекричать шум четырех двигателей, и самолет начал разгоняться на полосе.

Они летели к столице через весь остров. Данстан показал им арабскую крепость и англиканскую церковь. Фрэнки заметила больницу на окраине Стоун-Тауна, где работали они с Джоан. Данстан плавно развернулся над бухтой, они пронеслись над так называемым новым городом и полетели обратно параллельно неровной береговой линии.

— Остров Узи, — крикнул Данстан, указывая направо.

Девушки перегнулись через спинку его кресла, чтобы лучше видеть. Рэй заметил, что они прижимаются бедрами и животами к плечам Данстана. Майор сидел очень прямо, с напряженной спиной, — как нарочно, чтобы увеличить площадь соприкосновения.

— А там что? — спросила Джоан, указывая на крохотный поселок вдали.

— Кизимкази. Ничего интересного. Держитесь! — Он резко повернул влево, и девушки, потеряв равновесие, со смехом навалились на его кресло.

Рэй заметил на лице Данстана довольную улыбку. Фрэнки улыбнулась Рэю. Он машинально улыбнулся в ответ, но почувствовал себя неловко и сразу же отвел взгляд.

Они пересекли южную часть острова, направились в открытое море, снова свернули влево и начали описывать плавную дугу, которая должна была привести самолет к побережью у северной части залива Чвака. Горизонт — расплывчатая линия между двумя массивами чистой голубизны — изгибался, как лук в руках опытного стрелка, а самолет был стрелой. Рэй смотрел на руки майора, лежащие на штурвале: рыжеватые волоски на его предплечьях золотились в косых солнечных лучах.

Вдали показалась база в Уроа: пара обнесенных забором приземистых построек, несколько мотоциклов, джип и единственный грузовичок — наверное, тот самый, на котором Флинн с Хэншоу привезли припасы. Когда самолет облетал вокруг базы, из одного из строений выбежали люди и, размахивая руками, помчались к пляжу. Рэй видел, как Данстан забрал влево и начал снова удаляться от острова.

— Грузовик выехал, — сказал Рэй. — Похоже, тоже к пляжу едут.

— Наверное, решили поиграть, — с ухмылкой ответил Данстан, начиная снижение.

Девушки ухватились за спинку его кресла.

— Как на американских горках! — воскликнула Фрэнки. — Или на мотоцикле Артура.

Данстан оглянулся.

— Это мой бывший, — пояснила Джоан.

— То, что мы сейчас сделаем, — прокричал ей Данстан, — не сделаешь ни на каком мотоцикле, кто бы им ни управлял. Держитесь крепче и не зевайте.

Самолет опускался все ниже и ниже. До пляжа оставалась миля, и высота резко падала.

— Пять сотен футов, — объявил Данстан. — Отсюда уже видно ноги у коров.

— Тут нет коров! — крикнула ему Фрэнки.

— Поэтому я использую вот эту штуку. — Он постучал кончиком пальца по альтиметру.

Рэй смотрел, как стрелка опускается до отметки в четыреста, триста пятьдесят, триста футов.

— Двести пятьдесят! — заорал Данстан. — С двухсот пятидесяти можно разглядеть ноги овец. Впрочем, овец здесь тоже нет. Мы летим на очень малой высоте, а если опустимся еще ниже, — и он продолжил снижаться, — то это уже будет называться бреющий полет.

Рэй знал, что пальмы в этой части острова вырастают до тридцати футов, и ему казалось, что до земли не двести пятьдесят футов, а гораздо меньше. Он видел, как листья раскачиваются на ветру, а потом под ними снова показалась база, и он взглянул вперед. Грузовик стоял посреди пляжа, люди выстроились по обе стороны от него неровной шеренгой и размахивали руками. С такого расстояния (пальм здесь больше не было, и высота была футов пятьдесят, не больше) Рэй с легкостью узнал Хэншоу и Флинна, восторженно подпрыгивающего, как ребенок. Девушки завопили от радости, когда «Геркулес» пронесся над грузовиком в каких-то тридцати футах. Обернувшись, Рэй увидел, как парни закрывают лица от поднятой тучи песка.

— Пятьдесят футов, дамы! — похвастался Данстан, явно наслаждаясь моментом. — Нам разрешают опускаться так низко для свободного сбрасывания.

— А что такое свободное сбрасывание? — поинтересовалась Джоан.

— Это когда мы сбрасываем грузы без парашютов. Коробки с припасами. Оборудование. Что угодно.

Фрэнки внезапно умолкла и обернулась, глядя на цепочку людей внизу.

— Что там? — спросила у нее Джоан.

— Тот блондинистый паренек, мне кажется, я его где-то видела.

— Он был у нас в больнице. Я видела его в приемной.

— Наверное, ты с ним работала, потому что ко мне он не подходил. Уж я бы такого красавчика не забыла.

Фрэнки, вспомнив, зажала рот ладонью.

— Господи, точно! — воскликнула она. — Такой милый мальчик. Он так смущался. Мне было ужасно его жаль.

Данстан уже пошел на второй круг. Теперь с левой стороны была видна только синяя гладь океана, небо исчезло. Рэй ждал, что еще скажет Фрэнки о Флинне. Но она заметила его взгляд и умолкла.

Она была похожа на Викторию, но теперь, глядя на нее, Рэй понял, что Виктория ушла, и его чувства к ней ушли тоже. Это вовсе не значит, что их не было. Но их уже нельзя было вернуть. Что-то в Рэе начало меняться, хоть он и не понимал природы этих изменений. Он продолжал скорбеть по Виктории — это несомненно, но жизнь на острове в компании Данстана и остальных изменила его. Он уже не мог сказать наверняка, что он чувствует, но точно знал, каких чувств у него больше нет.

— А можешь опуститься еще ниже? — спросила Джоан, нависая над спинкой кресла и глядя на приближающуюся цепочку людей.

— Что делает этот пацан? — проворчал Рэй, заметив, как Флинн вскарабкался на крышу кабины грузовика.

— Иногда мы пролетаем на высоте пятнадцати футов, — продолжал разглагольствовать Данстан.

На его руках выступили капли пота — так крепко он сжимал штурвал, пытаясь удержать самолет. Единственная ошибка стала бы для них роковой. Если бы правое крыло задело ствол пальмы или отраженный от земли турбулентный след повлиял на руль направления, самолет сразу потерял бы управление, и это повлекло бы за собой целую цепь стремительных и неотвратимых событий. Рэй знал об этом, и знал, что Данстан тоже знает.

И девушки тоже начали понимать, судя по их широко распахнутым глазам и побелевшим пальцам.

До выстроившейся на пляже шеренги оставалось не более сотни ярдов, и самолет летел на скорости в сто сорок узлов.

— Осторожнее, сэр, — пробормотал Рэй. — Посмотрите на Флинна.

Парень стоял на крыше кабины грузовика, вытянув руки вверх, на лице застыло восторженное выражение, волосы трепал ветер.

Когда самолет пролетел над ним, они почувствовали удар. Возможно, девушкам это показалось чем-то пустяковым, но Рэй знал, что при полете на такой высоте пустяков не бывает. Он обернулся, посмотрел в боковой иллюминатор и увидел, как фигура в синей форме падает с крыши грузовика, а что-то, похожее на футбольный мяч, катится по пляжу к воде.

— Господи! — воскликнул Рэй.

Одна из девушек завизжала.

Золотистый песок, бирюзовое море. Вращение, вращение. Полоса пальм, крайние здания военной базы. Хэншоу, его глаза распахнуты, рот приоткрыт. Еще один авиатехник сгибается пополам. Вращение, вращение. Золотистый песок, затемнение, чернота, море, шапка белой пены, огромное синее небо. Черный крест «Геркулеса» резко набирает высоту, разворачивается, летит в сторону моря. Золотистый песок. Тело, неживое, что-то в нем не так, лежит на песке возле грузовика. Растекающаяся лужа крови. Золотистый песок, ряд деревьев, огромное пустое небо, самолет вдалеке, ряд людей, кто-то бежит, на песке лежит тело. Золотистый песок. Крабы-привидения. Ракушка. Много ракушек. Огромное синее небо, ряд деревьев. Грузовик. Золотистый песок. Пальмы раскачиваются на ветру. Хэншоу. Снова золотистый песок, он темнее, мокрее. Белая пена окрашена розовым. Небесная синева. Тело у грузовика. Ряд людей, ряд деревьев. Золотистый песок.

(перевод М. Ковровой)

Маргарет Рональд

ДЖЕНТЛЬМЕНАМ ВСЛЕД

В этот раз Лору разбудил не шум и не тусклые огоньки, мерцающие в просвете между занавесками. В полудреме она решила, что причиной был запах, что-то вроде «плохого воздуха», возвещающего о появлении Джентльменов, о котором рассказывала ее мать. Но потом она проснулась окончательно, и единственной мыслью, которая обрушилась на нее, была: «Еще рано».

Лора сползла с кровати, стараясь не побеспокоить Дженни, которая, после того как ее уложили, ворочалась еще почти час. Тоби в своей колыбельке спал как сурок. Свет ночника окутывал их золотистым сиянием, но в нем уже начал появляться холодный и враждебный голубоватый оттенок. Лора бросила взгляд на Дженни, что-то пробормотавшую во сне, и отвернулась от своих спящих детей.

Хорошо хоть, здесь нет их отца.

Сделка была заключена давным-давно, наверное, в те времена, когда Лощина только появилась. А условия сделки нужно выполнять — это Лора поняла еще в далеком детстве, даже до того как узнала о Джентльменах.

Ее спальня в родительском доме окнами выходила на улицу, и Лора помнила, как однажды в пять лет она лежала, разглядывая отблески огней на дальней от окна стене. В другую ночь, проснувшись, она увидела, что стена залита мерцающим ледяным светом. Свечение не угасало, как будто машина, чьи фары осветили стену, не двигалась с места, и Лора села в кровати и повернулась к окну.

Свет падал с улицы, с узкой лужайки, которую ее отец называл газоном. Лора вылезла из-под одеяла, соскочила с кровати и протянула руку к занавеске:

— Не смотри!

Обернувшись, Лора увидела на пороге свою мать:

— Мамочка?

Мама в два прыжка пересекла комнату, подхватила Лору на руки и прижала ее лицо к своему плечу:

— Не смотри, детка, не смотри.

Лора послушно опустила голову на мамино плечо, слушая, как за окном с оглушительным шипением проносится что-то огромное и сотня чего-то поменьше. Глаза мамы были крепко-накрепко закрыты, и она укачивала Лору, как маленькую, хотя у Лоры уже были два младших брата и ее не укачивали с тех пор, как родился первый из них. Рукав маминого банного халата был усеян мелкими капельками воды.

Утром Лора попыталась об этом заговорить.

— Мне прошлой ночью сон приснился, — сказала она за завтраком.

— Всем нам что-то снилось, — ответила мама, заливая молоком овсяные колечки. — Потому что нечего было есть пиццу на ужин. Наверняка ты спал хуже всех, правда, Кайл?

Лорин шестилетний братишка, который и в самом деле накануне объелся больше остальных, покачал головой и закашлялся.

Свет в гостиной становился ярче. Скоро он разгорится так, что при нем можно будет читать. Лора заперла за собой дверь спальни, еще раз проверила защелку и стала пробираться через лабиринт игрушек, сваленных на ковре. Над краем дивана уже поднимались голубоватые тени, и, увидев их, Лора перевела дыхание. «Интересно, что они дадут, — думала она, борясь с нарастающей паникой, — и кому?»

Они приносят подарки. Об этом нужно помнить. Они приносят и подарки тоже.

Только во втором классе, сразу после похорон Кайла, Лора выяснила, как называются эти существа. Ответ нашелся в книге детских стихов, таких сладких, как будто их пропитали кукурузным сиропом. Но это стихотворение, «Песня контрабандиста», отличалось от остальных. Когда Лора читала его, ей казалось, что в комнате становится темнее, и темнота сгущалась каждый раз, когда она вспоминала о нем. Лаже выяснив, что автор стихотворения никогда не бывал в Речной Лощине, Лора продолжала мысленно называть их Джентльменами.

Два десятка пони

Сквозь туман и мрак…[25]

Выждав удобный момент, когда папа увел оставшегося в живых братика на улицу играть в бейсбол, Лора обратилась к маме с вопросом.

— Мамочка, — поинтересовалась она, когда они вместе мыли посуду, — а почему Кайл заболел?

Мама застыла, опустив руки в мыльную воду.

— Видишь ли, — сказала она после недолгой паузы, тщательно подбирая слова, как это обычно делают взрослые, когда не знают, что ответить. — Люди здесь, в Лощине, иногда заболевают. Тут что-то не то в воздухе.

— А…

— Не беспокойся, лапочка. Я не позволю… — Она умолкла, плотно сжав губы, и продолжила совершенно другим тоном: — Знаешь, что сказали о наших местах первооткрыватели? Хорошая земля, но плохой воздух. Может, насчет воздуха они и не ошиблись, но зато у нас лучшие фермы в округе. И так продолжается по сей день. Лощина — очень хорошее место, Лора. Я хочу, чтобы ты это помнила.

Этим же вечером, когда мужская половина семейства уселась смотреть футбол, мама взяла Лору за руку, отвела наверх и там, порывшись в кладовке, достала старую картонную коробку.

— Я думаю, тебе захочется это примерить, — сказала она и вынула изящную диадему, сплетенную из тонкой, как волосок, проволоки и украшенную камнями, сияющими, как ледяные кристаллы. Она надела ее на Лору и протянула ей зеркало. — Ну, правда же, ты похожа в ней на принцессу?

У Лоры перехватило дыхание.

— Правда, мамочка, правда!

— Так я и думала, — улыбнулась мама.

Теперь Лора вспоминала об этой диадеме с дрожью. Она лежала где-то здесь, в коробках, которые Лора собрала после маминой смерти и больше никогда не открывала. Иногда Лора видела во сне, как надевает диадему, и каждый раз просыпалась с горечью во рту.

Она протянула руку и взяла с телевизора маленький синий блокнот. На его страницах были описаны звуки, которые издавали Джентльмены: шум сосен на ветру, шум многополосного шоссе, доносящийся издалека, шум проливного дождя, но каждое из этих сравнений не было идеально точным. Лора вела эти записи с тех пор, как научилась писать, сначала просто перечисляла признаки появления Джентльменов, а потом, когда подросла и стала что-то понимать, начала добавлять примечания.

И чем дольше она следила за бесформенными очертаниями за занавеской, тем сильнее чувствовала, что вся ее жизнь сводится лишь к наблюдению. Смерть второго из братьев, окончание школы, пикеты у мебельной фабрики — на все это она смотрела со стороны. Даже сейчас она как будто наблюдала откуда-то издалека за тем, как сидит, скорчившись, на диване, и на ее левой руке высыхает липкое пятно молочной смеси.

Иногда они что-то приносят, снова напомнила себе Лора. Диадему, песню, шепот на ухо. И их следы усыпаны цветами, даже в конце октября.

И люди здесь жили так дружно. Все время кто-нибудь выставлял угощение, все время проводились службы «за упокой души всех тех, кто нас покинул» в маленькой церкви, которая была в Речной Лощине единственной достопримечательностью, и церковные скамьи всегда были полны.

Но об этом попросту не говорили. Пожимали плечами, винили во всем плохой воздух, пытались скрасить последние месяцы своих детей, после того как всю жизнь обращались с ними как с чужими, а потом опускали их в жирную, плодородную землю Лощины.

Свет становился все сильнее, мерцал опаловым блеском, и с ним пришел слабый растительный аромат. Но у запаха зелени был неприятный оттенок — как будто скошенная трава вымокла под дождем и начала преть на солнце. Что-то было не так с этой зеленью. Лора крепче прижала к груди записную книжку, словно пытаясь спрятаться за ней вместе с детьми. На форзаце синими чернилами была записана «Песня контрабандиста», Лора сделала это сразу после замужества.

Ни о чем не спросишь — не солгут в ответ.

Глазки в стену, крошка, а не Джентльменам вслед!

Когда Лора училась в выпускном классе, она познакомилась с Ричем. Рич был из северной части графства, умел играть на гитаре, и, когда он улыбался, у Лоры замирало сердце. Впервые за много лет она снова почувствовала себя частью этого мира.

Сначала она волновалась из-за того, что скажут родители. Многим из ее подруг пришлось уехать из Лощины, потому что родители их выгоняли — по самым разным причинам. За то, что встречалась с парнями, за то, что встречалась всего с одним парнем, за то, что забеременела, за то, что прервала беременность. Но ее родителям Рич понравился, и они даже помогли им найти жилье.

Свадьба состоялась в самый жаркий день года. Но небо было голубым, пиво холодным, а Рич смотрел на Лору так, словно она была его солнышком. Во время танца Лора умудрилась порвать себе подол платья и отправилась искать маму. Она нашла ее в ванной, и мама там разговаривала со своей старой подругой.

— Рич сказал, что они купили трейлер здесь, в Лощине, — произнесла женщина, которая когда-то очень давно помогала маме нянчить Лору.

— Здесь хорошее место, — ответила мама.

Лора прижалась к двери.

— Это неправильно, Мисси. Нельзя приводить в Лощину новых людей, а тем более такого шалопая, как Рич. Почему ты не прогнала ее?

Лора затаила дыхание.

— Она — все, что у меня есть, — после недолгой паузы ответила мама. — Я не могу ее прогнать.

— Ой, Мисси, разве можно поступать так с хорошей девочкой? Ты же знаешь, что творится в Лощине и почему нам приходится прогонять наших дочерей. Уж я-то знаю. Или тебя выгонят, или заберут.

— Или ты проживешь в Лощине долгую и счастливую жизнь, как вышло у нас с Бобби, — фыркнула мама. — Может, именно этого я и хочу для своей дочки. Такая мысль тебе в голову не приходила? К тому же если и дальше отсылать отсюда девчонок, то тут и семей не останется, а тем, кто остался, станет еще тяжелее. Ты считаешь, что делаешь лучше всей Лощине, но на самом деле думаешь только о себе.

— Не об этом речь. Причина-то другая. Есть вещи, о которых девушка должна знать, если она собирается рожать здесь детей. Ты думаешь, она сможет это вынести? Я не могу, а я в два раза ее старше. Дело того не стоит.

— Она все, что у меня есть.

Лорина няня вздохнула:

— Ну что ж. Храни Господь вас обеих.

Лора подождала немного, а потом хлопнула дверью, как будто только что ее открыла.

— Мама! — крикнула она. — Мне нужно помочь зашить платье.

— Сейчас подойду, — ответила мать.

«Дело того не стоит». Лора произнесла это вслух, но слова казались ей пустыми. Об этом так легко забыть, когда на тебя сваливаются материальные и нематериальные дары. Ни у одной женщины в Лощине никогда не было выкидыша. Ни одно растение не засохло на корню, ни один дом не сгорел в пожаре, никому никогда не пришлось голодать. Стоит только взглянуть на внешний мир, где никто не уверен в своем будущем, и мысль о том, что жизнь Кайла — не такая уж и неподъемная цена, может показаться простительной.

По крайней мере, Лора надеялась, что это можно простить.

Что сказал ей человек из профсоюза, когда она уходила в отпуск перед рождением Тоби?

— Условия контрактов нужно пересматривать, — заявил он, и это относилось не только к ее контракту.

Впрочем, в то время Лоре было не до того, она была на девятом месяце, и, по словам ее подруги Чарлин, мозги у нее тоже были «беременные». В то время все казалось ей очень простым — дал слово, держи, — но это было до возвращения Рича.

Бывают же неудачные сделки. И даже если они неудачные, ты ничего не можешь сделать, кроме как платить по счетам и надеяться на лучшее.

Единственный случай, когда хоть кто-то мог сказать об этом вслух, произошел после смерти матери (никаких Джентльменов, всего лишь три пачки «Мальборо» ежедневно на протяжении двадцати лет). Тогда на городском собрании выступил юрист в мятом синем костюме, и ему удалось созвать почти всех жителей Лощины, пообещав им бесплатное барбекю. Он показывал схемы и диаграммы и возбужденно говорил о статистике заболеваемости и о фабрике чуть дальше по шоссе. И наконец, после получасового молчания горожан, он предложил им подать коллективный иск.

Священник, выступивший от лица общины, кивнул, улыбнулся и проводил юриста до двери.

— Судебный иск нам не поможет, — сказал он, — даже если мы знаем, кого винить.

Сразу после того как он закрыл дверь, кто-нибудь мог бы заговорить, нарушить это давящее молчание и назвать виновных вслух. Но юрист уехал, а никто не издал ни звука, и священник лишь пожал плечами и вздохнул.

Рич ушел на войну. Рич вернулся. Лора написала ему о рождении Тоби, и ее сердце снова запело, когда она увидела его улыбку. Но Рич смотрел в окна затравленным взглядом, и преследовали его не только призраки войны. Он больше не мог водить машину, потому что через каждые несколько миль ему приходилось останавливаться и отдыхать, опустив голову на руль. Так что отныне он был привязан к Лощине, и Лощина поглотила его.

В апреле после весеннего посещения Джентльменов (которое, как позже объявил Эшли Ирвин, состоялось через шесть с половиной месяцев после предыдущего) они с Ричем поссорились. Вряд ли это можно было назвать настоящим скандалом: Лора уронила стакан, а Рич вбежал в кухню так быстро, что чуть не сбил Тоби с ног. Он наорал на нее, она наорала в ответ, оба испугались и разозлились друг на друга за этот испуг, и Лора даже не поняла, что получила пощечину, пока ее щеку вдруг не обожгло огнем. Она прижала ладонь к лицу, все еще не веря в случившееся. Рич уставился на нее, как будто у нее выросли рога, а потом повернулся и выбежал прочь из дома, не обращая внимания на вопли Тоби.

Лора не пошла его искать, хотя он не вернулся ни к ужину, ни к рассвету. В тот вечер она уложила детей позже обычного и утром, услышав стук двери, не стала вставать.

Когда она наконец вышла из спальни, Рич сидел за кухонным столом и разглядывал свои ладони. Лора уселась напротив, и через некоторое время он заговорил.

— Меня предупреждали, что вернуться сюда будет трудно, — сказал он и на этот раз не отдернулся, когда Лора взяла его за руки. — И мне казалось, что все хорошо, но потом… Здесь что-то есть, и я как будто вижу то, что мне нельзя видеть, и становится все хуже и хуже. Как будто кто-то тычет пальцем в мою голову. — Он посмотрел в окно, словно боялся, что за ним следят.

Лора промолчала, но подумала о том, каким умным ей казался Рич, когда они учились в школе, как быстро он замечал то, на что она не обращала внимания, и что ей сразу следовало знать — он не изменится.

— Давай уедем, — предложил Рич и поцеловал ее пальцы. — Я пока сам не знаю куда, но первое время мы можем пожить у моих предков.

Лора высвободила руки, встала и подошла к окну.

— Здесь мой дом, — ответила она.

Глаза Рича расширились, и в них мелькнула боль.

— Я знаю, детка, но это нехорошее место. Нам нужно бежать отсюда.

«Уж я-то знаю. Или тебя выгонят, или заберут».

— То есть, — сказала Лора, — или я уезжаю с тобой, или ты уезжаешь один.

— Что? Нет, я не то хотел…

— Я знаю. — Она повернулась к нему с улыбкой, смаргивая слезы. — Я прогоняю тебя, Рич. Я изгоняю тебя из своей жизни. И из Лощины.

Развод дался им нелегко — но чего еще было ждать, когда они оба любили друг друга. Рич звонил ей и оставлял сообщения, злился, плакал и умолял, и Лора прослушивала их все, обхватив себя руками с такой силой, что к концу сообщения на коже выступали синяки. Тоби стал больше капризничать, а Дженни повадилась по ночам забираться в ее постель.

Но Рич стал свободен. Рич вырвался, и она никогда, никогда не отдаст его им. Даже если ночами она будет просыпаться и плакать над пустой половиной кровати. Даже если ей снова придется наблюдать за жизнью со стороны.

Огни перестали мерцать, и шепот утих. И теперь, отрицать уже было нельзя, ей предстояло увидеть, как Джентльмены приближаются к ее дому. «Я пыталась, пыталась, — подумала Лора. — Я могла бы отослать детей, могла бы…»

Но что бы изменилось? Женщины старшего поколения, такие, как Лорина няня, отсылали своих детей из города. А потом умирали в одиночестве и забвении, потому что так отчаянно стремились разорвать связь между Лощиной и теми, кого любили, что заодно разрывали и нить своей жизни. Но и этого было мало.

Лора в набитой битком машине, с детьми на заднем сиденье, смогла доехать только до городской черты, а потом силы ее оставили, и она обнаружила, что не может сдвинуться с места. Она даже подумывала о том, чтобы огородить дом солью и железом, как сделала одна женщина в 2009 году, но через пару месяцев в доме взорвался газ, и вся семья погибла. Джентльмены забрали свое. Ты вверяешь им свою жизнь, а в ответ позволяешь ее забрать.

Эта сделка была заключена давным-давно, в те времена, когда Лощина только появилась. А условия сделки приходится выполнять.

Зазвучала слабая мелодия, пробежала дрожью по оконным стеклам и передалась кончикам пальцев. Первым побуждением Лоры было ее описать, и она задумалась о звуках флейты, криках совы и плачущей горлицы, прежде чем услышала в ней зов.

«Все правильно, — сказал ей голос. — Дети умирают, и если одному из них придется умереть, кто сможет сделать выбор, как не мать?» Лора выпрямилась на диване, зная, что выглядит сейчас в точности как ее мама, а потом поднялась на ноги.

Она бесшумно вошла в спальню и посмотрела на детей. «Тоби, — думала она, — он слишком маленький, чтоб понимать, что такое болезнь. Нет, Дженни, потому что она хоть сколько-то, но прожила. Нет…»

Ей послышался какой-то неясный шум, фальшивая нота в музыке Джентльменов.

«Решай. У тебя есть время. Решай».

Но шум не исчезал, прорывался пульсацией, как… телефонный звонок, и Лора обернулась как раз вовремя, чтобы заметить яркий красный огонек автоответчика.

— Эй. Привет. Это я, — раздался голос Рича сквозь потрескивание пленки. — Послушай, я понимаю, что ты спала… Надеюсь, я детей не разбудил, прости! Но мне очень нужно с тобой поговорить.

Он продолжил, но Лора не слушала. Его голос был взволнованным и хриплым, совсем непохожим на обычный тон Рича, но этого хватило, чтобы заглушить зов Джентльменов.

Лора снова посмотрела на детей. Она могла войти в комнату, вернее, она уже вошла, чтобы выбрать одного из детей и вынести его наружу. А позже, когда ее ребенок умрет, можно будет сказать себе, что она не делала этого, а просто смотрела со стороны.

Она подумала о диадеме и о Кайле.

Дженни шевельнулась, хлопнула ладонью по пустой половине кровати, где раньше лежала Лора, и подскочила:

— Мамочка?

— Лежи, детка, — сказала ей Лора. Она обхватила себя руками, не смея обнять свою дочку в последний раз, чтобы не утратить решимости. — Оставайся здесь и спрячься под одеялом. Я сейчас вернусь… — Поймав себя на лжи, Лора покачала головой. — Спи крепко, милая. Я люблю тебя…

Она отвернулась, не ответив на испуганный возглас Дженни, и закрыла за собой дверь. Последние секунды сообщения не записались, потому что закончилась пленка, и Лора, проходя мимо телефона, погладила его пальцем:

— Тебя я тоже люблю.

Наконец, она зажмурила глаза, распахнула входную дверь и вышла на свет. Мелодия зазвучала снова, она была ближе, окутывала ее, и Лора со вздохом открыла глаза. Две дюжины пар глаз смотрели на нее не мигая.

Конечно, приехали они не на лошадях, и в глубине души Лора гордилась тем, что сумела это предугадать. Их верховыми животными были совы, и огромные белые птичьи головы глядели на Лору без малейшего любопытства. Все остальное в Джентльменах казалось слишком уж невероятным, и только совы, при всей своей необычности и огромных размерах, были хоть какой-то связью с привычной реальностью.

Они были сотканы из света и сияли, о, как же они сияли! В первое мгновение Лора приняла их за ангелов, но, вспомнив маленький синий блокнот, поняла, что ошиблась. Один из всадников — бело-голубое существо, похожее на человека только очертаниями, — склонился к ней и указал рукой на дом.

— Нет, — ответила Лора. — Рича вы не получите. И их тоже. Только меня.

Всадник взмахнул рукой на уровне груди: отказ. Другие поддержали его с таким жаром, что гигантские совы занервничали, и некоторые из них начали переступать с ноги на ногу.

Лора покачала головой:

— Меня не волнует, чего вы хотите. Выбирать не вам. А я сделала выбор. Я выбираю себя. — Она сделала шаг вперед, и, к ее удовольствию, главный из всадников отшатнулся.

«Ты считаешь, что делаешь лучше всей Лощине, но на самом деле думаешь только о себе». Это были слова ее матери, но Лора видела, как качнулась голова одного из Джентльменов, как будто это он передал ей эту мысль.

Лора снова покачала головой:

— Нет. Я делаю это ради Лощины. Ради смерти Лощины. Чтобы положить конец церковным службам, поминкам, всем этим смертям.

И тут Лора почувствовала знакомое покалывание в затылке. Она знала, что если сейчас обернется, то увидит в окне Дженни с прижатым к стеклу носом и открытым ртом, уже собирающуюся заплакать.

Лора не стала оборачиваться, даже чтобы попрощаться. Смотри, милая, смотри.

— Сделке конец, — заявила она. — Мы не будем пересматривать условия контракта.

Глава всадников сделал знак остальным, и совы начали приближаться, злобно щелкая клювами. Лора не сдвинулась с места. Расторгать договор всегда тяжело, все время приходится что-то терять. Но ведь это того стоит, если сделка была неудачной.

Совы впились ей в руки, ноги, волосы, и их клювы были остры. И первый же удар не только пробил ее кожу, ее сердце, но и нанес рану самой Лощине, такую рану, которую не залечить, и выплеснувшаяся кровь превратила плодородную почву в безжизненное болото.

Смотри, смотри!

(перевод М. Ковровой)

Юэн Харви

ГАРРИ И ОБЕЗЬЯНА

Городская легенда: современная байка неизвестного автора, слабо опирающаяся на действительность или не опирающаяся вовсе, передающаяся из уст в уста в различных вариантах и часто содержащая в себе элементы юмора, морализаторства или предупреждения об опасности. Правда ли, что в нью-йоркской канализации живут аллигаторы, или это всего лишь городская легенда?

Также ее называют городским мифом.

Из толкового словаря «Random House Unabridged Dictionary»

© Random House, Inc. 2006.

Эта история случилась на самом деле.

У меня трое детей, и все мальчики. Третьего зовут Гарри. Он младше среднего на три года (когда все это началось, ему было три с половиной), он больше всех похож на меня, и он злостный и бессовестный манипулятор — как все младшие дети. Он много смеется, много плачет, постоянно что-то разбивает и все время ссорится с братьями. Он ходит в детский сад, как все дети, играет там в футбол (вернее, носится за мячом, размахивая руками и заливаясь хохотом), обожает выкручивать руки и головы дешевым пластиковым фигуркам супергероев и начинает капризничать, когда устает.

Вот к чему я все это рассказываю: Гарри — совершенно нормальный ребенок. Он развивается соответственно возрасту и ничем не выделяется среди прочих детей.

И поэтому то, что с ним произошло, кажется еще более удивительным.

А что, если такое могло случиться не только с ним?

А что, если с каждым ребенком?

* * *

Вы же слышали о крокодилах в канализации, правда ведь? Ребенку покупают в подарок рептилию, рептилия, как и следовало ожидать, растет, надоедает своему хозяину, и тот спускает ее в унитаз. Но… крокодильчик не погибает. Он остается там, внизу, охотится на крыс и плавает в кромешной тьме. Растет потихонечку. И рано или поздно крыс ему становится недостаточно. В один прекрасный день, когда он лежит среди мрака и вони, подняв лишь злые маленькие глазки над поверхностью воды, вдали вспыхивает свет: это в коллектор спускается рабочий с фонарем. А дальше — полоса ряби стремительно движется по воде в сторону света и человека в ярко-желтых резиновых сапогах. Все ближе и ближе…

Мерзкая картина. И знакомая любому представителю западной цивилизации. Может, в этой истории нет ни капли правды, но она захватывает воображение.

А вот в Таиланде, где я живу, такого мифа нет. Он не захватывает. Расскажи о нем кому-нибудь, и на тебя уставятся в недоумении. В здешней канализации крокодилы не водятся. По крайней мере, баек таких нет, но к этому мы еще вернемся.

Но и в Таиланде есть свои городские легенды, только не те, что на Западе. И, как во всех городских легендах, в них всегда есть что-то отвратительное, что-то пугающее, что застревает в мозгах и вынуждает вас пересказывать эту историю другим людям.

Самая неприятная история, которую мне довелось услышать, это история про рот-джап-дек.

Это такой фургон. Черный фургон с тонированными стеклами, чтобы нельзя было заглянуть внутрь. Он кружит по большим улицам, и по маленьким, и по проселочным дорогам и ищет детей. И вот что случается дальше: фургон выслеживает ребенка, и если этот ребенок один, то фургон очень тихо (потому что у него особенный, очень тихий двигатель) подъезжает к ребенку, двери тихонечко открываются, оттуда высовываются очень длинные и очень тонкие руки, хватают ребенка и затаскивают его (кричащего, вырывающегося) в темноту. Потом двери закрываются, фургон срывается с места, и никто никогда уже этого ребенка не увидит.

Правда, кошмар?

Вариантов у этой истории много. Некоторые версии кажутся правдоподобными, и это страшнее всего. Одна из них утверждает, что фургон принадлежит торговцам внутренними органами из Китая, и впоследствии сердца, легкие, почки всех этих детишек оказываются на черном рынке. В более фантастической версии тайских детей похищают камбоджийские красные кхмеры, чтобы растить из них партизан. Я даже слышал однажды, что в фургоне разъезжают хозяева фабрики по производству фрикаделек, которые обнаружили, что с добавлением человечины их продукция становится гораздо вкуснее.

Но при всем разнообразии версий суть истории сводится к одному: в черном фургоне ездят люди, которые похищают детей.

И фургон этот называется «рот-джап-дек».

Запомните. Это важно, и если вам очень не повезет, у вас появится шанс убедиться. Черный фургон: рот-джап-дек.

* * *

Самое знаменитое «обезьянье царство» в Таиланде — это Лопбури. Здесь, как и в Дели, обезьяны прыгают на машины, выпрашивают или воруют еду, хватают за волосы зазевавшихся туристов, кишмя кишат в руинах кхмерского периода в центре города и причиняют людям кучу неприятностей.

Впрочем, в Таиланде есть множество других районов, изобилующих обезьянами, и некоторые из них расположены на удивление близко к Бангкоку. Одно из таких мест — Дон Хои Лод в провинции Самут Сонгкрам, и оттуда до моего дома часа два езды. Дон Хои Лод расположен на побережье, но если вы представляете себе пальмы и белый песок, то глубоко ошибаетесь. К югу от Бангкока на тайском побережье сплошные болота и мангровые леса. «Пляж» в Дон Хои Лод — это грязь. Много-много грязи и еще больше мангровых зарослей. Так зачем же туда ездить?

Все дело в том, что в мангровых лесах невероятно много крабов. А еще, как оказалось, всяких других вкусных морских тварей. Так что Дон Хои Лод известен своими дешевыми морепродуктами: крабами, устрицами, тигровыми креветками и рыбой.

А еще обезьянами. То ли обезьяны поселились там раньше, а хозяева ресторанов вторглись на их территорию, то ли обезьян привлекли в Дон Хои Лод объедки, остающиеся от туристов, этого я наверняка не знаю. Но, так или иначе, обезьяны этот город просто заполонили.

И вот еду я как-то по узкой дороге от шоссе Тонбури-Пактхо. Был как раз праздник — Весак, если я точно помню, так что машин было много — не то чтобы совсем уж пробка, но продвигались мы довольно медленно. Мальчишки проголодались и стали капризничать, от кондиционера у меня разболелась голова, а от ярких солнечных лучей не защищали даже тонированные стекла.

И тут Роберт (мой средний сын) чем-то обидел Гарри. Уже не помню чем именно, может, просто конфету не дал. Гарри заныл и стал дергать меня за рубашку. Моя жена Фон на него прикрикнула (голова у нее болела даже сильнее, чем у меня). Гарри ударился в рев, а двое старших сыновей принялись громко выяснять отношения.

Короче говоря, мы оказались именно в той, знакомой каждому родителю ситуации, когда ты уже готов сорваться и наделать глупостей, забыв про все, о чем пишут в книгах о воспитании детей.

И тут, в этот самый момент, на капот машины прыгнула обезьяна. Она ткнулась лапами в ветровое стекло, почесала себе пузо и с любопытством уставилась на меня.

И я удачно этим воспользовался:

— Гарри, гляди! Обезьяна!

Гарри разинул рот так, что даже челюсть щелкнула. Он выпучил глаза от удивления, а потом ринулся вперед, тыча пальцем в окно:

— Бизяна! Бизяна! Папа, бизяна!

Обезьяна зевнула, показав желтые и на удивление длинные зубы, поскребла себе зад, а потом проскакала по ветровому стеклу на крышу, оставив за собой отпечатки маленьких грязных лапок.

Гарри проводил ее взглядом и пристально уставился вверх, как будто мог видеть через металл. Через несколько секунд он посмотрел на меня, указал пальцем на крышу и серьезным тоном заявил:

— Бизяна. — А потом, на случай, если мать не поняла, повторил для нее по-тайски: — Линг.

Весь остаток дня отвлечь Гарри было легче легкого. Стоило ему закапризничать, как я тыкал пальцем в любую сторону и говорил:

— Гарри, гляди! Обезьяна! Ты видишь обезьяну?

Гарри вскакивал, дрожа от восторга, и поворачивался туда, куда я указал. Если там действительно обнаруживалась обезьяна, он долго смотрел на нее и вопил:

— Бизяна! Бизяна! Бизяна! Папа, бизяна!

А если обезьяны не было (как оно обычно и случалось), он спрашивал у меня, куда она убежала. И я отвечал, что нужно быть очень быстрым, потому что обезьянки пугливые и не любят показываться людям на глаза.

Но, как выяснилось позже, последнее утверждение относилось ко мне, а не к Гарри.

* * *

Эта история, честно, случилась на самом деле. Ниже я цитирую заметку из газеты «Бангкок пост», субботний номер от 10 ноября 2007 года.

Подробнее о проблеме: пропавшие без вести дети

К 2006 году, по данным организованного два года назад Национального комитета по проблеме исчезновения людей, в Таиланде было зарегистрировано 46 000 сообщений о пропавших без вести детях. Но каким бы ошеломляющим ни казалось это число, еще большую тревогу вызывает тот факт, что количество пропавших детей за год возросло на 6 % в сравнении с данными 2005 года.

Сорок шесть тысяч детей. Вы только задумайтесь на минуту.

* * *

Обезьяны меня пугают. Ну, правда ведь, они ужасны. Во-первых, у них очень крупные зубы в сравнении с размером головы. Представьте себе человека, у которого клыки такой же длины, как расстояние от носа до подбородка — примерно в треть лица. А теперь представьте, как этот человек будет выглядеть, если ему вдруг вздумается зевнуть.

Ну да. Именно так.

Во-вторых, обезьяны похожи на людей, да не совсем. Взять, к примеру, их руки. Почти как у человека, но выглядят деформированными. Да, я знаю, что никакой деформации там нет, но я же человек, и невольно сравниваю их с человеческими руками. Помните, как выглядят собачьи лапы? Вот они мне деформированными не кажутся. Они слишком не похожи на руки или ноги человека, чтобы их можно было сравнивать. Но руки обезьян — дело совсем другое. Они так сильно напоминают человеческие, что ты перестаешь думать об обезьянах как о животных и невольно начинаешь их очеловечивать. И с этой точки зрения обезьяны выглядят деформированными людьми. Уродцами. У них большие пальцы не такие, и суставы слишком гибкие, и слишком низкий лоб, и глазки — черные, маленькие, невыразительные — глядят исподлобья. А потом ты смотришь на их ступни, и видишь, что они почти как человеческие.

Почти… да не совсем.

* * *

«Бангкок пост», вторник, 10 июля 2007 года.

Самут Саюсон. Вчера представители полиции сообщили о сворачивании широкомасштабных поисков пропавшей пятилетней девочки и заявили, что сосредоточатся на проверке тех мест, где есть большая вероятность ее найти. В последний раз Сирикюль Сириямонгкол видели утром в воскресенье: она играла на улице перед своим домом в окрестностях Ом Ной. В понедельник поиск девочки вели более сотни полицейских и местных жителей, они опрашивали владельцев окрестных домов и развешивали объявления о пропаже.

Как я и говорил: все это правда. И даже если девочку нашли, то в «Бангкок пост» об этом не было ни слова. Правда, остается вероятность, что редактор вдруг решил, будто новость о найденном ребенке не настолько интересна читателям, чтобы ее опубликовать.

Может быть.

А от Ом Ной до моего дома около трех миль.

* * *

Когда я был маленьким, мой папа выдумал существо, которое называл «дулалли». Если ему хотелось куда-нибудь спровадить нас с братом, он подходил к кухонной двери, выглядывал в сад, иногда поднося ладонь ко лбу, будто смотрел вдаль, и задумчиво говорил:

— А вы знаете, мне кажется, там дулалли. — Он умолкал ненадолго, а потом обращался ко мне и моему брату: — Быстрее! Поймайте ее! Дулалли наши яблоки ест! Быстрее! Бегом!

И мы бежали в сад, под яблоневые деревья, и тщетно пытались найти там несуществующую дулалли, которую я представлял в виде розовой жирной птицы, похожей на додо, но с более писклявым голосом и дурацким хохолком.

Отец морочил нам головы на протяжении нескольких лет. Я искренне верил, что такая птица существует и что я обязан защищать от нее наши яблони. Я представлял себе ее идиотский хохолок и водянистые глазки с длинными загнутыми ресницами — и мог поклясться, что лапы у нее тощие, как у цыпленка. Мы с братом все перепробовали: ставили силки, пытались подкрадываться незаметно, даже сидели в засаде и ждали, пока дулалли не прилетит (я не был уверен, умеет ли она летать, и ждал, что она то ли припорхнет неуклюже, теряя перья и мечась из стороны в сторону, то ли подойдет, как цапля, из соседского сада и просто переступит через забор).

Ну и поскольку все мы рано или поздно начинаем копировать своих отцов, я поступил с Гарри точно так же, как мой папа поступал со мной. Но вместо идиотской птицы мой Гарри высматривал обезьяну.

Представьте себе картину: теплый воскресный день в пригороде Бангкока, легкий ветерок раскачивает ветви манговых деревьев, старшие дети с воплями носятся по двору на велосипедах, а я сижу на веранде и попиваю холодное пиво. Гарри выскакивает из дома, подбегает ко мне и начинает тыкать мне в спину своим пухлым пальчиком. Я поднимаю голову, смотрю куда-то в сад, а потом задумчиво говорю:

— А ты знаешь, мне кажется, там обезьяна…

Гарри бросается к перилам, хватается за них своими маленькими ручками и пристально вглядывается вдаль.

— Вон она! — добавляю я, указывая на манговое дерево. — Гарри! Беги и поймай обезьяну! Быстрее!

Гарри срывается с места и бежит — только пятки сверкают — ловить обезьяну, которая наверняка спряталась за самым раскидистым из трех манговых деревьев в нашем саду.

Так продолжалось на протяжении нескольких месяцев, ну а потом сценарий стал меняться.

Первая перемена была совсем незначительной. Моя жена, многострадальная Фон, купила здоровенный пакет живых королевских креветок, и мы собрались зажарить их на решетке. Креветки плавали в тазу с водой примерно в футе от меня, а я занимался подготовкой к барбекю. И тут ко мне подошел Гарри, заглянул в таз, уселся на корточки рядом с ним, и на его лице отразилось живейшее любопытство.

Это выражение знакомо каждому родителю. Именно оно возникает у детей за мгновение до того, как ребенок сунет шпильку в электрическую розетку. Я попытался остановить Гарри, но он уже полез вылавливать креветку. Я знал, к чему это приведет, и поэтому решил задействовать тяжелую артиллерию:

— Гарри, посмотри туда! Там обезьяна! Беги поймай ее!

Гарри бросил взгляд на манговое дерево и покачал головой.

— Обезьяна май ми, — сказал он. (Обезьяны там нет.)

— Нет, есть! — возразил я. — Смотри! Ой, эта нахалка ест наши манго! Пойди прогони ее, Гарри!

— Обезьяна май ми, — повторил Гарри. А потом ткнул пальцем куда-то мне за спину: — Обезьяна ю ни. (Обезьяна вон там.)

Я обернулся. Позади меня находилась кариота — пальма, которую в народе называют «рыбий хвост» и которую я сам же и посадил. Эта пальма и близко не напоминает те аккуратные деревца, которыми обсажены аллеи в Беверли-Хиллз. Сравнить ее можно разве что со взрывом на макаронной фабрике. Ее темно-зеленые листья торчат во все стороны, и, хотя свою кариоту я регулярно пытаюсь подрезать, ее широченная крона загораживает чуть ли не половину забора.

Будь это рассказ М. Р. Джеймса, я увидел бы, как из листвы выглядывает призрачное обезьянье лицо с закрытыми глазами. Через мгновение оно бы исчезло — возможно, со зловещим хлопком. А если бы это был рассказ Стивена Кинга, то из-за пальмы выскочила бы живая обезьяна и отгрызла лицо мне!

Но я рассказываю правду. И никакой обезьяны там не было. Вернее… я ее не увидел.

С тех пор каждый раз, когда я указывал на обезьяну, Гарри отвечал мне, что я ошибаюсь, и показывал, где сидит обезьяна на самом деле. Сначала меня это забавляло, но затем Гарри снова решил изменить наш сценарий.

Теперь представьте себе другой день несколько месяцев спустя. Я сижу на веранде и слышу, как хлопает дверь и начинает звенеть подвешенная к потолку «музыка ветра», а это значит, что Гарри пришел.

Я жду еще пару секунд, и наконец у меня появляется ощущение, что кто-то подкрадывается ко мне со спины. Я оглядываюсь — и вижу Гарри с наброшенным на плечи одеялом и полупустой бутылкой молока в руке.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я.

Гарри величественным жестом указывает на пальму «рыбий хвост» рядом с верандой.

Я в молчании жду, что он скажет.

— Ну? — спрашиваю наконец.

— Папа, обезьяна! — говорит Гарри. — Обезьяна ю ни.

Я удивленно моргаю:

— Что?!

И тут Гарри неожиданно хохочет, тычет пальцем в пальму и кричит:

— Папа! Обезьяна ю ни! Обезьяна! Папа, бегом!

Когда до меня дошло, что этот мелкий негодник сыграл со мной мою же шутку, я не смог удержаться от смеха. Я бросился к нему, раскинув руки и собираясь его защекотать, а он с восторженным визгом помчался в дом, размахивая над головой молочной бутылкой.

Помнится мне, на пальму я даже и не взглянул.

Последнее изменение в сценарии, незадолго до того, как шутка перестала быть смешной, оказалось самым важным. Через некоторое время после того, как Гарри начал показывать мне обезьяну и требовать, чтоб я бежал за ней (вот наглец!), ему приснился кошмар.

Тут я сам виноват — разрешил ему посмотреть довольно страшный фильм ужасов, и Гарри решил, что безголовый призрак из фильма теперь охотится за ним. Он уверял меня, что привидение прячется за занавесками над кроватью и дожидается, пока я выйду из комнаты, чтобы спуститься вниз и съесть его. Поскольку призрак был безголовым, я попытался объяснить, что некоторые конструктивные особенности (например, отсутствие зубов или рта) могут помешать призраку осуществить свой зловещий замысел, но, увы, моя безупречная логика Гарри не убедила.

Я забрал его к нам в комнату (в нашу с женой спальню) и уложил на маленьком матрасе. Но Гарри так и не уснул (похоже, ужасный призрак бесшумно прокрался вслед за ним в ужасно мягких тапочках). Я проворочался с боку на бок минут двадцать, и тут меня осенило: я заявил Гарри, что обезьяна его защитит. Гарри уставился на меня широко распахнутыми глазами. Я спросил у него, где сейчас обезьяна (а мы уже достигли той стадии игры, когда только он один знал, в какой стороне искать обезьяну), и Гарри без малейших колебаний указал на дверь ванной комнаты.

— Обезьяна ю нон, — сказал он. (Обезьяна там, внутри.)

Я сказал, что не пойду в ванную, потому что не хочу спугнуть обезьяну. Гарри согласился со мной, что это правильное решение, а я заверил его, что обезьяна конечно же сумеет защитить его от призрака.

Гарри кивнул и сразу завалился спать.

А я еще лежал некоторое время, надеясь услышать… хоть что-нибудь. Сам не знаю что. В ванную я не пошел.

Иногда я думаю о том, как ужасно все могло бы обернуться, если бы не моя выдумка.

* * *

«Бангкок пост», суббота, 10 ноября 2007 года.

Самут Пракарн. Министр социального развития Полдедж Пинпратип вчера объявил о создании Специальной комиссии по поиску пропавших детей, в обязанности которой войдет сбор и согласование информации, поступающей от всех задействованных организаций. Он заявил, что администрации не хватает финансирования для поиска пропавших детей, многие из которых попадают в руки торговцев людьми и принуждаются к занятию попрошайничеством и проституцией.

Экарак Ламчомкхай, глава информационного центра «Миррор Фоундейшн», заявил, что в этом году в центр поступили сообщения о 650 случаях исчезновения детей. Возраст пропавших колеблется от нескольких месяцев до 9–12 лет.

Мистер Полдедж сказал, что специальная комиссия будет оказывать помощь Национальному комитету по проблеме исчезновения людей, которому не хватает компетентных специалистов для быстрой организации поисков.

Он добавил, что комиссия должна разыскивать людей в кратчайшие сроки, поскольку чем больше проходит времени, тем меньше остается шансов найти пропавшего человека. Министр посетил семь семей с пропавшими детьми в районе Ом Ной в провинции Самут Сакхон. Среди людей, которым нанес визит мистер Полдедж, была и Чолада Сириямонгкол, мать Сирикюль, исчезнувшей 8 июля этого года возле своего дома по адресу Нонг-Юй, 5. Она призналась, что не утратила надежды и все еще верит, что ее дочь жива.

Прошло четыре месяца, а она говорит, что не утратила надежды. А теперь представьте, что это был бы ваш ребенок.

Как долго бы вы продолжали надеяться?

* * *

Зимние каникулы в университете, где я работаю, длятся с первой недели декабря до первой недели января. Через неделю после начала каникул Гарри слегка простыл. Мы с Фон посоветовались и решили, что ничего страшного с ним не случилось, всего лишь легкий насморк, и отправили его в школу.

В середине дня, когда я уже собрался пообедать (салат из папайи и каракатицы, горячий рис и холодное пиво), меня окликнула Фон. Ей позвонили из школы и сказали, что у Гарри поднялась температура и его надо забрать домой. Фон ответила учительнице, что только что помыла голову, и поэтому за Гарри приедет отец. Я заявил, что как раз собрался пообедать. Но, увы, ее волосы были важнее моего обеда, и ради сохранения гармонии в семье ехать за ребенком пришлось мне.

Я забрал Гарри, привез его домой, усадил перед телевизором с бутылкой молока и диском с «Домом-монстром» и вернулся к своему обеду, к сожалению давно остывшему и вовсе не такому аппетитному, как раньше.

У нас на первом этаже межкомнатных перегородок нет. Из кухни просматривается гостиная, где стоит телевизор. Самого телевизора не видно — его загораживает лестница, но видно край дивана и стеклянную дверь на веранду. Так как Гарри сидел на диване, я не мог присматривать за ним. Я слышал звук телевизора, но самого Гарри не видел.

Я уселся обедать. Выпил две большие бутылки пива.

А большая бутылка «Хейнекена» — это семьсот пятьдесят миллилитров пива крепостью пять и шесть десятых процента. Это восемь и четыре десятых единицы алкоголя, то есть примерно столько же, сколько в четырех пинтах разливного лагера (настоящих пинтах, а не карликовых американских). Так что я прилично выпил, и не стану этого отрицать. А о том, хорошо это или плохо, — судите уж сами.

Телевизор работал. Фоном шел звук (очень домашний звук, я бы сказал), я читал фантастический боевичок от издательства «Baen», в ветвях папайи чирикали майны,[26] и, хотя я видел, как над крышей соседнего дома собираются облака, мир был прекрасен. «Кофейный» эффект от восьми и четырех десятых единиц алкоголя очень способствует позитивному взгляду на жизнь.

Но когда я встал, чтобы дойти до туалета, Гарри на диване не оказалось.

Я выглянул на веранду. Гарри не было. Я вышел из дома и осмотрел двор. Гарри не было. Забеспокоившись, я обошел вокруг дома, осмотрел задний двор с поливальной установкой и колодцем и снова вернулся к веранде.

Гарри не было.

Я побежал к воротам, и обнаружил, что они закрыты не до конца. Они не были распахнуты настежь, но щель оказалась достаточно широкой, чтоб сквозь нее мог протиснуться маленький мальчик.

Теперь, когда я думаю об этом, мне кажется, я точно помню, что закрывал ворота. Обычно я всегда их закрываю, чтобы бродячие собаки не забредали к нам и не гадили на газон. Да и в любом случае ворота приходилось держать закрытыми, чтобы Гарри не вздумалось выйти из сада.

Может, он сам их открыл. Может, я забыл закрыть.

В таких историях нужен грешник, правда ведь? Во многих городских легендах есть какая-то мораль. Будь начеку со своим парнем. Не заговаривай с незнакомцами. Не кради. Так что, наверное, мой грех заключался в том, что я оставил ворота открытыми. Или это был грех Гарри.

Или, быть может, ворота открыл… кто-то другой.

Я выбежал на улицу, осмотрелся по сторонам. В конце улицы дремала стая бродячих собак. Рядом стояла пара машин: темно-синяя соседская «киа» и серебристая «тойота». Тучи на западе потемнели. Где-то прогремел гром.

Гарри нигде не было.

Вы, наверное, можете себе представить мое состояние. Если у вас есть дети, то вы отлично понимаете, что я чувствовал. Когда речь заходит о судьбе детей, какие только кошмары родители себе не выдумывают.

Я добежал до конца улицы и окинул взглядом шоссе, проходящее через наш поселок. Гарри не было. Я помчался к выезду из поселка, не замечая лающих мне вслед собак и удивленных взглядов соседей.

Добежав до будки охранника, я спросил, не видел ли он здесь маленького мальчика. Охранник ответил, что нет, и на мгновение я расслабился, решив, что раз Гарри не выбрался за границу поселка, то я легко его найду.

Но тут я бросил взгляд на подъездную дорогу — примерно в двести ярдов длиной, ведущую к шоссе, — и заметил там черный фургон, который как раз готовился свернуть налево: поворотник мигал, тонированные стекла блестели в солнечных лучах, и из выхлопной трубы поднимался голубоватый дымок.

Скажу честно: что было дальше, я помню смутно. Когда человек в шоковом состоянии, его память начинает отказывать. Я помню, как бежал по подъездной дороге за фургоном — не кричал, а бежал молча.

Фургон вырулил на шоссе, когда я был от него в сотне ярдов.

Конечно же я не остановился. Дальше я помню, как добежал до поворота и посмотрел налево с тем безумным чувством, которое возникает, когда в твоих жилах вместо крови течет чистый адреналин.

Фургон притормозил у обочины примерно в полусотне ярдов, но двигатель продолжал работать. Рядом оказались заросли бамбука, за которыми тянулось рисовое поле. Бамбук раскачивался, как от сильного ветра.

И тут рядом с фургоном я увидел Гарри — он стоял с полупустой бутылкой молока в руке и ревел белугой.

Я подбежал к фургону, ничего не соображая от ужаса, схватил Гарри и обнял его с такой силой, что он взвизгнул и стукнул меня бутылкой по голове.

Только тогда я вспомнил о фургоне и повернулся к нему, все так же крепко прижимая к себе Гарри. Солнце слепило глаза, и я не смог разглядеть внутри ничего, кроме полоски пола, хотя и дверь в центральной части кузова, и дверь у пассажирского сиденья были распахнуты.

Я шагнул к фургону. Знаю, что это был полный идиотизм, но я это сделал. И знаете, в тот момент я не думал ни о торговцах внутренними органами из Китая, ни о чокнутых поварах, которые делают фрикадельки из человечины, ни о красных кхмерах из джунглей.

Нет, я думал лишь о том, что ручка на двери в центральной части кузова была вывернута, как крендель, а перед самой дверью в мягкой грязи на обочине отпечаталась чья-то нога. Я очень хорошо рассмотрел отпечаток. Можете мне поверить.

И тут три события случились одновременно. Во-первых, я услышал позади щелчок, как будто треснул бамбуковый стебель. Толстый такой стебель. Во-вторых, Гарри воскликнул:

— Обезьяна! Смотри, папа! Обезьяна! Обезьяна!

И в-третьих, я увидел на полу фургона лужу красной жидкости, поблескивающей в солнечных лучах карминно-алым цветом.

Я не оглянулся. Я продолжал смотреть на отпечаток ноги и думать о слишком длинных желтых зубах и о том, что, по словам Гарри, обезьяны не любят попадаться людям на глаза.

— Обезьяна! — повторил Гарри. И начал вырываться у меня из рук. — Обезьяна! Обезьяна! Папа, посмотри! — А потом радостно рассмеялся и снова долбанул меня бутылкой по башке.

Бамбук опять зашумел. Но теперь звук был таким, словно кто-то пробирался сквозь стебли бамбука по земле.

— Обезьяна, пока-пока! — крикнул Гарри. — Папа! Пока-пока, обезьяна!

Я еще немного подождал и только потом оглянулся. Один из бамбуковых стеблей у края дороги был сломан — треснул пополам, словно под чьей-то тяжестью. И в грязи я увидел еще пару отпечатков. Цепочка следов вела к краю рисового поля и исчезала в мутной воде среди ярко-зеленых ростков. Между отпечатками ног были борозды, как будто здесь что-то тащили волоком. По росткам риса в дальнем конце поля пробежала волна. Качнулась вершина бананового дерева. Похоже было на то, будто кто-то бежал через заросли (кто-то большой).

Но ведь приближалась гроза, так что это могли быть просто порывы ветра.

И тут начался дождь.

* * *

Владельцев фургона полицейские так и не смогли отыскать. Номера были сняты с «тойоты-камри», угнанной месяц назад, а серийный номер на двигателе принадлежал фургону, который за полгода до этого был пущен на металлолом. Анализ крови вовсе ничего не дал. Как позже рассказал мне начальник полиции, следы в кузове принадлежали по меньшей мере шести разным людям. Клейкую ленту купить могли где угодно, как и найденную в фургоне детскую футболку.

Меня упорно расспрашивали о дверной ручке. Но потом сняли отпечатки пальцев и отстали. Я к ручке даже не прикасался, но кто-то ведь прикоснулся! И кто бы это ни был, у него хватило сил согнуть металл, как разогретый пластик.

Я не стал рассказывать полиции про следы, да меня об этом и не спрашивали. Наверное, их просто смыло дождем. Я думаю, это к лучшему.

Понимаете, эти следы не были отпечатками туфель или ботинок. Они были похожи на отпечатки человеческих ступней, очень длинных, босых, тонкопалых.

Похожи… да не совсем.

* * *

Несколько лет назад я прочитал одну статью в «Бангкок пост». В их архиве на сайте этой статьи нет, но, если вы напишете в редакцию, они могут вам ее выслать (я же говорил, что пишу чистую правду!).

Дословно я пересказать ее не смогу, но суть истории и фотография к ней намертво врезались мне в память. На снимке был изображен маленький крокодил в вольере на крокодиловой ферме в Самут Пракарн. Крокодильчик нежился на солнце и умудрялся выглядеть одновременно расслабленным и злобным, а какой-то местный чиновник стоял рядом с ним, но не слишком уж близко. Чиновник улыбался и указывал на крокодила ротанговой тростью.

Этого крокодила поймали в Аюттхае — городе, расположенном в восемнадцати милях к северу от Бангкока. Наверное, он сбежал с одной из местных крокодиловых ферм, но, вместо того чтобы направиться к Чао Прайе,[27] решил поплавать в коллекторе для ливневых вод под огромным рынком в самом центре исторической части города. И там он прожил несколько лет, питаясь крысами, варанами, змеями и всем тем мусором, который попадает в коллектор с рынка. Тут еще стоит сказать пару слов о тайских коллекторах для ливневых вод. Это забетонированные канавы в пару-тройку футов глубиной, накрытые сверху бетонными плитами. В моем университете вараны перемещаются по территории студенческого городка именно по таким вот канавам. И в таком же коллекторе под рынком плавал крокодил. На протяжении нескольких лет.

Это, конечно, не канализация. Но чертовски похожая штука.

Городская легенда: современная байка неизвестного автора, слабо опирающаяся на действительность или не опирающаяся вовсе…

Только вы знаете, иногда эти байки оказываются правдой.

* * *

Вот мы и подобрались к финалу моей истории. Возможно, она покажется вам незаконченной. И это вполне объяснимо, ведь, как написала Маргарет Этвуд о счастливых финалах, единственно возможный правдивый финал заключается в том, что Джон и Мэри умерли.

Но Гарри не умер (или, что еще ужаснее, не пропал без вести). Я сейчас сижу в своей спальне и набиваю текст, а дверь открыта, и я слышу, как Гарри дерется со своими братьями, и меня такой финал вполне устраивает.

* * *

И напоследок: если когда-нибудь у вас будут дети и вы придумаете для них какое-нибудь существо (будь то обезьяна, дулалли или что-то еще более невероятное), обязательно позаботьтесь о том, чтобы у этого существа были зубы.

Желательно длинные зубы.

(перевод М. Ковровой)

Миранда Сименович

БЕЛЬЭТАЖ

Коридор был наполнен пыльным запахом старых ковров и теплом человеческих тел. Лора нащупала в сумочке два билета. Ее терзала мысль о том, что ей пришлось пойти сюда одной. Она купила билеты в подарок Маркусу и рассчитывала, что они придут вместе. Перед ее глазами медленно продвигалась вперед вереница людей.

В коридоре с обеих сторон от входа в зрительный зал стояло по билетеру. За головами зрителей Лора различала ряды обитых бархатом сидений, спускающиеся к темной сцене. Она вытащила из сумочки билет и протянула его билетеру.

Маленький человек в униформе, наклонив голову, вертел билет в толстых пальцах. Из-под его фуражки торчали жесткие, как проволока, волосы.

— Бельэтаж?[28] — уточнил он, не поднимая головы.

— Кажется, да. Там ведь так написано?

Билетер посмотрел на нее:

— Ну да. — Он оторвал корешок и вернул билет Лоре.

И тут она заметила какое-то движение у его ног. Обезьянка размером с кошку в точно такой же униформе, состоящей из куртки с латунными пуговицами и фуражки, тянулась лапкой к руке билетера. Лора испуганно ахнула, а коротышка оттолкнул зверька ногой и посмотрел на нее с упреком.

— Бельэтаж, — понизив голос, сказал он, — это туда.

Он заложил одну руку за спину, а второй указал на узкий коридор, уходящий куда-то во тьму. Люди продолжали медленно заполнять зрительный зал. Лора засомневалась.

— Прошу вас, мадам. Представление сейчас начнется.

Лора выскользнула из толпы зрителей и пошла по коридору. Оглянувшись на границе света и тени, она успела заметить, как обезьянка вскарабкалась по ноге билетера и выдернула корешок билета из его руки.

В воздухе висел все тот же затхлый запах ковров и портьер. Стены были затянуты черной тканью, поглощающей и без того неяркий свет. Лоре отчаянно хотелось скорее найти дверь, которая вывела бы ее в зал. Других зрителей здесь почему-то не было, хотя один раз она услышала чьи-то приближающиеся шаги, как будто кто-то догнал ее и пробежал мимо. Решив, что она прошла уже достаточно, чтобы пересечь театр от входа и до оркестровой ямы, Лора наконец остановилась, огляделась по сторонам и повернула обратно.

И тут из тени появилась женщина в роскошном белом платье, с собранными в высокую прическу серебристыми волосами. Ее губы были покрыты толстым слоем ярко-красной помады, ярко выделяющейся на белом напудренном лице.

— Ваш билетик? — спросила она. В уголке ее рта была наклеена мушка.

Лора протянула руку. Через мгновение лежащий на ее ладони билет рассыпался тончайшим слоем серой пыли. Лора вздрогнула, и пыль взметнулась в воздух и развеялась.

— Мой билет!

— Ах, значит, у вас бельэтаж.

Напудренная дама схватила Лору за запястье рукой с длинными алыми ногтями и потащила по коридору куда-то вглубь здания. Длинная юбка шуршала и колыхалась вокруг ее ног. Стены замелькали со все возрастающей скоростью, и Лора начала сопротивляться:

— Что вы делаете?!

Похитительница оглянулась, ее глаза казались темными камнями на мраморном лице.

— Быстрей, — прошипела она.

Лоре трудно было угнаться за женщиной. Она боялась наступить на подол ее юбки и не могла отвести взгляда от вороха белой ткани и туго затянутого корсета. Талия женщины казалась неестественно тонкой. И вдруг, — сбитая с толку и ослепленная этим белым мельканием, Лора все-таки оступилась. Она вскрикнула, ее нога скользнула по ковру, но женщина резко дернула ее за руку, и Лора поняла, что продолжает бежать, спотыкаясь и требуя, чтобы ее отпустили.

Они постоянно куда-то сворачивали. Лоре казалось, что ее тащат через лабиринт коридоров, каждый из которых оказывался уже и темнее предыдущего. Кончилось тем, что им пришлось замедлить шаг, потому что пышная юбка дамы полностью загородила проход. Лора почувствовала, что хватка на ее руке ослабла, но тут в стене открылся проход, и ее рывком втащили внутрь.

С потолка свисала лампочка без абажура. Она плавно раскачивалась, и по полу метались тени от выстроившихся вдоль стен вешалок с белыми костюмами. Спиной к вешалкам стоял коротышка с лицом, словно вырубленным из камня. На нем были черные брюки с широкими подтяжками, туго натянутыми на большом животе.

— Так значит, это она? — спросил он у женщины в белом, почесывая щетину на подбородке.

— Да, директор.

— Ну что, посмотрим, что у нас есть?

Лора попятилась, ощупывая стену за спиной. Ее рука наткнулась на дверную ручку.

— Чего вы от меня хотите? — воскликнула она.

Они не ответили. Двинулись к ней, тихонько переговариваясь между собой и вынуждая Лору прижиматься к двери.

— Она достаточно высокая, — заметила женщина, проведя наманикюренной рукой вдоль Лориного подбородка.

— Достаточно, достаточно. Но у нее слишком широкая талия, — выдохнул директор Лоре прямо в лицо.

— И ноги коротковаты.

— Руки недостаточно тонкие.

Неожиданно они схватили ее за плечи и начали раздевать. Лора взвизгнула, когда ее руки вздернули кверху, чтобы стащить с нее блузку. Она попыталась брыкаться, но ее ноги увязали в бесчисленных слоях чужой юбки.

Ее повалили на пол, она ударилась спиной и чуть не задохнулась. В ослепительном свете лампочки накрашенное лицо женщины казалось нарисованным. Чужие пальцы впивались не только в ее одежду, но и в тело. Сначала Лора кричала, но потом лишь плакала от ужаса, лежа на грязном полу, и слой пыли с половиц покрывал ее вспотевшее голое тело, словно парша.

Директор наклонился к ней. Лора свернулась в комок и безуспешно попыталась оттолкнуть его руку. Он стиснул пальцами ее грудь и приподнял.

— Плохо. Придется как следует поработать, — бросил он через плечо.

Лама скользнула к нему, держа в руках какое-то одеяние:

— Вот это.

Дрожа от унижения, Лора позволила им себя одеть. Они натянули ей через голову тяжелое платье и засунули руки в рукава, а потом поставили ее на четвереньки. Директор уперся коленом ей в поясницу, затягивая корсет.

— Сильнее, сильнее, — приговаривал он. — Нужно ее усмирить.

Он продолжал затягивать все туже, и Лора почувствовала, как дама навалилась всем весом на ее плечи. По ребрам разлилась боль. Ткань душила, а в лицо ударила резкая волна женского пота.

Впихнув ее талию в жесткие тиски платья, директор поднял Лору на ноги. Он повернул ее лицом к двери, на которой висело длинное зеркало. Из зеркала на Лору глядел призрак: ее приподнятый бюст и бедра чудовищно выделялись на фоне узкой талии, которую можно было обхватить двумя ладонями. Лицо и руки, покрытые слоем пыли с пола, казались белыми как мел. К горлу подступила тошнота.

— Она достаточно прекрасна! — воскликнула женщина и захлопала в ладоши, как ребенок. — А если еще накрасить!

— Некогда, — буркнул директор. — Придется брать такой, какая есть.

Он схватил Лору за руку и выволок из комнаты. Ей снова пришлось бежать по нескончаемым коридорам, и она тщетно пыталась вобрать в измученные легкие хоть каплю воздуха. Пробегая мимо одной из открытых дверей, Лора успела заметить билетера, склонившегося над женщиной в белом платье. Он отстранился, и Лора увидела, что по подбородку женщины течет кровь. Ее рот был изрезан бритвой: тонкие вертикальные порезы пересекали губы, очерченные ярко-красной помадой.

Директор остановился, и Лора ощутила, как бархатная портьера скользнула по ее плечам. Ее толкнули в спину, и она неуклюже шагнула вперед, чувствуя себя неуверенно под этим ворохом ткани. Свет ослепил ее, а оглушительный шум в ушах постепенно затих, сменившись аплодисментами.

Она оказалась на сцене.

Лица, руки и белые рубашки зрителей словно парили во тьме за яркими огнями рампы. Лоре казалось, что их ждущие взгляды давят на нее невыносимой тяжестью. Она в оцепенении глядела на пустое пространство сцены.

За ее спиной возвышался картонный фасад древнегреческого храма. Когда из оркестровой ямы утренним туманом поплыла музыка, Лора заметила какое-то движение в противоположной кулисе. Билетер, все в той же фуражке, застегивал рубашку с жабо. Он выпрямился, положил фуражку на пол и вышел на сцену. Аплодисменты зазвучали громче. Билетер встал у дальней стороны храма, повернулся к зрителям и, величественно взмахнув рукой, начал петь.

Его бас гудел от страсти и преувеличенных эмоций. Латинский текст, трепеща вместе с музыкой, плыл над рядами зрителей. Лора начала пятиться, от боли и растерянности у нее кружилась голова. Но не успела она спрятаться за кулисами, как кто-то схватил ее за плечи, и она, взмахнув юбками, повернулась. Директор что-то злобно прошипел и снова вытолкнул ее на сцену.

— Что вы делаете? — прошептала она.

Ей хотелось закричать, вцепиться ногтями в его грубое лицо, но хотя Лора и была в панике, давящие взгляды застывших в ожидании зрителей как будто что-то замораживали в ней. Она вновь заковыляла на сцену, под жаркие огни. Ребра болели ужасно.

Билетер пел. Он взмахивал рукой с таким чувством, что его рубашка шла складками. Но Лора ошеломленно смотрела не на него, а на зрителей. Как только лица людей в зале перестали сливаться в сплошное мутное пятно, она увидела знакомую фигуру — в партере, примерно в двенадцатом ряду, сидел Маркус. Лора прищурилась, чтобы не так слепили огни рампы. Ей удалось разглядеть его надменное и удивленное лицо. Он узнал ее. Время остановилось. Какая-то девушка моложе Лоры наклонилась к нему и что-то прошептала на ухо. Он повернулся, черные волосы на мгновение скрыли лицо, и Лора сразу же потеряла его в толпе зрителей.

Она, нахмурившись, продолжала вглядываться в зал. Там было слишком уж темно: зал освещался только отблесками, падающими со сцены. Сердце Лоры чуть не выскочило из груди: наверное, она обозналась, приняв незнакомого мужчину за своего неверного возлюбленного, потому что вот же он, Маркус, сидит на два ряда ближе к сцене. Его взгляд был прикован к бешено жестикулирующему билетеру, но затем Маркус заметил Лору и, ахнув, зажал рот ладонью. Женщина рядом с ним посмотрела на него с удивлением, но он лишь покачал головой, ошеломленно глядя на сцену.

Женщина придвинулась ближе, широкие поля ее шляпы загородили лицо Маркуса, и Лора неожиданно обнаружила, что Маркус сидит гораздо правее. Он наклонился вперед, уперевшись локтями в колени, и с недоверием уставился на Лору, даже не заметив, как сидящая рядом женщина погладила его по руке.

Лора моргнула. Теперь Маркусы были везде. На их лицах с высокими лбами и мужественными подбородками отражалось одно и то же выражение крайнего изумления. Каждый из Маркусов или указывал на нее, или удивленно ахал. А их спутницы что-то шептали и жались к ним, требуя, чтобы им уделили внимание.

Билетер набрал в грудь колоссальный объем воздуха, приближаясь к кульминационному моменту своей арии. Он, очевидно, Маркусов не замечал. Лора бросила взгляд на директора. Толстяк хмурился, поднеся руку к стене. Как только Лора встретилась с ним взглядом, он сделал шаг в сторону и потянул вниз какой-то длинный рычаг. Лора снова посмотрела на зрителей — и увидела, как Маркус наклонился вперед, и волосы упали ему на лицо. Она лихорадочно начала осматривать зал, но он исчез. И женщина исчезла тоже. По ту сторону рампы не было ничего, кроме бесчисленных рядов пустых кресел.

От пения у нее уже звенело в ушах.

— Театр — это все, милашка, — произнес тихий голос.

Лора обернулась. Билетер стоял рядом с ней, и на его лице играла высокомерная ухмылка. На рубашке с жабо были отпечатки кровавых ладоней.

— Не прикасайтесь ко мне, — прошипела Лора, попятившись.

Финальная часть арии все еще звучала, голос стал еще громче и выразительнее, и при этом певец молча стоял перед Лорой. Она, пошатываясь, начала отступать к задней части сцены.

— Беги, — воскликнул он, перекрыв звуки арии. — Беги. Ты можешь вернуться к началу, но дальше уже не зайдешь.

— Не прикасайтесь ко мне!

Он стоял смирно и даже руки к ней не протянул. Отупляющей тяжести зрительского внимания больше не было. Лора вскарабкалась по ступеням, ведущим к картонному портику храма. Ударила кулаками по нарисованному входу. Бумага разорвалась, и сквозь прореху в заднике полился густой запах фимиама. Лора бросилась на колени и влезла внутрь.

Зажмурившись, она слепо ползла вперед, и ей казалось, что под руками у нее каменные плиты. Пение билетера стихло моментально, как будто бы за Лорой закрыли дверь, и теперь тишину нарушал лишь звук ее дыхания. Едва не теряя сознание от изнеможения, она осмотрелась по сторонам.

В обе стороны, насколько хватало взгляда, тянулся храм — бесконечные ряды колонн, перемежающихся каменными статуями в таких же платьях, как у Лоры. За ее спиной обнаружился огромный нарисованный пейзаж с прорехой в том месте, куда она вползла со сцены. Картина словно излучала ослепительный полуденный свет, заливающий пол храма. Потолок скрывался за клубами благоухающего дыма.

Одна из статуй вышла из своего ряда и двинулась к Лоре. Это была та самая дама в белом. Обезьянка, уже успевшая где-то потерять свою форменную курточку и оставшаяся в одной фуражке, соскочила с ближайшей колонны даме на плечо. Струя дыма сразу же развеялась при ее приближении.

— Что это за место? — хрипло спросила Лора.

Она пошатнулась, поморщилась и грузно осела на пол, раскинув вокруг себя пышные юбки.

Лама наклонилась к ней так близко, что Лора смогла различить тончайшие морщинки вокруг ее глаз и корочки на губах, которые выглядели как помада.

— Это место, которому мы все принадлежим.

— Мне нужно выбраться отсюда.

Дама выпрямилась и расхохоталась так громко, что обезьянка с испуганным визгом спрыгнула с ее плеча. Она мягко приземлилась на пол, оскалила зубы и побежала за колонны, задрав хвост.

— Выбраться? Ты же только что прибыла, — сказала дама.

— Я задыхаюсь, — взмолилась Лора. — Помогите мне.

Дама нахмурилась:

— Чем я могу помочь? Мне не легче, чем тебе. Может, даже хуже. — Широким жестом она указала на свое накрашенное лицо и вновь наклонилась вперед. — В том, как выбраться отсюда, нет никакой тайны, — произнесла она изрезанными губами. — Нужно только избавиться от костюма.

Лора ощупала свою затянутую в корсет талию, пытаясь отыскать завязки. Она нашла тесьму, пересекающую крест-накрест ее измученный торс, но там, где должны были обнаружиться узлы, ничего не было. За последним отверстием шнуровки тесьма просто исчезала, врастая в ткань платья. Лора задышала чаще, чувствуя, что безжалостное давление на ребра и живот становится невыносимым.

— Непросто, да? — Голос дамы прозвучал над ее головой, словно колокол.

Все так же сидя на полу, Лора наклонилась вперед и подняла тяжелый подол юбки. Под ним была целая груда шелковых оборок. Лора начала в отчаянии сгребать их в ком, пока не добралась до такого же вороха гипюровых нижних юбок. Затем пошли накрахмаленные юбки из газа, царапающего руки, но Лора продолжала рыться в слоях одежды, пока не добралась до очередной горы ткани.

Это был снова гипюр. А под ним опять шелк. У Лоры что-то сжалось внутри. Под шелком обнаружилась задняя часть верхней юбки. Лора сгребла и ее — бесконечные слои ткани уже едва умещались в руках, и почувствовала, как ее ногти заскребли по каменному полу храма.

Лору затошнило. Она выпустила юбки из рук, и слои ткани упали на немыслимый каменный пол пустой грудой газа, гипюра и шелка.

Голова у Лоры закружилась, и статуи пришли в движение. Она слышала шорох их юбок и где-то вдали визг мучительной боли, который, наверное, издала обезьянка.

(перевод М. Ковровой)

Дэниел Кайсен

РЕКА РАЗЛИВАЕТСЯ

Давить на меня брат начал с августа и для начала позвонил мне по межгороду:

— Мы так соскучились по тебе, Эми. Было бы так здорово, если бы ты вернулась домой. Правда, здорово.

Я ничего не ответила, потому что никогда не отвечаю. Тем более если эту тему поднимает мой брат. Когда он начинает давить, я просто отмалчиваюсь.

Я стояла и слушала шум телефонной линии.

Но он не сдавался. Он никогда не сдается.

— И Сара. И девочки. Мы все очень хотим с тобой увидеться. Я серьезно.

Я повесила трубку.

* * *

— Плохие новости? — спросила с диванчика Тиш, моя соседка по квартире.

— Рождество, — ответила я.

— Да уж, Рождество — это плохая новость. Как только тебе исполняется восемь, оно превращается в полную фигню.

Мы прожили вместе всего две недели и почти ничего не успели узнать друг о друге, но уже поняли, что поладим.

— Эй, а может, встретим Рождество вместе? — предложила она. — Здесь? Вдвоем?

— Тиш, сейчас август на дворе. Еще слишком рано что-то планировать.

— Думаешь, тебе кто-то что-то лучшее предложит? Ты только представь, отпразднуем прямо здесь, никаких родственников, никаких вымученных улыбок по поводу дебильных подарков, только выпивка и куча дисков с фильмами. Чем плохо-то?

— А готовить кто будет?

— Индийская забегаловка в соседнем доме будет открыта. Купим еду на вынос. Что может быть лучше карри на Рождество?

О чем тут было раздумывать?

Это уже была договоренность. Железобетонная отмазка.

— Заметано, — сказала я.

— Ну и отлично. Только не вздумай покупать свечи.

* * *

В сентябре брат позвонил снова.

На этот раз мне было что ответить.

— Послушай, мне очень неудобно отказывать, но у меня другие планы.

— Серьезно?

— Ага. Все уже решено. Прости, но…

— Но я всего лишь…

— Знаю, — сказала я.

На том и распрощались.

* * *

Когда брат позвонил в октябре, он сообщил плохую новость и попробовал надавить по-другому.

* * *

Терпеть не могу похороны. Ненавижу их. И всегда ненавидела, даже когда была совсем маленькой.

Брат потребовал, чтобы я пришла, но я представила, как моя любимая бабушка смотрит на меня с небес и говорит: «Стой на своем, деточка. Не слушай чушь, которую он тебе впаривает». Именно так она и говорила. Поэтому я и считала ее своей любимой бабушкой.

А еще в завещании она написала, что на похороны ей плевать, лишь бы поминки устроили. Моего брата это взбесило. И от этого мысль о поминках стала еще более заманчивой.

Так что похороны я прогуляла, а вместо этого рванула в выбранный для поминок паб.

Внутри было уютно и тепло, и тут уже собрались опечаленные друзья покойной. Всем им было лет по восемьдесят — девяносто, и службу в церкви они бы попросту не выстояли, тем более что большинство из них уже и не могли ходить без посторонней помощи. Но паб — это святое. В пабе они возвращались к жизни.

* * *

Я взяла себе выпить и нашла столик, где сидела пара моих знакомых. У старика прямо глаза загорелись, когда он меня увидел.

— Это же малышка!

— Привет, мистер Нэш, — сказала я.

— Ева, она меня помнит! Иди сюда, малышка, присаживайся, присаживайся.

— А местечко для меня найдется? — спросила я.

— Местечко? Конечно найдется, конечно. Подвинься, Ева, пусть малышка сядет рядом со мной. Не часто мне теперь удается посидеть рядом с такой красавицей.

Ева с отсутствующим видом передвинулась.

Я помедлила, набираясь смелости, а потом уселась между ними.

— Здравствуйте, миссис Нэш, — обратилась я к Еве. Она плохо слышала. Обычно вообще не слышала, что ей говорят, и просто смотрела в никуда.

Ева умерла пять лет назад, но перешла за грань и сохранила свою естественность.

И она узнала меня:

— Ой надо же! Малышка! Как приятно!

— Вот видишь! — сказал мне мистер Нэш. — Видишь! И мы с мистером Нэшем обменялись улыбками, как улыбаются друг другу живые люди в компании призраков.

* * *

— Но… — начала Тиш.

Я знала, что меня несет, но не могла остановиться. Мне просто хотелось выложить все без утайки.

После похорон я решила рискнуть и все ей рассказать. Все целиком.

Тиш лежала на диване под пуховым одеялом.

И выглядела испуганной.

— Эми, — спросила она, — ты ничего не употребляешь?

— Нет. Честно.

— Ты разговаривала с мертвой женщиной.

— Со многими мертвыми женщинами. И мужчинами тоже.

— Но…

И тут посыпались вопросы.

И разговор продолжился.

* * *

И вот очередной вопрос:

— Как в «Шестом чувстве», да? — спросила Тиш, наморщив лоб. — И я что, тоже мертвая?

— Нет. Ты не мертвая. И я не мертвая. Никто не мертвый. То есть есть куча мертвых людей, но не рядом с нами.

— Ну ладно, — сказала она. — Хорошо. Значит, ты разговариваешь с мертвыми, и все. — Она явно пыталась свыкнуться с этой мыслью.

— Все дело в вежливости, — пояснила я. — Не будешь же молчать, когда с тобой заговаривают.

Тиш медленно кивнула. Переваривая услышанное.

— А те таблетки в шкафу в ванной?

— Для щитовидки, — ответила я. — Клянусь.

И мы поговорили еще.

* * *

Но тут ей в голову пришла другая мысль, и Тиш закуталась в одеяло, как в кокон.

— Что с тобой? — спросила я.

— А здесь они есть? Мертвые? — Тиш с безумным видом обвела взглядом комнату. Словно опасность угрожала ей со всех сторон.

— Нет, — сказала я. — Никаких мертвых здесь нет. Никаких призраков. Никого.

— Честно?

Сказать по правде, в каждом доме есть свои мертвецы, но обычно они очень слабенькие. Слишком слабенькие, чтобы их можно было увидеть. Ощущаются как еле слышный шепот. Но этого я ей не стала говорить.

— Нет, здесь нет призраков, по крайней мере я ни разу их здесь не видела, — сказала я, тщательно подбирая слова.

— Слава богу! — откликнулась Тиш. — А кто еще знает о твоей способности?

— Мои родственники. Несколько очень близких друзей. Ты.

Она долго разглядывала меня, пытаясь собраться с мыслями.

— Ну хорошо. У тебя есть способности медиума. Я слышала о таком раньше, и даже, кажется, верю, и переживу это как-нибудь, но только ничего такого не делай, когда я рядом. Я не шучу. Чтобы здесь никаких призраков, обещаешь?

Я кивнула. Серьезно и уверенно.

— И ты правду сказала, что мы обе живы?

— Правда, живы.

— И никакого неожиданного поворота в финале не будет?

— Никакого, — ответила я. — Обещаю.

* * *

Мы это пережили, Тиш и я.

И это оказалось очень кстати.

Потому что в ноябре брат снова начал на меня давить.

— Почему это так тебя задевает? — спросила Тиш, обнимая меня, когда я расплакалась после телефонного разговора.

— Долгая история, — сказала я, когда снова смогла говорить. — Долгая долбаная история.

— Одна из тех долгих долбаных историй с хеппи-эндом, после которых девушка рыдает целых полчаса?

— Нет, — сказала я. — Не такая.

— Наверное, нет, — тихо согласилась она.

И я рыдала гораздо дольше. По-настоящему. Со слезами, соплями и завываниями.

Ну, вы сами знаете, что это такое, если вам приходилось так рыдать.

— Тише, — говорила Тиш. — Тише.

Я изо всех сил старалась успокоиться. Но сил было мало.

— Хочешь рассказать свою историю? — предложила она, когда меня отпустило.

— А ты согласна ее выслушать?

— Эй, я же знаю все остальное. Знаю, что ты видишь призраков. Знаю, до какого веса ты мечтаешь похудеть. И знаю, что ты кричишь, когда кончаешь.

У нас с ней спальни были через стенку. И я пару раз водила к себе парней.

Я вытерла слезы с верхней губы.

— Нет, не знаешь. Я кричу, когда имитирую оргазм.

— Просто расскажи, — предложила мне Тиш.

И обняла меня очень крепко. По-настоящему.

И я ей рассказала.

Ее звали Элис. Элис-Джейн.

Ей было пять лет, когда она умерла.

Мне было семь, моему брату девять.

Она была моей младшей сестрой, и она умерла.

Ее убили.

* * *

История была громкой. У меня была фотография, на которой я плачу на похоронах. Ее напечатали в общенациональной газете.

«Прощание с ангелом» — такой был заголовок.

* * *

Но это было не прощание, вовсе нет.

Сразу после убийства Элис-Джейн пришла ко мне в комнату.

А еще через пару часов меня отвезли в больницу.

* * *

Я прервалась, чтобы высморкаться.

Тиш продолжала меня обнимать.

Я спросила у нее, на чем я остановилась.

— Тебя отвезли в больницу.

— Ага. И хорошо, что отвезли. Я не смогла бы остаться в доме после того, как ее увидела. Меня накачали успокоительным, и, когда я проснулась, меня стал расспрашивать психиатр. Он подарил мне игрушечного медвежонка.

Меня бросило в дрожь.

Тиш включила обогреватель:

— И что ты рассказала психиатру?

— Что Элис-Джейн убили мои родители.

Тиш зажала рот ладонью.

Я продолжила свой рассказ.

Я рассказала ей, как улыбчивое лицо психиатра вдруг застыло, а потом он стал расспрашивать дальше. А я поинтересовалась у него, когда папа с мамой меня навестят. И он сказал, что они меня любят, но вряд ли смогут прийти ко мне в ближайшее время.

Он был прав. Они не пришли.

Вместо этого было много перешептываний в коридорах и еще больше вопросов. Приходили полицейские. Надарили мне еще медведей. А однажды тетка из опеки спросила у меня, с кем я хотела бы жить. Я сказала, что с бабушкой и дедушкой. И поэтому я переехала к дедушке и бабушке Робинсонам, и пусть ей земля будет пухом.

— Так это на ее похороны ты ездила? — уточнила Тиш.

— Ага. И поэтому на поминках я была чем-то вроде звезды. Все друзья и соседи моей бабушки прекрасно меня помнили. Я была их малышкой. Мистер и миссис Нэш жили в соседнем доме, и миссис Нэш присматривала за мной, когда бабушки с дедушкой не было дома.

Я замолчала.

Тиш погладила меня по волосам.

Я посмотрела в свой пустой стакан.

Она подлила еще водки.

А потом, неожиданно, я поняла, что мне надоела эта давнишняя история. И я ушла спать.

Всю ночь я слышала, как Тиш бродит по своей комнате и не может уснуть.

* * *

Начало декабря выдалось каким-то скучным и бестолковым. Мы даже ничего приличного себе не купили. В доме стоял дубак.

Трудно оставаться жизнерадостной, когда знаешь то, что знаю я, и другой человек тоже это знает. По крайней мере, большую часть.

Мы с Тиш скупили все диски с фильмами Киану Ривза, какие только смогли найти.

Мы слишком много времени проводили вместе, так что не знать она не могла.

* * *

В середине декабря брат снова позвонил.

* * *

— Эй, — сказала Тиш после звонка. — Эй.

Она не могла утешить меня какой-нибудь бессмысленной фразой, вроде: «Но не может же все на самом деле быть так плохо!», потому что до сих пор не знала точно, насколько все плохо. После прошлого раза мы на эту тему больше не говорили.

— Как же мне хочется, чтоб Рождество осталось позади, — призналась я.

— Ну конечно, — откликнулась она. — Конечно.

* * *

В Рождество мы с Тиш смотрели фильмы с Киану Ривзом.

У него был прекрасный костюм в «Джонни Мнемонике».

В «На гребне волны» в нем было прекрасно все.

Но нашим любимым фильмом была «Скорость».

Мы сходили с ума и от его футболки, и от его фигуры, и от того, как он спас героиню. Приятно думать, что всегда найдется мужчина, который спасет девушку.

Мы ели карри, сидя на диване и закутавшись в одеяла, и мечтали о том, чтобы хоть на денек поменяться местами с Сандрой Баллок.

* * *

Глубокой ночью, когда мы вытащили из проигрывателя последний диск, Тиш налила еще глинтвейна, и мы выпили за очередное пережитое Рождество.

— Хороший план ты придумала, — сказала я.

— Мне тоже так кажется. — Она улыбнулась, а потом небрежно спросила: — Как ты себя чувствуешь, детка?

— Потрясающе отдохнувшей, — ответила я.

И это была правда. После фильмов, выпивки и еды, которую не приходилось готовить самой, я всегда чувствовала себя замечательно.

— Отлично, — сказала Тиш.

Она была права, все отлично прошло. Если не считать еле слышного шепота, чьих-то слов, плывущих в воздухе вокруг меня. Я осмотрелась по сторонам, проверяя, не смогу ли увидеть того, кто их произносит.

— Что там? — спросила Тиш.

И тут я увидела образ. Тело, лицо. Давно уже я не видела ее так ясно.

— Там был какой-то шум за дверью?

— Не совсем. Послушай, Тиш, иди-ка спать. Или позвони кому-нибудь из друзей и спроси, нельзя ли к ним приехать.

— Это еще зачем?

— Мне нужно поговорить.

— Ну, так в чем проблема, говори, — напряженным голосом предложила она.

— Я не с тобой говорить собираюсь, — ответила я.

— А с кем же еще?..

Я видела, как исказилось ее лицо, когда она поняла.

— О господи. Что, прямо здесь? Ты же мне обещала!

— Просто уйди к себе в комнату, и все будет в порядке.

Она убежала.

Перед захлопнувшейся дверью возникла маленькая Элис-Джейн.

Она пришла поздравить меня с Рождеством.

* * *

После я напоила Тиш горячим сладким чаем. Она была в шоке, и ее всю трясло, хотя обогреватель был включен на полную. Я набросила на нее еще пару одеял поверх пухового. Но она продолжала дрожать.

Я залезла к ней, обняла ее и говорила: «Эй, эй», пока она плакала. Как обычно и делают.

Но это не помогло.

Это никогда не помогает.

* * *

Она проспала до полудня, а когда проснулась, попыталась сделать вид, будто все хорошо, но даже себя не смогла обмануть.

Я дождалась, пока она примет душ, поест и выпьет кофе, а потом спросила, как бы между прочим:

— Как дела, детка?

— Ты так и не закончила свою историю, — сказала Тиш, уже не притворяясь, будто с ней все в порядке. У нас с ней спальни через стенку. Мы обе знаем, что притворяться она не умеет. — Ты не рассказала, правда ли… — Она умолкла.

— Ну хорошо, — предложила я. — Задай любой вопрос.

— Твои родители в самом деле убили твою сестру?

— Нет, они ее не убивали.

Тиш покачала головой, глядя на меня так, будто видела впервые.

— Но ты же сказала психиатру в больнице, что ее убили они.

— Да. И полиции тоже. И соцработникам. Вообще-то там было достаточно улик, чтобы их осудить. Моих родителей посадили, и в тюрьме они покончили с собой.

— Не потому что убили ее, а потому что не убивали.

Тиш уставилась на меня. Я спокойно встретила ее взгляд, дожидаясь следующего, закономерного, вопроса.

Она задала его шепотом:

— Эми, это ты убила свою сестру?

Я покачала головой:

— Нет, я ее не убивала.

Тиш вздохнула с облегчением. Но потом у нее возник еще один вопрос. Они всегда возникают.

— Но зачем? Зачем ты всем сказала, что ее убили твои родители?

Я представила, как призраки папы и мамы сидят за рождественским столом в доме брата и как счастливы они в кругу семьи, хотя живые их не видят. Жалеют ли они о том, что умерли так рано? Нет, не жалеют, хотя их смерть была ужасной.

— Мертвые умеют прощать, — ответила я. — В раю они обретают покой. Они не вспоминают старые обиды.

— Так кто же ее убил?

Я вздохнула.

Ненавижу этот вопрос.

От него все расплывается перед глазами, как после очень долгой пьянки.

— Эми, кто ее убил?

Этот вопрос был как еще один стакан водки поверх того, что было выпито за ночь. Я вдруг поняла, что уже очень поздно и меня страшно клонит в сон.

— Кого убил? — переспросила я, с трудом держа глаза открытыми.

Ох уж эти разговоры об убийствах. Тем более после такой длинной ночи. Мне ужасно хотелось улечься в постель и закрыть глаза, хотелось, чтобы стало тихо.

— Эми, посмотри на меня.

Нет, я вовсе не хотела ни на кого смотреть.

— Эми, это я, Тиш.

Вы представляете, сколько нужно усилий, чтобы продолжать разговор?

Вы представляете, какой это тяжелый труд?

И все на меня давят, давят.

Со всех сторон.

— А ведь раньше ты мне нравилась, — сказала я. Язык у меня заплетался — я сама это слышала.

— Тебе лекарство дать не нужно? — спросила Тиш. — Эми, сосредоточься!

Она была где-то очень далеко.

Я была слишком далеко.

Так всегда и бывает.

Как только начинаются вопросы об убийствах, все выходит из-под контроля, и я никак не могу вернуть все на свои места.

Я позволяю им стать шепотом, этим вопросам, этим голосам.

Кто-то где-то говорил мне:

— Эми, я звоню в «скорую».

В «скорую»?

Ну что за чушь, со мной ведь все в порядке!

Но сказать это я уже не смогла.

* * *

Как обычно в таких ситуациях, приехала не «скорая», а полиция.

Мне было жалко Тиш. Я солгала ей в самом начале, когда сказала, что неожиданного поворота в сюжете не будет.

Его же не могло не быть.

Он всегда случается, этот долбаный поворот.

Так всегда бывает, когда в дело замешаны призраки.

* * *

Бывают же на свете сильные девушки.

Тиш сильная. Она пришла ко мне в больницу, как только врач объявил, что ко мне можно пускать посетителей.

Она принесла медвежонка. Я не могла не улыбнуться. Подарок должен быть пушистым.

Тиш присела на край моей кровати, взяла меня за руку и улыбнулась.

— Как ты? — спросила она.

— Ой, да сама понимаешь! Слева от меня клоуны. — Я понизила голос. — А справа врачи.

Она застыла на секунду, пытаясь понять, действительно ли я шучу, а я в самом деле шутила.

Потом поцеловала меня в лоб.

Я приготовилась к разоблачению.

— Ну что, — спросила я ее, — ты с ними поговорила?

— С кем?

— А ты как думаешь?

— Я думаю, ты имеешь в виду своих родителей.

— Именно их. Тебе удалось поговорить с моими родителями и с Элис-Джейн?

— Ага, я с ними встретилась. Они к нам домой приезжали.

— И как впечатление?

— Твои родители выглядят очень замкнутыми. А твоя сестра… — Тиш попыталась подобрать приличное слово.

— Все нормально, — сказала ей я. — Можешь не стесняться в выражениях. Сука — она сука и есть. Она была намного лучше, когда ей было пять. Поэтому для меня она навсегда осталась пятилетней.

— Разумно, — заметила Тиш.

И улыбнулась.

— Мне нравится твой медвежонок, — призналась я, прижав его к груди. — Спасибо.

— Пожалуйста.

— Ты еще не съехала?

— Откуда?

— Из квартиры.

— Нет. Зачем? Ты хочешь, чтобы я уехала?

— Конечно нет. Я хочу, чтобы ты осталась. Если ты сама этого хочешь.

— Я хочу остаться.

— Хорошо, — сказала я. — Очень хорошо. Но есть еще одна вещь. Мы должны купить автоответчик. Мой брат начинает мне звонить, когда листья желтеют. А иногда даже раньше. В следующем году я вообще не хочу с ним разговаривать. Особенно перед Рождеством. Он никогда не меняется. И это сводит с ума. Он так давит…

— Мы обязательно купим автоответчик, — пообещала Тиш.

— Хорошо. Очень хорошо. Ненавижу, когда он звонит.

Я прижимала к себе медвежонка.

— Знаю, — сказала Тиш.

— И это тоже хорошо, — откликнулась я.

Она улыбнулась и снова чмокнула меня в лоб:

— Мне пора, но завтра я опять приду. Ой, а кого еще я встретила! Я ходила в тот паб. И миссис Нэш…

— Жива и здорова, я знаю. Это из-за того, что со мной происходит. Я вечно путаюсь. Просто…

— Я знаю, — сказала она. — Знаю.

Она встала, чтобы уйти.

— Подожди, — окликнула ее я. — У меня есть для тебя подарок.

Я выдвинула ящик тумбочки.

— Правда? — спросила Тиш.

Ящик был пуст.

— Ой, нет. Не сейчас. Но когда я вернусь домой, я кое-что тебе куплю. Много всего. Но не свечи.

— Ничего не надо покупать. Просто присмотри за этим медвежонком.

— Да, — ответила я; она собралась уходить. — И еще, Тиш!

— Что?

— Я знаю, это звучит странно, но, если мой брат позвонит, не могла бы ты рассказать ему о том, что со мной случилось?

— Он звонил, — сказала Тиш. — Я с ним поговорила и сказала, что у тебя все нормально. Он передавал тебе привет. Еще велел передать, что рыбалка великолепна.

Она улыбнулась.

И ушла.

* * *

Я посмотрела на медвежонка.

Медвежонок смотрел на меня, но ничего не понимал.

Я постаралась объяснить.

— Послушай, — обратилась я к медвежонку, — мой брат беспокоится обо мне, особенно в Рождество. И поэтому он звонит. Понимаешь?

Молчание. Медвежата бывают такими тупыми. Особенно если их накачивают лекарствами.

Сочувствую ему. Со мной ведь тоже это делали.

И я стала рассказывать дальше. Очень медленно.

— Мой брат был на рыбалке и упал в реку, ему тогда было всего девять лет, и он не смог выбраться. Я сказала, что он упал, но на самом деле его столкнули. И знаешь, кто столкнул?

Медведь не захотел отгадывать, поэтому я прошептала ему на ухо:

— Его столкнула маленькая Элис-Джейн. Но ей было всего пять лет, и она все забыла. Я видела, и я-то не забыла, но никому не сказала. Мне было семь, и я ее спасла, спасла от осознания того, что она натворила. Но из-за этого она для меня умерла, и мама с папой для меня тоже умерли, потому что я не могла им рассказать. И все перепуталось. Но это не важно. Моего брата унесло течением под мост, и все нормально. Но иногда он мне звонит. И это плохо.

Я замолчала и подумала о всех тех призраках, которые не призраки, и о единственном призраке, который действительно призрак.

— Я выдумала для брата семью, но на самом деле никакой семьи нет. Нет ни Сары, ни девочек — никого. Есть только он.

Я посмотрела на медвежонка.

И вот это я никогда никому не скажу.

— Когда мы вернемся домой, не вздумай рассказывать Тиш о моем брате. Ей это не понравится. И она уедет. Плохо жить с человеком, который разговаривает с мертвецом. И ей будет ужасно плохо, если она узнает, что тоже с ним разговаривала.

Медвежонок вроде бы сомневался.

— Поверь мне, — сказала я. — Ей будет ужасно плохо. Давай ее от этого избавим. Чтобы она не уехала.

Потом я замолчала снова и подумала о доме и о том, как здорово туда вернуться. На этот раз я буду вести себя хорошо и не брошу принимать лекарства. Я смыла их в унитаз в июле перед приездом Тиш и с тех пор пила только таблетки для щитовидки. На этот раз я буду хорошей, и Тиш поможет мне их вовремя принимать.

— Все будет замечательно, — сказала я медведю, чтобы услышать, как звучат эти слова.

Но он молча глядел в потолок стеклянными глазами, как будто был от меня очень далеко, и этим он напомнил мне моего брата.

Зажмурившись, я представила, как звонит телефон и Тиш берет трубку и слушает голос брата из далекого пустого дома, где нет семьи, нет друзей, нет рыбалки, нет ничего, только смятение и беспокойные мысли о желтеющих листьях.

Я подумала о пустой квартире, в которую я вернусь, если мой брат расскажет Тиш, что живет под водой.

И тогда останусь только я, и телефон, и вечное ожидание звонка, и…

Нет.

Сейчас мне нужно поправляться и думать о хорошем.

* * *

— Все будет замечательно, — прошептала я медвежонку.

И тут зазвонил телефон. И я вздрогнула.

Но потом до меня дошло, что это телефон на посту у медсестры. И никакое это не знамение.

В больницах телефон звонит постоянно.

Я снова открыла глаза.

И перевернулась на спину.

Теперь мы с медвежонком смотрели в потолок вместе.

— Что ты видишь? — спросила я у него.

Но медвежонок молчал, и мы лежали вдвоем в тишине и ждали завтрашнего дня, когда Тиш придет снова, — и все будет замечательно, ведь иначе и быть не может.

* * *

Телефон на посту звонил уже несколько раз. И хотя я каждый раз дергалась, все было нормально. Медведи молчат, телефон звонит, а девушки дергаются.

Так уж устроен мир.

И это замечательно.

И давление растет, растет, пока ты не сломаешься.

* * *

Мы пролежали вместе целый день, смотрели в белый потолок, и в комнате становилось все темнее, потому что приближалась ночь.

Когда она наступила, мы глядели в темноту, лежали неподвижно и думали.

А когда телефон зазвонил снова и медсестра прошла по коридору к моей палате, чтобы передать мне сообщение, оказалось, что оно не от брата.

Сообщение было от кого-то другого. Какая-то чушь про рыбалку, и листья, и воду под мостом.

Оно не от брата. Конечно же нет.

Но медсестра сказала, что от него, и оставила записку с сообщением на тумбочке.

Мы с медвежонком смотрели на нее весь остаток ночи и думали о том, что мир сошел с ума.

* * *

На следующий день ко мне пришла моя соседка.

Я узнала потрясающую вещь: это заразно.

Потому что она, похоже, теперь тоже видит призраков. Моих родителей, мою сестру — она их видела.

И она долго разговаривала с ними с глазу на глаз.

Я сказала врачу, что он должен об этом написать. Что ясновидение — это заразное заболевание. И он прославится.

Мы станем знаменитыми. Мы все.

* * *

Моя соседка очень старалась. Но она улыбалась слишком уж широко.

Я предложила ей водки, и ей явно хотелось выпить, но, похоже, у меня отобрали бутылку, потому что в ящике было пусто.

Или я сама ее выпила.

— Кажется, я прикончила всю бутылку, — сказала я.

Она улыбнулась. Слишком уж широко.

А потом сказала мне:

— Твой брат звонил. Он передал тебе привет.

Кем бы она ни была, она ушла, и остались я, и медвежонок, и медсестра, какая-то взбудораженная, — и к черту всех их, кроме медвежонка.

Он молчит, и все бы так молчали.

Чтоб никаких дурацких сообщений. Никаких приветов, которые на самом деле означают: «Тебе обязательно нужно приехать на Рождество».

Но там так холодно, где он живет, и это так далеко.

И поэтому я пытаюсь бороться. Пытаюсь не ехать туда.

Мы будем бороться вместе, правда, медвежонок?

* * *

Но пушистая сволочь молчит.

И река разливается, и Рождество приближается.

И мне кажется, нужно поехать.

(перевод М. Ковровой)

Джозел Вандерхуфт

СУИНИ СРЕДИ БРИТВ

(по мотивам Т. С. Элиота)[29]

Суини-нож подметает пол:

локон седой, пенные брызги щетины,

истлевших зубов одинокие корни

торчат. Он мурлычет баллады:

«Зеленые рукава», «Ярмарка в Скарборо».

Вороная грива волос скручена, взмылена,

пустыней потрескались губы, глаза

бессонница обвела чернотой, но взор его ясен.

На карнизах поют соловьи,

из лавки внизу поднимается луковый дух,

едкий и злой,

стук ножа, лишившего жизни морковь,

вихрь гороховой шелухи, благородный звон эля.

Волна орегано.

На четвереньках, с усердием птицы, клюющей зерно,

он подберет каждый волос, обрезок кутикулы,

пятнышко плоти.

В стеклянную чашу вернется пиявка.

Он так увлечен скрупулезной работой, достойной хирурга,

что почти забывает о главном источнике хаоса.

Человек, серолицый, обескровленный,

мукой придавленный к креслу.

Пальцы когтями вцепились в обивку,

даже теперь, после смерти. Повсюду — кровь, его кровь.

Суини-бритва вздыхает, и вздох —

как легкий дымок из пекарни.

Ветошь он погружает в чашу с водой, орошая

мелкими брызгами хрящ. Так миссис Ловетт

готовит начинку, плоть запекая в пирог.

Волосы, зубы, другие обрезки. Мелочь любая

достойна почтенья. Лезвие бритвы срезает

плоть, обнажая желто-бурые кости, кривые от старости

и небрежения телом,

открывая мускулы торса, тугие и черные,

нервов белесую слизь,

вытекающие из желудка широкие реки кишок;

два призрачных легких лежат, как любовники

на ложе познанья (или смертном одре).

Что есть человек, гадает цирюльник булатный, —

каждый раз, когда режет, — но желтоватая кожа, как ложь,

лишь прикрывает золотом фальши всю грубую мерзость

простой анатомии,

а правда хрустит на зубах

масляной корочкой пирогов миссис Ловетт.

Зато очень просто

мясо нарезать, сбросить вниз, взять метлу

и вымести сор.

Работа закончена, остро заточенный Суини,

как сорока, подбирает остатки — на суп.

Кончен день, и жестокость осталась жестокостью.

Кончен день, и курится дымок очага.

Люди — монстры до самых костей.

Снова поет соловей

в зелени лавра.

(перевод М. Никоновой)

Р. Б. Рассел

LOUP-GAROU

В первый раз я посмотрел этот фильм, «Loup-garou»,[30] в восемьдесят девятом, в маленьком клубном кинотеатре в центре Бирмингема. Мне нужно было в город на собеседование по поводу работы, и, как всегда, я выехал с большим запасом времени. Сначала я рассудил, что на дорогу, парковку и поиск офиса аудиторской компании, место в которой мне отчаянно хотелось получить, уйдет около двух часов. Собеседование было назначено на два тридцать, поэтому накануне вечером я решил, что выйду из дома в полдень. Но вскоре начал беспокоиться, что пробки помешают мне добраться вовремя, и собрался накинуть полчаса. Наутро я посмотрел карту, но парковки на ней обозначены не были, поэтому прибавил еще полчаса к отведенному времени. Вполне разумным казалось выехать в одиннадцать, но я был готов уже к половине десятого и, чем сидеть дома как на иголках, предпочел сразу отправиться в путь.

Знаю, что переживания, связанные с поездками, — мое слабое место, но я живу и работаю в маленьком провинциальном городке, поэтому возникает эта проблема не каждый день. Тот случай как раз доказал мне, насколько надуман мой страх опоздать к назначенному времени: машин было мало, пробок не оказалось, — и я очутился в центре Бирмингема уже без четверти двенадцать. С легкостью нашел парковку, и мне тут же отдал свой талон другой водитель, который уже собирался уезжать, хотя заплатил за место до конца дня. Я припарковал автомобиль и, выйдя на улицу, прямо напротив обнаружил то самое здание, куда и направлялся. Мне предстояло убить два с половиной часа.

В фойе кинотеатра, примыкавшего к парковке, я заглянул, только чтобы скоротать время. К доске была пришпилена афиша, гласившая, что фильм «Loup-garou» начнется прямо сейчас, а закончится к двум часам. Это был прекрасный выход из положения.

В зале собралось человек шесть, не больше. Он был маленький и современный, а кресло, в котором я устроился, оказалось вполне удобным. Я успел вовремя, чтобы увидеть, как на экране медленно, под негромкую музыку, появляются начальные титры. Над уютной равнинной сельской местностью вставало солнце, а имена актеров, сплошь французские, постепенно возникали и гасли на фоне полей и деревьев, выхваченных рассветными лучами. Снято было прекрасно, а простая и навязчивая фортепьянная мелодия все повторялась и повторялась, пока все участники съемок не были представлены. Наконец на экране появилось имя автора сценария и режиссера — Ален Легран. Потом я старательно запомнил его, прочтя информацию в фойе, когда два часа спустя уходил из кинотеатра. Фильм был до крайности неторопливым, но каждая сцена оказалась так прекрасно выстроена, а цвета — такими нереально яркими, что смотреть было даже чересчур приятно. Солнечный свет — божественный янтарь — стелющимися лучами пронизывал пейзаж, пока мы знакомились с героем. Мальчик-подросток, выйдя из своего дома, зашагал к ферме, находившейся примерно в полумиле от деревни. Камера неотступно следовала за ним.

Тихий голос за кадром говорил по-французски настолько неспешно, что я успевал разбирать сказанное. Мальчик пнул ногой камень и рассказал о своей любимой теории. Он верил, что четыре — совершенное число, и привел в качестве примера квадрат. Следовательно, пнув камень или стукнув по забору, он должен проделать это еще три раза, чтобы достичь совершенства. Но если ему не повезет и он случайно повторит свое действие, скажем, пять раз, то ему придется довести счет до шестнадцати — четырежды четыре. Если же он и на сей раз ошибется, наказание 1 будет жестоким: все придется повторять до двухсот пятидесяти шести, то есть до шестнадцати раз по шестнадцать.

Пустяшная болтовня, глупая заморочка, какая случается у любого мальчишки, но я вдруг вспомнил, что точно такой же пунктик был в этом возрасте и у меня. Ощутив симпатию к нашему герою, я вместе с ним предвкушал встречу с любимой девушкой, надеясь, что режиссер все же позволит ему добраться до ее дома. Когда же мальчишка наконец постучал в дверь, нам предсказуемо пришлось ждать, пока мать героини выйдет открыть ему, а потом — пока он окажется на уютной сумрачной кухне. Мальчик тоже вынужден был подождать — ему сказали, что девушка причесывается и скоро спустится вниз. А тем временем он разговаривал с ее матерью, гладил кошку и смотрел в окно. Наконец предмет его страсти сошел по ступенькам.

И в этом месте я подался вперед. Девушка выглядела точь-в-точь как моя жена, Ивонн, в этом же возрасте. Она была хорошенькой, с удивительно голубыми глазами и длинными светлыми волосами. Я был очарован этим совпадением.

Разумеется, они вышли на улицу. Солнце уже поднялось выше. Дрожь предвкушения пронзила меня, когда они уселись совсем близко друг к другу на скамейке у двери и, тайком от матери, он нежно поцеловал в затылок девушку, склонившуюся над шкатулкой с пуговицами. Я восхищался искусством создателя фильма. Пока губы мальчика легко касались девичьего затылка, пуговицы скользили меж ее пальцев, и это было необычайно чувственное зрелище. Затем она выбрала одну — тяжелую, зеленую, в форме яблока — и спросила своего друга, знает ли он, что та когда-то была на костюме знаменитого клоуна.

Вплоть до этого места я наслаждался обнаруженными в истории совпадениями, но здесь дело зашло слишком далеко. У моей матери в шкатулке для шитья хранилась точно такая пуговица, и про нее тоже говорили, что она когда-то принадлежала известному клоуну. Я не знал, как понимать ее появление в фильме.

Между тем герой и героиня отправились гулять по полям, беседуя о любви и своем будущем. А потом, в лесу, была чрезвычайно тонко поданная любовная сцена — мы видели ее сквозь деревья, тщательно скрывавшие все подробности. Когда мальчик наконец отправился домой, снова вступил закадровый голос. Герой объявлял о своей любви к девушке, которую он ожидаемо называл Ивонн.

Потом было еще несколько таких встреч, и только после — единственная многолюдная сцена в фильме: праздник — последний школьный день героя. Там появился еще один персонаж, парень постарше, который, несомненно, был неравнодушен к героине. Я немедленно стал рыться в памяти в поисках кого-то похожего. Когда мы с Ивонн еще учились в школе, было несколько поводов для ревности, но в конце концов я женился на своей любимой подруге. С головой уйдя в реальность фильма, я страстно возненавидел вероятного соперника. И внезапно, когда Ивонн робко целовала второго мальчика, стало понятно, что ту самую любовную сцену в лесу мы наблюдали со стороны глазами нашего героя!

Стиль фильма поменялся. Длинные, прекрасно выстроенные сцены вдруг сменились рваными короткими эпизодами, будто снятыми ручной камерой, — предположительно, тоже с точки зрения героя. Они передавали овладевшую им черную ярость.

Вот он повторяет свой путь к дому Ивонн, показанный в начале, но на этот раз — бегом, в отчаянии глядя на все вокруг. Добежав до домика фермера, он колотит в дверь, и вышедшая на стук мать говорит, что девушка ушла. Потом он носится по полям и лесам, и, пока суетящаяся камера показывает его скитания, угол зрения неуловимо меняется. Сначала съемка ведется с высоты роста мальчика, а к концу — словно глазами животного, мчащегося сквозь подлесок. Лишь несколько секунд мы снова видим парочку, занимающуюся любовью. Герой мчится прямо на них, потом мы слышим крики, но безумные зигзаги камеры не дают рассмотреть происходящее.

Экран чернеет, и, когда зрители уже начинают беспокоиться и спрашивать — это кончился фильм или киномеханик забыл поменять бобину с пленкой? — на экране снова постепенно появляется картинка, и мы видим, как невероятно медленно садится солнце, а герой, оборванный и грязный, неудержимо рыдая, еле бредет назад в деревню.

Фильм возвращается к прежнему тягучему ритму. Герой незамеченным проскальзывает в темный гараж, и мы видим, как он перекидывает веревку с петлей через балку.

В этот момент снова вступает музыка, вариация начальной темы, и одним долгим, явно не смонтированным планом нам показывают, как мальчик взбирается на стул, накидывает петлю себе на шею и отталкивается ногами так, что стул падает. Теперь уже настолько темно, что мы не можем рассмотреть в деталях эту ужасную смерть, а музыка маскирует звуки, но воображение дорисовывает то, чего не видно на экране.

Фильм меня эмоционально опустошил. Вновь очутившись в залитом полуденным солнцем Бирмингеме, глубоко взволнованный заключительной сценой, я уже особо не задумывался о совпадениях в начале истории. Ярость, владевшая героем, когда он метался в попытках отыскать любовников, казалось, поднималась в моей собственной груди — пока не прошло потрясение.

Но потом я припомнил и начал обдумывать все эти необъяснимые совпадения между моей жизнью и жизнью героя. Я не мог разобраться, какие из них реальны, а какие явились плодом моего воображения или были внушены искусством режиссера. Я стоял на тротуаре рядом с кинотеатром и злился на несправедливость истории, показанной в фильме. До сих пор я не знаю, как мне удалось успокоиться перед собеседованием и пройти на следующую ступень.

Когда тем вечером я вернулся домой и начал рассказывать о событиях дня, фильм занял в повествовании более важное место, чем собеседование. Ивонн терпеливо и с изумлением выслушала мое описание и сказала, что тоже хотела бы посмотреть этот фильм. На буклете, взятом в кинотеатре, я записал название, «Loup-garou», и имя режиссера — Ален Легран. Жена указала на то, что «лу-гару» значит «вервольф», на что я в свое время внимания не обратил.

— Так ты посмотрел ужастик? — спросила она, и я согласился, что фильм действительно внушал ужас.

Я облегчил душу, рассказав все жене, и, как ни стыдно признавать, при этом плакал, — теперь же я почувствовал себя значительно лучше и с некоторой отстраненностью смог улыбнуться найденным в фильме совпадениям. Возможно, я придал им слишком большое значение. И, лежа той ночью в кровати, говорил себе: если и было что-то сверхъестественное в этих явных совпадениях, ну хоть капля, то только для того, чтобы показать, насколько мне повезло, что я женился на своей первой любви. Я смотрел, как она спит рядом со мной — спутанные светлые волосы, прекрасная кожа, изящно очерченный нос и мягкие, чуть приоткрытые губы. В первый раз за этот день я подумал о герое не как о себе, а как о сыгравшем его актере, и крепко уснул.

После второго собеседования работу я так и не получил, и теперь даже рад этому. А тогда я был разочарован, но моя жизнь текла в провинциальном уюте, и большой город с тех пор меня больше не привлекал. Снова оказавшись в Бирмингеме ради злосчастного второго собеседования, я заглянул в кинотеатр, но на сей раз там шла какая-то норвежская комедия нравов. Она меня не заинтересовала, да и времени лишнего не было.

«Loup-garou» почти сразу же стал среди наших друзей чем-то вроде шутки. Однажды вечером я объяснял, что со мной произошло, одной паре, приглашенной к нам на ужин, жена заметила слезы, выступившие у меня на глазах, пока я рассказывал сюжет, — и все сильно позабавились за мой счет. Я поддержал веселье, упрекая жену за то, что в фильме она бросила меня ради другого, видимо тем самым позволив мне напасть на нее и любовника, а потом совершить самоубийство.

Ивонн была очарована идеей фильма, и мы с ней решили, что попытаемся посмотреть его вместе. Но малоизвестное французское некоммерческое кино почти невозможно найти в провинции, и прошло несколько лет, прежде чем я смог отыскать хоть какое-то упоминание об этом фильме. Я покупал одну за другой книги о вервольфах, как художественные, так и нет, но внезапно мне пришло в голову, что свою власть над людьми фильм унаследовал не у легенд — это был результат искусной работы его создателей, — и тема оборотней быстро утратила для меня свое очарование.

Зато продолжал расти мой интерес к зарубежному кино, вместе с моей видеоколлекцией, и вскоре я стал весьма сведущ в европейском артхаусе. В ходе своих исследований я нашел упоминание о «Loup-garou» в биографии режиссера, Алена Леграна. Там говорилось, что фильм так и не был выпущен в прокат, потому что пал жертвой цензуры (прежде всего из-за снисходительного отношения к подростковому сексу). Несколько лет спустя я прочел в Интернете, в базе данных о французском кино, что фильм не только не вышел в прокат, но даже не был смонтирован. Утверждения повторялись, слово в слово, в других базах данных, и, хотя большой справочник по европейскому кино позже исправил эту ошибку, в Интернете эти сведения так и остались в прежнем виде. В справочнике также говорилось, что, со слов посмотревших «Loup-garou» критиков, в фильме великолепная операторская работа сочетается с полностью дилетантской.

Позже я обнаружил еще одно упоминание — на сайте, посвященном оборотням. Там фильм описывался как «разочарование». Говорилось, что «вряд ли его вообще можно отнести к фильмам об оборотнях». И нигде я не смог отыскать сведений о том, как этот фильм посмотреть — хоть в каком-то виде. Без всякой надежды на успех я ввел запрос в поисковик — и ничего не нашел, а еще оставил постоянную заявку на интернет-аукционе и возобновлял ее каждый год, но безрезультатно.

И только пару недель назад я получил по электронной почте уведомление, что фильм выставлен на аукцион. У частного продавца нашелся DVD, который, как тот признавал, был неавторизованной копией никогда не тиражировавшегося студийного видео. Я без колебаний предложил максимальную ставку в пятьдесят фунтов и, хотя других желающих не было, на следующий день поднял ее до ста. В субботу вечером я следил за окончанием аукциона, ожидая, что в последнюю минуту посыплются еще предложения, но никто больше так и не появился.

Таким образом, я выиграл DVD, начальная цена которого составляла пять фунтов.

Диск прибыл по почте два дня спустя — его выслал живущий в Лондоне француз. Никакой квитанции не прилагалось, и на коробке с диском не было ни надписей, ни картинки. Мы с Ивонн решили посмотреть его, не откладывая, как только дети улягутся спать. У нас была наготове открытая бутылка красного вина, но тупая головная боль, на которую Ивонн жаловалась перед этим, усилилась, грозя перерасти в мигрень, и жена отправилась в постель.

Я решил, что все равно посмотрю фильм. Я знал, что куда приятнее было бы это сделать несколько дней спустя, когда Ивонн почувствует себя лучше, но после стольких лет ожидания я больше не мог терпеть.

В тишине спящего дома я уселся перед телевизором и нажал на пульте кнопку «пуск». Титры появились точно так же, как в маленьком кинотеатре пятнадцать лет назад. Вначале картинка пару раз дернулась, но потом выровнялась. Качество было хорошим, звук — чистым, а музыка — такой же навязчивой, какой осталась в памяти. В глубине души я боялся, что все будет не совсем так, как мне запомнилось, но начало было столь же прекрасным, и мне не терпелось увидеть мальчика, идущего к дому фермера. В нужный момент он появился, и закадровый голос героя рассказал об одержимости числом четыре. Меня охватила дрожь.

Пока камера плыла по кухне, я заметил множество новых деталей, ускользнувших при первом просмотре. Во-первых, буфет, очень напоминавший тот, что действительно был когда-то у родителей жены. Мать героини тоже очень напоминала мать моей Ивонн. Я затаил дыхание, когда юная Ивонн начала спускаться по лестнице, но тут же был совершенно сбит с толку.

Девушка совершенно не напоминала ту, что запомнилась мне. У актрисы были темные волосы, а сама она оказалась пухленькой, в противоположность довольно тощей предшественнице. Словно нарочно не обращая внимания на мое замешательство, актриса играла эту роль так, будто та всегда принадлежала ей.

Выйдя из дома, они уселись на скамейку — точно как я помнил, — и вся сцена с пуговицами повторилась в полном согласии с моими многолетними рассказами. Насколько я мог судить, прогулка по полям и по лесу была точно такой же, картина за картиной, а любовная сцена была выполнена так же тщательно и осталась такой же загадочной. Теперь я мог понять людей, недовольных юным возрастом актеров, но сцена была почти полностью построена лишь на догадках зрителя — режиссер подсказывал, а не показывал.

Разочарованный своей очевидной неспособностью верно вспомнить фильм, сцены с возможным соперником я смотрел уже совсем не с той страстью, как раньше. Я столько раз пересказывал фильм, а теперь замечал эти изменившиеся детали — и они означали, что я описывал неправильно все с самого начала, сразу после первого просмотра.

Я был слишком зол на себя, чтобы насладиться оставшейся частью фильма, и внезапно он показался мне беспредельно затянутым. Я заставил себя досмотреть и как раз задумался, соберусь ли вообще показать фильм Ивонн, когда наконец возникла финальная сцена. Нападение на занимающуюся любовью парочку было таким же внезапным и почти таким же неожиданным, как и раньше. Но и тут я ошибся в деталях. Не герой, а второй мальчишка брел назад в деревню, заходил в темный гараж. Он вскарабкался на стул, привязал веревку и, еле заметный в темноте, повесился под музыку, заглушившую звуки.

Появились и исчезли титры. Я снова положил диск в простую коробочку без надписей и решил готовиться ко сну. Я запер дом и выключил почти весь свет, кроме лампы на лестнице, но тут мне захотелось взглянуть на спящую Ивонн. У меня возникло чувство, что что-то не так, но я все-таки вошел в комнату.

Там, в нашей кровати, лежала темноволосая женщина. Я стоял очень тихо, потому что ни в коем случае не хотел ее будить. Внезапно я понял, что дрожу, и отступил за дверь, не зная, что делать. На верхней площадке лестницы висела наша свадебная фотография, и мне стоило немалых усилий удержаться на ногах, когда на снимке двенадцатилетней давности я увидел себя рядом с хорошенькой, пухленькой, темноволосой девушкой.

Той ночью я уснул на кушетке, а на следующее утро поднялась привычная суматоха — дети завтракали, их надо было отвезти в школу, а потом самому отправиться на работу. Прежде чем уйти из дома, я что-то прошептал темной спальне, стараясь не думать о том, кто лежит там под одеялом.

Не знаю, как я пережил наступивший день. Все, о чем я мог думать, — моя жена изменилась. Это было нелепое утверждение, поскольку свадебная фотография показывала, что я ошибаюсь. Я совершенно точно не чувствовал себя сумасшедшим и весь день рассматривал каждую возможность, но единственное, что имело смысл, — я невероятно, колоссально ошибся. Это, конечно, не убедило меня, и вечером я возвращался домой в величайшей тревоге. Я завел машину в гараж и постоял в темноте. Входить в дом не хотелось. Вопреки смятению, охватившему рассудок, я осознал, что меня беспокоит не темноволосая женщина в нашей спальне, а путаница с героями фильма. Когда же я понял, что думаю о последней сцене, то наконец вошел.

Дочь поздоровалась со мной в прихожей так, будто ничего не случилось. Она радостно воскликнула:

— Мамочке лучше, она уже встала.

Я прошел на кухню, где темноволосая женщина готовила ужин. Когда я входил, вторая дочь попалась навстречу с бодрым: «Привет!», а женщина, увидев меня, улыбнулась. Она подошла и взяла мои руки в свои.

— Ты посмотрел этот фильм вчера вечером, да? — спросила она.

Я признался, что так и сделал.

— Понимаю, — сказала она. — Мы собирались посмотреть его вместе, но ведь ты столько лет ждал, и тебе не терпелось взглянуть, все ли там так, как запомнилось. Думаю, ты не расстроишься, если я скажу, что, когда встала сегодня в полдень, просто ни на что не была способна — только сидеть перед телевизором. Я решила, что тоже могу посмотреть фильм одна. Он действительно замечательный, но конец ты запомнил неверно, да?

Я покачал головой.

— Но ты был прав насчет Ивонн… Она в точности как я.

Тут женщина обняла меня, и, даже не видя ее лица, я знал — она плачет. Я должен был ощутить любовь к ней, но все, о чем я мог думать, — лишь темный гараж и ярость, поднимающаяся внутри.

(перевод М. Никоновой)

Грэм Эдвардс

ДЕВУШКА В НАРЕЗКЕ

Я менял фильтр в кофеварке, когда в мою дверь вломились две тонны мокрой глины. Глина была одета в желтую куртку сотрудника муниципальной службы и тащила с собой мусорный бак. Глина была восьми футов ростом и ярко-рыжая, как мандарин. Глина была големом.

— А я-то думал, вы, обезьяны, умеете мусор выбрасывать, — буркнул я, засовывая фильтр на место.

— Вы частный детектив? — спросил голем.

— Так на двери написано.

— Вы должны мне помочь. — Голем вытянул руку — не ту, в которой держал бак. А другую — с измазанным кровью топором.

В дверь хлестал ливень, и с глиняных ног голема летели рыжие брызги воды. Ковер под ним потемнел.

— Разве вам дождевики не выдают? — поинтересовался я.

— Так их же на всех не хватает. За них драться приходится. Ну а таким мелким, как я… не достается нам дождевиков.

Меня это уже начало раздражать: терпеть не могу големов.

— Поверю тебе на слово. Говори быстрее, что тебе от меня нужно, и выметайся.

— Но вы должны мне помочь.

— Нет, не должен.

— Но мне больше некуда идти.

Я повернулся к шкафу для хранения документов. Протянул руку и выдвинул второй ящик. Пошарил в нем и отыскал то, что мне нужно. А потом направил эту штуку на голема.

Что это? — спросил голем. Глина на его лбу собралась складками, как будто он мучительно раздумывал.

— Водяной пистолет.

— И что?

— Не смотри, что он маленький. Копы с помощью таких «игрушек» разгоняют толпу. Водяная камера соединена червоточиной со Стиксом. Я спускаю курок, и в следующие три секунды на тебя обрушиваются шестнадцать тонн речной воды.

— А вы ковер не боитесь испортить?

— Сначала испортишься ты. Так что выметайся из моего кабинета, приятель, пока не поздно.

Голем стоял нахмурившись. В открытую дверь лилась дождевая вода.

Я услышал вой полицейских сирен.

Голем положил топор на крышку мусорного бака. Бак загудел, как колокол.

— Они меня поймают!

Я снял пистолет с предохранителя.

Голем покрутил своей гигантской головой из стороны в сторону, словно надеясь отыскать выход. Через ближайший перекресток промчались полицейские машины с дико орущими сиренами.

Я начал сгибать палец, лежащий на спусковом крючке.

И тут голем рухнул на колени:

— Сжальтесь, мистер! Я ничего плохого не делал! Я знаю, что вы, люди, думаете о нас, големах. Но я не такой, как другие. Вы обязаны мне поверить. Вы — мой последний шанс. Кто-то сделал ужасное зло, и копы думают, что это я, но это же не я! И если меня заберут, то тот, кто это сделал… ему же ничего не будет. А это неправильно. Совсем неправильно. Так что, видите сами, мне надо помочь! Вам нужно найти того, кто это сделал! Нужно, чтобы было по справедливости. И если вы не хотите сделать это для меня, то сделайте хотя бы для нее!

Голем снова встал. Сорвал крышку с мусорного бака. Она покатилась по комнате, как детская игрушка. А затем он поднял бак и вывалил на пол его содержимое.

Девушка. Изрубленная чуть ли не в лапшу, куски рук и ног, ломти мяса и такая каша из внутренностей, что уже и легкие от печенки не отличишь; острые обломки белых костей торчали вехами из этой отвратительной мешанины. Нежная белая кожа, покрывающая куски мяса, была измазана алым. Но самым ужасным было хорошенькое лицо, совсем нетронутое, если не считать рваных краев, и плавающее в луже крови.

Я зажал рот ладонью. Обычно я не склонен падать в обморок при виде мертвых тел, но это зрелище было покруче, чем в анатомическом театре.

Снаружи резко остановились шесть полицейских машин, взвизгнув шинами.

Голем смотрел на останки девушки. Сначала мне показалось, что его лицо начало оплывать. А потом я понял, что он плачет.

Из каждой машины под дождь вывалилось по четверо вооруженных полицейских.

И я, спаси меня и помилуй, опустил пистолет.

— Дверь закрой, — сказал я.

— Что?

— Что слышал.

Копы вытащили пистолеты. Выглядели они гораздо опаснее моего водяного. Голем захлопнул дверь пяткой размером с собаку-лабрадора.

— Запрись! — воскликнул я.

Дверь подчинилась. Сингулярные засовы задвинулись с такой силой, что стены вздрогнули.

— Их это задержит? — поинтересовался голем.

— Не навсегда, — ответил я. — Но нам хватит.

— На что хватит?

Хватит, чтобы ты положил топор и рассказал, что за фигня творится.

* * *

— Вы големов, наверное, не любите. Мало кто из людей нас любит. Но мы все разные. Формы-то у нас разные.

Голем переступал с ноги на ногу, заломив глиняные руки, как школьница. Своим огромным телом он загораживал кучу мяса на ковре. И это было очень кстати.

— Когда я встретился с големом в прошлый раз, — признался я, — он схватил меня за ноги и сунул вниз головой в облако ядовитого газа. И ты еще удивляешься моему отношению?

— Таких големов много. Слепленных из плохой глины. Мне ли не знать — каждый день ведь приходится с ними работать.

Ясное дело. Желтая куртка и бак выдавали в нем сборщика мусора. А големы-мусорщики опасны, как оползни: держись от них подальше, и все будет хорошо, но стоит сунуться поближе, и они тебя похоронят. В буквальном смысле.

— А ты-то чем отличаешься?

— У меня есть имя.

— Имя?

— Байрон.

— У големов имен не бывает. Только порядковые номера.

— У меня есть кое-что еще.

— Что?

— Душа.

* * *

Скажу еще пару слов о големах.

Во-первых, големами не рождаются — их производят, как посуду. Голема любой может слепить: для этого всего лишь нужно взять пару тонн речного ила и вдавить его в форму. Затем ты пишешь фрагмент еврейского двоичного кода на листе пергамента и вкладываешь голему в грудь. Вот и все: теперь у тебя есть собственная ходячая гора. Големы злобны, тупы и послушны. У них потрясающая память и совершенно нет совести. Они и безгранично преданы хозяину, и так же безгранично жестоки. Из них получаются великолепные телохранители и еще более великолепные сборщики налогов.

Но по сути — они те же машины. Хотя и влажные.

Так что, если голем вдруг скажет вам, что у него есть душа, в это очень трудно будет поверить.

И если вы спросите о том, что такое душа, у сотни разных человек, вы получите сотню разных ответов. Но в одном они все сойдутся: чем бы ни была душа, это то, чего нет у големов.

А вот этот голем, огромный, как сама жизнь, утверждал, будто он ничем не отличается от меня. Ну, разве что размер рубашки у него побольше. И главное — если этот голем считал себя особенным, то рано или поздно все они могут поверить, что каждый из них — особенный. И не захотят больше заниматься грязной работой.

И решат, что у них есть права. А кто знает, вдруг права у них и в самом деле есть?

И если все големы в городе начнут так думать… это сколько же злой глины вырвется из-под контроля?!

* * *

Я стоял у окна и смотрел, как копы под дождем сооружают заграждение из мешков с песком. Я посеребрил стекло, чтобы они не могли заглянуть к нам внутрь.

— Давай пока забудем о душе, — предложил я. — Расскажи о баке с мусором. О девушке.

Голем — мне пока трудно было думать о нем как о Байроне — сел на диван. Диван сломался.

— Я работал в утреннюю смену. На восточной окраине… знаете ведь эти старые многоэтажки?

Я кивнул. Я неплохо знал ту часть города. Туда даже днем лучше не соваться. Дома там старые, и большинство из них разрушено. Некоторые обрушаются и сейчас, но люди все равно продолжают в них заселяться. И даже в те дома, которые стоят заколоченными после прошлогоднего мора.

— Не думал, что городские власти занимаются вывозом мусора с восточной окраины.

— Мы это делаем раз в году. Для ежегодной отчетности.

— Понятно.

— Ну вот, собираю я мусор и оттаскиваю в мусоровоз. Мне нравится вперед уходить. Другие големы вместе держатся, а я… ну, я вроде как одиночка. И подхожу я к этому большому старому кирпичному особняку. Трущоба жуткая, но мусорный бак перед домом стоит. Забавно — какие бы отбросы там ни жили, но и они свои отбросы выкидывают. — Байрон умолк. Огромной рукой он разгладил глину на щеках, где она размякла от слез. Это был его способ вытереть глаза. — И вот беру я бак. Но я же неуклюжий, и крышку сдвинул нечаянно. И увидел, что внутри.

— Девушка? В нарезке?

— Девушка в нарезке, да. И сверху топор. Я очень испугался. Не знал, что делать. Схватил топор… не знаю почему. Потом подъезжает мусоровоз и с ним остальные големы. Спрашивают меня, что случилось.

И тут я понимаю, что стою уже пару минут, словно вкопанный.

— А потом что?

— Четыре-Ноль-Семь-Один, он наш начальник смены, посмотрел на топор. Потом заглянул в бак. И говорит: «Что ты с ней сделал, урод?» И тут все от меня так и шарахнулись, а Два-Два-Восемь-Шесть сказал, что вызовет полицию, и вот тогда я бросился бежать.

— Зачем ты побежал, если ни в чем не виноват?

— Не знаю. Я был в панике. Просто кинулся наутек.

— Почему ты бак не бросил по пути? Или хотя бы топор?

— Но это же улики, да? Мне нужно доказать, что я невиновен.

Я посмотрел на копов. Они закончили воздвигать заграждение и теперь сидели там на корточках и чего-то ждали. Я посмотрел на Байрона: голем сидел с несчастным видом посреди обломков моего дивана. С какой стороны ни глянь, ерунда получается.

Лучшее, что я мог сделать, — это открыть дверь и позволить копам выполнить свою работу.

Я налил себе еще кофе.

Заставил себя посмотреть на останки.

— Тот особняк в восточной части города, — сказал я. — Где именно он находится?

— На улице Распятия. Значит, вы мне поверили? Вы поможете мне?

— Не радуйся раньше времени. Мне просто стало любопытно. Думаю, нам с тобой предстоит небольшая прогулка.

— Но как мы отсюда выйдем? Копы нас ни за что не пропустят.

— Но здесь же не одна дверь.

Байрон посмотрел на четыре глухие стены. Поскреб в паху. Глины там у него было много.

— У вас и задняя дверь есть?

* * *

Всем известно, что существуют одиннадцать пространственных измерений. Но в тех местах, где вы обычно бываете, вы можете увидеть разве что три или четыре. Ну, иногда пять, если уже поздно и бар еще открыт. Но есть места, где измерения… скапливаются.

Представьте себе клубок шерсти. Как бы туго он ни был намотан, если начнете разматывать, рано или поздно наткнетесь на узел. Шерсть имеет свойство запутываться. То же самое можно сказать и про измерения.

Возьмем для примера наш город. Он построен прямо на гигантском космическом узле. В целом он выглядит как город, но измерений в нем слишком уж много. Поэтому он вот такой. Поэтому все копы тут зомби, а криминальные авторитеты — титаны. Поэтому на окраинах время течет медленнее, чем в деловом центре, а мэр у нас — богиня и бывшая гангстерша по имени Афина Паллада. Поэтому в небе летают гром-птицы,[31] а сточные трубы обладают собственным разумом. Поэтому здесь все взаимосвязано, но смысла в этом ровным счетом никакого. Просто сам город — это что-то вроде узла, узла в центре огромной паутины. Но паутина сплетена не из шелковой нити, а из космической струны.[32] И если где-то струна завибрирует, вибрация передается всей паутине, всему узлу, всему городу. Вот что такое наш город: все звуки космоса, слитые воедино.

По крайней мере, так пишут в туристических буклетах. А я просто зову его домом.

Главное же, что у нас тут есть узлы внутри узлов. Это как-то связано с фракталами, но я ничего в этом не понимаю, так что лучше спрашивайте у Мандельброта. Суть в том, что некоторые места в нашем городе оказываются еще более запутанными, чем остальные. Этот квартал, например. А особенно — моя контора. В моей конторе просто куча измерений.

А чем больше у вас измерений, тем больше дверей.

* * *

За книжным шкафом у меня есть люк. Я открыл его и подтолкнул Байрона к лестнице, ведущей в подвал.

— У вас там потайной ход? — спросил голем. Голос у него был, как у маленького ребенка, только грубый очень.

— Восемьдесят девять потайных ходов, — ответил я. — По крайней мере, столько я насчитал в прошлый раз.

— Тут темно. Не люблю темноты.

— Ты пока здесь постой, а я пальто возьму.

Я снова поднялся по лестнице и снял пальто с крючка. Когда я выглянул наружу, к баррикаде стремительно направлялись два автомобиля без номеров. В отличие от обычных полицейских машин на колесах, эти были шагающими.

Первым автомобилем оказалась простая проржавевшая колымага с негнущимися стальными ногами и свисающим сверху фонарем. Из нее вылез широкоплечий зомби с матюгальником. Переговорщик. Значит, копы считают это осадой.

Второй машиной оказался «кадиллак». Уж он-то был не простым и не ржавым. Ног у него было не меньше, чем у сороконожки, и он перегородил собой всю дорогу от одного бордюра до другого. Он выглядел обтекаемым, словно кит, и таким же огромным. Машина для великана. Стекла были тонированными, но водительское окно оказалось чуть-чуть приоткрытым. Сквозь щель я успел заметить пару уставившихся прямо на меня огромных красных глаз.

Зомби-переговорщик поднес матюгальник к тому, что осталось от его губ.

— ВЫДАЙТЕ НАМ МАЦЕРАТОРА! МЫ ЗНАЕМ, ЧТО ОН ЗДЕСЬ! ПОМОГИТЕ НАМ, И ВАС ОТПУСТЯТ!

Отпустят. Как же. Можно подумать, я поверю чуваку, который обматывается клейкой лентой, чтобы не вывалились кишки.

И опять же: Мацератор.[33] Вот почему копы так рвутся повязать голема.

* * *

B этом городе было полно серийных убийц: Джози Доу, доктор Потрошитель, братья Скальпосниматели. Но их карьера оказалась недолгой. Здесь серийных убийц ловят быстро: хотя с дедукцией у зомби неважно (у них же каша вместо мозгов), из них получаются потрясающие судмедэксперты. Покажи зомби труп, и первым делом он его обнюхает. А вторым — сообщит имя и адрес убийцы.

Но поймать Мацератора им так и не удалось.

Первую жертву Мацератора нашли в прошлом году у железнодорожной развилки. Мужчина неизвестной расы был найден разбросанным на участке в три квадратные мили. После этого Мацератор убивал еще двадцать раз. Каждый раз жертва была похожа на рагу. И сколько копы ни принюхивались, они не нашли ни единой зацепки.

Я снова подумал, не сдать ли им Байрона. Может, голем мне соврал, может, он и есть Мацератор? Но големы убивают только в том случае, если их для этого запрограммировали. И отсюда вопрос: кто написал код для Байрона?

Я покачал головой. Детектив я или нет, но способности к дедукции у меня немногим лучше, чем у среднего копа.

Разница в том, что я пользуюсь интуицией.

* * *

Я три раза вывернул свое пальто наизнанку и обратно, пока оно не сделалось резиновым, и с его помощью переложил останки в бак. Мне приходилось заниматься и более грязной работой, но хуже этой не было ничего. А самым ужасным было убирать в бак срезанное лицо. Мертвые глаза были похожи на куриные яйца. И мне казалось, что они на меня смотрят.

Вскоре на ковре осталось только темно-красное пятно. Но на моем ковре множество пятен, и у каждого своя история.

Запачканное кровью пальто я вывернул туда-обратно еще пять раз, пока оно не стало чистым, а потом еще один — чтобы сменить резину на «чертову кожу». Затем я стащил мусорный бак вниз по лестнице и взял Байрона за руку.

— Здесь все еще темно, — сказал он. — Что это вы сюда приволокли?

— Не важно, — сказал я. — Держись крепче, здоровяк.

Я сжал руку Байрона так крепко, что глина начала продавливаться между пальцами. А потом приоткрыл местную пространственную аномалию, скатал голема в шар размером с мандарин и сунул в карман. Бак с мусором я превратил в бумажную гирлянду и повесил на шею. А потом поднял себя, сложил пополам и просунул в щель между камином и лотком для угля.

Вокруг, как всегда, поднялся вой, пока я прорезал себе путь сквозь стаю пограничных волков (когда ты складываешься пополам, у тебя появляется острый край), но очень скоро они отстали. Пограничные волки считаются защитниками космоса, но на самом деле это просто тупые животные. Вскоре я уже был среди струн. Теперь время продолжало идти только для меня одного, и на мгновение, всего лишь на короткое мгновение, я услышал доносящуюся издалека тишину точки покоя.

— Джимми, — прошептал я, — ты здесь?

И тут граница надвинулась на меня снова. Я прорвался сквозь очередную волчью стаю и просочился в новую щель в стене реальности, унося в кармане голема и на шее нарезку из девушки.

А потом с грохотом свалился на пол, покрытый слоем пыли и крысиными какашками.

* * *

— Зачем ты явился в мои владения?

Голос доносился из угла. Это была не комната, а темное пространство, в котором имелись углы. Эти углы двигались. Голос отражался от потолка, но это был не потолок, а нечто мягкое, непонятное, нависающее над нашими головами. Каждое слово сопровождалось влажным шлепком. Как будто сверху падали капли какой-то густой жидкости.

— Мне нужна от тебя одна услуга, — обратился я в темноту.

Байрон рядом со мной затрясся, как в лихорадке.

— Услуга? Кто ты такой, чтобы требовать от меня услугу?

— Помнишь прошлое лето? Пропавшего ребенка? Порнографические письма с требованием выкупа и отрезанными пальцами? Копы считали, что это была ты. А я сумел их переубедить.

— Ах, эта услуга? Скажи, а тот несчастный малыш нашелся там, где я и говорила?

— Как будто ты сама не знаешь, где он был. Кстати, как это тебе удалось так точно указать местоположение каждого куска?

— Я же еще тогда все объяснила. Я не убийца. Просто… чувствую тех, кто убивает.

— Ага, я в курсе.

— Ты дрожишь?

— Ужас ужасен, независимо от того, виновен он или нет.

— И такой лестью ты пытаешься добиться от меня услуги? Да я вышвырну тебя отсюда с сожженной кожей и разрезанным надвое языком!

Я почувствовал щекой влажное дыхание Байрона.

— Что это за место? — прошептал он мне на ухо. — С кем это вы разговариваете?

— Ее зовут… — начал я. А потом обратился к ней самой: — Скажи, а почему ты не представишься?

Темнота расступилась. Я смог разглядеть потолок и сразу же об этом пожалел: он был сплетен из крысиных хвостов. И не все хвосты были оторваны, кое-где виднелись и крысы. Это было похоже на какой-то безумный орнамент: хвосты, обмотанные вокруг шей, хвосты, переплетенные с выпущенными кишками, хвосты, продетые в пустые глазницы. Изуродованные крысиные тела истекали кровью и гноем. И извивались.

В пятно света шагнула сгорбленная фигура. Она была высохшей, словно мумия, и куталась в красные лохмотья. Грязные волосы сосульками свисали на впалую грудь. Она ухмылялась и хихикала, показывая черные старушечьи зубы, а ее дыхание было таким гнилым, что стекало на подбородок, как черничный сок.

Она почесала себе щеку ногтями, похожими на швейные иглы:

— Приветствую. Меня зовут Арахна.

Голем шагнул вперед:

— Эээ… приятно познакомиться, Арахна. Меня зовут Байрон. — А потом, спаси меня и помилуй, протянул ей руку.

— Давайте сразу к делу, — заявил я, встав прямо перед ним. — Арахна, мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделала. — Оглянувшись на Байрона, я прошипел: — Не прикасайся к ней.

— Почему?

— Отравишься.

— Отлично, — сказала Арахна. — Требуй свою услугу и уходи! Ты мне уже надоел. Хотя любопытно… этот глиняный человек… затвердеет, если его обжечь?

Я подтащил к ней мусорный бак.

Арахна вытянула тощую шею и заглянула внутрь:

— Уже мертва. Как жаль. Если бы она еще дышала, может, я и помогла бы тебе найти убийцу. Но ты опоздал.

— Нет, — возразил я. — Кое-что ты еще можешь сделать. Ты же знаешь.

Лицо Арахны потемнело от изумления. Она провела когтями-иглами по слипшимся волосам, и из них, словно полевые мыши из-под косы, посыпались гигантские блохи.

— Я пряду шелк, а не чудеса.

— Ты хочешь сказать, что не способна это сделать?

— Я этого не говорила. Но если я это сделаю, то уже ты будешь должен мне услугу.

Я задумался. В том, чтобы оказаться в долгу у Арахны, хорошего мало. Но ведь она отсюда не выходит. Так что я пришел к выводу, что если буду держаться от нее подальше, то и обещание мне выполнять не придется.

Конечно же мои расчеты не оправдались.

— Хорошо, — сказал я. — Сделай это, и за мной не заржавеет.

— Что сделать? — спросил Байрон.

* * *

— Кто она вообще такая? — прошептал Байрон. — У меня от нее мурашки по всему телу.

Мы забились в безопасный угол. Ну, то есть в относительно безопасный, насколько могут быть безопасными углы в Арахниных владениях.

— Все началось с грязных махинаций на рынке нижнего белья, — сказал я. — Арахна держала подпольную чулочную мастерскую в низовье реки. Ее мастерская конкурировала с шикарной новой фабрикой, которую Афина Паллада выстроила в деловом центре «Дианина поляна». Ну, ты сам знаешь, когда-то Афина Паллада и сама была королевой черного рынка, пока не решила заделаться мэром и респектабельной дамой. И теперь все ее предприятия совершенно легальны. Ну а Арахна так за ум и не взялась. Короче говоря, Арахна попыталась перехватить у Афины Паллады одну выгодную сделку. Но Афина поймала ее среди ночи под мостом Зеленого Рыцаря с партией шелковых комбинаций. Хотя сейчас она и выглядит как куколка и стала мэром, нрав у нее такой же бешеный. Мало кому удается перейти ей дорогу и выжить. Арахна — одна из немногих счастливчиков.

— И что же Афина Паллада с ней сделала?

— Превратила в паучиху, заключила в ячеистую полупространственную темницу и отняла лицензию ткача.

— Но… она же не похожа на паучиху.

— Так эта темница устроена. Пока мы здесь, на наше восприятие влияют представления Арахны о реальности. На самом деле Арахна — паучиха, но она все еще думает о себе как о женщине. Поэтому мы видим ее такой.

Байрона передернуло.

— Не люблю пауков.

— А кто любит?

Арахна водила руками над мусорным баком. Ее движения ускорялись, и когти-иглы вытягивались с каждым взмахом. Вскоре эти иглы стали длиннее пальцев.

Она резко погрузила руки в бак. Ее плечи двигались, как поршни. Из бака брызнула кровь, покрыв ее лицо узором алых точек. От ее когтей тянулись серебристые лучи, сейчас она была похожа на безумную прачку, которая ворошит белье в корзине, сунув туда руки по самые локти. Мусорный бак гудел, как шумовой оркестр. И все это время потолочные крысы глядели вниз печальными глазами, потому что слишком хорошо понимали, что сейчас происходит.

Наконец все закончилось. Арахна вытащила руки. Ее иглы-когти снова стали нормальной длины. Руки были такими же красными, как и ее лохмотья. Подбородок почернел от тяжелого дыхания.

И мусорный бак задрожал.

Я робко шагнул к баку. Но Байрон меня остановил.

— Не хочу смотреть, — прохныкал он.

Арахна подняла костлявую ногу и пинком опрокинула бак. Вот уже во второй раз за день из бака вывалилась девушка. Но теперь уже не в виде нарезки, а целая. Крысы над моей головой дружно выдохнули. Сзади донесся глухой удар: Байрон хлопнулся в обморок.

Должен признать, Арахна справилась прекрасно. Девушка оказалась красоткой: длинные ноги, тонкая талия и кое-что еще, очень красиво колыхнувшееся, когда она вставала с пола. На ее теле не было ни капли крови. Беда лишь в том, что, какой бы тонкой ни была работа, швы все равно оставались заметны.

— Одиннадцать тысяч триста девяносто пять фрагментов, — сказала Арахна. — Рекордная работа, даже для меня.

Я сомневался, что девушка это оценит. Одно дело — просто воскреснуть из мертвых. И другое — обнаружить, что тебя превратили в подобие лоскутного одеяла. У меня даже мелькнула мысль, что зря я все это затеял.

— Я жива, — сказала девушка.

Она вытянула руку и взглянула на красные, прочерченные поперечными стежками шрамы. Потом осмотрела все тело. Оно было похоже на карту автодорог, где все шоссе нанесены узором в виде елочки.

— Очень миленько получилось, — добавила она. — Я всегда мечтала набить себе татуировок. Я б с татуировками в десять раз больше зарабатывала. Но я боли боюсь. А теперь они у меня есть, и я ничего не почувствовала. Ну разве не круто?

Я стащил с себя пальто и набросил его девушке на плечи. Хотя она и вправду оказалась очаровашкой, я не мог смотреть на ее шрамы. Хорошо хоть, на голове был только один, но он шел вокруг всего лица по кругу.

Я принялся пинать Байрона, пока тот не очнулся. Но когда он увидел девушку, чуть снова сознание не потерял.

— Пора уходить, здоровяк, — сказал я.

Девушка повернулась к Арахне и лучезарно улыбнулась:

— Огромное спасибо, бабушка. Сколько я вам должна?

Арахна улыбнулась тоже, но не ей:

— Ты ничего мне не должна, юная леди.

— Идемте же, — буркнул я, сжав в одной руке пригоршню глины, а в другой — сшитые вместе лоскуты.

— Не так быстро, сыщик.

Что-то шлепнуло меня по затылку. Я поднес туда руку, и ладонь прилипла. И тут же я услышал странный скрипящий звук. А когда глянул вниз, обнаружил, что это мои же подошвы едут по полу.

Арахна подтаскивала меня к себе клейкой веревкой из паутины.

Через три секунды я был замотан в кокон. С помощью шелковых тросов Арахна перевернула меня вверх тормашками и подвесила к потолку из крысиных хвостов. Крысы расступились, попискивая от ярости. И я повис, чувствуя, как кровь приливает к голове, и глядя на Арахну.

— Я предпочитаю сразу получать долги, — заявила она, ухмыляясь гнилыми зубами.

— Ну, хорошо. — К счастью, мой рот был свободен. — Я весь в твоем распоряжении. Но их-то отпусти.

— Они вольны идти на все четыре стороны.

— Эй, — сказал Байрон, — но мы же не знаем как!

— Подойди сюда, — подозвал я его.

Арахна с интересом наблюдала, как голем тянется ко мне.

— Кармашек на воротнике. Там молния.

Байрон ощупал мою рубашку и отыскал серый кубик размером с игральную кость:

— Что это?

— Запасные измерения. Ношу с собой на всякий случай. Здесь их всего шесть — по одному на каждую грань. Но эта штучка одноразовая, ты можешь воспользоваться каждой гранью только один раз.

— И это поможет нам выбраться?

— А я о чем говорю?

— А как же вы?

— Я что-нибудь придумаю.

— Нет, я хотел сказать, как нам распутать это дело без вас?

— А я было подумал, что тебе моя судьба небезразлична. Послушай, ты, главное, девушку назад отвези. Допроси ее. Разузнай, что с ней случилось. А потом… может, вам и удастся что-нибудь выяснить.

Байрон глядел на кость с измерениями. Она казалась такой крохотной в его огромной глиняной руке.

— Спасибо, — сказал он. Его щеки снова стали мокрыми. — Я и это тоже имел в виду. И я о ней позабочусь.

— Вали отсюда, здоровяк, — сказал я.

И тут Арахна принялась вертеть меня, словно шашлык на шампуре. Я успел увидеть, как Байрон взял девушку за руку. Повернул кость. Раздался хлопок, и они исчезли.

* * *

Она раскручивала кокон, пока меня не вырвало. А ведь когда вниз головой висишь, фиг проблюешься.

— Ну и как тебе нравится чувствовать себя пленником? — поинтересовалась Арахна, когда я наконец остановился. У меня весь нос был забит едкой рвотой, и мир вокруг крутился колесом.

— Просто… скажи… что ты хочешь, — с трудом прохрипел я.

— Все очень просто, сыщик. Я хочу выбраться отсюда.

Я закрыл глаза. Дело пахло керосином.

— Ты знаешь, что я не в силах это сделать. Только Афина Паллада может тебя отпустить. А у меня руки связаны.

— Вообще-то ты связан весь. Но это не существенно. Ты можешь это сделать. И ты прекрасно это знаешь. И… мы договорились.

— То есть услуга, которую ты от меня требуешь, заключается в том, чтобы поиметь Афину Палладу? Но мне-то на фига такая радость? Лучше уж я буду враждовать с тобой, чем с ней. Прости, ничего личного.

— Я не обиделась. И кстати, ты так и не понял, что «поиметь Афину Палладу», как ты изящно выразился, — это именно тот результат, который мне и нужен. Давно пора преподать урок нашему так называемому мэру. Может, сейчас она и считается воплощением респектабельности с этим ее выпендрежным щитом, но я помню ее сопливой девчонкой, которая поджигала котят с помощью увеличительного стекла. Неудивительно, что ей даже обслуживание клиентов у черного входа в казино «Гиперион» казалось шагом по карьерной лестнице! А как ей удалось попасть в политику, я вообще не понимаю! Все, что я могу сказать: за этим фарфоровым личиком и царственным видом скрывается разум чудовища! — Арахна вздрогнула, но сразу же взяла себя в руки. — Я к тому это говорю, что мне понятно твое нежелание вступать в борьбу с женщиной, которой боятся переходить дорогу даже титаны. Но позволь, я объясню попроще…

Арахна придвинулась ближе. Ее лохмотья распахнулись, обнажив плоть, похожую на перезрелый жирный сыр. Вместо грудей у Арахны была пара судорожно подергивающихся прядильных органов. Из них молочными нитями вытягивалась паутина. С талии свисали темно-красные паучьи лапки, они оглаживали ее женские бедра, как гиперсексуальные подростки. Вонь от нее шла невыносимая.

— У тебя талант обращаться с измерениями, и ты воспользуешься им, чтобы вытащить меня из тюрьмы. Взамен я буду тебя защищать. Для тебя это оправданный риск. И чтобы ты понял, насколько он оправдан, я покажу, что с тобой произойдет, если ты не согласишься.

Арахна погладила когтями-иглами свои прядильные органы. Они синхронно задергались. Спутанные пряди серебристой паутины заструились по ее животу. Она сдавила органы сильнее, и неожиданно шелк брызнул мне в лицо, в глаза. Паутина набивалась в нос и в слезные протоки, проталкивалась к мозгу и опутывала его.

Я почувствовал, как миллионы крохотных паучьих яиц откладываются в моем черепе. Я чувствовал, как из яиц вылупляются паучки. Я чувствовал, как дети Арахны вплетаются в живую ткань моего мозга, и каждый паучок становится синапсом в целостном паучьем разуме.

И каждая мысль этого паучьего разума причиняет мне жгучую боль. А потом у паучков появляются свои дети, а у тех — новые дети, и мой мозг раздувается до такой степени, что во мне ничего больше не остается, и пауки заполняют меня целиком. Но я еще существую где-то в глубине, и я — это единая огромная и содрогающаяся паутина боли.

Арахна нажала на свои прядильные органы так, что они стали плоскими. Шелковые нити вылетели из моей головы. Ощущение было такое, будто мой нос продуло сильной воздушной струей. Это было гораздо приятней, чем полные ноздри рвоты. Я раскачивался, и меня тошнило. Крысы грызли мои башмаки, возбужденно размахивая хвостами.

— Итак, — произнесла Арахна, — что ты выбираешь? Согласен ли ты рискнуть навлечь на себя гнев Афины Паллады? Или предпочтешь стать живым домом для безумных детей паучихи?

— А третьего варианта не будет?

Арахна запахнула на груди лохмотья и ушла в темноту:

— У тебя десять минут на размышление.

* * *

Я сильно пожалел о том, что отдал пальто девушке.

У него ведь есть зубы. Как только паутина Арахны дотронулась бы до подола, пальто порвало бы ее на конфетти. Но надо же было чем-то прикрыть наготу.

Впрочем, стоило мне вспомнить про пальто, как меня осенило.

Я закрыл глаза и попытался погрузиться в межмозговой транс. Мне всегда плохо давалось слияние разумов, но речь ведь шла не о чем-нибудь, а о моем пальто. Мы с ним давно знакомы. А значит, должно получиться.

Сначала я слышал лишь лай пограничных волков, и они заставили меня вернуться. Я пытался бежать на звук, но проскочить мимо них мне не удалось — шелковый кокон Арахны не позволял двигаться. Я оказался пленником ее тюрьмы, как и сама Арахна.

Но хотя мое тело оставалось в ловушке, какой-то частице разума удалось ускользнуть. Потому что внезапно я услышал знакомый шум. Сначала он был очень тихим и доносился издалека, но потом зазвучал все громче и ближе.

Шум кофеварки. Моей кофеварки.

Я попробовал открыть глаза. Но у меня не было глаз.

Я стал своим пальто.

* * *

Я не мог видеть, но мог различать запах… яванского кофе, сваренного именно так, как я люблю…

Я чувствовал прикосновение… теплой мягкой кожи, прошитой тысячами крохотных стежков.

Я ощущал биение пульса в глубине податливой плоти, огибал чувственные округлости и завлекательные ложбинки, скользил по живому обнаженному телу, ее телу, телу воскрешенной девушки.

«Я пальто», — подумал я.

И я был им.

Я позволил себе раствориться в этих ощущениях. Межмозговой транс очень легко прервать. И поэтому нужно уметь расслабляться. Чем сильнее ты погрузишься в него, тем крепче будет связь. Поэтому я продолжал льнуть к девушке. И это было так приятно.

И я мог слышать… их голоса. Девушки и Байрона. Девушку звали Нэнси. Разговор был в самом разгаре. Я прижался своей бархатной подкладкой к нежному, покрытому шрамами горлу Нэнси и прислушался…

* * *

— Я родилась на восточной окраине, — сказала Нэнси. — Теперь-то я туда редко заглядываю. Но тут как раз работа подвернулась, а я хорошо знаю окрестности. Я не боялась там ходить, вот и согласилась.

— А что у тебя за работа? — спросил Байрон.

— «Курьерская служба Годивы». Обычная курьерская доставка, только я езжу верхом и без одежды. И у меня есть лицензия.

— А… Понятно. А это разве… не опасно?

— У меня есть мечи.

— А где ты их прячешь?

— Потом расскажу.

— А… Ну и что же случилось? Когда ты приехала?

Я почувствовал, как Нэнси вздрогнула.

— Ну, мне нужно было забрать пакет из дома на улице Распятия. Документы или что-то вроде этого. Пакет должны были отправить на гору, и клиент хотел произвести впечатление. Собственно, для этого нас и нанимают.

— Ты-то уж точно впечатление производишь, — пробормотал Байрон.

— Спасибо. Короче, подъезжаю я к дому, привязываю лошадь и стучусь. Никто мне не ответил, так что я сама открыла дверь и вошла. Внутри… было очень странно. В здании этом этажей двенадцать, наверное. Вернее, раньше столько было. Кто-то его перестроил, убрал все перекрытия, так что осталось одно огромное пространство от пола до самого потолка. Только внешние стены. Такое дикое ощущение — как будто я вошла в дом великана. И было так темно, что я не могла разглядеть, есть там еще кто-то или нет. Я позвала хозяина. И вдруг…

— Что вдруг?

— Вдруг что-то выскочило из темноты и порубило меня на мелкие кусочки.

— Что-то? Или кто-то?

— Не знаю. Но чем бы это ни было, оно было огромным… и у него были красные глаза…

Нэнси умолкла. Неожиданно я перестал ее ощущать. Просто висел, как белье на веревке. Веревка оказалась шелковой нитью, и эту нить кто-то сматывал. Меня протащило между струн, за границу, на которой выли волки, в тюрьму, где я висел вверх тормашками, привязанный к крысиному потолку.

Я еще успел подумать, что из голема получился неплохой детектив. А потом со свистом влетел в свое тело и отключился.

* * *

Когда я пришел в себя, Арахна снова доила свои прядильные органы. Я сразу же зажмурился.

— Ну хорошо! — воскликнул я. — Согласен. Я вытащу тебя отсюда. Но при одном условии.

— Очередная услуга? Тебе что, сыщик, нравятся такие отношения? Чтобы нас связывала бесконечная череда долгов и сделок? Ну и когда ты собираешься ее прервать?

— Прямо сейчас. Это последняя сделка, которую я с тобой заключаю. Ну а если не хочешь, не надо.

Арахна снова прикрылась лохмотьями, окинув меня злобным взглядом:

— Чего ты просишь на этот раз?

— Девушку.

Паучиха начала меняться. Она молодела на глазах. Ее спина выпрямилась, кожа разгладилась. Из старухи Арахна превратилась в молодую красавицу. Ее лохмотья стали маленьким красным платьем, таким узким, что оно казалось второй кожей. Арахна выглядела в нем лакомым кусочком в кроваво-красной обертке.

— Ну, а что? — произнесла она, заметив мое удивление. — Мне же нужно позаботиться о своей внешности, раз уж я собралась выйти на люди.

— Значит, ты согласна?

Арахна принялась разматывать кокон:

— Ты же сам понимаешь, что девушку уже не склеить. Ее разрезали на куски, сыщик. Я неплохо шью, но душу не зашьешь. Ее душа порвана в клочья, и с этим я ничего не могу поделать. Я хорошо над ней поработала… но это просто фокус. Еще день или два, и она начнет разъезжаться по швам. В буквальном смысле.

— Ты думаешь, я этого не знаю? — спросил я.

— Я просто хочу убедиться, что ты понял то, что было напечатано в контракте мелким шрифтом.

Кокон размотался до конца. Я упал на пол. Крысиный потолок вздохнул с облегчением.

— Я все прекрасно понимаю, — сказал я, растирая руки. — Ну и куда же ты хочешь пойти?

* * *

— Не стреляйте! — крикнул я. — Мы уже выходим!

Я отомкнул сингулярные засовы и вывел всех под дождь: голема Байрона, зашитого курьера Нэнси и Арахну. Двадцать четыре зомби-копа наставили на нас свои пистолеты. Зомби с матюгальником проорал:

— ОПУСТИТЕ ОРУЖИЕ!

— У нас нет оружия, — ответил я.

— ПОДНИМИТЕ РУКИ!

— Незачем, — крикнул я. — С девушкой все в порядке. Сами посмотрите.

Нэнси шагнула вперед. Когда она переступила через вентиляционную решетку, поток теплого воздуха на мгновение раздул полы пальто. Глаз зомби-переговорщика выскочил из глазницы и со шлепком упал на мостовую.

— МЭМ? ЭЭЭ… ВЫ ТА САМАЯ НЭНСИ ЛИ ДОНАХЬЮ, БЫВШАЯ СЛУЖАЩАЯ «КУРЬЕРСКОЙ СЛУЖБЫ ГОДИВЫ», КОТОРУЮ ЖЕСТОКО ИЗРУБИЛИ НА КУСКИ И СПРЯТАЛИ В МУСОРНОМ БАКЕ У ДОМА НОМЕР ВОСЕМЬДЕСЯТ СЕМЬ ПО УЛИЦЕ РАСПЯТИЯ НА ВОСТОЧНОЙ ОКРАИНЕ?

— Та самая, — сказала Нэнси. — Слушайте, а откуда вы знаете, кто я такая? У вас же не было возможности опознать мое тело.

Зомби смутился. Он опустил матюгальник и посмотрел куда-то в сторону. Прямо на китообразный «кадиллак». Остальные копы тоже туда повернулись. Ну, и мы за компанию.

Дверь «кадиллака» распахнулась. Сначала из него высунулась пара стройных лодыжек — каждая с человеческий рост. Лодыжки принадлежали тридцатидевятифутовой богине в золотом плаще. С ее бедра свисал мачете размером с руль небольшого корабля. У нее была белая кожа и красные глаза. На груди висел щит с головой Горгоны.

На ее увитой цветами короне красовались инициалы: А. П.

— Афина Паллада! — воскликнул Байрон.

Афина сняла колпачки с глаз Горгоны. Двадцать пять зомби сразу же окаменели. Зато нам повезло: как только взгляд Горгоны устремился на нас, Арахна выскочила вперед и сбросила маскировку. Гигантская красная паучиха вывалилась из маленького платья, как восьминогий спасательный плот. Она была такой огромной, что загородила нам весь обзор до самого горизонта.

Паучиха бросилась в атаку.

Афина зарычала и выпятила грудь. Две ноги Арахны уже превратились в камень, но щит с Горгоной был очень тяжелым, и у него была слишком маленькая зона поражения. Богиня не успела еще подкорректировать прицел, как Арахна перелетела через мешки с песком и сорвала щит с ее груди. Щит упал в двухстах ярдах дальше по улице лицом вверх, и через мгновение его расколола пополам свалившаяся сверху каменная гром-птица с удивленным выражением на морде.

И началась драка. Афина Паллада пыталась выцарапать Арахне глаза — их аж восемь штук, так что ей было где развернуться; Арахна же опутывала ноги противницы паутиной и пыталась повалить ее на землю. Сначала побеждала Афина. Но Арахна была безумна, как может быть безумно существо, которое семь лет мариновали в ячеистой полупространственной темнице. Она размахивала своими прядильными органами, как самурай катаной. Вскоре с короны Афины Паллады пооблетали цветы. А когда богиня выронила мачете, шансов на победу у нее уже не осталось.

Когда я видел Арахну в последний раз, она бежала к докам, унося на спине кокон с Афиной Палладой. Говорят, что она все еще там, устроила себе нору в заброшенном складе. Одно я знаю наверняка: с едой у нее проблем нет. Если подвесить богиню за ноги и растворить ей внутренности, то амброзии хватит на миллион лет.

Что до меня, я очень рад, что больше ничего ей не должен.

Но потом я посмотрел на Нэнси — и понял, что наши дела вовсе не так хороши, как могло показаться.

* * *

— Я как-то странно себя чувствую, — сказала Нэнси. Она упала на колени и прижала руки к животу.

— Неси ее в дом, — обратился я к Байрону.

Когда он поднял ее на руки, я осмотрел улицу. Окаменевшие зомби мокли под дождем, словно музейные экспонаты. Окаменевшая гром-птица перевернулась и сломала крыло. Больше на улице не было ни души.

— Что с ней? — спросил Байрон, когда я вернулся в дом.

Нэнси он уже уложил на ковер. Ее кожа начала синеть.

— Что за фигня со мной случилась? — простонала Нэнси. — Меня и впрямь прирезала самая крутая из местных богинь?

— Ага. Я понял это перед тем, как вытащил Арахну из тюрьмы. Но Байрон молодец, что задал тебе правильные вопросы.

— Я молодец?

— А откуда ты знаешь, что он у меня спрашивал? — поинтересовалась Нэнси.

Она поморщилась и до крови закусила губу. Но ее глаза горели, эта девочка так просто не сдавалась.

Я подумал, что иначе и быть не могло.

— Долгая история, — ответил я. — Я расскажу ее, когда у нас будет на это время. Но ты права, Мацератором была Афина Паллада. Она всегда отличалась патологической жестокостью. Еще со времен своей гангстерской юности… она же разгуливала по городу в коже одного из титанов, ты не слыхала об этом? Конечно, когда ее положение изменилось, ей пришлось себя ограничивать. Мэр ведь не может просто так кромсать людей. Поэтому она нашла для себя хобби.

— Хобби?

— Ну, кто-то сёрфингом занимается. Кто-то раскрашивает игрушечных солдатиков. А Афине Палладе пришлись по душе серийные убийства.

— А почему же ее не поймали?

— Если ты мэр, то полиция тебе подчиняется. Особенно если ты носишь на груди Горгону.

Байрон почесал в затылке:

— Но… если они с самого начала знали, что это она, то почему гнались за мной?

— Кто знает? Может, Афина решила, что с Мацератором пора покончить. Может, все это было подстроено, ведь она сама положила топор рядом с телом. Наверное, понимала, что во всем обвинят мусорщика. Кого волнует судьба голема? Жестоко, но такова жизнь. Я думаю, ты просто оказался в неудачное время в неудачном месте.

— Как бы то ни было, — сказала Нэнси, — эта сука получила по заслугам.

— Аминь, — добавил Байрон.

И тут Нэнси начала кричать. Она сорвала с себя мое пальто и, извиваясь, стала царапать шрамы на руках и ногах. Не нужно было быть врачом, чтобы понять, что происходит. Как и предсказывала Арахна, бедняжка начала расползаться по швам.

— Арахна думала, что она дольше продержится, — заметил я.

— Что? — возмутился Байрон. — Ты хочешь сказать… ты знал, что этим все закончится? Ты сделал так, чтобы ее зашили, хотя знал, что она снова должна умереть?

— Если тебя это хоть как-то утешит, — ответил я, — я не хотел, чтобы так было. Но похоже, тело можно сшить, а душа не сшивается. Но зато это помогло тебе оправдаться.

— Да лучше бы меня осудили! И что мы можем сделать?

Нэнси завизжала и забилась, как форель. Она перевернулась на живот на том самом месте, куда Байрон вывалил ее останки из мусорного бака. Она пока была целой. Но в любую минуту могла снова превратиться в гору мяса.

— Есть одна идея, — сказал я. — Но это опасно. И я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь это делал. Просто… можешь считать, так подсказывает мне интуиция.

— Что за идея? — воскликнул Байрон. — Я сделаю все что угодно!

— А может быть, тебе и не захочется.

* * *

Он ни мгновения не колебался. И даже вопросов не задавал. Просто лег и сказал, чтобы я делал свое дело.

Големы… ты думаешь, что понимаешь их, а они вновь и вновь тебя удивляют.

Я принес с улицы мачете Афины Паллады. Им я сделал глубокий разрез в груди Байрона. Это было нетрудно: там не было ничего, кроме рыжей речной глины. Я запустил руку внутрь, пробиваясь сквозь ил и песок. Нашел симпатичную ракушку, но оставил ее на месте. Ну а потом нашел то, что искал. И вытащил наружу.

Грязный кусок пергамента. А на нем программа, написанная еврейским двоичным кодом, благодаря которой Байрон жил.

— Быстрее… — прохрипел Байрон.

Когда я вытащил программу, его глаза закатились. Он забился в конвульсиях так, что пол заходил ходуном.

Я разорвал пергамент пополам. Байрона выгнуло снова.

Одну половину пергамента я положил в его разверстую грудь. Он обмяк. Тогда я перевернул Нэнси на спину. Она уже вся посинела, из ее шрамов сочилась черная жидкость. Времени почти не оставалось.

Я склонился над ней и прижал пальцы к самому крупному шву на груди. А потом разорвал его.

Внутрь я даже не заглядывал. Запах разложения был ужасный. И такой же ужасной она казалась на ощупь — растекающейся, как кисель. Скоро она должна была снова развалиться на куски. С зажмуренными глазами я засунул вторую половину пергамента ей под ребра. Костяшками пальцев я чувствовал, как вздымаются ее легкие, как сердце колотится, словно перепуганный кролик. Я оставил пергамент внутри, вытащил руки, соединил края шва. А потом, затаив дыхание, открыл глаза.

Нэнси лежала неподвижно. Ее кожа была как огромный синяк. Сетка шрамов походила на черную паутину.

А потом по телу прошла судорога, Нэнси закашлялась до выступившей на губах белой пены и задышала. Ее кожа начала розоветь, а потом она открыла глаза и оттолкнула мои руки:

— А ну, не лапай мои сиськи, извращенец!

Я посмотрел на Байрона. Он заново лепил себе грудные мышцы.

— Как ты? — спросил я.

— Я… как обычно.

— Это такая особенность у двоичного кода големов, — начал объяснять я. — Если его разорвать, ничего с ним не будет. Замечательная технология. К тому же она, по идее, вообще работать не должна, потому что в еврейской системе счисления нет нулей.

— Повтори-ка, я не понял.

— У них нет нулей. Поэтому им приходится делать свой код нуллаторно рекурсивным.

— Чего?

— Все очень просто: каждое выражение в программе ссылается на более короткое выражение, содержащееся в предыдущей строке. А это короткое выражение ссылается на еще более короткое. Эта рекурсия[34] бесконечна, так что, даже если у тебя нет нулей, вместо них есть бесконечное количество областей, не содержащих никакой информации, на место которых можно подставить нуль. Так что программист пишет вокруг этих областей остальную часть кода, и СОСГ, стандартная операционная система голема, сама заполняет все пропуски. Она выполняет интерполяцию в тех местах, где программист хотел поставить нуль, и вуаля! Мы получаем еврейский двоичный код. Все остальное неважно.

— Да?

— Ага. Важен только побочный эффект.

— Что еще за эффект?

— Из-за всей этой рекурсии пергамент с кодом голема становится похож на голограмму. Каждый фрагмент кода содержит в себе ту же информацию, что и весь код целиком. Это как-то связано с фракталами, но об этом меня бесполезно расспрашивать, расспрашивайте Мандельброта.

— То есть… У Нэнси теперь такой же код, как у меня?

— Вот видишь, ты и сам все понял.

— Но это же не значит, что мы, типа, помолвлены или еще что-нибудь в том же духе! — заявила Нэнси.

А потом всхлипнула и упала Байрону прямо в глиняные объятия.

* * *

Они ушли держась за руки, такие разные. А я смотрел, как они исчезают за стеной дождя, и размышлял.

Означает ли одинаковый код, что теперь они стали братом и сестрой? Родственными душами? Клонами? Но Нэнси сохранила и свои воспоминания, и свою личность. И Байрон тоже остался собой. Они оба не изменились.

И это напомнило мне о том, что сказала про Нэнси Арахна:

«Я неплохо шью, но душу не зашьешь».

Значит, если мне удалось излечить Нэнси с помощью големова кода, это может означать только одно: когда я вскрыл Байрону грудь, я прикоснулся не просто к кусочку пергамента.

Я прикоснулся к его душе.

И значит, Байрон был прав.

Я долго оттирал пятна с пола. Ил отмылся легко. С запекшейся кровью пришлось повозиться. И кое-какие следы все-таки остались. Я даже подумал о том, не купить ли мне новый ковер. Но, как я и говорил, у этого старого ковра накопилось слишком много историй. И у штор тоже.

Я закрыл люк, сварил себе кофе. Кость с измерениями снова спрятал в воротник рубашки. Хорошо, что вспомнил о ней и забрал. Кто знает, когда тебе может понадобиться лишнее измерение. Жаль только, что одну грань уже израсходовали.

К дому подъехал муниципальный мусоровоз, чтобы забрать окаменевших зомби. Я смотрел, как работают големы. Они передвигались очень медленно и размокали от дождя.

Может, сказать им о том, что я знаю?

Один из големов наклонился и что-то поднял из водосточного желоба. Я увидел, что это цветок из короны Афины Паллады. Голем расправил лепестки и сунул цветок в карман желтой рабочей куртки. А потом вернулся к работе.

Я задернул штору. Когда-нибудь големы разберутся с этим сами.

(перевод М. Ковровой)

Джо Р. Лансдейл

ВЫБРОШЕННЫЙ НА БЕРЕГ

В лунном свете, в звездном свете мнится, что волны взвихряют белую мыльную пену. Хлещут о берег и бьются о темные скалы, мчатся назад, оставляя морскую траву и плавник, возвращая к истоку весь мусор и нечистоты, которыми с морем делятся люди.

И вечером ранним, и в полночь глухую хлам выносило на берег. А ровно в час и минуту, когда море отхлынуло, унося с собой мыльную пену, дрогнула горсть морских спутанных нитей, роняя жемчуг капель прозрачных. Дрогнула, встала, и жемчуг капель скатился, а мусор прилип еще крепче, и приняло чудо-юдо морское человеческий облик — облик смутный, и темный, и вольный как ветер.

Человек из стеблей морских и хлама в сиянии восстал из пены и капель жемчужных и двинулся к городу, а там он увидел, как проносятся автомобили, как блестят мостовые, залитые светом, — из мрака проулка, где скрылся, — услышал, как люди кричат, как грохочет железо, и решил до поры оставаться во мраке.

Он прошел вдоль проулка, во мраке, и свернул в другой, еще более узкий и темный, и, хлюпая, шел по нему, пока не вышел к театру, а там, у задней двери, на картонке сидел старик с губной гармошкой и в поношенной шляпе и играл блюз, пока не увидел, как чудо морское подходит к нему, шаркая влажною лапой.

Музыка смолкла, чудище головой покрутило и, нависнув над стариком, лапищу вдруг протянуло, шляпу взяло у него с головы и на свою опустило. А тот застыл, пораженный, в испуге, и тут чудо морское выхватило гармошку. Старик задрожал и бежать от него пустился.

Ко рту поднесло чудо-юдо гармошку и дунуло — вышел безмолвный звук. Дунуло снова — вышел шум моря, завывание ветра. Оно двинулось дальше, выдувая мелодию, двигаясь в такт буги-вуги, скользя в такт тустепа. Сначала тело жило собственной жизнью, но вскоре звук и движение стали единым целым: качаясь, оно создавало музыку и дуло все неистовее, все сильнее. Ноты разлетались по городу, как летучие мыши.

Прочь шло чудо морское, шло к свету, и играло, играло — так громко, что сталкивались машины, и люди, крича, выбегали и вскоре уже шли чередой за чудом морским, а оно играло все громче, и вереница двигалась в такт, повторяя движенья, в ритм буги-вуги, в тустепе скользя.

Те же, кто идти не мог, крутили колеса колясок, жали на кнопки электромоторов, и собирались из переулков калеки, минуту назад просившие милостыню, прыгавшие на костылях, а иные, без костылей, следом ползли, и кошки с собаками свитой за ним бежали, и скоро остались лишь те, кто ходить и вовсе не мог, — младенцы в люльках, или смертельно больные, или глухие, звука гармошки не слышавшие, — и шествовало чудо морское, а все люди города двигались следом.

Оно из города вышло, спустилось на берег, по камням и скальным обломкам, в море вошло и волну оседлало, продолжая играть, а люди и звери из города следом шагнули, и много часов они друг за другом сходили на дно и тонули, и только голова чуда-юда болталась между волнами, а странная музыка выла над морем, пока никого не осталось — утонули все, кто из города вышел. И их выбрасывало на скалы и пляж, побитых о камни, от воды раздутых, и лежали они точно так же, как мусор когда-то лежал, отторгнутый морем.

И наконец чудо морское двинулось прочь, играя прекрасно и нежно, и брошенные младенцы в домах прекращали рыдать, чудесные звуки услышав, и у тех, кто был обездвижен, был в коме, от этих звуков переворачивалось все внутри. Лишь глухие в равнодушии пребывали. И музыка смолкла.

И чудо морское распалось под ударами волн, остатки его разметало в великой, глубокой воде, часть увлекло далеко, часть снова бросало на берег. На дно гармошка упала, гигантская рыба ее проглотила, приняв за добычу.

А в городе от голода умерли все — младенцы, больные и немощные, а глухие бежали в смятении, и только горели огни день и ночь, в магазинах бесконечно крутились пластинки с заезженной музыкой, и болтал телевизор в домах — долгое, долгое время.

(перевод М. Никоновой)

Майк Аллен

ТРИНАДЦАТЫЙ АД

В ушах ее голос — смотри, смотри.

Я плотно сжимаю веки,

прячу лицо в ладонях —

но все еще вижу

это.

Вжимаю под веки ногти,

сгибаю крюками пальцы

и дергаю с силой —

как многие прежде.

А она говорит — смотри, смотри,

и я все еще вижу

это.

Царапаю землю,

ставшую мягкой от крови,

и скоро яма готова —

как раз голова пролезет.

Втискиваю ее.

А из-под земли шепот — смотри, смотри.

И я все еще вижу

это.

Жижа глотает меня.

Здесь нами пируют —

остатками прежних нас,

остатками того, чем мы были.

И она — одна из них,

пришедших на пир.

Ее рот движется

в моем черепе.

Она выдыхает — смотри, смотри,

и я все еще вижу

это.

(Лэрду Баррону)

(перевод М. Никоновой)

Марго Лэнаган

ГУЗКА

— Здесь, — сказал Гриннан, как только мы выбрались из чащи. — Теперь помалкивай, малыш Ганни.

«Постой-ка, это же домишко ведьмы-пылетухи», — подумал я. Страх скрутил мне кишки. Ведь этой-то встречи я и боялся уже два дня, с тех пор как по старым-престарым деревьям родной лес узнал.

Дом был таким же точно, как мне помнилось: желтые стены из сверкающих крошек да жуткая кровля, скрепленная нашлепками белой глины. От одного вида слюнки потекли. Подсохшая глиняная корочка, как прожаренная вафля, хрустит. Кусаешь, пока не доберешься до песка внутри, сладкого-сладкого. И хоть до трясучки и боишься подавиться насмерть, ешь и ешь, а остановиться не можешь.

«Пылетуха, должно быть, сдохла, — подумал я с надеждой. — Вон сколько от Черной смерти-то померло!»

Но тут домишко затрясся. В оконной дырке мелькнуло лицо — и вот она на пороге, живехонька! То же крепкое тело да рожа поперек себя шире. Та же одежа: сколько лет прошло, а платье голубеет под пылью и грязью, да на переднике коричневое сквозь пыль просвечивает. И смотрится бабка такой же сильной. Как ни вырос я, все силы пришлось напрячь, чтоб не обделаться.

— Чтоб больше ни шагу! — В руках у нее красная шутиха, но пыльная такая, — если б я бабку не знал, то на смех бы поднял.

— Мадам, молю, — сказал Гриннан. — На нас ни волдыря, ни пятнышка, мы чистые-пречистые. Скромным странникам сгодится хоть стойло поросенка, хоть насест куренка, чтобы ночь скоротать.

— Только тронь мою скотину, и я сама тебя как трону! — был ответ на все его любезности. — Зажарю в горшке твою голову.

Я потянул Гриннана за рукав. Так это все стряслось нежданно: идешь себе, бредешь — и тут ведьма на пороге, голову отрезать грозит.

— У нас безделушки красивые на продажу имеются, — сказал Гриннан.

— Засунь свои цацки себе в пукалку, где их и взял!

— А еще у нас вести из дальних краев. Что, совсем не любопытно, что на свете белом делается?

— А почто бы я здесь жила-то наособицу, дубина?

Тут она в дом вошла, дверь с грохотом захлопнула и ставни задвинула.

— Смягчится еще, — сказал Гриннан. — Затронул я ее любопытство. Ничего не сможет поделать.

— Сомнительно мне.

— Смотри — и увидишь. Разожжем огонь, парень. Вот на этой прогалине.

— Она прилет и бросит в него свою шутиху. Ослепит нас, а потом…

— Заткнись и делай что сказано. Говорю тебе, она все равно уже что жена мне. Сердце ее в моей руке, как крольчонок.

Я был уверен, что он ошибается, но послушался, ибо огонь — это еда, а один вид ведьминого домишки пробудил во мне зверский голод. Пока я щепой огонь подкармливал, откопал рядом маленький камешек и грязь с него стал посасывать. Гриннан велел мне пахучую похлебку сварганить. Рыба соленая, да морской сельдерей, да шафран с куркумой.

Когда повалил густой запах, дверь ухнула-бухнула, и ведьма тут как тут. Ох, совсем как в снах моих: наскочит, недоброе затаив, а тебе и невдомек, что на уме у нее. Но на сей раз я был тут с Гриннаном, а не с моей Киртель. Гриннан большой и красивый, и цель у него своя. А я знаю, что нет в мире волшебства — только фокусы, которыми невинных да наивных дурят. Гриннан никому другому меня дурить не позволит: эту честь он себе оставил.

— Сей момент убери свою вонь вонючую прочь из моего сада! — закричала пылетуха.

Гриннан поклонился, будто та поприветствовала его разлюбезнейшим образом.

— Не желает ли мадам к нам присоединиться? Этого чудеснейшего буй-и-беса и ей хватит вдосталь!

— Вот еще, и прикоснуться-то не подумаю к этакой гадости. Что за дрянь чужеземная…

Даже я слышал в ее голосе жадность, но старуха тут-же постаралась заткнуться.

Тотчас у нее под носом Гриннан начерпал целую миску желтой, плещущей через край похлебки, полной лакомых кусочков. Очень скромно — скромником-то он умел быть при надобности, хоть и большой человек, — миску ей протянул. Ведьма отпрянула, но он водрузил похлебку на столик маленький, стоявший у двери. На тот самый, о который я со всего маху приложился по своей неловкости, когда от старухи сбегал. Так сильно, что до сих пор при одной мысли об этом синяки на ребрах чувствую. Помню, пнул я его, из двери выбираясь, и отшвырнул прочь, думая, что самой пылетухе ножку подставляю. Но вместо того Киртель об него споткнулась, а тетка вышла, за ноги ее вздернула и вослед мне взревела, а столик с дороги отпихнула ногой, и побежала, Киртель у нее в кулаке, как черепашка, барахталась, а ведьма снова столик со всей силы пнула, и…

«Бамс!» — хлопнула дверь домишки.

Гриннан, ко мне повернувшись, тихонько посмеивался:

— Она наша. Как только кто-то твоего кушанья отведает, Ганни, смело можешь его яства есть. Будет тебе сегодня вечером рыба и луковый пирог!

— Тьфу!

— Ах, мы ревнуем? Не нравится тебе, что старый Гриннан хлебает из чужих горшков, а?

— Вовсе нет! — Я свирепо уставился на него в ответ на его ухмылку. — Уродина она, вот и все. Старая такая. Я не знаю, как ты даже подумать мог…

— Ну, я и сам не ландыш душистый, золотце мое, — ответил он. — И благодарен любому цветку, дающему себя сорвать.

Не настолько стар я был и не в таком отчаянии, чтобы посмеяться над этой шуткой. Вместо этого я толкнул к Гриннану его миску с похлебкой.

— Ах, буй-и-бес, — сказал он сквозь пар. — Пища богов и соблазнителей.

* * *

Когда пылетуха пустила нас внутрь, я сразу в угол глянул: клетка тут как тут! Чиненная в нескольких местах свежими ивовыми прутьями, но точно того же узора. Сейчас в ней сидел зверек, но какой — в таком тусклом свете углядеть было трудно. Очень тощая кошка или хорек, быть может… Бродил вдоль прутьев туда-сюда и поглядывал на нас маленькими блескучими глазками, а пах так, будто мочу в мех втирали заместо помады. От меня никогда не воняло так, когда я сам живал в этой клетке. Я-то хорошо ел, помню. И жирел. Оставались объедки — ведьма собирала их в чашечку с блюдечком, — но я все равно стал слишком толстым.

Вот, и когда Киртель выпустила меня, я кое-как заковылял прочь. Лишь только глиняный домик скрылся из виду, я сразу остановился и просто стоял столбом посреди леса, не в силах отдышаться, чтобы дальше двинуться, ведь столько недель в клетке бил баклуши.

Вот почему, когда Гриннан впервой увидел меня, он сказал: «Что за пышка сдобная? Что за пирожок сладкий? Где ты отрастил такие круглые щечки?» И тут же набросился на меня, как на жареную баранью ногу голодный. Много-много дней прошло, прежде чем он попользовался мной отощавшим, и тощим я впредь и оставался.

А сейчас он пылетуху обрабатывал.

— Боже, сколько трав! Должно быть, хозяйка — очень сведущая женщина! А сколько у нее горшков, Ганзель! Горшки на любой случай!

Верно-верно, чуть не сказал я, и на случай, чтобы голову испечь, помнишь?

— Да, мадам здесь с удобством устроилась! — Он огляделся с таким видом, будто вместо вонючей лачуги с ведьмой посередке попал в зачарованный дворец. — Я немного запамятовал — вы говорили, имя ваше…

— Не говорила я. Мое имя не для таких, как ты!

Она так поджала губы, что рот исчез средь морщин, и принялась бродить туда-сюда, стучать горшками да сковородками и бросать на него колючие взгляды, но я такое уже видал. Мы ж все равно тут внутри, правда ведь? Уже кое-что!

— О, игра в угадайку! — восхищенно воскликнул Гриннан. — У вас, должно быть, чудное имя, исполненное силы. Я уверен. Бридда, быть может, или Герт. Или что-то огненное и страстное, как Роззавита, а?

Он еще чуток пытался играть с ней. На крайний случай у него настой был. Этот настой на мне сработал, когда не сработало ничто другое, когда я готов был сбежать куда-нибудь в городскую чащобу, где смог бы скрыться: вроде того места, где фермерша, брови нахмурив, прогнала Гриннана метлой. Настой успокаивал и клонил в сон, он заставил поддаться на уговоры старого пройдохи, а на следующий день прогнал мысли, от которых голова болела с тех пор, как я покорился ласкам и вздохам Гриннана.

* * *

— Как твой это обычно проделывает? — злобно спросил рыжеволосый Гнусов пацаненок. — Я слышал, что он называет тебя Ганна, будто девчонку, будто ты жена ему. Он и берет тебя, как девчонку, лицом к лицу, с поцелуйчиками? А твои причиндалы он любит? Маленькие такие, что и не видно их, будто вовсе нет, так их стиснуло и прижало!

— Гриннан зовет меня Ганни, потому что Ганни и есть мое имя. Ганзель.

— Он зовет тебя девчоночьим именем из-за длинных светлых волос? — вторил ему черный мальчишка, мальчишка с черной кожей: от рождения черной, не от хвори.

И волосы эти они начали трепать и тянуть за них, а потом навалились, прижали меня и почикали все острым Гнусовым ножом. Когда Гриннан увидел, что со мной вышло, то побледнел, но я крепко уверен, что он пытался как-то договориться с Гнусом, чтобы обменять меня на рыжего (с кожей, как молоко, как молоко с конопушками, сказал он). Так что единственное, что изменилось, — он не приходил ко мне несколько ночей, пока волосы не отросли, пока от меня не перестало нести унижением.

Он прошептал потом:

— А красив ты был с этой копной, правда ведь?

И все сначала. Так плохо, как и было всегда. На следующий день он отвел с лица мои взъерошенные лохмы, когда я сидел на пеньке, а пукалку жгло и дергало. Мальчишки-бездельники поглазели на нас, повернулись друг к другу, скорчили рожи и прыснули.

* * *

В первый раз, когда Гриннан учинил это надо мною, я воображал, что ничего такого и не было. Потому что внутри я был полон твердой земли, камней и всякой дряни и думал, что, когда камни выходили из меня, я их острыми краями порезался, вот сон и приснился, будто старик такое со мной сотворил. Ведь напуган я был, до одури боялся всего, что от пылетухи исходило, — вот, сложивши боль и страх вместе, кошмар и словил. В тот первый раз удалось мне себя самого надуть, потому что смертный ужас такой взаправду случиться не может. Никак не может.

А сейчас уж я на Гриннана всякого нагляделся, наедине и на людях, удачи и неудачи его видел. Когда-то я думал, что он слишком смышлен для меня, что умом своим заманил он меня в свои сети. Да и правда это. Но теперь я навидался, как другие над ним смеялись или легко из его лап уходили — только головами покачивали. Они поумнее его были, вот что.

А чтоб такое со мною сотворить, выждал он, пока я не ослабну. Пока дремота накатывать не начнет. Нет во мне — да и не было никогда — ни силы особой, ни стойкости, а когда засыпать начинаю — и того меньше остается.

А то, что придумал он, было так просто, что я потом сгорел со стыда: что за лопух! Оголил он мне спину. И поглаживать начал, нежно так, будто это все, что ему и надобно. Сразу память мне всколыхнул — самое давнее, что помню… А ведь не говорил я ему никогда, откуда ж узнал-то?! Так вот, вспомнил я, как свалила меня горячка, и первая моя матушка, всю ночь не сомкнувши глаз, пела да по спинке меня, мальца, поглаживала. Самое давнее убежище мое, что в себе ношу. А он как отвел туда, что ли, и мнилось мне, будто я снова младенцем стал, так что плакал я от сладости и от тоски.

А теперь он продолжает и продолжает. Больно это — почти всегда. Я часто рыдаю. Но это что-то вроде сделки между нами, ясно? Каждый раз второю половиной я расплачиваюсь за первую. Цена, чтобы попасть в то желанное место — безопасное, сладко-влажное, — выходит такова, что мне клин вбивают в задницу и тащат меня, брыкающегося и прикусившего одеяло, назад — в место страшное и настоящее.

* * *

— Покажи мне свой крантик, — говаривала мне пылетуха. — Просунь его сквозь прутья.

— Не хочу.

— Почто?

— Ты откусишь его. Своим ножом отрежешь. Топором острым отрубишь.

— Брось. Не буду я такого делать. Только помою его.

— Так помой, когда Киртель не спит, если хочешь, чтобы я чистым был.

— Тебе понравится, обещаю. Будет тебе сладко, так тепло и влажно! Хорошо тебе будет.

Но когда я вынимал его, она восклицала:

— Ну и что мы с ним будем делать?

— Мыть его, ты же сказала!

— Нет-нет-нет, помыть, и только — этого мало будет! Кто так испачкал эту крошечку?!

Я убирал его, этот огрызок, лоскуток, которого стыдился.

А она помечется, помечется по комнате, потом присядет, и лицо у нее — как последние алые угли в печке, где огонь догорел.

— Вечно тебя здесь держать буду, что ли? — говорила она. — Сколько лет и зим пройдет, пока польза от тебя случится! А обходишься ты дорого. Ешь-то как свинья! Надо бы немедля приготовить тебя и насладиться, пока ты нежный еще.

Тут обидно мне становилось, глупому. Не понимал я, о чем она толкует.

— Я все могу делать, что моя сестра делает, если выпустишь меня из клетки. А дрова я рублю куда лучше ее!

— Дрова он рубит! — отвечала она с отвращением. — Будто мне лесоруб нужен!

К двери пойдет, из стенки топор выдернет, острие мозолистым пальцем испробует… И так задумчиво глянет на меня, что не по себе становится.

* * *

Порой он гладит меня да приговаривает: «Мой Ганни, — говорит нежно так, с любовью, как матушка, — гузка моя, гусенок[35] мой, сладкий как яблочко, соленый как море». И мнится, что едины мы в тоске по матушке моей, по ее касаниям и голосу. Не могла она уйти навсегда, так ведь, раз так ясно я это чувство помню? Но чтобы вернуться к ней, столь многое поворотить придется, сделать небывшим! Все наши с Гриннаном скитания, все время, что провел я у ведьмы, да все время, что со второй нашей матушкой провел. Последняя ночь нашей первой матушки, настоящей нашей, корчи ее ужасные и стоны, батюшкины мольбы и Киртель, рыдавшая так, что ее пришлось увести, — все это тогда ночным кошмаром вмиг бы обернулось. Батюшка потряс бы меня, чтобы разбудить, и сказал, что младенчик на свет родился так же легко, как мы с Киртель в свое время. А матушка встала бы с постели с младенчиком, все мы поднялись бы в первое его утро и жили-поживали.

* * *

Глубокая ночь. Изо всех сил стараюсь я стать невидимкой, чтоб ни звука от меня, ни шороха, но пыхтит пылетуха:

— Не спит он.

— Спит, конечно! Послушай, как дышит.

Я стараюсь дышать как спящий, тихо-тихо.

— Пошли, — говорит Гриннан. — С этими двумя роскошными пышками я закончил и желаю продолжить ниже, — говорит он самым пылким своим голосом.

Умеет же он заставить думать, что едва себя в руках держит, и так к тебе подольститься, что все ему дозволишь, чего ни захочет.

Попыхтела-попыхтела она и говорит:

— Нет, — говорит, твердо так. И шлеп его по щеке! — Хочу, чтоб мальца здесь не было.

— Что, разбудить его, чтоб он вышел и встал под окошком слушать?

— Выстави его, — говорит она. — Пошли за свинарник и там остаться вели.

— Что ты за наказание! — отвечает он. — Горячее мое, сдобное наказание! Взгляни сюда! Я весь вздыбился, а ты хочешь, чтобы я детей гонял!

— Сделаешь, что я говорю, или так вздыбленным и останешься!

Он идет ко мне, а я разбуженным притворяюсь да упираюсь понарошку, когда меня к двери тащат. На самом-то деле большое облегчение мне вышло, ведь ни знать, ни слышать, ни видеть не хочу. Невдомек мне, что за радость потеть, и пыхтеть, и совать что-то друг в друга! Что еще людям надо, почему просто друг за друга не подержаться да по спинке друг друга не погладить.

Ярко светит луна. Свинки — как лунные валуны, как длинные, толстые ягоды, с лунного виноградника попадавшие.

Деревья вокруг высокие и мудрые: они-то не потеют и не сношаются. Только колышутся на ветру или на землю падают для пользы, дровами становятся. Влагой пахнет ночной лес. Мои друзья небесные говорят мне, где я: два дня и еще полдня пути к северу от брода с узловатой веревкой, четыре дня с половиной к северу и чуток к западу от Дьяволвиля — так Гриннан город прозвал, потому что ночью кто-то стащил все добро, что мы сами в ночь перед тем стащили.

— Я-то думал, что мы одни здесь в своих кроватях не спим! — бушевал он по дороге.

— Они, видно, ходят тихо-тихо, — отвечал я. — Должно быть, воры сноровистые.

— Должно быть, дьяволы или духи, — рявкнул он, — что я их не слышал, с моими-то ушами!

Мы очутились в семи с половиной днях пути к северу и сильно-сильно к западу от лагеря Гнуса, где одно время пытались, как Гриннан это называл, сотрудничать. Но те мальчишки — они были сворой никудышных разбойников, так теперь говорит Гриннан. Что бы он там ради Молока-с-конопушками делать ни пытался, они его высмеивали, а Гриннан терпеть не может, когда над ним смеются. Как-то утром он поднял меня до рассвета и увел, а когда остановились мы у стремнины при первом утреннем свете, он мне медные подсвечники показал — Гнус их в мешке держал и оченно ими гордился.

— Для чего они тебе? — спросил я сдуру, потому что до той поры мы обходились луной и звездами да маленьким нашим костерком.

— Я их взял не для того, чтобы пользоваться, Ганни ума палата, — отвечал он со смехом. — А взял я их, потому что Гнус их любил и натирал до блеска.

И вдруг бросил их в стремнину с размаху. Я охнул, а Гриннан засмеялся, это услышав. Я снова охнул, глядя, как пробили они речную пену и в бездну канули невозвратную.

Как бы то ни было, мне до сих пор внове — здесь, за пылетухиным свинарником, — понимать, где мы, хоть я и утратил счет дням, прошедшим с Ардблартена. Там-то дошло до меня, как Гриннан пролагает путь, вверх глядя, а не вниз, где тьма тьмущая древесных корней, что друг от друга не отличить, где тьма, тьма и тьма камушков и песчинок. И уж точно внове для меня было, что луна и созвездия уже не кружат по небу без толку, а говорят со мною — и сказывают, где я есть в бескрайнем мире. Всю свою жизнь был я дураком, пытался на земле пометки делать, след за собой оставлять, чтобы домой вернуться, ведь одно дерево не мог я от другого отличить, все холмы и косогоры мне близнецами казались. А в это время все стороны света были крепко сколочены да упорядочены там наверху, и созвездия путь указывали, хоть и менялись, да не настолько, чтобы не скумекать мне перемену эту.

Так если мы с Киртель вышли к домику ведьмы отсюда вот, это значит… Эх, но мы с Киртель так долго брели! Я-то брюхо землей набивал, а Киртель, бедняжка, хныкала всю дорогу от голода. Она к земле и притронуться-то не могла — глядела, как я ем, и плакала.

Помню, сказал я ей:

— Вот почему тебя жажда так мучает! Смотри, сколько воды ты на слезы растратила!

Помню, волосы у нее были каштановые. И как откидывала она их с глаз, помню, когда подметала темный ведьмин домишко — домишко, где сейчас пылетухин голос завывает, что твоя пила в сосновом стволе.

Домик стоит, сверкает, и звуки оттуда всякие. У меня тут же слюнки потекли: ведь не услышат же они меня за шумом этим?

Я крадусь мимо свинарника туда, где низко свисает скат разлапистой крыши. Отламываю кусман с мою руку. Тут же дранка, которая на нем держалась, скользит; беззвучно хватаю ее второй рукою и к крыше прикладываю. Пылетуха стонет. Что-то внутри со стуком валится, она стонет снова, а Гриннан с усилием над чем-то пыхтит. Я бегу прочь от всего этого шума, и белая глина у меня в кулаке — как ломоть пирога. Бегу назад к деревьям, где мне велено оставаться, где ведьмины стоны не громче мышиного писка и больше не слышно Гриннана, сажусь между двух огромных корней и вгрызаюсь в комок. Как наемся глины, меня всегда в сон клонит.

Пытаюсь заснуть, но здесь, среди корней, неудобно, и я все-таки слышу, что в доме делается. Гриннан изо всех сил трудится, все слова ей говорит, что мне говаривал, оскорбляет по-всякому.

— Тебе нравится, — говорит он с отвращением. — Развратница, мерзкая блядь.

А она охает под ним, — не так, как я, а так, будто ей действительно нравится. Я лежу тихо, думаю. Ей взаправду нравится? Может, и мне тогда нравится тоже? А если так, то почему Гриннан об этом знает, а я нет? Она издает какой-то звук, соглашаясь со всем, что он там сказал.

— Сильнее, сильнее, — просит она. — Вдарь, пока я не лопну! Сильнее!

Они все трудятся и трудятся, пока я совсем не отчаиваюсь — они ж никогда это не закончат!

Я поднимаюсь и обхожу сначала свинарник, потом птичник. За ним — скудные грядки, на них сами по себе растут дикие тыквы, а по краям, темной пеной, — кусты ежевики. Может, здесь земля помягче будет? Если я навалю достаточно этой гибкой лозы, если соберу тыквы в кучу и в нее зароюсь…

Но то, что в моей руке — не бледная крошка-тыква, а бледный череп какой-то крошки…

Гриннан и пылетуха в домишке хором рычат, и опять там что-то бьется с грохотом.

Череп этот — цвета белой глины, но твердый, несъедобный, хотя, когда я его поворачиваю, в лунном свете замечаю отметины от зубов: кто-то все-таки пробовал.

Высокие, резкие крики: громкий — ведьмин, хныкающий — Гриннана.

Загребаю пригоршню земли, чтобы сжевать, но в ней кость — длинная, белая, сухая. Смотрю, как земля с нее ссыпается. И вот я, скорчившись, сижу здесь, на череп и на кость глазею, пока те двое друг с другом в домишке заканчивают.

Они сейчас лягут спать — но меня ко сну больше не тянет. Звезды со своей карты пробивают гвоздями мой череп, и голова полнится темной ясностью. Уверившись, что они заснули, я загребаю первый ломоть земли и начинаю копать.

* * *

— Позволь мне сходить за пылетухой, — шептал батюшка, — хоть на сей раз.

— Я сделала это дважды, и сделаю снова. Не вздумай приводить сюда ведьму! — Голос матушки был сдавленным, будто младенчик пытался выйти из горла, а не из чресел.

— Но нонешний раз не такой, как другие! — в отчаянии воскликнул он после новых ее схваток. — Говорят, она все знает о детках. То и дело принимает их.

— Принимает их? Она их пожирает! — молвила матушка. — И дело не только в этом ребеночке. Она и на двух других может глаз положить, когда я покормлю да засну. Я скорее умру, чем подпущу ее к моему дому, мерзкую ведьму.

Так она и сделала, умерла, и наш новый братик или сестренка — тоже, внутри нее. Мы не знали, кто это был.

— У нас родится еще одна маленькая Киртель? — спрашивал, бывало, наш ясноглазый батюшка, сидя перед сном у очага. — Или еще один крошка-лесоруб вроде Ганса?

Это казалось так важно. Даже когда младенчик умер, я все равно хотел знать.

— Что толку-то? — рыдал батюшка. — Он же наружу к нам не вышел, чтобы мы на него глянули!

Я устыдился и замолчал.

И куда позже, входя в почерневшие города, где мужчину от женщины можно было отличить лишь по фасону шляпы, или по ленте для волос, волочащейся за ними в пыли, или по изношенному переднику, или, что хуже всего, по сморщенным ошметкам, болтающимся меж голых ног… Куда позже я понял, что пол младенца — ничтожнейшая малость. Вообще ничего не значащая.

* * *

Я прихожу в себя, а они все еще заняты друг другом. Две полоски земли прилепили губы и щеки к зубам. Так крепко, что приходится выковыривать землю пальцем. О чем я только думал минувшей ночью? Я сажусь. Кости свалены грудой позади меня, а черепа — отдельной кучкой. Вспоминаю: это, чтобы сосчитать их. А думал я вот о чем — где она сыскала всех этих детей? Мы с Киртель брели сюда много дней, это точно. В мире будто и не было ничего, кроме деревьев, и сов, и лис, и того оленя… Ночью Киртель боялась летучих мышей, но я ни одной не видал. И людей мы не видели, ни одного, хоть мы их и искали, ведь потому-то и к домику пылетухи вышли, глупые такие.

Но что я делать-то изготовился? О чем я думал, эти кучи складывая? Сначала хотел я собрать все кусочки Киртель. Но потом еще один череп подвернулся, и я подумал: «Может, этот больше Киртель по размеру подходит?» А затем, череп за черепом, я рыл и копал, грыз эту землю, слюнями истекал, через нос дышал, а кости, казалось, сами из земли навстречу мне вставали… Тянулись к луне — как дерево к солнцу среди других деревьев стремится, поднимается, тоненькое, пока не находит довольно света, чтобы веточки расправить… Тянулись ко мне, будто думали: «Вот наконец кто-то нам поможет».

Подбираю ближайший череп. Который из них — сестрицы моей? Даже если б я мог отличить по черепу девочку от мальчика. Здесь ли вообще ее косточки? Может, она все еще в могиле своей под ежевикой, где колючки копать не давали?

Теперь у меня по черепу в каждой руке, будто на рынке два кочана капустных взвешиваю — какой тяжелее? И тут я понимаю: изменилось что-то. Тс-с! Слушай!

Свиньи. Пылетуха — сама хрюкает, как свинья. Как и у них, складу никакого нет, охи и вздохи без всякого порядку. И я…

Молча опускаю черепа обратно в кучу. Я не слышал Гринанна этим утром. Ни слова, ни стона. Только ведьму. Свиней и ведьму.

Теперь, в солнечном свете, домик виден как есть: кривая хибара, стены покосившиеся подперты чем попало, крыша неряшливая в заплатках из глины, просто комками туда накиданной. Задняя дверь широко распахнута. Я подкрадываюсь и прячусь за ней, спиной к стене.

Изнутри доносятся какие-то мокрые шлепки и такие звуки, будто размешивают что-то. Пылетуха пыхтит — приглушенно и как-то отчаянно. Утомил он ее, что ли? Или душит ее? От него ни вздоха, ни слова. Зверюга в клетке коротко лает. Сильный запах дерьма. Рассвет согрел, оживил все и вся — мухи взад-вперед снуют, в дверь и из двери.

Я прижимаюсь к стене изо всех сил. На ступеньках вмятина: если настолько расхрабрюсь, чтоб войти, ногу туда и поставлю. И тут из хибары капля крови падает. Ровно во вмятину стекла, затем вниз по ступенькам поспешила и в сорной траве канула.

Сколько ж я стою, глядя поверх свинарника и курятника в лес, изо всех сил желая оказаться сейчас там, среди деревьев, а не здесь, прилепленным к стене, как одна из тех горгулий на обезьяньем доме в Дьяволвиле? Каждый новый звук новый мешочек страха в кишках развязывает. Муха влетела в мой раззявленный рот и наружу вылетела. Голыш, из стенки торчащий, дыру у меня в затылке проделал — так крепко к стенке я прижимаюсь.

И наконец нет больше мочи — я должен знать точно. Должен хоть один взгляд кинуть, прежде чем удрать во все лопатки, а то все, что я сейчас себе напридумывал, сегодня же ночью приснится. Она ж не настоящая ведьма, заклятие мне в спину не бросит. И теперь я ловкий и шустрый, легко удрать от нее сумею.

Так я отлепил голову и все остальное от этой стенки. Согнул одну ногу, а другую выпрямил и голову свою здоровущую и глаза хлопающие из-за косяка высунул. Только разок хотел глянуть и дать деру. И настолько готов был прочь пуститься, что, даже когда увидел, что нужды в том нет, чуть наружу не вывалился. Уперся ногой, чтоб на месте остаться, и внутрь уставился. Задом она ко мне стояла, голая, — поворотилась грязной белой спиной, попой и толстыми ляжками. Даже если б она не делала то, что делала, и то жутко бы было: какое все мокрое, сморщенное, волосами облепленное и как трясется.

Гриннан мертвый на столе лежит. Старуха его ноги раздвинула и дыру в нем выела, в мягкой его части. Внутренности наружу, на пол, вытащила и голыми ступнями, в кровище измазанными, дерьмо из них давит. Ноги голые дрожат, на скользком ковре из кишок устоять пытаются. Чую — дерьмо и рыбой соленой пахнет, и куркумой с шафраном. Стон этот дьявольский вверх-вниз ходит: не то клич боевой, не то мурлыканье. Я было подумал, что сам его испускаю, потом глянул — это тень в клетке мечется, вокруг себя сворачивается-разворачивается, как круги да рябь на черной воде, а глаза от каши кровавой оторваться не могут, и голод в них жуткий.

Ведьма голову свою из Гриннана вытащила, чтобы воздуха-то глотнуть. Голова и плечи красным блестят, с волос намокших капает, сосцы пурпурные, заострившись, вниз смотрят — как два рубина висят. Хватанула воздуха, только зубы алые мелькнули, и снова в Гриннана зарылась: голова, как мертвый младенец, в его утробе, только выше, все выше, все выше вколачивается, как рождается навыворот.

В своих скитаниях я много творил дурного и слышал, как другие со смехом или восхищением у огня о непотребствах рассказывали. Всяких ужасов я навидался, через все прошел, но этот — в разы ужаснее. Никогда еще на глазах моих зло так явно не творили, напоказ не выставляли прямо под носом, мухам пир такой не устраивали. А средство, чтоб мерзость эту прекратить, никогда еще на стенке прямо передо мной не висело, не улыбалось мне так — во всю ширь острого-преострого лезвия. Пылетухин топор. Острый, как острейший обрезок ногтя, ясный, как рассветное небо. Единственно чистый во всем вонючем домишке.

* * *

Лишь под вечер добрался я до батюшкиного дома. Как нашел я дорогу, если в свое время мог весь день проплутать, заведи меня кто в лес на двенадцать шагов? Не знаю, это как-то само ко мне пришло. Все кружные тропы, что я прежде выбирал, остались в стороне, и я шел по единственному верному пути, шел прямо, минуя их: один мешок у меня в руках, другой — на спине.

В моих мечтах наш дом был большим и удобным, исполненным надежности, а дух моей матушки горел внутри, как волшебная свечка. И Киртель всегда была где-то рядом, бежала ко мне навстречу, сияя от радости.

А сейчас я вижу перед собой бедный домишко как он есть, опустошенный чумою, словно множество других, что мы с Гриннаном на пути встречали и грабили. Крошечный — даже меньше ведьминой хибарки. Весь осевший, посреди тишины бурьяна и щебета леса. Единственное, чем он приметен, — я первый здесь, никто его покуда не тронул. Наношу его на свою звездную карту: здесь безопасно, здесь мое убежище, потому что в такую даль ни один разбойник не рискнет забраться.

Почерневший мальчонка сидит на ступеньках, головой к косяку прислонился, будто всего лишь смертельно устал. Внутри второй ребенок лежит в колыбели. Батюшка и вторая матушка — в своей кровати, бок о бок, как граф со своей графиней на могильном камне в Ардблартене, только не так тонко вырезаны да не так богато одеты. Прочее все точно такое, как было, когда мы с Киртель дом покинули. Скудное и жалкое, чего же еще ожидать! И ценного ничего нет, Гриннан бы разгневался. «Сожги кровати и трупы, парень! — сказал бы мне — Присвоим этот ветхий кров, раз это все, что у них есть».

— Но Гриннан не здесь, верно? — говорю я мальчишке на ступеньках, пронося мимо него мотыгу. Гриннан в земле со своей зазнобой, под тыквами. И с большущей тыквой внутри. А госпожа Тыквенная Голова в его объятиях, так что они могут вечно любиться у себя под землей.

Я беру палку и размечаю могилы: для батюшки, для второй матушки, для братца, для сестрички, а самая большая — для Киртель, для двух мешков ее косточек. До заката еще времени довольно, а луна нынче яркая, мне ли не знать. Если надо, хоть всю ночь проработаю. Я довольно крепкий, и омерзения во мне покуда до краев. Буду копать и копать, пока все не кончу.

Сдираю с себя рубаху.

Плюю на ладони и растираю их.

Мотыга вгрызается в землю.

(перевод М. Никоновой)

Дэниел Демонэл

ГОЛОВА НА ПЛЯЖЕ

— Ты там жив еще?

Голос Элви был слабым, но сохранил свою фирменную, еще с юности, глуховатую тональность. Это раздражало меня почти так же сильно, как песчинки, скрипевшие на моих зубах. В темноте я слышал, как подступает вода.

— Давай, Джим, — продолжал он, — если не можешь говорить, открой глаза — ради меня!

Я послушался и был немедленно ослеплен светом дня. Когда глаза привыкли, я обнаружил, что смотрю на полосу пустынного пляжа. Головы Элви и Микки Берди — казалось, отделенные от тел — торчали в песке прямо передо мной.

— Что за черт? — прохрипел я, а оба моих товарища по судовой команде только устало моргали.

— Ты вовремя проснулся, — произнес Элви, — нас похоронили.

Внезапно поднялся океанский бриз, швырнув песок мне в лицо. И когда я попытался прикрыть ладонью глаза, то обнаружил, что не в состоянии двигаться. Наконец я осознал, что скован по рукам и ногам, упакован в тяжелый, как бетон, песок. Конечно же я впал в панику.

— Береги силы, — сказал Элви, немного понаблюдав за тем, как я пытаюсь барахтаться. — Они, скорей всего, твои руки тоже связали.

— Только посмей мне сказать, — застонал я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, — только посмей мне сказать, что это был Роди.

— Хорошая новость состоит в том, что они закопали нас слишком далеко от воды, — сказал Элви. — Прилив уже наступал и отступил… Гребаные идиоты!

Эти самые «они», которых имел в виду Элви, скорей всего, были командой нашего бывшего траулера. Большую часть последних трех лет мы перевозили наркотики, оружие и всякие неподписанные ящики для Колина Роди. Платили хорошо, но Роди забирал львиную долю, хотя сам мало что делал. Я был сыт этим по горло, и Элви тоже.

Месяца четыре назад мы с ним на пару купили моторку и успели самостоятельно совершить два рейда вдоль побережья. Немного денег на стороне, пока притворялись, что работаем на Роди. Не то чтобы большое дело, но кто-то, очевидно, ему намекнул.

Сперва я заподозрил Микки Берди. Он был главным инфорсером[36] Роди, жестоким мудаком, который пресекал попытки людей пойти своей дорогой. Еще он следил за порядком — на случай, если кем-то из экипажа овладеет жадность или кто-то переметнется к федералам. Но с этой теорией возникла одна-единственная проблема: Берди был закопан по шею меньше чем в пяти футах от меня.

— Микки, — начал я, тщательно подбирая слова. — Ты хоть немного представляешь, что здесь происходит?

— Самую малость, — сказал Микки, прервавшись, чтобы выплюнуть песок изо рта. — Либо вы двое делитесь с копами… либо превратились в жадных подонков. Мне без разницы. Вы для меня все равно что мертвы.

— Иди к черту, Микки, — рявкнул Элви. — Что же тогда делаешь здесь ты, а? Пожалуйста, объясни нам!

— Роди совершил огромную ошибку, — кипел Микки, закрывая глаза при очередном порыве ветра. — Все равно что отсек себе правую руку.

— Что ж, видать, ты не так уж незаменим, — сказал Элви.

Меня неудержимо тянуло расхохотаться: даже в этих обстоятельствах Элви и Микки упрямо петушились. Они выглядели как парочка непристойных садовых украшений.

— Оставь его, Элви, — вмешался я. — Давай сосредоточимся на том, как выбраться отсюда.

— Самим нам не выбраться, — ответил Элви, настроение у него упало. — Не знаю, как ты, но я больше не чувствую ни рук, ни ног.

Мои руки еще пронзала резкая боль, но ноги, казалось, уже были на расстоянии многих миль отсюда. Один мой приятель из-за вызванного героином ступора как-то раз целый день пролежал, подмяв под себя руку, и в результате потерял способность пользоваться конечностью Приняв мораль этой истории близко к сердцу, я мысленно поставил галочку, что должен попытаться регулярно разминать мускулы рук и ног.

— Ты знаешь, где мы? — спросил я, осматривая линию берега, насколько позволял угол обзора.

Даже прилагая все усилия, я мог смотреть лишь в одну сторону. Другая часть территории оставалась у меня где-то за затылком. Пляж резко выдавался в океан, примерно в миле от нас оканчиваясь каменистым мысом. В отдалении от моря белый песок уступал место скалам, зарослям кустарника и высокой траве.

— Хоть кто-то из вас был в сознании, когда нас здесь выгрузили?

— Увы. Они, похоже, свалили нас чем-то мощным, — предположил Элви. Он был зарыт лицом ко мне, что позволяло ему видеть вторую половину берега. Микки закопали немного дальше от воды, лицом к океану. — Такой песок на материке не встречается — слишком хорош. Наверное, это один из Торчащих островов, может…

— Где бы он ни был, он в стороне от фарватера, — произнес Микки Верди, его голос был едва различим за шумом волн. — Я слежу за горизонтом с тех пор, как очнулся, и не видел ни одной лодки.

Я попытался восстановить в голове последнее, что помнил. Мы с Элви, Микки, Торнтоном и Суэйном готовили траулер Роди — «Райский торт»[37] — к ночному рейду вдоль побережья. Груз — несколько ящиков с «колесами», ничего особенного. И когда Роди заявился прямо перед отплытием, я немедленно заподозрил неладное. Но, поскольку на борту находилась «служба безопасности» в лице Микки и Торнтона, шансов смотаться без проблем не было. Я попытался потихоньку удрать, но тут возникло препятствие в лице Элви, показавшегося из трюма с торчавшей из шеи огромной иглой от шприца. Раньше, чем я успел хоть как-то отреагировать, кулак Торнтона опустился мне на темя. И я отключился прежде, чем коснулся палубы.

* * *

Пока солнце взбиралось по небу, мы молчали. Жажда мучила меня беспредельно, и я не хотел зазря тратить дыхание, пока не увижу лодку. Тогда бы я заорал изо всех сил.

Спустя несколько часов Элви принялся время от времени кричать, надеясь привлечь внимание кого-нибудь в глубине суши. С каждым новым его криком ситуация казалась все более безнадежной. Рокот волн и завывания ветра мешали нашим голосам разноситься сколько-нибудь далеко. Чтобы обнаружить нас, надо было буквально пройтись по нашим головам.

Тем временем Микки, казалось, решил дать глазам отдых или заснул. И все равно он меня беспокоил. Голова акулы, даже отрубленная, еще способна кусаться. Какая-то часть меня ждала, что безобразная башка Микки покатится по песку и вонзит в меня зубы. Если Микки найдет способ выбраться первым, у нас с Элви возникнут проблемы.

Еще одна моя часть на самом деле очень боялась, что меня найдут — боялась увидеть, как Роди, Торнтон и Суэйн шагают по пляжу, готовые завершить начатое.

В любом случае, волноваться смысла не было: мы уже оказались в глубокой заднице.

* * *

Солнце поднялось в зенит, и раскаленный песок стал настоящим орудием пытки. Я чувствовал, как кожа у меня на носу и лбу медленно сгорает, чувствовал вкус песка на языке. В голове сменяли друг друга ужасные сценарии моей смерти: умереть от обезвоживания, свертывания крови, стать жертвой ночного нападения и, помимо всего этого, захлебнуться на пике летнего шторма.

— Джим, — наконец сказал Элви, в очередной раз обозрев свою половину пляжа, — не могу поверить… Сюда!!! Сюда!!!

Микки Берди вынырнул из своего сна и тут же широко распахнул веки. Хоть я и не мог увидеть то, что завладело вниманием Элви и Микки, я прочел в их глазах надежду.

— Элви, — проговорил я, — там кто-то есть?

— Да, да… Идет по пляжу… Эй, эй!!!

Мы с Микки Берди присоединились к Элви и, не жалея глоток, завопили от радости.

— Порядок, — сказал Элви. — Он идет сюда, он нас увидел.

Наконец длинная тень постепенно накрыла меня, дав голове благословенную прохладу.

— О боже, приятель, ты не представляешь, как мы рады тебя видеть, — сказал Элви, в его голосе звучали слезы.

Поразительно, но наш спаситель просто перешагнул через мою голову — пара безволосых ног в поношенных кроссовках. Оказалось, что незнакомец — всего лишь мальчишка, даже еще не подросток. Его кожа была выдублена солнцем до коричневого цвета, тело частично прикрыто красными плавками и старой потрепанной футболкой. Спутанные каштановые космы скрывали лоб.

— Ты можешь откопать нас, малыш? — спросил я мальчика. — Кто-то сыграл с нами гадкую шутку, бросив нас здесь.

— Освободи меня первым, — внезапно вступил Микки. — Моих друзей хватил солнечный удар. Я помогу тебе откопать их побыстрее.

— Не слушай его, мальчик, у него бред, — рявкнул я в ответ. — Почему бы тебе не начать с кого-то из нас? Ему нужна медицинская помощь.

— Господь с вами, парни, помолчите, — вмешался Элви, решивший пойти другим путем. — Меня зовут Элви Фуллертон. Это Джим Лич и Микки Берди. А тебя как звать?

Мальчик не ответил. Вместо этого он навис над Элви, пристально глядя на него сверху вниз.

— Может, он француз или еще кто… — предположил я.

— Мальчик, пожалуйста, послушай меня, — сказал Элви, уже готовый сломаться после весьма неприятной минуты молчания. — Мы на пороге смерти! Откопай нас!

Мальчик опустился на колени и набрал полную пригоршню песка. Разжав пальцы, он пустил песчинки лететь по воле океанского ветра. Терпение Микки Берди достигло предела.

— Тормознутый ты, что ли? — заорал он, заскрежетав зубами. — Прекрати тут слоняться и вытащи меня! Сейчас же!

Мальчик снова остановился, на этот раз возвышаясь нал головой Микки. Если парнишка и был испуган или сердит, я не мог это определить. Его лицо выглядело непроницаемым.

— Я знаю, что ты меня понимаешь, поэтому повторяю только один раз, — проговорил Микки, сузив глаза. — Воспользуйся руками, схвати палку или еще что. Мне не важно. Я только знаю, что, если ты не начнешь копать, я тебя найду, когда выберусь отсюда. Убью твою семью, а потом и тебя, очень медленно.

Мы с Элви были просто ошарашены глупостью Микки. Мальчик просто взял и пошел прочь, а потом исчез в высокой траве, росшей за пляжем.

— Микки, ты гребаный идиот! — завопил Элви, в таком гневе я его еще никогда не видел. — Если ты спугнул парнишку своими угрозами… Э-эй!!! Вернись!!! У нас есть деньги!!! Э-э-э-эй!!!

Пока Микки кипятился, мы с Элви отчаянно оглядывали заросли кустарника, ища мальчика. Мы продолжали звать на помощь, надеясь разжалобить пацана, но все без толку. Элви потерял его из виду.

— Я не в обиде на парня за то, что он ушел, — причитал мой друг. — Видимо, ему еще никогда в своей жизни не приходилось сталкиваться с такой кучей крысиного дерьма.

— Элви, расслабься, — сказал я, увидев, как мальчик выбирается из кустов дальше по берегу. — Он возвращается. И похоже, что-то несет.

— Лучше бы это была лопата или заточенная, как лопата, палка, — взорвался Микки. — А то я сверну поганцу шею прямо на этом долбаном пляже.

— Нет-нет… Это похоже на… клюшки для гольфа!

* * *

Микки все еще дышал, но неглубокие вдохи слышались все реже. Голова его была островом посреди озерца из его собственной крови. И при каждом выдохе еще один зуб выплывал из утратившей очертания челюсти.

— Он все еще здесь? — выпалил Элви, покрутив головой туда-сюда. Похоже, он был глубоко потрясен, хотя мальчишка нас с ним и пальцем не тронул.

Я ненавидел Микки Верди. Он прикончил на моих глазах дюжину человек, и последние несколько месяцев я провел в страхе, что буду следующим. Но мы с Элви оба просили пощадить Микки, когда двенадцатилетний пацан превращал его голову в кашу. Во время всей этой средневековой пытки на лице парня не отразилось ни тени эмоции. Когда все было кончено, он забросил порыжевшие клюшки в океан и снова скрылся в высокой траве.

— Думаю, ушел на некоторое время, — прошептал я, и тут солнце исчезло за горизонтом.

Микки Верди больше не дышал.

* * *

Какими бы невыносимо жаркими ни были днем солнечные лучи, ночь на пляже оказалась в тысячу раз хуже.

Жесточайший холод проник в каждую клетку моего тела еще до того, как усилился ветер. Я был настолько истощен, что мог бы сомкнуть веки и никогда больше не просыпаться. Но мы с Элви не смыкали глаз, ожидая возвращения юного убийцы Микки.

Несколько часов прошли спокойно. Казалось все более вероятным, что пляж в конце концов заберет нас.

— Я вынужден закрыть глаза, Джим, — в первый раз за несколько часов заговорил Элви. — Я просто не могу больше бодрствовать.

— Давай-давай, я скажу тебе, если его увижу.

Над океаном в безоблачном небе светила полная луна. Идеальный вечер для полночной рыбалки.

Элви немедленно провалился в глубокий сон, а я продолжал пристально смотреть на него. Не сказал бы, что в своей жизни я часто испытывал чувство вины. Но сейчас оно нахлынуло на меня, прибывая с каждой секундой.

— Вы умные мальчики, — как-то сказал нам с Элви мой отец, — но прогнили до самого нутра. У вас могут быть все мозги мира, но если при этом нет сердца — вы все равно останетесь дураками.

Папа был прав только наполовину. Элви был хорошим человеком. Его единственная ошибка состояла в том, что большую часть жизни он таскался за мной. И наконец, я плохо кончил и утянул его за собой в толчок. И все, что теперь оставалось, ждать, пока кто-нибудь не смоет нас.

— Прости меня, Элви, — сказал я так громко, как только мог.

Даже если Элви и слышал меня, он не ответил.

* * *

Похоже, я проспал несколько часов. Меня разбудил топот босых ног по песку. Все, что я мог сделать, — поступить так, как если бы услышал ночью шум под кроватью. Не открывая глаз, я попытался представить, что все это игра воображения. А затем я ощутил, как меня накрывают мокрым полотенцем.

— Не-е-ет! — завопил я и дернул головой.

Открыв глаза, я обнаружил, что смотрю прямо в лицо маленькой сопливой девочке с широко раскрытыми глазами. Она была завернута в несколько пляжных полотенец — возможно, чтобы защититься от ветра. Моя реакция испугала ее.

— Не уходи… пожалуйста, — проскрежетал я, когда она попятилась. — Мне нужна помощь!

Тут мое иссушенное горло отказалось издавать звуки. Я пытался заговорить, но не смог. К моему облегчению, девочка вернулась. В конце концов, я был всего в фут высотой и вряд ли представлял для нее особую угрозу.

Я наблюдал, как девочка роется в маленьком пластиковом ведерке. Похоже, ей было не больше семи. Перепачканное грязью лицо венчала темная челка, а ноги были покрыты царапинами — типичные летние боевые отметины.

Влажным полотенцем девочка стерла засохшую кровь с моего лица, а потом влила в меня целую банку теплой апельсиновой шипучки. Жадно глотая, я заметил, что она уже накрыла голову Микки пляжной сумкой.

Полностью осушив банку, я указал губами на Элви:

— Ты можешь посмотреть, все ли в порядке с моим другом? Ты должна откопать его первым: он серьезно болен.

Левочка уже ковыляла к Элви, когда ее отвлек посторонний шум с дальнего конца пляжа. В лунном блеске я увидел знакомые спутанные волосы и длинные ноги. Девочка тоже увидела его. Саронг из пляжных полотенец упал на песок. Мальчик прибавил ходу.

— Уходи! — рявкнул я на девочку. — Беги и возвращайся с подмогой. Сейчас же!

Девочке не нужно было повторять дважды. Она понеслась под защиту кустов, отчаянно пиная песок пятками. Через пару секунд мальчик тоже промчался мимо меня — молча, если не считать размеренного дыхания.

— Убери от нее свои грязные руки! — закричал я. — Я здесь, сзади! Прямо здесь, ты, больной ублюдок!

Но ни мальчик, ни девочка не вернулись. Я бушевал от ярости и бился в своей неглубокой могиле, все так же не в состоянии вырваться на свободу.

* * *

Проснувшись в следующий раз, я почувствовал на своей коже жар солнца. Но солнце это кричало.

Я открыл глаза, и меня чуть не ослепил яркий огненный шар. Будто солнце упало с небес и приземлилось на пляже прямо передо мной. Но была ночь — а кричал Элви. Его голова моталась взад-вперед в покрывале пламени, кожа уже покрылась волдырями и почернела.

Прямо позади Элви я заметил мальчика, освещенного языками огня. У него в руке болталась небольшая канистра.

Я попытался закричать: «Нет!», но вышел только сиплый шепот. Мои губы продолжали беззвучно двигаться в такт исступленным ругательствам.

Пока Элви медленно умирал, я обессилел от дыма и смрада горящей плоти. Мальчик еще некоторое время стоял и смотрел. В пляшущем свете я смог уловить легкое выражение скуки — а затем ненавистное лицо исчезло за стеной черного дыма.

* * *

Я точно не знаю, сколько пробыл в отключке, но когда пришел в себя, стали заметны первые признаки рассвета. Я осознал, что лицо мое обращено к небу — половина песка из прижизненной могилы исчезла, — а руки развязаны. Справа лежала девочка — измученная, сжимающая корпус сломанной игрушечной лодки. Как только она заметила, что я очнулся, то тут же выбралась из маленькой воронки и убежала. Через пару минут она вернулась со своим крошечным ведерком, битком набитым банками с соком и помятыми сэндвичами. Я был не в состоянии есть, но выпил все, что она мне предложила. После третьей банки ананасового сока большая часть выпитого тут же выплеснулась обратно. Несмотря на явное отчаяние девочки, мы вынуждены были ждать. Если она думала, что я сам довершу начатое и откопаюсь, то ей пришлось пережить разочарование. Я был невероятно слаб и едва мог отпихивать песок ногами.

Используя игрушку вместо лопатки, девочка копала, пока я не оказался на свободе. Но покуда все, что я мог, — это копошиться в песке, пытаясь вернуть подвижность одеревеневшим рукам и ногам. Если бы двенадцатилетний садист решил вернуться, я бы не смог защитить ни одного из нас.

Пока мы с девочкой пристально всматривались в океан, я попытался выпить и съесть еще немного. Небо над нами было покрыто тучами, но от него исходило блеклое желтоватое свечение. Штормовая погода.

— Ты можешь говорить? — спросил я ее наконец. — Он как-то навредил тебе?

Я совершенно ничего не знал о детях. У девочки мог быть шок, или она просто не умела разговаривать. Волны стали усиливаться, она снова заволновалась и начала внимательно оглядывать пляж и поднимающийся от него склон. Наши глаза встретились, и я тут же понял ее без слов. Надо идти.

Прежде чем покинуть место нашего захоронения, я накрыл голову Элви полотенцем и вооружился зазубренным горлышком разбитой пивной бутылки.

— Я вернусь, Элви, — сказал я самому старому своему другу. — Я не собираюсь оставлять тебя здесь.

* * *

Хоть и совершенно изможденный, я был почти что в хорошем настроении. Несколькими минутами раньше смерть, казалось, уже поджидала за углом. А сейчас мне выпал шанс побороться. Мне, без сомнения, придется пуститься в бега: у Роди длинные руки, и если я, живехонький, объявлюсь где бы то ни было, он вряд ли отнесется к этому благосклонно.

Чтобы нас не заметили с пляжа, мы двигались под прикрытием высокой травы, придерживаясь змеившейся среди листвы утоптанной тропки. Я позволил девочке вести нас, изо всех сил стараясь не отставать. То и дело спотыкаясь, я тревожился, не поджидают ли нас на этой тропе сюрпризы.

Хотя девочка выглядела измученной, прыти в ней оказалось на удивление много: чтобы убедиться, что берег пуст, она часто взбегала вверх по дорожке. Если я слишком сильно отставал, она бежала обратно ко мне, цепко хваталась за мой указательный палец и тащила вперед.

Вдруг, в момент, когда девочка была далеко впереди, заросли стали более густыми, непроходимыми. Я свернул на боковую тропку и, не успев понять, что случилось, снова оказался на пляже. Красноречивое гудение бессчетного множества мух наполняло воздух. У воды я увидел три темных холмика, каждый из которых был накрыт густым облаком насекомых.

Я успел опознать только один из трупов: все они были зарыты по шею слишком знакомым способом. Роди можно было сразу узнать по татуировке на шее, изображавшей осьминога. Из его лба торчала бугельная пила[38] — будто кто-то бросил свое страшное дело на полдороге. Другие тела, думаю, принадлежали Торнтону и Суэйну. Кровь была везде, и меня немедленно затошнило.

Но я ничего не сказал, пока не увидел остов «Райского торта». Самый крупный обломок судна воткнулся носом в песок, подобно самолету, не вышедшему из пике. Более мелкие фрагменты, включая наш незаконный груз, были разбросаны по пляжу. Пилюли усеяли песок красными и белыми точками, насколько хватало глаз. Что бы с нами ни случилось, Роди не имел к этому отношения. И у меня появилось чувство, что конкуренты тут тоже ни при чем. Но разумного объяснения не было.

— Все это мне снится, — сказал я себе.

А потом почувствовал, как маленькая рука вцепилась в мою брючину. Широко распахнутые глаза снова умоляли меня, настаивали, что надо двигаться дальше.

* * *

Вернувшись назад, под защиту зарослей, мы стали взбираться вверх по круче, не сводя глаз с тропы. Вскоре трава и кусты начали уступать место каменистому склону, попадались валуны размером с автомобиль. Выдохшись, я остановился и повернулся, чтобы бросить взгляд назад. С высоты я увидел, что «побережье» на самом деле было оконечностью либо узкого острова, либо длинного полуострова. Травянистый гребень сбегал вниз с холма, разделяя две полоски пляжа. Я восемь лет ходил матросом вдоль Восточного побережья, но, совершенно точно, эти берега мне не были знакомы.

Девочка теперь двигалась заметно медленнее — через самые большие валуны ей приходилось перелезать. Ветер здесь дул ощутимо сильнее, вихрясь между огромными камнями. Когда мы подошли к последнему нагромождению скал, я услышал отдаленный плач. Сначала я решил, что это чайки. Девочка немедленно сжалась в комок в щели между валунами, жестом велев мне последовать ее примеру. Немного подумав, я решил, что звук слишком низкий для птицы.

— Что это? — спросил я девочку, упав на колени.

Она прижала к моим губам грязную ладошку. Девочку трясло, она не могла сдвинуться ни на дюйм, но указала мне на расширяющийся конец щели. Я пополз вперед на четвереньках, все еще не понимая, от чего прячусь.

С новой точки обзора я наконец сумел определить, что мы на острове. Склон резко понижался, переходя в усыпанный валунами пляж. Местность была здесь гораздо более суровая, чем та, где мы с Элви и Микки оказались в плену. Вопли стали куда громче.

Я присмотрелся более внимательно — и вдруг понял, что пляж буквально усеян человеческими головами. Меня осенило, когда я заметил волосы — у некоторых на океанском ветру мотались длинные пряди. Одни пленники раззявили рты в постоянном крике, другие либо спали, либо были мертвы.

— Боже, — выдохнул я, ошеломленный открывшимся зрелищем. А затем увидел мальчика.

Он ходил между рядами голов у кромки прибоя. В руках он сжимал сломанное весло, которым с отсутствующим видом лупил по тем несчастным, что оказывались у него на пути. Следуя за ним, волны вздымались вдвое выше, захлестывая некоторые из вопящих лиц.

Я с трудом поднялся на ноги и сжал ослабевшие пальцы в кулаки. Девочка немедленно схватила меня за руку и потянула назад в укрытие. Далеко внизу, на краю пляжа, мальчик взмыл в воздух, держась линии прибоя.

Сначала он плыл в нескольких футах над поверхностью песка, отбросив весло и раскинув руки. Не обращая внимания на ветер, он поднимался все выше, а стоны становились все громче. Волны бушевали все яростнее, и многие из пленников скрылись под водой.

Мальчик теперь был высоко над нами, он почти касался облаков, но нас, похоже, не замечал. Вместо этого он обратил взгляд к океану. Там, почти потерявшись в бушующих волнах, болтался рыбацкий кораблик, ненамного больше «Райского торта». Его мотало, крутило в водоворотах и несло все ближе к зубцам полузатопленных скал.

— Не могу на это смотреть, — сказал я девочке, но обнаружил, что отвернуться тоже не в состоянии.

Блуждающий курс баркаса наводил на мысль, что вся команда уснула — возможно, как в свое время команда «Райского торта». Но даже если на борту и увидели бы скалы, они уже не смогли бы предотвратить кошмарное столкновение.

На какое-то время мальчик замер, выжидая, как хищная птица. Затем стремительно понесся к воде и взмыл вверх, держа в каждой руке по обмякшему телу. Тем временем шторм утих так же быстро, как начался. Когда волны улеглись, на поверхность всплыли обломки нескольких лодок. Среди раскисших от воды досок, одежды и багажа я заметил неповрежденный хребет перевернутой спасательной шлюпки.

Времени было немного. Когда мальчишка улетел за следующей партией жертв, я сполз по каменистому откосу, с такой силой волоча за собой девочку, что думал, ее рука оторвется и останется в моей. К счастью, малышка следовала за мной без особых возражений, таща свое пластиковое ведерко за сломанную ручку. Пока мы бежали по пляжу, я слышал множество голосов. Одни умоляли, другие сыпали угрозами, третьи в отчаянии вопили. Я наплевал на все.

После небольшой борьбы со шлюпкой мне удалось ее перевернуть. Дальше по берегу мальчик уже собрал порядочную груду жертв. Некоторые рыбаки вяло ползли по песку. Не упустить бы удобный момент!

На секунду я потерял девочку: она присела возле головы пожилой женщины, которая каким-то чудом была еще жива. Девочка неистово разгребала песок руками. Может, она и была малявкой, но сладить с ней, пока я тащил ее к шлюпке, оказалось не так-то просто. Я старался не смотреть в глаза старухе. Чувство вины иногда подступало, но, как и во многие другие моменты моей жизни, мне удавалось тут же отогнать его. Словно повернуть выключатель.

— Нет времени, малыш, — сказал я девочке, все еще молотившей по мне кулачками, когда я втаскивал ее в лодку вместе с ведерком. — Прости.

Я толкал лодку, пока вода не дошла мне до пояса. Затем перевалился через борт и бросил прощальный взгляд на пляж. Один из рыбаков пытался бороться. После короткой схватки мальчик снова взмыл в воздух, стиснув шею бедолаги.

— Греби, — сказал я девочке, достал одно из небольших весел и вручил ей.

Мальчик почти скрылся в облаках и только тогда швырнул рыбака навстречу смерти. Я отвернулся раньше, чем тело упало на пляж, и принялся грести изо всех сил. Вода теперь была как стекло, как фотография мертвого океана.

Эффект был немного подпорчен прибитыми к скалам обломками: еще несколько рыбацких лодок и чуть видневшаяся из воды обшивка приличного размера яхты. Возможно, в одной из лодок девочка узнала свою.

Я ненадолго прервался, чтобы как следует установить оба весла, и с головой ушел в греблю. Но глаз от мальчика не отрывал. Он, возможно, тоже нас видел — но, я думаю, у него было чему посвятить этот день. Даже когда остров исчез из виду, силуэт мальчишки все еще горел светлым пятном у меня на сетчатке.

* * *

Мы находились в море уже вторые сутки, двигаясь туда, куда нас тащили течения. Мишелин заговорила этим утром — и сказала достаточно, чтобы я узнал ее имя и еще одну новость: она голодна.

Хотел бы я иметь возможность ей помочь! Нам надо было захватить больше еды. Та малость, которую мы взяли с собой, должна скоро закончиться.

С тех пор ни один из нас не произнес ни слова: мы должны беречь каждую каплю энергии. Поэтому, вместо того чтобы болтать, я думаю о пляже и пытаюсь разобраться, что за существо плыло в небе высоко над нами. Но в дебри философии углубляться не хочу. Ангелы, дьяволы, полиция, преступники — у всех на меня зуб. Однако придется им пока что повременить.

(перевод М. Никоновой)

Адам Голаски

ЧЕЛОВЕК С ВЕРШИНЫ

Солнце окрасило алым разметавшиеся по небу клочья. Цвет тускнел, переходя через пурпур и индиго к черному. Звезды не показывались. Темнели лишь нефтяные пятна облаков.

Предоставив машине взбираться вверх, я поворачивал руль только для того, чтобы обогнуть самые скверные выбоины или оказавшиеся на дороге камни. Миновал «кирпич» и продолжил подниматься по склону. С обеих сторон вставал густой лес — уже пробились первые листья, крепкие и влажные: была весна. Я задавался вопросом: неужели поднимаюсь к дому Ричарда в последний раз? Похоже на то. Ричард уезжает. Перебирается на восток. Сегодня прощальная гулянка. Сара тоже должна прийти. Бутылки вина и виски на пассажирском сиденье звякали друг о друга так, как стучат зубы или сталкиваются шарики для игры в марблс.[39]

Дом Ричарда прятался в тени вершины. Остановив машину, я немного посидел, давая глазам время привыкнуть к темноте и прислушиваясь к потрескиванию остывающего двигателя. Путь к дому указывали бумажные фонарики — наверняка дело рук Сары. Я сгреб бутылки, поставил их на крышу автомобиля, зажег сигарету и бросил взгляд на вершину. До меня доносились голоса: совсем рядом, без сомнения из джакузи, и приглушенные — из дома. Кроме моей машины, здесь была припаркована еще дюжина. Я открыл заднюю дверцу и достал небольшой сверток — книга для Сары, сборник рассказов, про который мы с ней говорили, когда в последний раз собирались втроем: Ричард, Сара и я. Засунул книгу под мышку, взял бутылки и стал подниматься к дому. Позвонил, и мне открыла девушка в бикини. Оглядела меня с ног до головы — будто это я был в бикини, а не она, — коротко рассмеялась и проскользнула мимо, спросив на ходу:

— А вы захватили плавки?

Дом был длинным и узким. Слева от меня находилась гостевая комната, справа — кухня и бар с телевизором. Майкл, старый друг Ричарда, которого я со временем полюбил, смешивал напитки. Он как-то мне объяснял, что роль бармена на вечеринках дает шанс познакомиться со всеми дамами.

Я приблизился к бару и сказал:

— По-моему, ты мечтаешь провести этот вечер в джакузи.

Майкл уныло кивнул. Я вручил ему бутылки, которые принес с собой.

— То, что надо, — сказал он. И добавил: — Рад тебя видеть.

Я пожал ему руку и похлопал по плечу.

— Ты что будешь? — спросил он.

— Стакан своего виски, — ответил я.

Он предложил:

— Попробуй вместо него вот это, — и налил из уже открытой бутылки.

Я оставил сигарету в пепельнице красного стекла на стойке бара и сделал глоток. Одобрительно кивнул. Сказал:

— Теперь пора со всеми поздороваться, — и вышел.

Гостиная: большое свободное пространство, в котором главенствовали пухлый диван и рояль (сам Ричард не играл). Сара сидела на диване, потягивая вино. Увидев меня, она встала, пересекла комнату быстрыми пьяными шагами и обвила руками мою шею.

— Следи за вином, — сказал я.

Явно уязвленная, она сделала шаг назад. Я взял у нее бокал и поставил на рояль. Она снова обняла меня и сказала:

— Когда ты приходишь, я так волнуюсь. Всегда. Как глупо. Ужасно взволнована, когда тебя вижу.

— Я тоже рад тебя видеть.

Мы поцеловались — так, как всегда при встрече. Я не помню, когда это началось, но мы целуемся долго и всегда в губы. Сара встречается с Ричардом, сколько ее помню.

— Ты еще не видел Ричарда? — спросила она.

— Я только пришел.

— Можно? — Сара постучала по пачке сигарет в моем нагрудном кармане. Пальцы скользнули в карман, она улыбнулась: — У тебя всегда самые лучшие.

Закурив, она перевела взгляд на сверток у меня под мышкой.

— Это для тебя, — сказал я.

Развернув мой подарок, Сара бросила коричневую бумагу на пол.

— О, ты нашел ее! — сказала она. Открыла книгу, осторожно держа за корешок, и начала перелистывать, нежно касаясь желтого обреза каждой страницы. — Ты единственный даришь мне книги! — Сара похлопала по своему ожерелью: элегантный, дорогой узел из серебра. — Ричард всегда преподносит украшения, — нахмурилась она.

Мы немного поболтали о всякой всячине, в том числе и о приготовлениях Ричарда к отъезду, обойдя при этом вопрос, собирается ли она ехать с ним. Этот разговор мы отложили. Мне надо было еще немного выпить, чтобы быть в состоянии общаться с другими гостями. Я бросил взгляд на дам, сидевших на диване у Сары за спиной.

— Это Камилла, она страшно скучает, а это Кэт, сплошное веселье! — произнесла Сара. — Они — друзья Ричарда. Не знаю, насколько давние. Пойдем, я хочу еще вина.

Мы оставили ее бокал на рояле и направились в бар. Она разговорилась с Майклом. Я вышел — мне не нравилось слоняться вокруг, когда Майкл и Сара заняты беседой.

Ричард оказался во дворе: с пивом в руке он болтал с кем-то, кого я не знал. Прямо за ним и было джакузи. Девушка, открывшая мне дверь, сидела в ванне с двумя парнями. До того как Ричард меня заметил, девушка сказала:

— Вы должны присоединиться, тут идеально: снаружи холодно, внутри тепло.

Она хихикнула. Один из парней наклонился и что-то прошептал ей на ухо. Она его оттолкнула.

— Дэвид, все-таки приехал! — сказал Ричард.

— Не мог упустить шанс.

— Я рад, ты же в курсе.

Он представил меня своему другу и парням в джакузи. Имени девушки он не знал, и она не исправила этого упущения.

— Давай присаживайся, — сказал он мне.

Я сел на холодильник с пивом. Ричард со своим другом обсуждали Бостон, куда он и решил перебраться. Я сообщил им, что в Бостоне никогда не был, но слышал, что тот напоминает Сан-Франциско. Мы поговорили о Сан-Франциско, Портленде, Сиэтле… Девушка в ванне прервала нас и попросила меня принести пива. Я поднялся, чтобы достать его. Она тоже встала. Она была очень тощей, бедер у нее не было совсем, но зато грудью природа ее не обделила. Она подалась вперед — изогнулась в талии, не сгибая коленей, — и ее бюст оказался у самого моего лица. Водопад веснушек скрывался в темной расщелинке.

— Огромное спасибо, — сказала она и взяла пиво.

Парни в ванне радостно разглядывали узкий зад. Эти мужчины для нее явно пустое место, они вынуждены носить ее сумки и выполнять прочие простейшие задачи, пока ее взор устремляется в других, более интересных направлениях. Мне уже попадались женщины такого типа.

— Меня зовут Пруденс, — сказала она.

— Ну конечно, — ответил я.

— Вы правда должны к нам присоединиться.

— Знаете, я не собираюсь.

Да, она это знала, и улыбнулась широкой, долгой улыбкой.

— Но я здесь на всю ночь, — продолжил я.

Она села обратно в свой маленький бассейн.

Я зажег сигарету, в первое мгновение пламя пряталось в моей ладони. Отвел руку и посмотрел вверх, на гору. Луна, на секунду выглянувшая в прореху между облаками, успела осветить на самой вершине человека, двигавшегося к дому.

Я спросил у Ричарда:

— Кто-нибудь живет там, наверху?

Ричард ответил, что так не думает.

Я попытался показать ему человека — тот еще был немного виден, черным силуэтом на темном фоне, — но Ричард не смог его отыскать.

— Собираюсь пойти внутрь и как следует выпить, — объявил я.

Ричард обещал вскоре присоединиться. Я пожал плечами и двинулся к передней части дома, чтобы взглянуть на человека, спускавшегося с горы.

Большинство присутствовавших на вечеринке нельзя было назвать привлекательными. Почти все были подтянутыми, многие носили дорогую одежду, но в основном друзья Ричарда не представляли собой ничего особенного ни внешне, ни внутренне — при близком знакомстве. Исключения сразу бросались в глаза. Майкл, экзотический фрукт с побережья, человек стиля. Кэт и Камилла — просто красавицы. Пруденс — манипуляторша, которую я оценил по достоинству, — и Сара. Кэт и Камилла сидели в гостевой комнате на маленькой кушетке в окружении пяти или шести парней и одной плачевного вида девушки (одутловатой, с большим плоским носом и волосами, которым достался странный оттенок красного). Все они смотрели кино — Кэт заметила меня в дверях, подвинулась на кушетке, толкнув одного из парней, и жестом пригласила сесть рядом. Они смотрели «Человека, который упал на землю»,[40] этот прекрасный фильм с Дэвидом Боуи.

Я полностью погрузился в атмосферу действа. Кэт поглаживала мне спину, водя ладонью по кругу. Злосчастная красноволосая девушка чихнула, и у меня пропало настроение, я извинился и пошел через холл к бару. Когда я проходил мимо входной двери, в нее постучали, и я смог услышать, как стучавшему ответили:

— Что, нужно формальное приглашение? Конечно входите, не стесняйтесь, вам здесь рады.

Сара присоединилась ко мне у стойки бара и взяла мою руку в свои. Забрав напитки и Майкла, мы вышли на террасу в задней части дома. К счастью, мы трое оказались там в одиночестве.

Сара стащила у меня сигарету и пожаловалась на гостей Ричарда:

— Нынешняя компания никуда не годится.

Затем Майкл задал вопрос, от которого мы с Сарой так успешно увиливали:

— А что тебе светит в Бостоне? То есть я знаю, что Ричард получил блестящую должность, но ты-то чем собираешься заняться?

Сара минуту постояла, глядя в пол, затянулась, потом сделала глоток и сказала:

— В самую точку, Майкл.

Я в нетерпении ожидал, как она будет объяснять Майклу, что это за точка, — и я полагал, что знаю, но хотел услышать от нее, — однако вместо этого Сара бросила взгляд Майклу за спину, посмотрев на что-то внутри дома.

Я обернулся, Майкл — тоже, и мы все увидели, как крайне безобразный человек идет от двери задней террасы к бару.

— Кто это, черт возьми, был? — спросил я.

Сара ответила:

— Я не знаю, но… — и прошла мимо меня в холл.

Мы с Майклом переглянулись и двинулись следом.

Сигарету я бросил на пол террасы.

Когда мы вошли в холл, безобразного человека рядом с баром уже не было — и вообще никого не было.

Он обнаружился в гостиной, за роялем — играл адажио из Лунной сонаты на Ричардовом расстроенном инструменте. В результате музыка не убаюкивала, в ней не было меланхолии, как положено адажио из Лунной, — звучала она каким-то зловещим диссонансом. Казалось, больше никто мою оценку не разделял. Все до единого гости, кроме Пруденс и ее мужчин, собрались вокруг рояля и наблюдали за игрой уродливого незнакомца. Они смеялись, когда он пародийно вскидывал руки над клавишами, но были в восторге, были полностью поглощены игрой — настолько, что буквально подпрыгнули, когда он перешел к более живому алегретто. Мне тоже хотелось подпрыгнуть — каждая фальшивая нота проходила прямо по моим нервам.

Пока безобразный человек играл, я пристально разглядывал его. Лысый череп был вытянутым и костлявым, глаза утопали в тени глазниц. Весь темно-коричневый — но он не афроамериканец, подобно Майклу. Уродец был, безусловно, черен, но кожа его походила на воск и была как бы покрыта патиной — зеленью тухлого мяса. Я ничего не мог с собой поделать — все представлял, каково коснуться этой кожи. Мой палец, я уверен, завяз бы в ней, точно в лужице застывшего жира. Уши его были большими и пятнистыми, рот — маленьким, с поджатыми губами, но зубы казались слишком крупными для этого крошечного рта. Два передних резца были хуже всего: неровные, желтые, кривые.

К моему огромному облегчению, Сара, похоже, не подпала под действие его колдовства. Она стояла в углу, наблюдая, но не за безобразным человеком, а за толпой — и за Ричардом, который, разинув рот, стоял с глупейшим выражением на лице и хлопал в ладоши, как девчонка, каждый раз, когда безобразный человек отрывал руки от клавиш. Из соседней комнаты до меня доносился едва слышный голос Дэвида Боуи.

Безобразный незнакомец кончил играть, и тут меня осенило, что его-то я и видел на вершине. Он взмахнул руками, будто освобождая всех от своей власти. Люди немного поаплодировали и вернулись каждый к своему занятию. Я видел, как Кэт и Камилла пошли назад в гостевую комнату, Майкл взял курс на бар, а Сара и Ричард направились ко мне. Я заметил, что одутловатая девушка со странными волосами стоит рядом с уродцем, глядя на него сверху вниз, в то время как он гладит ее руку. Прекрасная пара, подумал я. Проводив Сару и Ричарда к бару, я настоял, чтобы Майкл открыл принесенный мной виски — много лучше того, что мне налили, когда я пришел.

Я спросил, кто этот безобразный гость. Сара ответила, что не знает. Майкл и Ричард держались так, будто я ни о чем и не спрашивал. Я положил руку на плечо Ричарда и повторил вопрос.

Он ответил:

— Который из?

Я посчитал его ответ шуткой и делано рассмеялся.

Виски принес облегчение. Мне нужно было оказаться с Сарой наедине — я хотел дать ей возможность договорить то, что она начала ранее, хотел, чтобы она сказала, что в Бостоне ей ничего не светит, что она вовсе не собирается присоединяться к Ричарду и только притворяется, чтобы не разбить ему сердце накануне столь значительного путешествия.

Я почувствовал на своем плече руку. И был уверен, что это тот безобразный человек, но, к удивлению и облегчению, рука принадлежала Пруденс.

— Я вылезла из джакузи, — прошептала она.

Сара и Ричард разговаривали. Я спросил Пруденс, что она хочет выпить — она осталась верной пиву.

— Теперь я в боевой готовности. Вы знаете, что в гостевой комнате смотрят кино?

— Да, — ответил я и проводил Пруденс через холл.

Она уже надела платье поверх мокрого купальника — с этими влажными пятнами, с материей, прилипшей к талии и груди, она казалась куда более обнаженной, чем до того. Я решил, что поймаю Сару позже, перехвачу ее, когда они с Ричардом кончат болтать с одним из этих своих скучных друзей.

Мы с Пруденс вошли в комнату. «Человек, который упал на землю» все еще шел — интересно, Боуи уже явил свою инопланетную сущность? Кэт и Камилла сидели на кушетке, и, к моему удовлетворению, Кэт бросила на Пруденс злобный взгляд и поманила меня расположиться рядом. Пруденс, вошедшая первой, уселась там сама. Как ни были узки ее бедра, свободного пространства на кушетке теперь не осталось. Увидев это, она соскользнула на пол и предложила мне то самое место, которое перед этим предлагала мне Кэт. Независимо от исхода моего разговора с Сарой, я знал, что не покину вечеринку в одиночестве. Я даже предполагал, что интерес со стороны Кэт и Пруденс поможет мне завоевать внимание Сары.

Кэт поглаживала мои волосы, Пруденс — ногу. Находившиеся в комнате парни то и дело отрывались от телевизора, чтобы бросить взгляд сначала на женщин, потом на меня, определенно желая занять мое место.

Когда фильм приблизился к финалу — печальная и светлая сцена — и меня уже вконец убаюкали все эти ласки, безобразный незнакомец, человек с вершины, прошел мимо гостевой комнаты. Я мельком увидел его в ту секунду, когда он уже покидал поле зрения. Тут все, кроме Пруденс, вышли из комнаты: парни, Камилла и Кэт. Прежде чем я успел хоть как-то отреагировать, Пруденс оказалась рядом со мной на кушетке, ее рука легла на внутреннюю сторону моего бедра, а губы потянулись к моим. Знакомое выражение лица: будто в дремоте, оно склоняется все ближе, — и подвыпившая женщина вот-вот меня поцелует. Я позволил ей это. Мы целовались. Ее язык врывался мне в рот и тут же покидал его. К выпуклости на моих брюках прижималась ее ладонь. Моя рука накрыла ее правую грудь, обтянутую мокрым платьем, а другая лежала на влажной ткани, прикрывавшей поясницу.

Прервав поцелуй, я сказал:

— Пойдем еще выпьем!

Хотя Пруденс и бросила на меня раздраженный взгляд, я знал, что она сделает то, о чем я попрошу, и подумал — всего на секунду, — что эта женщина в самом деле все прекрасно понимает и вскоре прервала бы поцелуй сама. В это мгновение я предпочитал Пруденс Саре. Но оно быстро миновало.

Человек с вершины держал речь, казалось обращаясь сразу ко всем присутствовавшим на вечеринке. Когда мы с Пруденс вошли в гостиную, он взмахнул руками точно так же, как уже делал перед этим. Все покинули комнату, кроме одного из тех парней, что сидели с Пруденс в ванне. Я смотрел, как она наблюдает за его разговором с безобразным человеком.

Потом Пруденс заметила:

— Я знала, что он гей.

Сначала я не был уверен, к кому из них двоих относятся эти слова — я не думал, что этот безобразный тип окажется геем, — но потом сообразил, кого она имеет в виду.

— Кто это? — спросил я ее.

— Не знаю. Весь вечер провела снаружи.

— Ты не видела, как он спускался с вершины?

— С вершины? Там, наверху, ничего нет. Пойду еще выпью.

Она покинула меня. Я закурил и вышел на террасу. Ричард и Сара были там: Ричард беседовал с одним из друзей, а Сара со скучающим видом смотрела по сторонам. Увидев меня, она просияла. Я дал ей сигарету.

— Почему бы нам не прогуляться немного, — предложила Сара.

Мы покинули огороженную террасу. Со стороны джакузи до нас доносились голоса. Мы вышли на темный двор и двинулись по направлению к лесу.

— О чем этот тип говорил? — спросил я.

— Который тип?

— Безобразный такой, с кривыми зубами.

Сара смущенно повернулась ко мне. Она сделала затяжку, и ее лицо осветилось. Самое совершенное из всех лиц, подумал я. Между бровями, прямо над переносицей, был круглый участок кожи — гораздо глаже и ярче, чем остальная поверхность. Мне захотелось коснуться этой точки кончиком пальца. Я так и сделал. Она поморщилась и хихикнула, отводя мой палец.

— Ах, вот что делает эта кнопка! — сказал я. И добавил: — Так что, ты не закончишь свою мысль, которую начала озвучивать чуть раньше?

Она не ответила мне, но на что-то указала, и я забыл, о чем спрашивал, когда увидел, что там. Человек с вершины шел через лужайку — параллельно нам, примерно в двадцати футах, — с тем парнем, с которым говорил в гостиной. Они шли к опушке леса, где кто-то лежал на земле — это была девушка с плохо покрашенными волосами.

— Что здесь происходит? — спросила Сара.

Я ответил:

— Уверен, что мы не хотим это знать.

— Ты думаешь, с ней все в порядке?

— На мой взгляд, она выглядит хорошо, — ответил я, подумав, что с такого расстояния на самом деле судить сложно. — Думаю, мы должны предоставить их самим себе, — предложил я, но спросил: — Так все же, кто этот тип? Я видел, как он спускался с вершины.

— Который? — спросила Сара.

— Лысый. — В тот самый миг, когда я это сказал, он успел шагнуть в тень, делавшую его невидимым. Так что я бросил: — Не бери в голову.

На террасе мы допили свой виски. Сара взяла еще одну сигарету и посмотрела по сторонам — здесь были и другие гости, но никого хоть сколько-нибудь близко знакомого. Ричард ушел внутрь.

Сара сказала:

— Дэвид, я не хочу оказывать на тебя никакого давления, но я не еду в Бостон.

Теперь, когда Сара произнесла эти слова, она стала куда больше походить на себя, чем весь вечер до этого, и я обрадовался. Всегда это знал — знал, что она бросит Ричарда ради меня, если я захочу. Я захотел, и не ошибся. Голоса на крыльце вдруг стали заметно громче. Раздался крик — я решил, что он донесся из дома, — но внимания на него никто не обратил.

Несколькими часами позже я стоял перед домом Ричарда, пытаясь понять, почему на подъездной дорожке двенадцать машин, не считая моей. Вечеринка уже некоторое время сходила на нет, люди один за другим выскальзывали из дома. Пока я стоял тут, курил и потягивал дешевый виски, я вдруг сообразил, что ни разу не слышал звука отъезжающего автомобиля. Даже если компании объединялись, выбирая водителем одного, то все равно машин на дорожке осталось слишком много.

Мне никак не удавалось прийти к разумному ответу. Я был в тумане алкогольных паров и подступавшей дремоты — не настолько пьяным, чтобы это помешало мне вскоре уехать, взяв с собой Сару, но достаточно охмелевшим, чтобы цепочки умозаключений быстро обрывались. Некоторое время я провел, разглядывая верхушку горы. Насколько я мог видеть, выше дома Ричарда других строений не было. Если человек с вершины жил там, наверху, он должен был прийти с другой стороны, и это, на мой взгляд, была бы чертовски длинная прогулка.

Ни с того ни с сего сильно закашлявшись, я почувствовал на своей спине чью-то руку.

— Пруденс? — выдавил я, все еще согнутый.

— Нет, не Пруденс.

Этот голос я не слышал ни разу за вечер, но чей он, знал.

— Вышли проветриться? — спросил человек с вершины.

Я заметил на его лице веселье — он смеялся надо мной.

— Хотите закурить? — спросил я. — Виски? — Я протянул ему стакан и свою сигарету.

Он показал свою руку: длинные пальцы, длинные ногти.

— Вы не пьете, — сказал я.

А он только ухмыльнулся своей безобразной глупой ухмылкой, продемонстрировав полный комплект кривых уродливых зубов. Удивительно, что столь чудовищный прикус не мешал ему говорить, ведь его голос был самым глубоким и мягким из всех, что я когда-либо слышал.

— Так кто же вы? — наконец спросил я.

Он ответил:

— Приглашенный.

И я припомнил подслушанный сегодня разговор.

— Я наблюдал, как вы спускались с вершины. Там есть какие-то дома? — проговорил я.

Он осмотрел вершину, поднимая голову все выше, пока взгляд его не коснулся самого кончика, и ответил:

— Нет, домов нет.

Я подумал — может, он живет в палатке или трейлере и просто забавляется, заставляя меня таким образом задавать все новые вопросы? Обычно, когда я кого-то в таком подозреваю, будь то милая девушка, считающая себя застенчивой, или умник, пытающийся произвести на тебя впечатление, то я просто отхожу в сторону, даже не послав их подальше, и они, чувствуя себя отвергнутыми, начинают умолять их выслушать. Примерно так я всегда и действую.

Но на этот раз я все-таки спросил:

— Где же вы живете на вершине? В палатке? В трейлере? В доме на колесах? — Я предложил ему все варианты, потому что отчаянно хотел услышать ответ. Потому что отчаянно хотел знать.

Он ответил:

— Я живу в вершине.

Я не понял, что он имеет в виду, говоря «в вершине», но улыбнулся — прямо почувствовал, как мое лицо расплывается в этой глупой улыбке, — улыбнулся и кивнул, будто в его словах была глубочайшая бездна смысла.

— А что же вы делаете здесь, за домом? — спросил я.

Он дал мне прямой ответ. Ужасный ответ. И на секунду я увидел его таким, каким он был: внезапно я смог его увидеть, увидеть, что вся его одежда, от низа брючин до воротника рубашки, пропитана кровью — свежей и уже засыхающей. Кровь капала у него с рукавов, лужицей окружала его ноги, даже на макушке его лысой головы была кровь, а еще ею был вымазан рот. Кровь у его губ — вот что было самым страшным. Она пахла, как краска для рисования пальцами. Но, прежде чем у меня началась истерика, кровь снова пропала. Человек выглядел безобразным, но одежда была чистой. Брючины хлопали на свежем ветру, рукава ярко-белой рубашки были закатаны до локтей. Я задумался: если он в силах проделать такое, почему бы ему не выглядеть в моих глазах красивым? И подумал, что он читает мои мысли, потому что безобразный человек ответил:

— Харизма. Вы знаете, что я имею в виду.

Я засмеялся. Он пошел обратно в дом. А я остался, кивая головой, какое-то мгновение наслаждаясь потрясающей шуткой. Затем во мне волною поднялась тошнота, меня вырвало — только слюна и виски, — и голова снова стала ясной. Я поспешил в дом — Сара, думал я, где же Сара? Комната для гостей была пуста. В баре тоже никого. Ричард сидел на табуретке у рояля вместе с человеком с вершины, и они играли «Сердце и душа».[41] Человек с вершины брал аккорды, а Ричард тренькал, извлекая мелодию одним пальцем, и хихикал как идиот.

Выбежав на террасу, я столкнулся с Пруденс. Она была пьяна, но, когда она взглянула на меня, я понял, что сознание у нее достаточно ясное. С того момента, когда она проскользнула мимо меня на улицу, я знал, что большие груди и игривый девчачий голосок — это все внешнее, всего лишь оперение, с помощью которого Пруденс получает то, что хочет. Я уже тогда знал, что этим она подобна мне, и восхищался ею. Поэтому сейчас, вместо того чтобы просто пренебречь ею ради Сары, я остановился и сказал, что у нас всех большие неприятности.

— Да, я вроде что-то такое заметила, — ответила она, указывая большим пальцем на задний двор. В ее спокойствии было что-то неправильное, как и во всем, что творилось здесь сегодняшней ночью. Она продолжила: — Я как раз собиралась уехать. Но машина заблокирована. И я попыталась найти кого-то, кто…

— Тогда иди к моей машине — она серебристого цвета, последняя на дорожке. Иди и подожди меня там. Я заберу Сару.

— Сару? К черту Сару! Зачем она тебе? — откликнулась она.

Я почувствовал, что разум ее затуманивается. Так что она послушалась меня и двинулась к выходу. Лучше делать, что сказал я, чем то, о чем ее попросил человек с вершины. Я прошел через почти пустые комнаты и наконец вышел на задний двор, где, как я знал, все и должны быть.

Я постарался не вдумываться в то, что увидел. Поскольку не было ни луны, ни звезд, то я в любом случае не смог бы разглядеть детали. Но двор был устлан телами. Многие — раздеты, все — навзничь. У кромки леса тела, подобно мешкам с песком, образовали небольшую стенку. Они были аккуратно сложены друг на друга, но были и заплутавшие. Например, труп Майкла я заметил всего в пяти футах от себя. А потом увидел Сару — на ногах и в полном изумлении. Тут я понял, что «Сердце и душа» больше не звучит. Было слышно, как под ногами Сары шуршит трава.

Я не мог говорить — даже порыва такого не было. Я побежал к Саре, обнял ее и повел в сторону дома, прочь от открытой двери террасы, прочь от Ричарда, который, шатаясь, вышел во двор, напевая «Сердце и душу». Он пел, что влюбился — «безумно».

Пруденс на дорожке не было, и я подумал, что это к лучшему — раз она у него, то это дает нам немного времени, и есть шанс, что я останусь в живых, и Сара тоже. Я тащил ее вдоль дорожки почти что волоком. Открыв машину, я втолкнул Сару на пассажирское сиденье, затем завел мотор и дал задний ход, чтобы развернуться. В свете фар — автомобиль еще был развернут к дому — я увидел Пруденс, она лежала на спине. Похоже, ее тело только что было прямо под передним бампером. Она дернулась, всего лишь раз. Я не мог оторвать глаз от ее груди: брызги веснушек, исчезающие в расщелинке.

Горная дорога была настолько разбита, что я не мог ехать быстро без риска сломать ось. Мы находились уже очень близко… очень близко к подножию горы, когда я услышал стук внутри багажника. Я нажал на акселератор и почувствовал, как сдвинулось что-то тяжелое. Сара смотрела вперед так спокойно, будто мы выехали на прогулку. Раздался еще один громкий удар, и крышка багажника откинулась. В зеркало заднего обзора ничего видно не было, кроме этой серебристой крышки. Я вел машину, едва объезжая валуны, подпрыгивая на ухабах, ругаясь каждый раз, когда передние колеса увязали в грязи, пока — совершенно невероятно — человек с вершины не уставился на меня сквозь ветровое стекло. Он стоял на четвереньках, словно прилипнув к капоту, руки и ноги были расставлены, лицо — в нескольких дюймах от стекла. Он больше не скрывал свою сущность: оголенные зубы измазаны в крови, летят брызги кровавой слюны, из ноздрей валит кровавая пена. Внезапно я почувствовал странное спокойствие. Остановил машину. Мы с Сарой вышли.

Человек с вершины снова надел маску. Одним грациозным движением он спрыгнул с капота. Я слышал, как хрустели камни под его ногами, пока он шел к Саре. Глядя на меня, он положил руку на ее правое плечо. И Сара полностью расслабилась — не знаю, как только не рухнула. Он схватил ее за волосы и, дернув, заставил склонить голову набок. Она подмигнула мне так, будто весь день ждала, чтобы с ней такое проделали.

Мог ли я двинуть хоть пальцем, чтобы его остановить? Нет. Его глаза не отрывались от моих, словно удерживая в ловушке. И вся моя жажда выжить, все желание, чтобы выжила Сара, просто утекли прочь — были высосаны из моих мыслей. Я потянулся к нагрудному карману, медленно вынул сигаретную пачку, взял сигарету, постучал ею о коробочку и закурил. Я стоял, курил и смотрел, как он вырывает кусок плоти из горла Сары этими своими дурацкими неровными зубами и, раззявив рот, ловит им поток, хлещущий из ее артерии. Я наблюдал за ним, а он — за мной. Ухмылялся ли он, пока пил? Да, безусловно, и я улыбался в ответ, улыбался и курил, курил так истово, что фильтр вспыхнул прежде, чем я наконец уронил сигарету и затоптал ее.

Оторвав взгляд от собственной ноги, вдавливавшей окурок в дорожную грязь, я поднял глаза — и увидел, что эти двое исчезли. Они с Сарой исчезли. Я посмотрел на вершину горы. Стоял и смотрел так около часа. Наконец я был свободен. Дрожа, я скользнул на водительское сиденье и покатил с горы вниз, в Долину гремучих змей. По небосводу расползался голубой свет.

Три дня я слушал радио. Индикатор на шкале застрял где-то между двумя станциями. Временами лучше было слышно одну, временами — другую. Я слушал новости, уроки Библии, органную музыку, псалмы… Когда обе станции слабели, до меня доносилась какая-то более мрачная волна: два голоса, дисгармоничная музыка, трясина помех. Последние дни всю еду я заказывал на дом. На полу сама собой скручивалась жирная вощеная бумага, валялись недоеденные сэндвичи, выдохшаяся содовая, пластиковые упаковки… Я целыми днями сидел в кожаном кресле. Даже спал там — часто просыпаясь, чтобы убедиться, что все окна закрыты на щеколды, что засовы на двери задвинуты. И, хотя я вовсе не был небрежен, провожая рассыльного, после его ухода я все равно каждый раз налегал на запертую дверь и дважды проверял замки. Я грыз ногти и курил — нашел завалявшуюся пачку в спальне. Марка была не моя — их кто-то забыл, чужие сигареты: какая-то женщина из тех, что я сюда приводил, оставила свои. Я думал о том, как можно было предотвратить случившееся, но я ничего не смог бы сделать. В каких-то мелочах я бы мог поступить по-другому — не тянуть так долго, прежде чем забрать Сару (и не посылать Пруденс одну). Но даже такие мелочи, казалось, были за пределами возможного — я не смог бы вести себя иначе. Моя собственная личность, мои собственные желания обретали в моем мозгу чудовищные контуры.

На третий день я вспомнил о книге, которую дал Саре, — небольшой сборник рассказов. Образ этой книги пролез ко мне в голову, абсолютно незваный. Я тут же попытался прогнать его — изо всех своих сил. Книга, должно быть, еще находилась в доме Ричарда. Я мог представить ее в любой комнате — в баре, рядом с прозрачной пустой бутылкой, в гостевой комнате на кушетке и так далее. Книга — и пустая комната вокруг нее. Мои мысли непрерывно возвращались к книге. Книга как объект. Книга как образ. Книга как литература: были ли рассказы связаны с событиями той ночи? Подчас, как только меня одолевал сон, эти истории начинали казаться несомненно пророческими — как же я, прочитавший этот сборник, не догадался, что происходит на вечеринке? Я покинул квартиру, чтобы отправиться за книгой. Крошечная часть моего сознания кричала, чтобы я этого не делал, указывая, что все, происходившее вокруг дома Ричарда, было безумием.

Я ехал в гору, постукивая по рулю, жуя незажженную сигарету, — и наконец миновал «кирпич» на подступах к владениям Ричарда. Только возьму книгу и уйду. Книга снова будет у меня. Высоко стоявшее в небе солнце светило ярко — ничего не случится, я только зайду в дом, заберу книгу и выйду, положу ее на пассажирское сиденье или, может, к себе на колени. Как только она у меня окажется, я снова смогу мыслить разумно, смогу вернуться к нормальной жизни.

Тела Пруденс на дорожке не было. Я вспомнил стену из трупов, которую сложил человек с вершины.

Я был рад, что беспорядок после вечеринки так и остался — бутылки, пепельницы, полные окурков, сдвинутые со своих мест вещи, недопитый виски и прочее. Если бы человек с вершины нашел время убрать дом — эта мысль могла свести меня с ума, — если бы дом был заперт, как случалось, когда Сара и Ричард куда-нибудь выезжали, я крайне встревожился бы. Здесь действительно была вечеринка. Человек с вершины действительно приходил. Коснувшись книги, я уже знал, что пришел вовсе не за ней, и явился не по своей воле.

Вершина на фоне ослепительного сияния выглядела черным острием. Я начал карабкаться к ней. В своей темной одежде я страшно потел. Если бы кто-то стоял у входа в дом Ричарда, смог бы он вообще меня разглядеть? Только блеск венчавших гору валунов. Я нашел расселину, которая, как я уже знал, была домом человека с вершины. «Я живу в вершине», — сказал он.

Я уселся на краю. Зазубренный полумесяц, зиявший в склоне горы, словно лунное серебро выжгло здесь свой отпечаток. Наклонившись вперед, я почувствовал дуновение влажного воздуха — будто выдох. Воняло аммиаком и пылью. Я курил, пока сигарета полностью не сгорела и пока свет тем самым не покинул меня. Совершенно не хотелось здесь находиться, но я понял, что уйти отсюда невозможно.

(перевод М. Никоновой)

Саймон Бествик

ЛАЗЫ

Отдаленная капель и тихий детский плач не могут разрушить царящую здесь тишину.

Луч фонаря выхватывает из тьмы кирпичную кладку, ей почти двести лет, но держится она крепко.

Кирпичи ручной работы, добротное качество девятнадцатого столетия. Редкостная удача.

Осадок цвета охры застыл вдоль кромки канала. Пронизывающий холод и сырость. Черная-черная вода.

Тело Джин тесно прижимается к моему в маленькой лодке. Мы хорошо укутались. Слава богу, мы одеты по-зимнему — здесь, внизу, очень холодно. Снова везение. И все-таки я чувствую ее тепло, и во мне что-то шевелится: в первый раз с тех пор, как знаю ее, я думаю о ней как мужчина о женщине. О том, какова она обнаженная, и меня тошнит от самого себя.

Думает ли она обо мне как о мужчине?

Я вспоминаю Аню и заставляю себя сосредоточиться на туннеле впереди. Фонари позволяют нам видеть только на несколько ярдов. Пытаюсь не задумываться, на сколько их хватит.

Мы плывем по каналу. Остальные — следом за нами.

Царящую здесь тишину лишь иногда нарушает тихий, случайный плеск весла.

Или звук, с которым в воду падает капля со стены либо с потолка.

И плач, детский плач.

Я же храню молчание.

* * *

Когда взвыли сирены, я взял руководство на себя.

Не знаю почему. В школе я не был новичком, но и до опытного учителя мне было далеко. Я работал всего около года.

Но тем не менее взял на себя руководство.

Я знал, о чем думал директор, мистер Макин. Ему было за шестьдесят, в следующем году он должен был покинуть пост. Весь год он проводил в заботе о чужих детях. Своих у него не было, если не считать живущего в Австралии сына, который не звонил и не писал ему. И так много-много лет. И теперь все, о чем он мечтал, — провести несколько оставшихся лет со своей женой. «Этель…» — слышал я его шепот в охваченной тишиной учительской.

Джин впала в то же оцепенение, что и остальные. Заместитель директора, она должна была что-то сказать, но в первый раз на моей памяти растерялась. Никто не мог решить, что надо говорить или делать. Никто, кроме меня.

До сих пор я никогда еще не оказывался в серьезной опасности. Если не считать происшествия трехлетней давности, когда чудом удалось избежать автомобильной аварии. Это явно несоизмеримо. Говорят, что именно в критической ситуации ты показываешь, на что действительно способен. Я всегда предполагал, что не оправдаю ожиданий, страшился дать слабину или оказаться трусом.

Но в решающий момент я выдержал испытание. Даже когда Макин произнес имя своей жены, образ Аниного лица тут же закружил вокруг меня, как мотылек вокруг лампы, но я отогнал его. Она работала в центре города; с ужасающей холодностью я осознал, что ничего не могу для нее сделать.

Хотел бы я просто позвонить ей по мобильному, сказать, что люблю ее, сказать последнее «прощай» — но это было невозможно, не так ли? В конце концов, телефонными станциями тоже управляли люди. Сомневаюсь, что хоть кто-то продолжал механически исполнять свой долг в последние отпущенные ему мгновения.

Четыре минуты. Все, что у нас было.

Бесконечное мгновение оборвалось, и я готов был действовать.

— Дети, — сказал я. — Джин?

Она растерянно смотрела на меня. Снаружи, с игровой площадки, не доносилось ни звука.

Я распорядился:

— Иди на площадку. Всех детей, живущих на ближайших улицах, отправь по домам. Остальных — в подвал.

— В подвал? — Она взглянула на меня с недоумением. Грязное место, даже под склад его больше не использовали.

— Лучшее укрытие, какое у нас есть. — Я хлопнул в ладоши. — Пошли! Все! Вперед, вперед!

Откуда взялась у меня эта внезапная власть? Я спрашивал себя снова и снова, но не находил ответа. А потом я перестал об этом думать, потому что стало незачем. Дело уже сдвинулось с мертвой точки, и мне надо было просто продолжать держаться так же. Ответственность. Это как мельничный жернов на шее.

Учителя побежали прочь из комнаты. Кроме старого Макина. Он остался сидеть, потерянно моргая, стариковские глаза были полны слез.

Я знал, что должен делать. Подошел к нему и коснулся его руки:

— Джордж!

Он уставился на меня.

— Идите домой, Джордж. Побудьте с женой.

— Я…

Он, конечно, хотел, но долг диктовал ему иной путь. Я освободил его.

— У нас все будет хорошо, сэр, — сказал я. — Просто идите. Вы заслужили… — Я запнулся.

Он кивнул и встал.

— Спасибо, Пол, — вот и все, что он сказал.

Он стоял, опустив голову, и не мог взглянуть мне в глаза, но, выйдя из комнаты, побежал — поразительно быстро для человека его лет.

А секундой позже бежал и я.

* * *

Туннель, еще туннель и еще… Без конца. Низкие кирпичные арки плывут и плывут над головами. Ярд за ярдом выступая из тьмы, надвигаясь на нас, проплывая над нами и снова отступая во тьму.

Все то же, снова и снова.

— Пол! — Голос Джин не громче шепота. — Куда мы направляемся?

— Не знаю, — отвечаю я, а потом вспоминаю, что должен, должен знать. — Пока еще. — Я думаю. — Скоро будет галерея, или пристань, или еще что-нибудь.

— И что тогда?

Страшно хочется крикнуть: «Откуда мне знать?!», но конечно же я не могу.

— Мы посмотрим, Джин. Там может быть рыба.

Конечно, не стану биться об заклад. Крысы в туннелях? Есть ли они в старых угольных копях? Они везде, правда?

Подумаем о еде позже, говорю сам себе. Пока что мы под землей, здесь относительно безопасно.

Безопасно? Где безопасно?

Запрещаю себе так думать. Может, это и бессмысленно — отодвигать неминуемое, но что еще можно сделать? Просто остановиться и ждать смерти, ждать, пока яд не просочится сюда — в копи, в канал? Нет. Я не могу. Не только ради других, но и ради себя. Как только я остановлюсь, начну думать об Ане. А я не должен. Не должен.

* * *

Аня была… ну, конечно, Аня была моей подружкой. Вы должны были уже догадаться. Разумеется, и гораздо большим тоже. «Подружка» — звучит как-то обыденно и по-детски. И вообще, все было не так.

Мы не были женаты или помолвлены. Даже не говорили на эту тему. Даже не жили вместе, хотя об этом как раз заговаривали. Просто не могли выбрать, где именно будем жить. Ее тесная квартирка, моя тесная квартирка или какое-то новое место.

Впервые я увидел ее в баре в центре города, недалеко от ее работы, — подошел, заговорил, конечно, но не думал, что у меня есть хоть какой-то шанс. Она была блондинкой с голубыми глазами — классическая красавица. Но я ей понравился. Больше чем просто «понравился», как оказалось.

В странах Восточного блока полно подобных красоток. Бог знает почему. Я однажды пошутил: если все полячки похожи на нее, неудивительно, что Польшу постоянно захватывают. Как сейчас помню, она поколотила меня подушкой. Но при этом хохотала.

Она не была тупой блондинкой. Она была полячкой, студенткой. Взрослой студенткой, надо добавить. Двадцати восьми лет — на два года старше меня. А я был учителем. У нее уже была степень, полученная в Польше. Английская литература. Она могла отстоять свое мнение в любой дискуссии о поэзии. И это было здорово. Нам было о чем поговорить. Ките и Джон Донн, Уилфред Оуэн (ее любимец) и Р. С. Томас (мой). В Манчестерском университете она изучала бизнес.

К началу событий мы уже были вместе около года. Примерно столько же, плюс-минус, я преподавал в школе. В хорошей небольшой школе в пригороде, с маленькими классами, — теплое местечко для учителя. У меня были работа и Аня. Я был так счастлив. Дьявольски счастлив. Следовало бы знать, что так не может продолжаться долго.

В это время Аня должна была быть на работе. На последнем курсе было два или три свободных дня в неделю, поэтому она устроилась в офис, чтобы самой платить по счетам. В самом центре города. Фактически в эпицентре взрыва, как я догадался. У нее не было ни шанса. Я сказал себе, что все произошло очень быстро.

* * *

Сторож, мистер Раттлер, с трудом открыл дверь подвала и заковылял прочь.

Никогда больше его не видел. Ну, можно сказать, видел, но ни за что не опознал бы его, если бы не обувь. Старые коричневые башмаки. Он никогда не носил ничего другого. Это было все, что от него осталось.

Он заковылял прочь. Я понятия не имел, куда он направляется. Меня заботили куда более важные вещи.

Мы согнали детей вниз и захлопнули за собой дверь.

— Всем лечь, — крикнул я, заглушая испуганную болтовню. Затем еще раз, громче: — Лечь на пол. Всем до единого. Закройте глаза. Зажмите руками уши и откройте рты.

Насколько я помню, именно так надо готовиться к взрыву. В свое время я смотрел старые фильмы о войне.

— Пол… — У Джин было испуганное лицо. На десять лет старше меня, знающая и привлекательная, сейчас она выглядела немногим взрослее детей.

Я подумал — а как же выгляжу я?

— Да?

— Что мы собираемся делать? — спросила она.

— Лечь, — ответил я ей, и сам устроился на полу. — Если мы…

И тут ударила бомба.

Вспыхнул ослепительный свет, очертив дверь наверху лестницы. Я быстро отвел взгляд. Кто-то закричал — и зря, времени на крик не было.

Жар, равный жару солнца, пожирал — сожрал — центр Манчестера. Башня Си-ай-эс, «Арндейл», отель «Лори» — все исчезло. И Аня. И Аня тоже, вместе со всем прочим.

Затем донесся отдаленный грохот. Звук приближался. Звук и взрывная волна.

— Зажать уши! Рты открыть! Зажмурить глаза!

И тут, когда я последовал собственному совету, взрывная волна накрыла школу.

* * *

Я почти забыл, что нахожусь в туннеле. Картинка завораживала, как визуальные эффекты, вроде движущихся фракталов, за которыми вы могли наблюдать на экране компьютера, или цветных узоров, которые компьютер создавал, когда проигрывал CD с музыкой.

Могли наблюдать на экране. Компьютер создавал. Проигрывал CD. Теперь все — в прошедшем времени. Я должен был свыкнуться с этой мыслью. Только прошедшее время.

Эйнштейна однажды спросили, какое оружие будут использовать в третьей мировой. Он ответил, что не знает, но оружием четвертой мировой станут дубинки и камни.

Если через сотню лет кто-то еще будет жить на Земле и прочтет эти строки, поймет ли он, о чем я говорю? Столько понятий я использую как данность, а они ничего не будут значить для выживших: ориентиры и вехи давно ушедшего мира.

Боже, через сотню лет смогут ли они читать?

Мы часто обсуждали это в учительской, но нас волновала другая причина упадка литературы: дети стали играть на приставках и рыскать по порносайтам. Чтение? Кому оно нужно, если ты можешь стать богатым и знаменитым, продемонстрировав свой член в телевизионном реалити-шоу?

Старик Байерскоф, преподаватель истории, — он говорил, что это закат капитализма и умный ход, чтобы рабочий класс занял подобающее ему место. В минувшие времена ты не мог получить образование, будучи бедным. А теперь? Теперь они убеждают вас, что образование — для гомиков. Книги? Мозги? Да хрен с ними! Просто напейся или ширнись — и развлекайся. И если ты все время счастлив, покорен и глуп, то действительно думаешь, что это лучший путь в жизни.

Снова прошедшее время. Байерскоф тоже. Он собирался в отставку и жил неподалеку, совсем как Макин, но и не думал убегать. Его жена умерла несколько лет назад. А он погиб в школе. Не из-за взрыва, но после него, когда…

* * *

— Пол! Пол, проснись!

Аня трясла меня. Я, должно быть, проспал звонок будильника. Но тогда это она опоздала, не так ли? Она должна была встать и уйти раньше меня. Ни один из нас не мог позволить себе дом в деревушке, где находилась школа, но я жил ближе к ней, чем к центру города.

— Пол!

Отчаяние, ужас. Я чувствовал дым. Это не будильник. Пожар. Дом горел.

— Пол!

Это не Анин голос. Чей же? Дом подожгла бомба. Нет. Бомба. И я вспомнил, где я, а Аня…

— Пол!

— Порядок! — Я сел. Мой мозг, казалось, вот-вот плеснет из черепа, как вода из чашки.

Чьи-то пальцы вцепились в мои плечи. Джин.

Сквозь потолок я видел свет. Небо сияло. Уже рассвет? Нет, огонь.

Огонь.

Школы больше не было. И потолка тоже. Ну, большей части. Его просто сдуло. Остаток упал в подвал. И теперь горел. Мне повезло — я оказался именно под улетевшей частью.

Воздух был полон криков. Дети и учителя — в ловушке, горящие.

А небо…

Я знал: если посмотрю туда, увижу висящее над городом грибовидное облако, полное пепла и пыли. И часть его будет Аней. А через несколько минут она выпадет на меня пепельным дождем.

И принесет с собой смерть.

— Все наружу! — закричал я.

Вокруг меня все трещало и рушилось. И кричало.

Мы взобрались по лестнице. Байерскоф ступил на верхнюю площадку, обернулся и посмотрел вниз.

— Альф! — закричал я. — Что…

Он перевел взгляд на меня:

— Там еще дети, под руинами, слышишь, ты? — И побежал обратно вниз, не обращая внимания на удушливый дым.

Несколькими секундами позже он карабкался вверх, черный от сажи, кашляя и задыхаясь, с красными глазами — и с девочкой на руках. Усадив ее, он ринулся обратно в дым. И больше не вернулся.

Джин опустилась на колени рядом с малышкой. А когда подняла взгляд, я увидел слезы. Она покачала головой. И спросила:

— Что нам делать? Боже, что же нам делать?

В живых осталось трое учителей: я, Джин и Фрэнк Эмерсон, физик. И около дюжины детей. Все они смотрели на меня.

— Есть идея, — сказал я.

* * *

Туннель наконец меняется. Развилка. Вода плещется вокруг большой центральной колонны.

Канал, расходящийся в двух направлениях.

— Куда поплывем? — шепчет Джин.

Нужно выбирать. Куда поплывем? Нужно принять решение. Но где проходят каналы? Куда ведет каждый? Который лучше? Безопаснее? Имеет ли смысл каждое из этих слов в нынешнем мире?

— Сюда, — говорю я, указывая направо.

И мы меняем курс. Только позже мне пришло на ум, что именно тот поворот направо в первую очередь и навлек на нас беду.

Время идет. Я не смотрю на часы — с тех пор, как упала бомба. Есть ли теперь в этом смысл?

Один из детей взвизгивает.

— Что такое? — громко спрашиваю я, стараясь скрыть подступающую панику.

Это один из мальчиков, из самых младших.

— Человек, — кричит он в ответ. — Человек в воде.

Я пускаю луч фонарика по черной глади:

— Там никого нет.

— Он был там, мистер Форрестер, сэр. Был.

— Как он выглядел?

Утонувший шахтер? Но тело не может так долго не разлагаться. Скорее всего, от него остались бы только кости.

— Белый, — хнычет мальчик. — Белый.

Холодок ползет у меня по спине — не только потому, что мы так глубоко внизу. У мальчика галлюцинации.

И кто его обвинит? Как ни странно, не я. Засну ли я? Увижу ли сны? Боже, прошу, избавь меня от них.

— Плывем дальше, — говорю я.

* * *

Мы пробирались через руины школы. Подошли к тому, что осталось от мистера Раттлера.

Я сказал детям:

— Не смотрите.

Желчь подступала к горлу. Запах жареной, обуглившейся свинины.

Чтобы попасть туда, куда мы направлялись, нужно было пройти мимо кабинета физики. Он единственный, бог весть почему, оказался более-менее цел.

Фрэнк Эмерсон вскричал:

— Подождите! — И он бросился в лабораторию.

— Фрэнк! — воскликнул я в ответ. — Нет времени…

— Доверься мне.

Он распахнул дверь кладовки и секундой позже появился снова, сжимая в руках нечто, выглядевшее как металлический ящик с присоединенным к нему микрофоном.

— Что…

Он включил микрофон, раздалось еле слышное пощелкивание.

— Счетчик Гейгера, — произнес он.

Я уже готов был спросить, откуда тот взялся — тогда этот прибор уже нечасто можно было встретить в школах, — но смысла не было. Дареному коню в зубы не смотрят, и так далее.

— Ты гений, — сказал я. — Пошли.

* * *

Деревня Уорсли — ныне шикарное, завидное место для жизни (была, была таковым; еще раз прошедшее время, мистер Форрестер), но во времена промышленной революции здесь все выглядело по-другому. В этих местах встречались канал Бриджуотер и канал Ливерпуль — Манчестер, а вся область была огромным угольным бассейном, дававшим около десяти тысяч тонн угля ежедневно. Почему я об этом упоминаю?

Из-за Дельфа и тамошней Копи, куда мы направлялись.

На поверхности здесь почти ничего не осталось. Дома исчезли, на месте многих из них бушевал огонь. Негде было спрятаться от пепла, который скоро должен был начать падать.

Конечно, уже могло быть слишком поздно. За год до того я побывал в Императорском военном музее в Кизе. Одним из экспонатов была атомная бомба.

Деактивированная, как я предположил. Рядом с ней находились диаграмма — последовательность концентрических кругов, на которых было отмечено расстояние до эпицентра взрыва, — и таблица, в которой разъяснялось, что происходит в каждом из них.

В миле или около того от эпицентра не оставалось вообще ничего. Да, Аня стала пылью, я снова об этом. Вот где располагалась Уорсли: «В этой зоне все, кого не убьет сам взрыв, будут отравлены радиацией в течение нескольких часов».

Может, мы уже были мертвы? Какое время пребывания здесь можно было считать смертельным? Я не знал, но не мог просто остановиться, просто выйти из игры. Это было легко: было легко все бросить и провести отпущенное мне время, проклиная само небо и тех безумных, больных ублюдков, которые это с нами сделали. Политиков с обеих сторон…

Я вырос в тени «холодной войны». Когда она закончилась, я был подростком, но знал достаточно, чтобы испытывать часть того страха, под гнетом которого мои родители — теперь уже тоже, должно быть, мертвые — провели большую часть своей взрослой жизни. А потом этот груз с нас сняли. Ну что ж, беспокойства меньше. Или, по крайней мере, я так думал.

Теперь же…

Недалеко от Копи был ангар, принадлежавший местному гребному клубу. Мы выломали дверь. Внутри оказались лодки. Шлюпки и каноэ с открытым верхом. И весла.

Мы взяли все, в чем нуждались.

И фонарики тоже. Нам очень повезло. Там было полдюжины и одна или две коробки с батарейками. Мы захватили и их, перелезли через забор, поднимая детей и лодки, и устремились вниз, в Копь.

Копь — просто место, где копали. Копали и рыли. Старая каменоломня, где добывали песчаник, наполовину заполненная оранжевой водой. Такой воды сколько угодно в каналах вокруг Уорсли — оксиды железа, отходы тяжелой промышленности.

Войдя в Копь, ты видишь дыру, вход в туннель. Закрытый воротами. Мы сорвали замок — я, Джин и Фрэнк Эмерсон, — стоя по грудь в воде. А затем залезли в лодки и проплыли сквозь ворота — во тьму.

Видите ли, Копь — это вход, сквозь который попадаешь в одно из громаднейших инженерных сооружений, созданных в эпоху промышленной революции.

Я уже говорил, что вся эта область была огромным угольным бассейном. А уголь надо было перевозить. А какая главная транспортная артерия была в те дни? Каналы.

Пройдя через Копь, ты оказываешься у края целой системы подземных каналов, тянущихся на сорок шесть миль. Простирающихся вниз на четыре уровня — все глубже, глубже, глубже… К галереям шахт. Вот куда мы направлялись. Глубоко под землю, в единственное безопасное место, которое пришло мне в голову.

И если вы такие умные, скажите, куда еще мы могли пойти.

Я знал, что Копь была закрыта из-за утечки угарного газа: он сочился из старых шахт. Но я возлагал надежду на то, что за это время он успел рассеяться. И даже если нет, газ лучше, чем лучевая болезнь. От угарного газа вы хмелеете, вас тошнит, вы теряете ориентацию, да, но в конце концов вы просто отключаетесь. Это лучше, чем другой вариант.

Итак, мы гребли, скоро свет исчез, и мы включили один из фонариков, чтобы хоть немного развеять тьму перед нами — так, по крайней мере, мы могли видеть, где тот ад, в который мы направляемся.

* * *

Секунду назад я пытался посмотреть на часы. Пустой экран. Конечно же. Они же электронные.

ЭМИ: электромагнитный импульс от взрыва. Он уничтожил их. Благодарение Богу, счетчик Гейгера еще работает. Сомневаюсь, что хоть у кого-то здесь есть механические часы. Единственный шанс уследить за ходом времени. В мобильниках тоже могут быть часы, но им настал конец по той же причине.

Итак, мы не можем измерить время. Все тот же бесконечный туннель и бесконечно повторяющаяся вариация той первой развилки. Туннель все тянется и тянется.

Возможно, мы будем плыть так вечно. Возможно, мы уже мертвы. Возможно, мы умерли там, в школе, или на пути в Копь, или в какой-то точке этого путешествия и просто видим посетившую нас в момент смерти последнюю галлюцинацию — растянувшуюся в бесконечность…

Такие мысли до добра не доведут. Я заставляю себя продолжать грести. Руки онемели. Влажный холод подземного воздуха вначале только покалывал, но потом, подобно туче муравьев-воинов, проел нас до костей — укус за укусом.

Воздух отравленный и спертый. Воспоминания о запахах скользят по моим нервам: только что окончившееся лето, прогулки в лугах, благоухание свежескошенной травы, цветы, наполняющие ароматом воздух — ласковый, чистый, прозрачный воздух.

Береги эти воспоминания, как сокровище, Пол. Вряд ли у тебя вновь появятся такие же.

Холод. Воздух смердит. Зубы у меня начинают лязгать. Каково детям — сзади, в маленьких лодках, мне не хочется даже думать. Фрэнк Эмерсон в порядке там, позади? Надо бы окликнуть его, но я, кажется, не могу. Мои челюсти не слушаются, не дают мне тратить энергию.

— Пол?

Это Джин. Она все плачет и плачет. Я тоже, но молча. Чувствую, как сухая соль обжигает щеки. Аня…

Сознание затуманивается, все смутно, перед глазами серая пелена. Лучевая болезнь? Или угарный газ? Или просто холод и хроническая усталость? Будет забавно, если именно переохлаждение и истощение довершат дело. В этом есть какой-то мрачный триумф, горькая насмешка над смертью, думавшей, что мы уже у нее в руках.

— Пол?

Снова Джин. У нее надтреснутый голос. Все это время она думает о муже. Мы ничем не заняты, кроме гребли, и бесконечный туннель в какой-то степени гипнотизирует нас. Может, и лучше, если он это сделает. Если нет, разум начнет задавать вопросы. Я бы думал об Ане куда больше, если бы не этот удачный эффект. Но Джин…

Я видел ее мужа лишь раз. Маленький, тихий человек, лысый и усатый. В очках. Курил трубку. Шотландец, как и она. Из Глазго. А может, из Эдинбурга?

Потягивал «Бритвик орандж» в пабе вместе со всеми нашими коллегами на прошлое Рождество, пока Джин накачивалась «Дюбонне». Работал ли он? Мне кажется, Джин говорила, что на дому. Кем? Думаю, бухгалтером. Они жили в деревне. Его — их — дом был…

Не могу вспомнить. В любом случае, ее муж сгорел дотла. Сомневаюсь, что у него была возможность спастись. Насчет Ани я по крайней мере уверен: она мертва. Ужасно, как легко можно это принять — факт, что человек, которого ты любил больше всего на свете, ушел. «О, мне сердце вырвали из груди!» — «А, ну да, такие дела. Не обращай внимания».

Ну, а кроме как обращать внимание, думать об этом, что я могу сделать? Либо двигаться дальше, либо остановиться и умереть. Какой-то инстинкт или стремление — что-то внутри меня — не позволяет просто лечь здесь и выйти из игры. И вовсе не ответственность за детей заставляет меня продвигаться вперед. Зависимость тут обратная. Именно по той же причине я взял командование на себя, когда завыли сирены. Так я оправдываю свое существование. Аня бы одобрила.

«То, что я мертва, Пол, не значит, что ты можешь на все махнуть рукой».

Нет, мэм. Дорогая, я это знаю.

«Продолжай двигаться вперед, и в один прекрасный день мы снова будем вместе».

Да, верно. Теперь я знаю, что это только мое воображение. Аня никогда бы не изрекла эту приторно-сладкую банальность — даже чтобы поддержать меня. Ее воспитали как католичку, но она уже давно отошла от Церкви.

Она была самым честным человеком из всех, кого я знал. «Когда ты мертв, — как-то раз сказала она мне напрямик, — ты мертв, вот и все. Ты — спичка, горящая в темноте. Сгораешь за несколько секунд, и тебя больше нет». Слишком поэтично, но это было перед самым рассветом, мы вдрызг напились «Зубровки» и догнались парочкой «косяков». In vodka veritas. «У тебя есть лишь несколько секунд во тьме. Выйти из тьмы и вернуться в нее же. Ты можешь воспользоваться этим временем, пока оно не кончилось. Смотри не растрать его впустую».

Было бы прекрасно думать, что мое выживание дань памяти Ани, то, что я могу сделать для нее, но…

— Пол?

Черт побери! Я поворачиваюсь к Джин:

— Что? — Мой голос осип.

Ее зубы тоже стучат. Трудно судить в скудном отсвете фонарика, но мне кажется — ее губы посинели от холода.

— Мы не можем плыть дальше, — шепчет она. — Посмотри на нас. Мы вконец измучены. У детей давно кончились силы. Я не знаю, как они вообще еще двигаются.

— Да. Я знаю.

— Скоро мы должны будем сделать остановку.

— Я знаю.

Но где? Это большой вопрос, не так ли?

Я уже почти готов признать, что у меня ничего не осталось, никаких идей, никаких мыслей, когда понимаю, что кое-что чувствую. В почти стоячей воде возникло течение, и оно тянет лодку в сторону.

— Что…

Свечу туда фонариком. Еще и звук, новый звук, — я не заметил его, убаюканный однообразным путешествием. Шум воды. Вожу фонариком из стороны в сторону. Луч скользит по стене слева от нас — и вдруг пропадает во тьме.

— Что за…

Что-то пробило дыру в стене туннеля, или она сама обрушилась внутрь. Что могло послужить причиной? Я не знаю. Но вода утекает в дыру, вливается в нее.

Мы поравнялись с отверстием, и я с помощью весла подтягиваю туда лодку, а потом торможу.

Вода скользит вниз по невысокому, черному, блистающему откосу в глубокий пруд — нет, не пруд, небольшое озеро посреди огромнейшей, мать ее, пещеры.

Я издаю вопль. Сзади меня по туннелю разносятся крики: дети испугались.

— Пол, — говорит Джейн.

— Прости.

Свечу по сторонам. Громадное пространство. Естественная пещера. Высокий потолок. Сталактиты. Сталагмиты. И вокруг пруда берег, заваленный осыпавшимися камнями. Суша. Место, где можно отдохнуть.

— Здесь безопасно? — спрашивает Джейн.

Я смеюсь.

— Бог знает, — отвечаю ей. — Где сейчас безопасно? — И поворачиваюсь к остальным: — Сюда!

* * *

Мы втаскиваем лодки на благословенную сушу и, спотыкаясь, начинаем подниматься по склону на слабых, трясущихся ногах. Двух-трех самых младших, смертельно усталых, приходится нести.

Садимся, чтобы оценить ситуацию. Фрэнк Эмерсон осматривает лежащие на берегу куски шлака и, порывшись в них, подбирает кусок чего-то хрупкого и черного. Мертвенно-бледное лицо расплывается в ухмылке — не слишком приятное зрелище.

— Что? — спрашиваю я.

Он ухмыляется шире:

— Уголь!

Конечно же. Мы набираем целую груду. Боже, спасибо за мою зажигалку. Аня часто ворчала на меня из-за курения, но сейчас я рад тому, что курил.

Что же мы будем делать, задаюсь я вопросом, когда топливо кончится?

Затеплилось пламя, мы выключаем фонарики, а маленькое озерцо тепла и света разливается и собирает нас вокруг.

Мы все устали. Пора спать. Нет сил, чтобы оценить сейчас опасности, которые могут здесь таиться. Если мы проснемся, займемся этим. Сейчас мы слишком устали, чтобы о чем-то беспокоиться, — после всего, через что прошли.

У нас нет одеял. Я дрожу — конечно, мы все сегодня стояли в ледяной воде… Господи, как холодно. Как мне удалось столько времени выдерживать этот холод? Мне повезло, что я все еще жив. Боже, спасибо за жар угля.

Мы прижимаемся друг к другу, чтобы сохранить тепло на время сна. С одной стороны от меня Джин, с другой — один из самых младших мальчишек. Еще вчера я бежал бы без оглядки от подобной близости с одним из учеников. Запретное прикосновение. А теперь это уже без разницы, теперь это ради выживания.

Я думаю: «Аня», — а затем, слава богу, соскальзываю в сон, прежде чем успеваю продолжить мысль.

* * *

Мне снится огонь. Полная комната огня. А в середине ее — стол. За ним — Аня, пьет кофе маленькими глотками, поставив вторую чашку передо мной.

Благодарю ее:

— Спасибо.

— Да ерунда, все в порядке.

— Нет, не ерунда. Ведь ты мертва, и все такое.

Она фыркает и машет рукой, как обычно делает, когда что-то кажется ей глупым. Она все время поворачивает ко мне левую щеку. Правая сторона лица — безглазая, почерневшая, обугленная. Череп едва прикрыт клочками кожи — он ухмыляется мне, если она забывает и поворачивается тем боком.

— Пол, ты в порядке?

— Думаю, да. Относительно.

— Относительно.

— Ну, ты же мертва.

— Не надо об этом.

— А миру пришел конец.

— Не драматизируй. Мир еще здесь. Это люди погибли.

— Конечно. Я забыл.

— Не волнуйся об этом. У тебя еще многое осталось. Но берегись.

— Чего беречься?

— Всего, Пол.

Ее волосы вспыхивают, вспыхивает одежда. А я невредим — просто смотрю, как огонь ползет по ней, вторая половина лица тоже чернеет, и голубой глаз стекает по обугленной щеке, словно слеза.

— Всего.

* * *

Я просыпаюсь. Джин нет. Какой-то звук неподалеку. Встаю, осматриваюсь. Джин на корточках, собирает уголь. Костер почти потух, только чуть тлеет. Почему же я все еще могу видеть? Тьма должна быть полной. Потом замечаю, что скалы словно измазаны зелеными светящимися пятнами.

— Что это?

— Думаю, что-то вроде лишайника. — Джин охвачена каким-то ледяным спокойствием: мой внезапно раздавшийся шепот не испугал ее. — Как ты? — спрашивает она.

Мои суставы слегка скрипят, голова раскалывается, но в остальном я чувствую себя неплохо.

— Да ничего. Только голоден. И хочется пить.

— Как ты думаешь, эта вода пригодна для питья?

— Можем проверить. Попытаемся ее вскипятить.

— Ага. — Она сваливает уголь туда, где еще тлеет огонь, и смотрит, как тот разгорается. — Наверное, Алан сейчас выглядит так же.

— Алан? — Я вдруг понимаю, что она имеет в виду своего мужа.

— Ага. Должен так выглядеть, совершенно точно. Я хочу сказать, что у него не было никакой возможности выжить.

Я не знаю, так ли это, — он мог бы забраться в погреб, если тот у них был. Не знаю, и это не имеет значения. Она и не хочет услышать что-то в этом роде, ей это не нужно.

— Да, — говорю я, — не было.

— Аня работала в центре, да?

— Да, точно. У нее тоже не было ни единого шанса.

— Не было.

Она садится рядом со мной, подвигается ближе, берет меня за руку. Чего она хочет? Только тепла и участия? Я не думаю, что у меня есть что-то еще, что я могу ей дать, но чувствую — тело просыпается, чувствую возбуждение от ее близости. Раньше никогда такого не было. Но раньше мы не оказывались на волосок от смерти, не теряли столь многое.

Может, для нас это было бы благом. А может, и нет. Не знаю и не хочу рисковать. Не так быстро. Я сжимаю ее руку, и, когда она кладет вторую мне на колено, я нежно, но твердо снимаю ее, но не отпускаю.

Она вздыхает, теплый воздух щекочет мне ухо.

— Ладно, — говорит она, — не сейчас.

Мы устраиваемся рядом, чтобы снова уснуть.

На этот раз я не вижу снов.

* * *

На следующий… день? Бог знает. Здесь внизу нет ни времени, ни света — кроме того, что зажигаем мы. Но должен же я как-то это назвать. На следующий день мы исследуем пещеру.

Она большая, просторная. Угля много, большие глыбы его прямо в стенах. Мы можем отбивать куски камнями. Мы не замерзнем. Можем умереть от голода или жажды, но не замерзнем.

Благодарение Богу, в одной из лодок кто-то хранил чайник. Не знаю для чего. Еще одна удача, как фонарики и счетчик Гейгера или как не упавший на нас потолок. Слепой случай, спасающий нас всех.

Ну, по крайней мере пятнадцать человек.

Я, Джин и Фрэнк Эмерсон — единственные взрослые. Остальные — восемь мальчиков и четыре девочки. Большинство детей подростки, между четырнадцатью и семнадцатью годами. Двум мальчикам по десять, одной девочке — девять лет. Старшие дети — более сильные, рослые, более независимые. Они сами несут на своих плечах тяжесть случившегося. Младшие — испуганные, то сбивающиеся в кучу от холода, то вдруг в бессмысленной панике бегущие прочь. У них с самого начала не было шансов. У всех малышей… Я вспоминаю, как Альф Байерскоф спустился обратно вниз и больше не вернулся. Это был храбрый человек. Герой.

Мертвый. Лучше быть живым трусом… Так ли это? Взгляните на меня: пустое место. Но все еще жив.

Фрэнк греет воду в чайнике, направляя пар под перевернутую лодку — так, что тот собирается в углу. Рядом с ним крошечная чашечка: скудная порция воды для каждого из нас.

С едой гораздо хуже, пока один из маленьких мальчиков не кричит, указывая на что-то в воде. Тот же мальчишка, которому показалось вчера, что он видит человека в канале. Но на этот раз он действительно что-то заметил, что-то большое, белое, плещущееся. Рыба, и огромная. Изо всей силы бью веслом по воде — и она, оглушенная, всплывает на поверхность.

— Лещ, — объявляет Фрэнк, любитель рыбалки.

Лещ безглазый и совершенно белый.

— Они обычно любят мутную воду.

«Мутная» — не вполне подходящее слово для этой воды, но я, тем не менее, благодарен. Это большая рыба, но на пятнадцать человек ее хватает едва-едва. Нам нужно еще.

— Здесь должны быть крысы, — говорит один из мальчиков, Джефф Томлинсон. Спортивный, деловой, любит ходить в походы, прочел много книг по выживанию в трудных условиях. Стоило догадаться, что он сообразит. — Мы сможем их есть.

— Если сможем поймать, — отвечает Фрэнк.

— А вдруг они тоже слепые, как лещ? — предполагает Джефф.

— Тогда у них слух, как у летучих мышей.

Гадаю, а нет ли тут и их.

— Мистер Форрестер! — Это одна из девочек, Джейн Раутледж. Она в самом конце пещеры, указывает на что-то. — Посмотрите на это, сэр.

Ее спокойствие пугает. Видимо, разновидность шока: она словно спряталась в раковину.

В конце пещеры русло ветвится, потоки исчезают в дырах в стене. Узкие и длинные, извилистые пещеры. Я мог бы войти в одну из них, если бы сгорбился, как Квазимодо. Оглядевшись вокруг, я нахожу еще отверстия — в других стенах. По некоторым струится вода. Другие — сухие и пыльные. Проход в шахты. А может, и нет. Является ли пещера частью копей? Сомневаюсь.

Решившись, преодолеваю несколько футов до ближайшего хода. Он недалеко. Почему-то при виде него я покрываюсь мурашками. Касаюсь стены. На ощупь она — ребристая.

Эти ходы вовсе не естественного происхождения.

Их выкопали.

Я ничего не говорю об этом, но почему-то они так и притягивают детей.

Когда наступает то, что мне кажется вечером, они уже заходят туда, но не очень далеко, не упуская из виду главной пещеры — по моему настоянию. Последнее, что нам сейчас нужно, — это чтобы кто-то из них потерялся.

Итак, к концу дня эти ходы обретают имя.

Дети зовут их лазами.

* * *

— Будто гигантский червяк прополз сквозь них, — шепчет Джин. — Тебе не кажется?

Я сжимаю ее руку:

— Нет.

Мы в дальнем конце пещеры. Уже поздно — по нашему новому счету времени. Дети и Фрэнк спят вокруг догорающего костра. Джин и я… мы настолько согрелись и настолько беспечны, что отправляемся бродить. Я освещаю фонариком один из лазов. Ребристый, неровный камень блестит в луче света. Я вижу примерно на десять ярдов вглубь, а затем лаз загибается вправо и пропадает из виду.

— Они какие-то жутковатые, правда? — шепчет она.

— Да. — Мы переходим к соседнему отверстию. — Хотя, кажется, детям они нравятся. Хоть какое-то занятие.

— Верно. Только не позволяй им играть там. В таком месте очень легко застрять или потеряться.

— Угу. — Я снова зажигаю фонарик и хмурюсь: — Постой.

— Что?

— Взгляни. — Возвращаюсь к первому ходу. — Видишь это?

— Заворачивает направо. Да?

— Смотри. — Делаю шаг направо и свечу фонариком во второй туннель, рядом. — Видишь?

Соседний туннель простирается по прямой куда дальше первого — на пятнадцать — двадцать ярдов, не меньше, — прежде чем начинает изгибаться в сторону и вверх. Его стены совершенно гладкие, без повреждений. Прямой путь в земную толщу.

— Этого не может быть, — говорит Джин.

— Я знаю.

Мы идем к первому ходу и снова заглядываем в него.

— Там должен быть тупик, — говорит Джин.

— М-м… постой.

Я решаюсь войти в туннель, освещая его.

— Пол! — громко шепчет она.

— Все в порядке. Я сейчас вернусь. Только…

Я замолкаю. Я дошел до поворота в первом туннеле. Никакого тупика нет. Фонарик выхватывает из тьмы новый длинный и низкий лаз, тянущийся далеко вперед. И я не вижу в стенах никаких разрывов. Но они обязаны быть. Наверное, игра света и тени, вызванная самой структурой стен. Возможно, оптический обман, который делает проход невидимым.

— Пол?

— Здесь туннель, — говорю я. — Должно быть… Джин?

— Да?

— Иди к следующему лазу, — прошу ее. — Просто постой там.

— Но…

— Попробуй.

Ворча, она подчиняется. Я начинаю углубляться в свой лаз, затем останавливаюсь и веду фонариком из стороны в сторону. Этот ход и соседний разделяет всего пять ярдов. А ярд — примерная длина моего шага. Считаю шаги: раз, два, три, четыре…

— Джин?

— Пол? — Ее голос звучит очень тихо.

— Джин? — Я повышаю голос. — Ты меня слышишь?

— Где ты?

Свечу вокруг себя. Стены с виду цельные. Направляю луч вперед:

— Ты видишь?

— Вижу что?

— Свет фонарика. Он попадает в твой лаз?

— Черт, нет, Пол. Здесь жутко темно. Возвращайся, пожалуйста, прямо сейчас, хорошо?

— Ладно.

Чувствую на лбу капли пота. Лаз выглядит прямым, но, должно быть, он просто проходит под соседним. Это единственное объяснение.

Возвращаюсь к повороту. Свечу вокруг… Здесь что-то не так.

Заворачивая за угол, я покидал длинный, прямой туннель, и в том конце его, который сейчас слева от меня, была главная пещера. Но теперь там, где должны были быть пещера и Джин, я вижу лишь плоскую стену из черного и желтого камня, а лаз ветвится, уходя вдоль нее налево и направо. Зато справа, где раньше был тупик, туннель простирается насколько хватает глаз, и в его стволе четко видны несколько отверстий: два слева и одно справа. Там от лаза отходят новые узкие ветви.

Где-то внутри меня расправляет свои щупальца паника. Я возвращаюсь к Т-образному перекрестку.

— Джин! — кричу я, и у меня совсем нет уверенности, что мой голос звучит твердо.

— Пол?

Звук идет откуда-то сзади, из-за стены таинственно удлинившегося лаза.

— Джин!

— Что? — Похоже, она в ярости. — Где ты?

Хороший вопрос.

— Джин, просто продолжай кричать, хорошо? Я вроде как… заблудился.

— Заблудился?! Какого дьявола ты там…

— Джин, делай, что я прошу! — срываюсь я на крик.

Я в первый раз по-настоящему заблудился с тех пор, как мы попали сюда, под землю.

С тех пор как упала бомба.

— Ладно, ладно. Ты слышишь меня?

— Да, вроде. Продолжай говорить.

— Говорить? Скорее кричать.

— Ну, просто продолжай.

Я иду на звук ее голоса. Рука, в которой зажат фонарик, дрожит.

— Что мне говорить?

— Что угодно. Пой, если хочешь.

— Петь? Хоть убей, не сумею.

— Вовсе не обязательно что-то мелодичное.

Она кое-как выводит «Бравого шотландца».[42] Понимаю, что она имеет в виду. Ну, это хотя бы не «Ты не смог засунуть бабушку в автобус».[43] Еще одно маленькое чудо.

Ее голос звенит под сводами. Я миную первое отверстие слева. Когда дохожу до второго, понимаю, что пение исходит оттуда.

Нет никакой гарантии, что на звук можно положиться как на ориентир, но что еще я могу сделать?! Поворачиваю в этот левый лаз. Он постепенно забирает вверх, но я продолжаю идти.

Пение становится громче. Вода плещется вокруг щиколоток. Там извивается что-то слепое и белое. Продолжаю взбираться вверх. Вода здесь холодная, течение быстрое, и тут довольно глубоко. Интересно, почему же она не переливается в тот длинный туннель, из которого я пришел?

Пение прекратилось.

Я снова кричу:

— Джин!

— Хорошо, хорошо.

Слышу, как она кашляет. Потом снова запевает, на этот раз «Песню мингалейских лодочников»:[44]

«Э-ге-гей, парни, навались, парни, плывем домой мы в Мингалей…»

Где теперь Мингалей? Гибриды? Шетландские, Оркнейские острова? Впрочем, я совершенно уверен — остров все равно остался островом.

Наконец пение доносится ясно и громко. Лаз забирает круче, идет почти вертикально вверх. Зажимаю фонарик зубами и карабкаюсь, подтягиваясь на руках.

В конце концов достигаю верхней точки. Я лез слишком долго. Ровный пол, вода стремительно течет мне навстречу, и я слышу голос Джин, громкий и чистый, уже совсем близко. Поднимаю глаза, вижу выход из туннеля, за ним блестит вода. Снаружи доносятся голоса.

Кто-то вскрикивает, когда луч моего фонарика появляется в узком отверстии, а потом я сам с трудом выбираюсь наружу, почти что падаю в озеро. На другом берегу — Джин, Фрэнк и все прочие, стоят у того лаза, в который я входил. Они поворачиваются и ошарашенно смотрят на меня.

* * *

— В туннели не заходить, — говорю я позже, когда мы, в стороне от компании детей, теснимся вокруг вновь разожженного костра. Я делю его тепло с Фрэнком и Джин. — Никому.

Фрэнк глядит на меня с подозрением:

— Пол, я знаю, что ты пережил потрясение, но…

— Никаких «но», — прерываю его. — Я понятия не имею, что там случилось.

— Ты уверен? — мягко спрашивает он.

Бросаю на него свирепый взгляд:

— Фрэнк…

— Пол, я только хочу сказать, что все мы прошли через ад, и ад еще не кончился. Особенно это относится к тебе. Ты несешь ответственность за всех нас. И не можешь не испытывать напряжения. Но вынужден сдерживаться, скрывать свои чувства, поэтому неудивительно, если…

— Ты заделался психоаналитиком? — Знаю, что реагирую слишком бурно, срываясь на Фрэнке, но не могу остановиться.

К счастью, он, кажется, тоже это понимает.

— Нет, Пол. Я просто пытаюсь до тебя донести: стресс, недостаток сна, горе, эмоциональная травма — все это могло вызвать галлюцинации. Как и бывает под землей, в темноте, в туннелях… Я раз-другой спускался в пещеры. Ты удивился бы, что… Смотри. Я только это и имею в виду. То, что ты там увидел, физически невозможно. Так ведь?

— Знаю. — Я устало тру лицо. — Но я видел это.

— Я это не оспариваю.

Я поднимаю на него взгляд.

— Просто спрашиваю, — продолжает Фрэнк, — была ли это объективная реальность. Будь честен. Каково наиболее вероятное объяснение? Либо туннель действительно поднимался и самовольно менял направление, как ты сказал, либо у тебя были галлюцинации, вызванные твоим эмоциональным состоянием и пребыванием здесь, внизу. И я не сомневаюсь, что лазы сами по себе могут вызвать потерю ориентации, как только перестаешь видеть главную пещеру. Ты, очевидно, потерял направление, но, к счастью, вышел другим путем. Так какое из двух объяснений кажется более разумным? Более вероятным? Это все, что я хотел до тебя донести.

Опускаю голову. Должен признать, тут он прав. Но это в самом деле меня пугает. Ибо, если ты уже не можешь положиться на собственные чувства, поверить своим глазам, то чему вообще ты можешь верить?

Если смотреть на это в свете дня… Мне уже доводилось сталкиваться со сверхъестественным, и по большей части эти происшествия можно было объяснить галлюцинациями, как сказал Фрэнк, или свести к чему-то обыденному. Обычно в таких случаях полезно уйти оттуда, где ты видел странные вещи или слышал странные звуки, и отправиться в какое-то нормальное, приземленное место, страну «Старбаксов» и «Макдоналдсов», на оживленные улицы, полные машин и магазинов с известными торговыми марками. Вернуться к повседневным заботам. К свету дня.

Конечно, если не думать о том… Наверху вполне могло быть холодно, но вот чтобы светло? Я вспоминаю все пророчества, о которых читал или слышал, — про ядерную зиму, гигантские облака дыма и пепла, закрывающие солнце и повергающие Землю в новый ледниковый период… И даже если мы вернемся туда — забудем пока, что радиация убьет нас за несколько часов, — то увидим, что мира «Старбаксов» и «Макдоналдсов», громких брендов и оживленных улиц больше не существует. Все исчезло. Ежедневная работа, счета, выплаты и закладные, покупки в «Моррисонс» или на местных рынках — ничего этого больше нет. Нет больше ничего нормального. Мир — это то, что окружает нас сейчас, как бы мы ни старались цепляться за прежнюю жизнь. Мир — вот эта пещера. А реальность… Что такое реальность? Фрэнк прав. Мы больше не можем доверять тому, что видим или слышим: после того через что мы прошли, было бы чудом, если бы мы не начали видеть или слышать то, чего на самом деле нет. И находиться здесь небезопасно. Потому что теперь нигде больше нет безопасных мест.

Изнутри поднимается паника. Я подавляю ее. Знаю — если поддаться ей хоть раз, то все потеряет смысл, и я либо впаду в ступор и буду лежать, свернувшись калачиком, либо, завопив, ринусь в воду и утону, испугавшись нахлынувшего знания… Либо не поверю в реальные опасности, пока они не убьют меня, либо побегу навстречу смерти от опасностей воображаемых.

Итак, я задушил панику в зародыше. Вместо этого я позволил себе осознать размеры утраты. Нет не только Ани, но и всей Польши. Не только школы, деревни, Манчестера и Солфорда, но и собственно Британии. А может, и Америки? Или — а что, если бомба упала только на Манчестер? Были ли другие? Судить невозможно. И невозможно поверить.

Ничего больше нет. Парад утративших значение слов: «Адидас», «Рибок», «Майкрософт», Би-би-си, Ай-ти-ви, Скай Ти-ви, «Сони» — все бренды, все тотемы двадцать первого столетия. Созвучия эти больше ничего не значат. И не будут значить до тех пор, пока какой-нибудь будущий археолог не откопает что-то из этого списка и не поместит в музей, пытаясь расшифровать, чем они были для нас.

Я не в состоянии с этим справиться. Только думаю об Ане, представляю, будто она здесь, передо мною. И она здесь, сидит рядом, незаметно для всех, целая и невредимая. Не обожженная, как в моем сне, а Аня, которую я поцеловал на прощание тем утром, когда упала бомба. Теперь нас четверо вокруг костра: я, Джин, Фрэнк и Аня. Джин держит меня за правую руку, Аня — за левую. Она смотрит на ладонь Джин, лежащую на моей, потом на меня и поднимает бровь. Я освобождаюсь из руки Джин, смущенный, застигнутый врасплох, почти что пойманный на месте преступления.

— Пол?

Моргаю, и Аня исчезает. Но я все еще чувствую тепло ее руки. Джин. Это Джин прогнала Аню. Я поворачиваюсь, чтобы накричать на нее, а затем одергиваю себя. Ее ведь не было здесь. Никогда не было. Она не настоящая, какой бы реальной ни казалась.

— Пол, с тобой все в порядке?

— Да, — киваю я.

Но это неправда. Боже, как я могу быть в порядке? Я почти что брежу, я чуть не накричал на Джин за то, чего она не делала. Я безумец. Или скоро им стану. Но что такое безумие? И что такое рассудок? Что значит — быть в здравом уме, а что — его лишиться? Сколько пищи мы найдем здесь, внизу? А если ее нам не хватит, как скоро мы начнем смотреть друг на друга как на еду? Как скоро мы убьем друг друга, размозжим друг другу головы каменными глыбами, зажарим куски чужой плоти на нашем угольном костерке?

Пытаюсь не думать об этом, но остановиться не могу. Каким критерием мы воспользуемся, чтобы решить, кому жить, а кому — умереть? От самых маленьких меньше всего пользы. Мы съедим их первыми? Но в девятилетием ребенке меньше мяса, чем во взрослом человеке. Может, сначала мы выберем самого крупного, чтобы как можно дольше оттягивать следующее убийство? Может, первой жертвой буду я? Фрэнк? Джин? Или мы более важны? Важны — для чего? Мы так же не знаем, что делать дальше, как и все прочие. Да, черт возьми, Джефф Томлинсон наверняка больше в этом понимает. А мы — взрослые, мы — власть. Та сила, которая — как, возможно, считают дети — убила их пап, мам и всех друзей и загнала их самих сюда, под землю. На сколько хватит ошметков нашей учительской власти? Сколько пройдет времени, прежде чем они осознают, что их здесь больше, чем нас, и, как это бывает всегда, мы приказываем им только потому, что они нам это позволяют? Я словно вижу себя — свою руку, свое туловище и все, что от меня осталось, — лежащим у костра. Вижу, как по моим остекленевшим глазам ползают мухи, вижу среди тлеющих углей свои обглоданные кости. Изголодавшиеся лица детей — звериные, нетерпеливые, жадные — измазаны моим жиром и кровью.

Когда можно счесть, что ты сошел с ума? Когда ты думаешь об этом, представляешь, планируешь? Или когда совершаешь? И будет ли это безумием или только необходимостью: убей — или умрешь сам? Или безумны те, кто откажется так поступать, цепляясь за устаревшие принципы, — так же безумны, как солнцепоклонники с точки зрения нас, то есть тех людей, какими мы были на прошлой неделе?

О боже!

Боже!

Я чувствую тошнотворный запах жареной свинины, которым несло от трупа мистера Раттлера, и рот наполняется слюной.

Я плачу. Тихо плачу. Снова.

— Пол, все нормально. — Джин обнимает меня. — Все в порядке. Мы столько пережили… Все хорошо.

Я киваю, сжимая ее руку. Смотрю на Фрэнка.

— Поспи, — говорит он. — И все у тебя наладится.

Мы оба знаем, что это ложь. Ложь для всех нас.

— Фрэнк, — произношу я.

— Да?

— Я все-таки думаю, детям нельзя забираться в лазы, что бы там ни таилось. Если это случилось со мной…

— …то может случиться с любым. — Он кивает. — Да, я тоже об этом думал. Просто хотел убедиться.

Что я понимаю: случившее не было реальностью. Киваю. Но конечно же я ни в чем не уверен. Как ни один из нас не может быть уверен — теперь.

* * *

Последовав совету Фрэнка, я немного поспал. Вокруг благословенная тишина и глубокая тьма. Просыпаюсь мгновенно — в тусклых отсветах затухающего огня надо мной маячит чья-то высокая фигура.

— Что…

— Ш-ш… — Аня опускается на колени рядом с моей головой.

Теплые блики ложатся на ее лицо. Она гладит мой лоб и спутанные волосы.

— Ш-ш… Все хорошо, Пол.

— Аня.

— Ш-ш…

Она наклоняется и целует меня: лоб, глаза, щеки, нос, губы. Долгий-долгий, глубокий поцелуй.

Наконец она укладывается рядом со мной, тесно прижавшись, и снова целует меня:

— Все хорошо, спи.

Польские женщины, думаю я, так прекрасны!

И снова сплю.

И когда настает то, что мы называем утром, то есть когда разом просыпается большинство из нас — такой зыбкий компромисс с реальностью, — я не знаю, приснилось ли мне все это или было на самом деле.

* * *

Когда мы плыли вперед, у нас, по крайней мере, была цель, мы находились в движении, что-то искали. А теперь… теперь все, что у нас есть, — это одни и те же повторяющиеся, почти бессмысленные действия. Их слишком мало, чтобы заполнить мучительно тянущееся время: дни, которые не дни вовсе, и ночи, которые вовсе не ночи. Мы прочесали озеро в поисках рыбы и нашли еще двух слепых лещей. Мы исследовали зеленоватый лишайник на стенах и так и не решили, можно ли его есть. Скоро у нас не останется выбора.

Джефф видит крысу, стремительно пересекающую пещеру, и бросается за ней, но та удирает в один из лазов и пропадает из виду.

— Нет, — кричу я, видя, что парень готов последовать за ней.

— Но, сэр…

— Нет, Джефф. Там опасно.

Он глядит на меня с усмешкой на губах, усмешкой, говорящей — трус, слабак и, хуже всего, псих. А ведь он был одним из лучших, вежливым, послушным: «Да, сэр, нет, сэр». А теперь я вижу прямой вызов, открытую дерзость, и мне не на что опереться, я не осмеливаюсь ответить. Это был бы взрыв, который смел бы всю дисциплину, все равновесие.

Я отвожу взгляд. Джефф уходит. Что-то тихо говорит другим, и ему отвечают приглушенным смехом. Смотрю туда, сжав кулаки. Джефф и пара его приятелей усмехаются в ответ. Джин берет меня за руку и уводит.

Мы ловим в озере еще двух лещей. Чтобы найти второго, пришлось спустить лодку на воду — лишь один был так туп, чтобы подплыть близко к берегу. Сколько еще их в озере? И что мы станем делать, когда изловим всех?

Мы готовим и едим рыбу. В животах урчит. Рыба низкокалорийна. Мы слабеем, быстрее устаем. По крайней мере, раньше ложимся.

Я сплю…

И тут меня кто-то трясет. Мальчик, он плачет.

— Сэр, сэр!

— Что… — Я сажусь. Все уже на ногах. — Что? Что?

— Это Джефф, сэр. Джефф и Майк.

Майк? Майк Роулинз, один из тех усмехавшихся. А кто был вторым? Джеймс? Нет. Джейсон. Джейсон Стэнтон. Уже не так самоуверен, думаю я. Угрюмое лицо исцарапано, он вымок насквозь. Слезы прочерчивают светлые дорожки в угольной пыли, покрывающей щеки, глаза покраснели.

— Что с ними? Что случилось?

Оглядываюсь вокруг. Ни следа тех двоих. Тут и там вспыхивают фонарики, лучи пляшут по стенам пещеры.

Снова резко спрашиваю:

— Где они?

В ответ Джейсон указывает дрожащей рукой в дальний конец пещеры, где зияют черные дыры лазов.

* * *

Джефф, очевидно, сказал, что я сумасшедший. Псих, чокнутый, съехал с катушек. Возможно, употребил и другие замечательные словечки. Например, тупая пизда.

Детишки, а?

Он считал, что мы должны ловить крыс, чтобы прокормиться. Недурной план. Хороший источник белка. Считал, что в лазах охота будет удачной. Искал добровольцев. Джейсон и Майк тут же вызвались пойти.

У Джеффа, конечно, был план. У него завалялся моток лески; один конец он привязал к скальному выступу у входа в тот лаз, в который они направились. Они взяли фонарик и два «дротика» из тех, что мы соорудили, разбив камнями весла. И отправились на охоту. Глупые, глупые дети.

Но я не мог избавиться от трусливого, мерзкого чувства облегчения: первейшая угроза моей власти, нашей власти — я имею в виду нас, взрослых, — исчезла. Самый способный. Насмешник. Да еще, уходя, преподал остальным урок — «папочка знает лучше». Мы всегда правы, потому что мы — взрослые. Ложь — и я всегда это знал, но прямо сейчас я, как никогда, был благодарен тем, кто придумал эту сентенцию.

Итак, эти трое двинулись вглубь, разматывая леску. Немного прошли и прислушались. Ненадолго выключили фонарик. Снова прислушались. Ни звука. Крысы сидели тихо.

Тогда они пошли дальше, постепенно разматывая леску.

Время шло. Детям становилось скучно. Охота им надоела. Они устали. И понемногу перестали доверять вожаку.

Видишь, Джефф? Не так уж и легко быть у руля! Подожди, пока не сможешь брать на себя ответственность!

Легко критиковать со стороны. Критиковать другого.

Да, я понимаю насколько. Одними лишь мыслями об этом я уже напоминаю политиков самого презренного толка. «Подожди, пока твой опыт не сравнится с моим, и тогда поймешь, что я прав». О боже! Я не могу вынести все то, что со мной творится. Неужели это цена выживания? Скольким в себе я должен поступиться, чтобы уберечься от смерти?

Итак, они повернули назад, следуя за леской, и тут обнаружили…

Леска лежала посреди лаза, ее конец перетерся и оборвался.

Взаимные обвинения, крик, почти паника — Джефф успокоил их, пустив в ход кулаки. (В качестве доказательства Джейсон показывает разбитую губу.) И снова овладел ситуацией. Они продолжили двигаться обратно. Леска скоро кончилась. Но они могли вернуться по собственным следам, оставленным на пыльном полу лаза. Проследить по ним путь обратно в пещеру. Если бы сохраняли спокойствие.

И вот они идут по этим отметинам.

И приходят к развилке, которую не помнят.

Пыль на полу каждого из туннелей истоптана (кем?), и невозможно сказать, по которому они должны возвращаться.

Паника снова повисает в воздухе, и Джефф ее снова подавляет. Они идут направо. От лаза ответвляются все новые и новые ходы. Какой выбрать?

Наконец они слышат журчание воды. «Идем туда, — говорит Джефф. — Это должен быть выход в пещеру. Видите? Все будет хорошо. Помните, Форрестер так же точно отыскал выход…»

Не вполне так, Джефф. Но попытаться стоило.

Они продолжают идти и действительно видят воду. Но это не пещера. Нет, это тоже пещера, конечно. Но не та, которую они ищут. Она меньше и почти вся заполнена водой, вытекающей из маленького отверстия высоко в стене.

Майк вопит: он что-то увидел в воде. Большое, белое, движущееся. И это не рыба. Джефф молча дает ему пощечину, шлепок плоти о плоть гулко звенит во влажной, полной журчания тьме. Он ничего не видел. Это все воображение. Чудится всякое, чего на самом деле нет. Как было с этим слабаком Форрестером.

Они карабкаются по стене к отверстию, из которого течет вода. И ни один не готов признать то, что они уже поняли: фонарик понемногу тускнеет.

Они идут вдоль потока, молясь, чтоб он привел их в пещеру, которая теперь кажется им родным домом.

Но ход открывается в другую пещеру. Пол в ней по щиколотку, а может, по колено, покрыт свежей водой. Они не проверяют глубину. Потому что в пещере стоят дома.

(«Что?!» — «Дома?!» — «Что ты…» — «Ш-ш-ш… Продолжай, Джейсон!»)

Они не похожи на те, наверху, говорит Джейсон. Сделаны очень грубо. Их даже хижинами трудно назвать. Просто кучи камней, сухой кладки, накрытые сверху большими плоскими плитами. Без окон, но с дырой, которая может служить дверью. Джейсон припоминает, что насчитал около дюжины таких.

И эта пещера не безмолвствует. В ней что-то движется. Внутри домов. Скользит и елозит, мягко шлепается и резко падает. Здесь есть и другие звуки. И вовсе не те, что издают эти чертовы крысы, даже очень большие.

Мальчики поворачивают назад, откуда пришли, и вдруг — новые звуки, такие же, как доносились из домов, только теперь внутри лаза, и они движутся им навстречу.

Приходится обогнуть озеро по самому краю, обходя дома. Джефф и компания направляются к единственному туннелю, в котором еще не были. Шум, доносящийся из домов, становится громче. Ни один из них не оглядывается на всплеск, раздавшийся у них за спиной.

Фонарь гаснет, когда они успевают на несколько ярдов углубиться в лаз.

Джейсон теряет голову и бежит. Он кричит, и ему кажется, что он слышит еще чьи-то крики.

Он мчится вперед во тьме, налетая на стены, ползет на четвереньках, нащупывая путь руками, в ужасе при мысли о том, чего его пальцы могут коснуться.

Но каким-то образом — лишь с помощью слепого, счастливого случая, больше ничего, — внезапно вывалившись из лаза, он с головой погружается в наше собственное маленькое озеро. Кричит, барахтается в воде, кое-как поднимается на ноги и тут видит тусклый отсвет костра, блики огня на перевернутых лодках… Бредет к берегу, находит меня и начинает трясти, пока я не просыпаюсь. И теперь он верит в мистера Форрестера, жаждет ответов, жаждет, чтобы кто-нибудь все исправил.

* * *

— Именно поэтому я и предупреждал всех, что нельзя ходить в лазы, — говорю я. — Как только вы теряете из виду главную пещеру, они начинают дурить вам голову. Поэтому там так легко заблудиться. И мы не знаем, куда они ведут.

Джейсон плачет, как ребенок, и упрекнуть его некому. Джин крепко обнимает его и начинает укачивать, чтобы успокоить. Дети смотрят на меня широко раскрытыми глазами.

— Сэр… — говорит один из самых младших. — А чудовища?..

Отвечаю:

— Нет здесь никаких чудовищ.

— Есть они, — рыдает Джейсон.

— Нет, — говорю твердо. — Джейсон, послушай. Это место… лазы, они дурачат тебя, помнишь? Они… — Поднимаю глаза и ловлю взгляд Фрэнка, тот кивает.

Фрэнк Эмерсон — это человек, который может объяснить абсолютно все. В школе именно у него был самый высокий процент успеваемости — он любую тему мог сделать кристально ясной и легкой для понимания. И я никогда так не радовался этому его качеству, как сейчас.

— Галлюцинации, — объясняет Фрэнк. — С мистером Форрестером случилось то же самое, но не в такой тяжелой форме, потому что он не забирался так далеко, не искал выход так долго. Джефф и Майк до сих пор где-то там, но мы ничего не можем сделать. Мы не можем заходить в лазы, иначе тоже навсегда останемся внутри. Лучшее, что мы можем для них сделать, — звать их, кричать, стоя у входа в лазы, надеясь, что они услышат и выйдут на звук.

Дети смотрят потрясенно. Мы просто бросаем Джеффа и Майка там. Учителя не могут так поступить, не могут изменить своему долгу. Но у нас другая ситуация. Правила поменялись. Обычно я презирал и тех, кто так говорит.

Мы все же делаем попытку. Посменно, группами, всю ночь — которая не ночь — мы до хрипоты кричим. Но из лазов не раздается ни звука.

* * *

Когда мы просыпаемся «утром», у всех мрачное настроение, все испуганы и молчаливы. Мы знаем, что они мертвы. Если им повезло. Больше всего я боюсь, что мы услышим их, но не сможем оттуда вывести. Что мы услышим, как они медленно умирают. По крайней мере, похоже, что они умирают вне досягаемости наших ушей.

Пока те «несуществующие» существа из домов не схватят их.

Иными словами, мы стараемся не думать о них, все еще безнадежно плутающих где-то неподалеку, голодающих, мало-помалу умирающих там, внутри.

Как суждено и нам. Джефф и Майк просто оказались первыми.

Джейсон так всю ночь и проспал в объятиях Джин, по-матерински уютных. Она отпускает его, подходит и прижимается ко мне.

Я чувствую, как она измотана, как нуждается во мне, и знаю, что сегодня ночью я с ней пересплю.

Мы ловим леща. Вся еда на сегодня. Все сильно похудели. Я затянул ремень так сильно, как только мог, но брюки по-прежнему грозят соскользнуть.

Мы засыпаем — все еще голодные.

За день никто так и не подошел к лазам.

* * *

Мы с Джин ждем, пока остальные заснут. Потом она подвигается ко мне, берет меня за руку, помогает подняться, и мы уходим в самую укромную часть пещеры, какую только можем найти. Здесь, внизу, трудно уединиться. У нас есть угол для отправления естественных надобностей, но даже там не чувствуешь себя в одиночестве. Ну и мы туда не пошли бы, конечно. Внутри лазов можно найти уединение, но мы скорее будем трахаться прямо среди спящих детей, чем отправимся в туннели.

Мы целуемся и неловко снимаем друг с друга одежду. В темноте я ласкаю бледные пятна ее грудей, тереблю ее щель, пока та не становится достаточно мокрой, чтобы впустить мои пальцы. Джин стонет, уткнувшись мне в шею, сжимает и трет мой член. Стонет она с Аниным польским акцентом.

Мы трахаемся на неровном каменистом полу, то и дело перекатываясь, чтобы поменяться местами. В еду-чайных отблесках костра я ловлю взгляд оседлавшей меня Ани.

И гадаю, видит ли Джин Алана.

* * *

Уже на следующий день наш хрупкий как стекло мир разбивается вдребезги.

Сначала все выглядит так, будто нам улыбнулась удача. Когда мы просыпаемся, на отмели качается мертвый лещ. Его прибивает к берегу. Легкая добыча.

Уже после Фрэнк трогает меня за руку:

— Пол, у нас проблема.

— Что такое?

Вместо ответа он берет счетчик Гейгера и идет к воде. Смотрю по сторонам — Джин и оставшиеся десять детей далеко от нас, направляются к верхнему краю пещеры. Мы сейчас рядом с лазами. Остальные же, понятное дело, держатся от них как можно дальше.

Фрэнк включает микрофон. Через секунду счетчик начинает пощелкивать, и перед тем, как Фрэнк поворачивает выключатель, аппарат уже почти визжит.

— Это плохо, да? — задаю глупый вопрос.

— Ты знаешь, что да. — Фрэнк кивком указывает на пролом в стене туннеля, через который мы пробрались в пещеру. — Радиация просачивается сюда.

У меня подкашиваются ноги. Это не конец. Это еще не конец.

— Вот жопа.

— Да. Да.

— Что мы можем сделать?

— Убраться отсюда, — просто отвечает Фрэнк. — Уйти вглубь. Это единственный путь.

Я поворачиваюсь и невольно бросаю взгляд на лазы.

— Пол, я знаю, что там внутри творится странное. Но если мы будем просто идти…

— Ты сошел с ума?

— Нет. Ведь там терялись именно тогда, когда пытались вернуться. А мы возвращаться не будем. Мы будем выживать. Ведь известно, что в лазах есть вода…

— Вода… и что еще, Фрэнк? Низкие, грубо сделанные дома? Белые создания, шлепающие, хрюкающие и шипящие в воде?

— В любом случае, мы не знаем, где они, — говорит он. — Итак, заблудиться мы, собственно, не можем. А найти там безопасное место так же вероятно, как и где-то еще.

— А как насчет… — Я указываю на пролом в стене. — Мы можем поплыть дальше по каналу.

— Куда?

Я пожимаю плечами:

— Мы не знаем, что там еще есть. Может, где-то лучше, чем здесь. И что бы ты ни говорил о… — показываю на лазы, — не имею ни малейшего желания туда возвращаться. Я знаю… — Он открывает рот, но я поспешно продолжаю: — И дело тут не в моем желании. Но там действительно скверно, Фрэнк. Ты говоришь о том, чего не видел собственными глазами.

— У меня есть предположения, — отвечает он. — Как и все, я слышал рассказ Джейсона.

— История с домами…

Он выставляет руку:

— Не продолжай.

— Но в этом-то и заключается главное. Мы не можем не говорить об этом.

— Хорошо. Возможно, дома на самом деле существуют. Может, люди, попавшие когда-то в лазы и застрявшие там, вынуждены были их соорудить. Может, они использовали их как склад. Или что-то вроде этого. Это вовсе не значит, что в них живут чудовища из ужастиков.

Ловлю себя на желании, чтобы он никогда не облекал это в слова.

— Мне не нравится идея вести туда детей.

— Я знаю. — Он кусает губы.

— Если мы вернемся в канал, то, по крайней мере, будем знать, где ад, в котором мы были.

— Да, да.

В конце концов компромисс достигнут. Фрэнк и два старших мальчика — добровольцы, один из которых Джейсон Стэнтон, ожидаемо готовый на все, только бы не идти в лазы, — отправятся дальше по каналу в одной из лодок. Я понимаю, почему Фрэнк колеблется. Мы много часов — а может, не один день — плыли, прежде чем нашли пещеру, и это была чистая удача. И к тому времени, когда мы сдадимся и повернем назад, радиация может вырасти настолько, что мы вообще не сможем добраться до лазов.

Для меня это небольшая потеря. Фрэнк не понимает. Он не был там, внутри.

Они уплывают. Мы с Джейн остаемся с детьми. Счетчик Гейгера у нас. Фрэнк научил меня, за чем следить. Когда уровень радиации станет слишком высоким, надо будет отодвинуться от воды и, при необходимости, уходить в лазы.

Скорей умру, думаю я.

Плеск весел удаляется. Наступает долгая тишина. Джин сидит рядом со мной. Мы еще не разговаривали с тех пор, как трахались прошлой ночью. Не знаем, что друг другу сказать. Я пытаюсь делать вид, будто этого не было. Я видел Аню, пока трахал Джин. Буду считать случившееся сном. В таком туманном, сумрачном месте это нетрудно.

— Думаешь, они что-то найдут? — наконец спрашивает Джин; возможно, она приняла такое же решение.

— Надеюсь, что так.

На самом деле я сомневаюсь. С похожими чувствами Фрэнк рвался в лазы. Может, он так стремился в них потому, что не был там. Хотел испытать все на своей шкуре.

Безумие, говорю себе. Но мы все тут, внизу, сошли бы с ума — тем или иным способом, — если бы были рассудочны. Я знаю, что сам уже порядком безумен. Но Фрэнк? Он кажется таким собранным, спокойным, уверенным. Но возможно, это и делает его самым ненормальным из нас, он просто ждет, чтобы…

И тут раздаются крики.

Джейсон. Я узнаю его голос. Завывания, мольбы, обещания и угрозы.

— Нет! Нет! Пожалуйста! Я буду… Ты, сволочь, я убью те…

И Фрэнк кричит, и второй мальчик — тоже. От ужаса или в ярости — не могу понять.

Вода пенится и бурлит. Кто с кем борется, что там вообще происходит?

Наконец наступает тишина.

Гораздо позже сломанное весло, плывя по течению, переваливается через край пролома и медленно дрейфует по озеру к берегу. Я подбираю его. Лопасть сломана и измазана красным.

Через некоторое время я вспоминаю, что надо включить счетчик Гейгера. Тот пронзительно визжит. Я поворачиваю выключатель. Но теперь все смотрят на меня. Все, включая самых младших, понимают, что это значит.

Джин смотрит на меня, ожидая, что я скажу. Ни помощи, ни готового решения. Опять все сваливается на меня.

* * *

— Ладно, — говорю я. — Пора. Что бы ни случилось, держитесь рядом со мной. Не выпускайте из виду идущего перед вами. Не останавливайтесь, пока не остановятся все. Ясно?

— Да, мистер Форрестер.

Встречаюсь взглядом с Джин. Она бледна, вот-вот ударится в слезы.

Фонарики, батарейки. Ни крошки еды. Здесь ее не осталось. Мы берем с собой столько угля, сколько можем унести: в карманах, в завязанной узлом старой куртке.

Я освещаю фонариком вход в один из лазов, затем — в другой. Куда направиться? Который выбрать? Настоящая терра инкогнита.

В конце концов я выбираю тот, который дальше всего просматривается. Он простирается вглубь на добрых пятьдесят ярдов, никуда не сворачивая. Вот этот.

— Хорошо. Пошли.

Мы вступаем в него, светя фонариками перед собой. Маленькая ручка хватается сзади за мой ремень. И так по всей цепочке.

Я умру первым. Я так думаю. Но что мною движет? То же нежелание умирать, приведшее меня сюда, вниз? Или что это, в конце концов, было? Может, что-то еще? Может, что-то позвало, заманило меня? Тайная любовь к тьме, любопытство, жажда исследования? Если так, то лазы тогда — логическое завершение. С чем я боролся — с необходимостью вернуться сюда или с тем, что удерживало меня, не пускало обратно внутрь?

Все распалось, и моя собственная мотивация в том числе. Я больше не могу быть уверен в том, чего я хочу, кто я, что заставляет меня идти вперед.

А может, все проще. Может, я и смог бы посмотреть смерти в лицо, но дети… Дети и Джин… Я достаточно знаю о лучевой болезни, достаточно читал и видел, чтобы понимать, что это плохая смерть — может быть, наихудшая. Смогу ли я пройти через это хотя бы сам?

В конце концов, я не смогу провести через это детей. Не смогу видеть, как они умирают так — из-за меня.

Или… я просто теперь ничего не знаю. У меня такое чувство, будто все, абсолютно все, толкает меня — нас — к лазам. Радиация и то, что стряслось с Фрэнком, что бы это ни было… Рано или поздно я должен был сдаться.

Что же в самом деле случилось с Фрэнком и другими? Что-то было в воде? Что-то вроде чудовищ, которых Джейсон слышал в лазах? Или Фрэнк решил, что это в любом случае плохой путь? Может, туннель дальше был перегорожен? Может, он решил повернуть и они схватились с Джейсоном?

Мы никогда не узнаем. Никто не собирался попробовать снова. Может, и стоило бы.

Но теперь слишком поздно.

— Пол?

— Что? — Я резко стряхиваю задумчивость. Ключевое слово — резко. Оглядываюсь.

Джин. Испуганное лицо среди таких же, очень похожих.

— Пол… Прости… Если мы пройдем еще чуть дальше, мы потеряем из виду пещеру.

Она права. Мы дошли до первого поворота. Когда завернем за угол, начнутся настоящие лазы.

— Хорошо, — говорю я. — Остановимся. Все садимся. Никто не отходит. Даже чтобы пописать.

Сидим. Я все еще вижу валуны и блеск озера. Теперь, когда мы так близки к тому, чтобы покинуть пещеру навсегда, я испытываю острое чувство потери. Будто мы покидаем дом. Мы в самой дальней точке, откуда еще можем повернуть обратно. Но конечно же на самом деле не можем. Радиация…

Некоторое время спустя включаю счетчик Гейгера. Он пощелкивает, но не слишком громко. Снова выключаю его.

Одна из девочек, из самых старших — Лаура, Лаура Роджерс, — тихо плачет. Понимаю, что мне нечего ей сказать.

Время идет. Я снова включаю аппарат. И он взвизгивает на весь лаз, как раненая летучая мышь. Выключаю. Встречаюсь глазами с Джин.

Заставляю себя встать.

Ладно, — говорю всем. — Пошли.

* * *

Туннель бесконечен.

Ярд за ярдом. Он все тянется, тянется, тянется…

Фонарик погас. Использованные батарейки летят на пол. На их место встают новые.

Но они не вечны.

Мы продолжаем идти.

Лаура Роджерс продолжает плакать.

Наконец мы доходим до развилки. Направо или налево? Я выбираю левый туннель. Мы уже достаточно поворачивали направо, и глядите, куда это нас привело.

Мы дважды останавливаемся. В первый раз я жду, пока счетчик Гейгера не закричит мне, чтобы я шел дальше. Во второй раз я его даже не включаю.

Просто продолжаю идти, ведя за собой детей. Как крысолов с дудочкой, идущий внутрь волшебной горы. Но здесь нет деревьев, на которых растут леденцы. Мой желудок урчит. Я не думаю об этом. Мимо пробегает что-то маленькое. Я не вижу, что это. Крыса. Еда. Нет. Нельзя за ней. Потеряешься и никогда не вернешься обратно. Обратно — куда?

Продолжаю идти. Идти дальше. И дальше.

Лаура Роджерс продолжает плакать. Плач становится хриплым. Я должен сказать ей, чтобы она прекратила, но, кажется, не могу. Все, что я могу, — это переставлять ноги: одна, другая…

Ее дыхание становится прерывистым. И плач переходит в крик.

Остановить ее. Успокоить.

Но стоит мне только подумать об этом, она визжит.

Вопли, тревожные выкрики, звуки борьбы, удары.

— Нет! Нет! — взвизгивает она, разрывает нашу цепочку и, спотыкаясь, бежит по лазу назад.

Лаура некрупная девочка, ей только пятнадцать, и для своего возраста она невысока, но она отшвыривает Джин, как куклу, когда та пытается ее удержать. И, продолжая вопить, убегает.

— Лаура! — кричу я. — Лаура!

Но она исчезает. Бежит обратно к пещере. Не зная, что пещеры там не окажется. И кричит, кричит всю дорогу.

Вопли и рыдания постепенно замолкают, эхом отдаваясь в тишине. И вот Лауры нет. Мы все ждем последнего крика, который скажет нам, что Лаура встретила свою судьбу, но не дожидаемся.

Она просто удаляется. Исчезает. И вот ее нет. Ее поглотил лаз.

Дети плачут. Трое самых младших — в конце цепочки, перед Джин, — почти в истерике. Она крепко их обнимает.

Я кричу:

— Не двигаться!

Вспыхивает фонарик, быстро считаю по головам. Все на месте. Кроме одной. Лаура Роджерс. Первая, кто ушел.

Я. Джин. И дети — теперь семеро.

Хрипло командую:

— Каждому крепко взяться за идущего перед ним.

И мы движемся дальше.

* * *

Мы снова делаем привал. Включаю счетчик Гейгера — на этот раз я о нем не забыл.

Он едва шепчет. Здесь безопасно. Пока что.

Мы устали. И потеряли надежду.

Но все это должно где-то закончиться. Не так ли? Должно же быть где-то место, где кончаются лазы.

Да уж. Возможно, там просто гладкая стенка.

Час —? — спустя я снова включаю счетчик. На этот раз звук громче. Гораздо громче.

Он становится слишком громким.

— Пошли, — говорю я и поднимаюсь на ноги.

* * *

Мы идем, идем, идем…

Новые лазы теперь повсюду. Зияют в стенах, манят внутрь, как зазывалы на восточном базаре: «Идите сюда. Нет, сюда. Сюда. Этим путем».

— Заткнитесь!

— Что? Пол!

Боже, я сказал это вслух. Совсем свихнулся.

— Ничего, — отвечаю. — Прости.

Мы продолжаем идти.

— Привал, — выдыхаю я.

Мы садимся. Я считаю по головам, и…

— Джин?

— Что?

— Кого-то не хватает.

Одного из мальчиков. Это Дэнни Харпер.

— Где Дэнни? — спрашиваю я. — Куда он пошел?

Похоже, никто не знает.

— Кто был позади него?

Поднимается рука. Лиза Флауэр.

— Куда он пошел?

— Не знаю, сэр. Я не видела. Я просто держалась за него. За того, кто был впереди.

— Ты отпускала его? Хоть на секунду?

— Я… я не знаю, сэр. — Но ее глаза опущены.

Свирепо гляжу на Джин:

— Ты ничего не видела?

— Мы все устали, Пол, — взрывается она. — С трудом можем сосредоточиться на том, кто идет перед нами. Не начинай…

— Христа ради! Мы потеряли еще одного!

Крики смолкают, воцаряется молчание. Бледные лица обращены ко мне, на них испуг и гнев.

Мне нечего им сказать. Должно быть, Дэнни ускользнул в один из боковых лазов.

Что-то увидел или решил, что видит. Что-то услышал или решил, что слышит. А теперь его нет.

Идемте.

* * *

Продвигаемся дальше, и лаз начинает извиваться, поворачивать то туда, то сюда. Будто мы оседлали змею, которая наконец нас почувствовала и пытается сбросить.

Он изгибается яростно, резко, норовя стиснуть нас так, что лезть дальше невозможно.

С одним из мальчиков так и случается.

Тоби Твайтс. Его панический крик взрывает тишину, словно бомба:

— Мистер Форрестер!

Спотыкаюсь, торможу. Оборачиваюсь.

— Я застрял! Застрял!

Тоби, шедшего в середине цепочки, заклинило так, что не сдвинуть с места. Шедшие за ним Джин и трое младших оказались отрезаны. Я остался с двумя девочками: Лизой Флауэр и Джейн Раутледж.

Мы с Джин долго глядим друг на друга поверх плеча Тоби.

Все перепробовали, чтобы сдвинуть его с места, но тщетно.

— Не бросайте меня, — всхлипывает Тоби. Ему пятнадцать. — Не бросайте меня.

— Не бросим, Тоби, — обещаю ему. — Не бросим.

Но мы все знаем, что это ложь.

Ждем, и внезапно он засыпает.

— Что будем делать? — шепчет Джин.

Тупо говорю:

— Попытайся обойти вокруг. Потом встретимся снова. Мы не можем останавливаться.

Нет. Мы должны продолжать двигаться. Должны попытаться найти выход. Даже если и знаем, что никогда не найдем.

Джин тянется, чтобы сжать мою руку.

Говорю ей:

— Удачи.

Мы знаем, что никогда больше не увидим друг друга.

Так оно и случилось.

Я смотрю, как Джин и дети идут назад по туннелю — той же дорогой, которой мы пришли, — и исчезают во тьме.

— Пойдемте, — говорю девочкам.

Вскоре после этого лаз снова выпрямляется. Он уже сделал то, что собирался. Все мы надеемся, что успеем уйти достаточно далеко, чтобы не слышать криков Тоби, когда тот проснется и станет умолять нас вернуться.

Но не успеваем.

* * *

Еще дальше возникают голоса.

Первым — голос Лауры Роджерс.

— Мистер Форрестер! Мистер Форрестер!!! — Отчаяние, слезы. — Прошу вас! Прошу вас!

Мы продолжаем идти.

— На помощь! На помощь!!! Эй! Эй!

Я знаю этот голос. Это Джефф Томлинсон.

— Кто-нибудь нас слышит?

Сорванный, истеричный крик. Думаю, это Майк Роулинз.

— Пол! Пол! Ты здесь?

Это Джин. Выкрикиваю ее имя. А она — мое.

Но Джин только уходит все дальше.

Пока ее голос совсем не пропадает.

* * *

Последние батарейки для последнего фонарика. Я спотыкаюсь, еле ковыляю. Джейн и Лиза — тоже. Мы прижимаемся друг к другу, соединяем руки. Я веду их вперед. Левой рукой держу Лизу за правую, она своей левой держит за руку Джейн.

— Прислушайтесь, — говорит Джейн. Она охрипла. — Вы слышите?

— Что слышим? — спрашивает Лиза.

— Вода. Слушайте.

Да. Где-то здесь. Журчание. Я вдруг чувствую, насколько распухли рот и язык, насколько они сухие.

— Продолжаем идти, — отдаю приказ.

Журчание кажется все громче и громче.

— Продолжаем ид…

Внезапно мою левую руку отпускают. Я оборачиваюсь, Лиза смотрит на меня в ответ, а затем поворачивается, чтобы бросить взгляд назад, на пустой лаз. В нескольких ярдах позади дыра в стене, из которой слышится плеск воды.

Подходим к нему. Лаз, уходящий вперед ярдов на пять, разветвляется там на три новых.

— Джейн! Джейн!

Ответа нет.

* * *

Бредем. Страшно устали. Сзади доносятся звуки, будто там во тьме что-то движется. Что-то большое. Тяжелое. Вдруг совсем близко раздается шипение. Лиза охает и стискивает мою руку. Позади нас кто-то хрюкает. Идем быстрее.

Журчит вода.

* * *

В конце концов мы слишком утомились, чтобы двигаться дальше. Нам нужно найти место для привала, но лаз бесконечен — негде остановиться.

Наконец лаз расширяется. Совсем ненадолго, дальше видны два следующих, но сначала мы попадаем в небольшой зал.

Мы укладываемся. Сворачиваюсь на твердом полу, Лиза прижимается к моей спине.

Я сплю. Без снов. Один раз просыпаюсь: слышу, как Лиза плачет.

— Мама? — зовет она. Голос срывается — в нем и страх, и облегчение. — Мама, мамочка, это ты? Где ты?

Мне нужно проснуться до конца, подняться, остановить ее. Но я так устал! Засыпаю снова.

И просыпаюсь в одиночестве.

* * *

Я иду уже очень давно.

Фонарик мигает, и свет его слабеет. Я уже не включаю счетчик Гейгера. Не помню, где и когда его бросил.

Голоса. Вокруг меня, со всех сторон. Зовут меня по имени. Просят. Умоляют. Проклинают меня.

Джин.

Лиза.

Джейн.

Дэнни.

Лаура.

Тоби, бедный Тоби.

Малыши.

Джин.

* * *

Фонарь гаснет.

Я трясу его изо всех сил, стучу по нему, но на этот раз он вырубается окончательно. В конце концов я выпускаю его из рук.

Тьма абсолютна.

Я иду в нее, выставив руки вперед.

Страшась того, чего они могут коснуться.

* * *

Теперь я едва переставляю ноги. Я так устал. Так голоден. Так хочется пить. Боже!

Бреду и бреду. Спотыкаюсь и шаркаю.

Ударяюсь о стену. Ай! Ощупываю ее. Ползу, толкая себя вперед. Упираюсь руками, отталкиваюсь, снова упираюсь. Снова отталкиваюсь. И так далее. И так далее.

Что-то обжигает мои глаза. Что?..

Свет. Это свет. Как давно я видел его в последний раз.

Где же он?

Впереди. Теперь я вижу. Лаз впереди изгибается. Бреду туда. Неужели наконец выход?

Я огибаю угол. И замираю.

Мне навстречу выходит Аня. Пока лишь силуэт, и она кажется тоньше, чем я помню, но это она.

— Привет, Пол.

Из моей глотки вырывается хрип. Я хотел бы поверить, но…

— Пол?

Она делает шаг вперед — очень медленно, шаркая. Я пячусь.

— Дорогой?

Отступаю быстрее. Раздается ужасный треск — лодыжка наткнулась на каменный обломок. С криком падаю.

— Ш-ш… Тихо, мой маленький. Ш-ш… Она протягивает ко мне руки. — Все хорошо.

Закрываю лицо, ее шаркающие шаги приближаются.

— Все хорошо.

Молюсь, чтобы смерть пришла ко мне раньше, чем Аня.

Но — увы.

(перевод М. Никоновой)

Благодарности

Огромное спасибо Джону Кенни, Фрэнку Ладлоу, Дэвиду Мерфи, Юджину Майеру, Шейле Уильямс, Брайану Биньовски, Харлану Эллисону и Чарльзу Тану.

Благодарю Гэвина Дж. Гранта за предложение обратиться в издательство «Night Shade» с идеей выпуска нового ежегодного сборника лучших рассказов в жанре хоррор.

Также я хотела бы выразить свою признательность следующим журналам и каталогам за неоценимую информационную поддержку и описание материалов, которые я не смогла получить: «Locus», «All Hallows», «Publishers Weekly», «Washington Post Book World» и «Prism» (это ежеквартальное издание, удостоенное членства в Британском обществе фэнтези). Благодарю всех редакторов, которые предоставляли мне свои журналы в течение года, редакторов сетевых журналов, которые высылали мне распечатки, и книгоиздателей, которые регулярно снабжали меня обзорами книжных новинок. И большое спасибо писателям, которые присылали мне тексты своих рассказов, когда я не могла достать журнал или книгу, в которых эти рассказы были опубликованы.

Еще хочу сказать спасибо Джереми Лассену и Джейсону Уильямсу за то, что рискнули выпустить новую антологию лучших рассказов года.

Примечания

1

Фуга — медицинский термин, психическая реакция на потрясение, выражающаяся в бесцельном бегстве.

2

«This is your life» («Это твоя жизнь») — популярное реалити-шоу на американском телевидении, впервые вышедшее в пятидесятых годах и неоднократно возобновлявшееся.

3

Парусник Улисса (лат. Papilio ulysses) — крупная дневная бабочка Южного полушария, бывает ярко-синего цвета.

4

Зинфандель (англ. Zinfandel) — калифорнийское вино из винограда особого сорта с тем же названием.

5

Лагерштетт: дословно — залежное место (нем. die Lagerstatte). В палеонтологии — особый тип захоронения окаменелостей, при котором сохраняются отпечатки даже тех существ, которые обычно не оставляют ископаемых останков.

6

The Tenderloin — неблагополучный район Сан-Франциско.

7

Диафрагма — в данном случае женский контрацептив.

8

Жемчужные врата в английской культуре являются синонимом врат в Царствие Небесное. Источник образа — цитата из Откровения Иоанна Богослова: «А двенадцать ворот — двенадцать жемчужин: каждые ворота были из одной жемчужины» (Откр. 21:21).

9

«Обезьянья лапка» — знаменитый рассказ английского писателя У. В. Джейкобса в жанре хоррор (1902 г.). Засушенная обезьянья лапка исполняла три желания владельца, но за все это он платил непомерную цену.

10

«Boston Red Sox» — знаменитая бейсбольная команда.

11

Последняя строка стихотворения Роберта Фроста «Остановившись на опушке в снежных сумерках» («Stopping by woods on a snowy evening»), в переводе Г. Кружкова.

12

Воинское звание в ВВС США между штаб-сержантом (Staff Sergeant) и мастер-сержантом (Master Sergeant).

13

В оригинале «If Angels Fight» — цитата из пьесы Уильяма Шекспира «Ричард II». Здесь и далее цитаты приводятся в переводе А. И. Курошевой.

14

У. Шекспир «Ричард И», акт III, сцена 2.

15

Филип Марлоу (Philip Marlowe) — частный детектив из Лос-Анджелеса, персонаж многих рассказов и романов Раймонда Чандлера.

16

«Двенадцать шагов» — программа смены приоритетов и ухода от алкогольной зависимости, используемая движением «Анонимных алкоголиков».

17

В программе «Двенадцать шагов» движения «Анонимные алкоголики» спонсор — участник программы с большим стажем трезвости, которому исповедуется и полностью доверяет другой участник.

18

Пер. Т. Шишкиной.

19

eBay Inc. — американская компания, предоставляющая услуги в областях интернет-аукционов (основное поле деятельности), интернет-магазинов, мгновенных платежей.

20

Motor City — прозвище г. Детройт, центра автомобильной промышленности США.

21

Нэнси Дрю (Nancy Drew) — литературный персонаж, девушка-детектив, известная во многих странах.

22

Слово phoenixgirl в адресе электронной почты может означать как «девушка-феникс», так и девушка из Феникса, столицы штата Аризона.

23

Название военно-транспортного самолета (НС-130).

24

Если в России при игре в лото число 11 называют «барабанными палочками», то в Англии его называют «ножками» («Legs eleven»).

25

Фрагменты из стихотворения Р. Киплинга «Песня контрабандиста» приводятся в переводе И. Грингольца.

26

Майны (лат. Acridotheres) — род певчих птиц из семейства скворцовых. Распространены в тропической Южной Азии от Ирана на восток до юга Китая, а также в Индонезии.

27

Река, впадающая в Тайский залив, на берегах которой расположен Бангкок.

28

Бельэтаж — первый ярус зрительного зала в театре — первоначально предназначался только для зрителей в вечерней одежде.

29

Отсылка как к стихотворению Т. С. Элиота «Суини среди соловьев», так и к серии произведений различных авторов о Суини Тодде, зловещем брадобрее, и его подруге миссис Ловетт. У Элиота имя Суини носит оригинальный персонаж Цикла стихов, получеловек-полуживотное.

30

Loup-garou (произносится «лу-гару») — оборотень (фр.).

31

Гром-птица, или громовая птица (thunderbird), — в мифах ряда индейских племен сверхъестественное существо, которое вызывает грозу и сражается с водяными змеями.

32

Космическая струна — гипотетический реликтовый астрономический объект, представляющий собой гигантскую складку пространства-времени.

33

Мацератор — дробилка, машина для измельчения промышленных отходов.

34

Рекурсия — процесс повторения элементов самоподобным образом. Например, если два зеркала установить друг напротив друга, то возникающие в них вложенные отражения — это одна из форм бесконечной рекурсии. В программировании рекурсией называют вызов функции (процедуры) из нее же самой.

35

Имя Ганзель (Гензель, нем. Hansel) означает «маленький Ганс (Hans)». A «die Gans» по-немецки «гусь».

36

Инфорсер — член гангстерской банды, функцией которого является принуждение к выполнению ее требований или приведение в исполнение ее приговоров.

37

В оригинале «The Angelcake». Angel cake (дословно «Ангельский пирог», англ.) — торт по известному рецепту, двухслойный, бело-розовый, с розовым кремом.

38

Ручная пила, представляющая собой изогнутую дугой раму из металлической трубы, на которую натянуто полотно пилы с крупными зубьями.

39

Марблс (англ. marbles) — игра, в которой используются небольшие разноцветные шарики, как правило стеклянные. Их надо катать так, чтобы они сталкивались друг с другом.

40

«Человек, который упал на землю» (The man who fell to Earth) — британский фантастический фильм 1976 года, режиссер Николас Роуг, в главной роли Дэвид Боуи.

41

«Сердце и душа» (англ. «Heart and soul») — известных песен с таким названием множество, но, судя по всему, здесь речь идет о песне 1938 года, написанной Френком Лессером (Frank Loesser).

42

«Бравый шотландец» (англ. «Scotland the Brave»), автор — Клифф Хэнли (Cliff Hanley), один из неофициальных гимнов Шотландии.

43

«You Canna Shove Your Grannie Off The Bus» (шотл.) — шотландская детская песенка.

44

«Песня мингалейских лодочников» (англ. «Mingulay Boat Song») знаменитая шотландская песня, написанная в тридцатых годах Хью С. Робертсоном (Hugh S. Roberton) на народную мелодию.

Content

ЛУЧШИЕ СТРАХИ ГОДА

Лэрд Баррон ЛАГЕРШТЕТТ

Е. Майкл Льюис ГРУЗ

Ричард Боус ГДЕ АНГЕЛЫ СРАЖАЮТСЯ…

Стив Лаффи ПАРТИЯ КЛЕЯ

Уильям Браунинг Спенсер ПИНГВИНЫ АПОКАЛИПСИСА

Глен Хиршберг ЭСМЕРАЛЬДА: История первого книжного хранилища

Трент Гергенрейдер ХОДАГ

Николас Ройл БРЕЮЩИЙ ПОЛЕТ

Маргарет Рональд ДЖЕНТЛЬМЕНАМ ВСЛЕД

Юэн Харви ГАРРИ И ОБЕЗЬЯНА

Миранда Сименович БЕЛЬЭТАЖ

Дэниел Кайсен РЕКА РАЗЛИВАЕТСЯ

Джозел Вандерхуфт СУИНИ СРЕДИ БРИТВ

Р. Б. Рассел LOUP-GAROU

Грэм Эдвардс ДЕВУШКА В НАРЕЗКЕ

Джо Р. Лансдейл ВЫБРОШЕННЫЙ НА БЕРЕГ

Майк Аллен ТРИНАДЦАТЫЙ АД

Марго Лэнаган ГУЗКА

Дэниел Демонэл ГОЛОВА НА ПЛЯЖЕ

Адам Голаски ЧЕЛОВЕК С ВЕРШИНЫ

Саймон Бествик ЛАЗЫ

Благодарности

Примечания