Валерия Викторовна Перуанская

Кикимора

Перуанская Валерия Викторовна

Кикимора

1

Женя Сухова, машинистка и профорг редакционно-издательского отдела, ходила из комнаты в комнату и, войдя, с одинаковой виноватой улыбкой говорила одно и то же:

– Анна Константиновна на пенсию уходит. Надо бы подарок.

Сослуживцы корректорши Анны Константиновны Шарыгиной не выражали по поводу Жениного сообщения ни скорби, ни радости, а привычно лезли в карманы и сумочки за своими трудовыми рублевками. Эти сборы-поборы были неизбежны, как и профсозные взносы, с той лишь разницей, что не носили их регулярности: не каждый месяц кто-то в отделе женился, получал новую квартиру, рожал, отмечал круглую или полукруглую дату рождения. Или вот – уходил на пенсию.

Сумма, которую удавалось собрать, всякий раз получалась разной. Для одних сослуживцы легко отдавали трешки и пятерки, на других скупились, но и тут по-разному, как разными были взаимоотношения между людьми, где дружба, неприязнь, симпатии и равнодушие перемешивались подобно овощам в украинском борще и кипели скрытно как если бы кастрюлю поставили на самый маленький огонь, – без бурления, а лишь слегка урча в глубине и время от времени выбиваясь на поверхность едва заметным глазу шевелением. Когда, например, на подарки собирали.

На подарок Анне Константиновне почти все давали по рублю. Рубль был законный минимум, его и доставали из сумок и карманов, а Женя в списке, составленном ею в качестве финансового документа, педантично вписывала против каждой фамилии «1 р.», складывала рубли в конвертик и шла дальше. Только одна литсотрудница – Маргарита Петровна – расщедрилась на три рубля, и она же, единственная, выразила сожаление, что Анна Константиновна, такая старательная, безответная и трудолюбивая женщина, покидает отдел.

Поэтому именно с Маргаритой Петровной Женя посоветовалась насчет того, как лучше истратить собранные деньги, и в магазине «Подарки» на улице Горького приобрела небольшую и недорогую чеканку с изображением женской обнаженной фигуры в профиль. Распущенные длинные волосы словно ветром относило за пределы латунной доски, запрокинутая голова, полусфера налитой юностью груди с торчащим соском, изогнутый в порывистом движении торс, воздетые к небу руки – все это с очевидностью рисовало порыв молодой прекрасной любви.

– Замечательная работа! – благодарно сказала Анна Константиновна, держа в руках чеканку и в некотором замешательстве разглядывая ее. – Большое, большое спасибо! Это надолго память обо всех вас.

Она была смущена, растрогана и взволнована – весь отдел собрался, чтобы попрощаться с нею, среди них и те, с кем она словом никогда не перемолвилась, если не считать «здрасьте – до свиданья», и кто казался ей почти что небожителями – сам начальник отдела Александр Викентьевич, надменная переводчица с английского Эсфирь Борисовна и еще подобные ей, которые по службе дел с Анной Константиновной не имели, а ни с какой другой стороны она их не интересовала. Они же, напротив, занимали много места в ее внутренней жизни, к каждому из них она так или иначе тайно относилась: одних любила, других побаивалась, третьими не уставала любоваться, к иным испытывала мучившую ее, но неодолимую антипатию, – о чем, понятно, никто не подозревал и не догадывался.

А теперь вот все они собрались ради одной Анны Константиновны, и это невыносимо смущало ее.

В дополнение к чеканке Женя вручила ей коробку конфет «Ассорти» и тюльпаны, купленные на оставшиеся деньги. Анна Константиновна и за них растроганно поблагодарила.

Все по очереди подходили к ней, вежливо пожимали вялую, не привыкшую к рукопожатиям ладошку, желали здоровья и благополучия, и на какой-то миг ее охватило сожаление: не поторопилась ли с уходом? Отчего так не терпелось расстаться с этими такими добрыми, милыми, славными людьми? Ни одного ведь дня не промедлила, не использовала даже полагающихся двух месяцев, а могла заработать почти сто семьдесят рублей, совсем не лишних к скромной пенсии, на которую теперь предстояло жить. От досады на себя, на свою опрометчивость Анна Константиновна так расстроилась, что кровь прихлынула к лицу, но она не дала воли досаде и огорчению. Во-первых, поздно, во-вторых, здравый смысл сразу же подсказал, что обольщаться не следует. Тем временем, пока противоречивые чувства раздирали Анну Константиновну, бывшие ее сослуживцы, выполнив свой товарищеский долг, с облегчением разошлись по комнатам и занялись делами, тут же о ней позабыв. И опять же одна Маргарита Петровна задержалась после всех, чтобы от себя сказать Анне Константиновне несколько добрых слов. Она пожелала ей здоровья, и чтобы жилось хорошо, и отдыхалось интересно, дала свой домашний телефон: пусть звонит, не забывает, а то, может быть, как-нибудь в гости выберется? Пожелать Анне Константиновне счастья, даже слово это произнести, Маргарита Петровна не решилась, побоялась сфальшивить: какое может быть счастье теперь-то у этой одинокой женщины, если до сих пор не было?.. Маргарита Петровна – сорокалетняя, цветущая, с короной золотистых кос вокруг головы, со всех сторон благополучная женщина, обладательница четырехкомнатной квартиры на Кутузовском проспекте, дачи в Кратове, автомобиля «Волга», на котором муж, доктор физико-математических наук, частенько завозил ее на работу, мать двух взрослых сыновей-школьников, – Маргарита Петровна не могла себе представить, какое счастье может быть у Анны Константиновны, и не хотела кривить душой. Осталась же она после всех не потому, что испытывала к тихой корректорше особую симпатию, а потому, что церемония проводов показалась ей оскорбительно формальной (чего сама Анна Константиновна не заметила), и ей хотелось смягчить холодное равнодушие сослуживцев, которые в иных случаях превосходно умели проявить душевную щедрость. Впрочем, что там ни говори, Анна Константиновна мало к себе располагала, добросердечной Маргарите Петровне тоже приходилось делать над собой некоторое усилие, чтобы невзрачная внешность, суховато-скрипучий голос, мешковатая, будто с чужого плеча одежда не заслонили от нее безвинного в своей непривлекательности человека, нуждающегося, как и всякий другой, в сочувствии и расположении. Маргарите Петровне совсем не надо было, чтобы Анна Константиновна и в самом деле ей звонила, а тем более наведывалась в гости, но она вполне готова была снести недоуменно-снисходительные взгляды интеллектуалов-сыновей и добродушное подтрунивание мужа над этим непонятным и неожиданным для них приятельством.

Впрочем, Анна Константиновна вовсе не собиралась злоупотреблять ее добротой. Позвонить-то, конечно, можно, ответила она Маргарите Петровне, поневоле из-за небольшого роста глядя на нее снизу вверх, да откуда звонить? Из автомата не наговоришься, а в новой квартире, куда Анну Константиновну переселили с Сивцева Вражка, телефона нет и пока не предвидится. Что же до того, чтобы в гости прийти, то она со всей своей прямодушной честностью этого сразу не пообещала, однако само приглашение тронуло ее необычайно.

Маргарита Петровна, спохватившись, что не сдала в набор статью, которую давно пора было сдать, окончательно с ней простилась, и Анна Константиновна, размягченная событиями дня, стараясь сохранить в себе подольше, не расплескать сладостное чувство охватившей ее светлой печали, какая случалась с ней обычно от музыки – Шопена, например, – или красоты увядающего осеннего леса, уложила чеканку вместе с конфетами «Ассорти» в сумку-авоську, вышла из комнаты, где осталась одна, неся перед собой обернутые в целлофан тюльпаны, и, ни души не встретив на своем пути, спустилась в вестибюль, чтобы навсегда покинуть дом, куда ежедневно много лет являлась томиться над скучными, ничего не говорящими ее уму и сердцу экономическими текстами, расставлять в них по местам знаки препинания и поправлять ошибки авторов, машинисток и наборщиков.

Она давно готовила себя к этому дню, сознавая, что вместе с ним вступит в новый этап жизни. Последний. Как там ни рассуждай о свободе и обретенной возможности жить как хочется – радости мало. Она утешала себя тем, что никого, кому суждено дожить, чаша сия не минует. В свой неизбежный срок. Сегодня ее срок, а завтра еще чей-то, и так всегда. Зато уж теперь-то она ни одной выставки не пропустит, куда захочет поедет, и книги можно будет по целым дням читать...

И в городском транспорте не придется в часы пик толкаться – привела она еще один довод в пользу нового своего положения, влезая с передней площадки в автобус и прижимаясь животом и грудью к кабине водителя, чтобы уберечь от толпы свои драгоценные и хрупкие тюльпаны...

Последние два года, с тех пор как ее дом на Сивцевом Вражке сломали, а на его месте в ударные сроки построили новый, из розового кирпича, с широченными зеркальными окнами и лоджиями, и Анну Константиновну переселили в Нагатино, приходилось ездить на службу тремя видами транспорта: автобусом, метро и трамваем, да еще часто с тяжелой сумкой. А сесть ей почти никогда не удавалось, не умела она расталкивать других, чтобы поскорей занять место, уступать ей тоже почти никогда не уступали. И так-то мало охотников вместо кого-то другого стоять, а уж вместо нее стоять вовсе желающих не находилось, пусть она хоть с ног падала... Молодой, что ли, чересчур казалась?..

Большинство жильцов, соседей по дому на Сивцевом Вражке, благодаря переселению перебрались из коммунальных квартир в отдельные, а Анне Константиновне не повезло: сломали бы дом хоть на пять лет раньше, когда еще были живы ее родители, и они тоже, конечно, на троих получили бы целую квартиру, а кто ж одиночке даст? Хлопотать за себя Анна Константиновна никогда не умела, боялась и с самой малой просьбой куда-нибудь сунуться, ну а уж тут понимала, что нахальство – просить.

В Сивцевом Вражке квартира была большая, соседей много, но жилось там за толстыми стенами и крепкими дверями спокойно в образцово налаженном общественностью порядке: ни ссор, ни дрязг, ни шума в неположенные для шума часы. Что же до самой Анны Константиновны, то она и вовсе от всего этого долгие годы оставалась в стороне. Хозяйкой и представительницей семьи в просторной коммунальной кухне и других местах общего пользования была мама. Мама стирала белье, когда по расписанию ванная отдавалась в распоряжение Шарыгиных; мама готовила еду на закрепленных за ними газовых конфорках, рассчитывалась за свет и газ и осуществляла с помощью соседки Кати трехнедельную общую уборку. Анна Константиновна с отцом ко всему этому не подпускались; они работали, после работы отдыхали, читали, смотрели телевизор, а мама была домашняя хозяйка.

Когда-то, в ранней молодости, Анна Константиновна предпринимала попытки снять с материнских плеч часть этого груза, но натолкнулась на жесткий, удивительный для кроткой мамы отпор. «Занимайся своими делами, – говорила она. – Все равно мне от твоей помощи проку мало. Что, кстати сказать, было истинной правдой: не приученная к домашней работе, Анна Константиновна выросла порядочной неумехой. Однако дело было совсем не в этом, а в том, что мама свято верила в необыкновенное будущее дочки и поэтому не могла позволить ей хоть на минуту отвлечься в сторону и на эту минуту его отдалить. Вера же ее была связана с тем, что Анна Константиновна с детства (и до сих пор) писала стихи. Знающие люди их даже похваливали. Мама (отец, впрочем, тоже, но более скрытно) долго и упрямо ждала ее успехов на этой неверной стезе. Успехи все никак не приходили, и тогда родительские надежды обратились в сторону журналистики, и тоже не без причин. Анна Константиновна, хотя и окончила литературный факультет педагогического института, школы избежала (да и не ради школы, а ради литературы она в него поступала) и устроилась для начала литсотрудницей в отдел писем одной ведомственной газеты. Оттуда, по мнению родителей, все и должно было пойти. Из ведомственной – в какую-нибудь центральную газету, из отдела писем – в отдел искусства, например, а там, глядишь, Корреспонденции, очерки и, конечно, стихи. Когда же в своей ведомственной газете Анна Константиновна опубликовала стихотворение, посвященное праздничному дню этого ведомства, то воодушевлению в семье не было предела. Да на этом . все и кончилось – Анна Константиновна просидела лет пятнадцать без всякого продвижения в отделе писем, попала однажды под сокращение штатов, попыталась пожить на вольных журналистских хлебах – да где там! Перед семьей, севшей на одну отцовскую зарплату, замаячила такая нужда, что пришлось срочно устраиваться в штат, хоть куда – выбирать не приходилось. Пошла корректором в редакционно-издательский отдел НИИ (имея в виду со временем подыскать что-то более подходящее своим знаниям и таланту), да так навсегда, до сегодня, там и застряла, иногда физически, до боли в груди чувствуя, как бесполезно и неотвратимо с каждым днем утекает, как вода в сухой песок, ее жизнь... А мама не отступала от надежды до конца. С этой неугасшей иллюзией и умерла, унеся с собой в могилу горькую вину перед дочкой. Вина, полагала мама, заключалась в том, что она сама, прожив с мужем счастливую женскую жизнь, чего-то Анне Константиновне недодала при самом рождении, раз никакой вообще женской жизни у нее не получилось. Но и тут мама не уставала верить, что все образуется: выйдет Анечка замуж (мечтала она иногда вслух при муже). За день до смерти, оставшись с ним наедине, наказывала, чтобы в случае чего не забыл, что в нижнем ящике шкафа хранятся две смены нового полотняного постельного белья, и от нее подарил. А если Анечка уезжать будет, так оба сервиза тоже ей, ему и без того всякой посуды хватит... Так сама поверила, что и умерла легко: сказала, впала в забытье, и скоро ее не стало.

Анне Константиновне тогда пошел пятьдесят первый год. И если вне дома она сознавала себя женщиной далеко не первой молодости, лишенной привлекательности и в жизни мало преуспевшей, то рядом со старенькими родителями ощущала избыток молодых сил, казалась себе не без женских достоинств и не до конца расставалась с мечтой о лучшем будущем. Со смертью родителей это ушло так же, как безвозвратно, в небытие, ушли они сами. Веру их, что всегда служила опорой, смерть выбила из-под ног Анны Константиновны, и она осталась с глазу на глаз с беспощадностью жизненной правды.

Отец недолго жил после матери, через полгода похоронили и его. Родственников у Шарыгиных не было – поумирали или не вернулись с войны, – и Анна Константиновна сразу оказалась без единого близкого человека на всем свете.

Друзей и подруг заводить она не умела, хотя иногда бывала не прочь, что старалась держать про себя, боясь не встретить взаимности. Очень уж часто возникавшие в ней чувства симпатии и дружбы наталкивались на непонимание, и получалось так, что тем, кто был нужен ей, ни в какой степени не нужна была она. Поэтому чувства дружбы и – реже – влюбленности переживались ею в одиночку, принося, однако, не только горечь неразделенности, но и радости высоких душевных взлетов и парения в мечтах, которые сами по себе создавали некий не познанный наукой эффект счастья, тем еще замечательного, что ни от кого, кроме самой Анны Константиновны, он не зависел, в ее воле было продлить его или с ним расстаться.

Один только раз... Но об этом она редко и до сих пор со стыдом вспоминала: пережитый миг невыдуманного счастья – и сразу за ним черную бездну разочарования.

2

Часть родительской мебели при переезде в Нагатино Анне Константиновне пришлось оставить ломать вместе с домом. Себе она взяла только деревянную, под орех, кровать, одностворчатый зеркальный шкаф и стеклянную горку для посуды. Стол со стульями купила новые, поменьше, применяясь после тридцати к четырнадцати метрам. Кое-что, правда, за гроши удалось продать, кое-что даром забрали соседи, а трельяж и письменный стол Анна Константиновна подарила молодоженам Наташе с Димой, посчитав, что стихи, если не бросит это занятие, сможет писать и за обеденным, а без трельяжа превосходно обойдется.

Дима и особенно Наташа были для Анны Константиновны те единственные на земле существа, к которым она не таясь обнаруживала свою преданность и привязанность.

Наташа выросла у нее на глазах, она и маленькую любила побаловать ее конфеткой или редкой книжкой и всегда находила с ней общий язык, тогда как других детей побаивалась – хваленой их детской непосредственности, от которой взрослому человеку нипочем попасть впросак. Говорить с ними как со взрослыми было бы странно, а попытки примениться к их ребячеству получались у Анны Константиновны беспомощными. Дети стесняли ее и конфузили. Все, кроме соседской Наташи, с которой отношения сами собой получались натуральными.

Было время, когда Наташа, можно сказать, дневала и ночевала в семье Шарыгиных: дома у нее, через две стенки, постоянно засиживались допоздна гости, «женихи», как прозвали их на коммунальной кухне. Наташин отец погиб в автомобильной катастрофе, мать, погоревав с полгода, поставила задачу непременно и поскорей, пока не ушли годы, выйти замуж вторично. Однако мужчин, готовых провести с ней вечерок или ночь-другую, находилось предостаточно, иные и подольше гостевали, а с законным браком обстояло хуже. Наташе исполнилось уже восемнадцать, она училась в медицинском училище, когда нашелся наконец заезжий человек и увез мать на Сахалин. Случилось это в ту именно пору, когда один за другим умерли родители Анны Константиновны. Обе осиротели. Она не сумела бы заменить Наташе ее беспечную мать (если и была когда-то способна, то за многие годы успела необходимое для этой роли растерять), но близким человеком сделалась. Получилось даже, что на свадьбе представляла вроде бы родственников как со стороны невесты, так и со стороны жениха, поскольку настоящих родственников ни у того, ни у другого не оказалось. Наташина мать прислала телеграмму и сто рублей, а Дима и вовсе был детдомовский.

Когда стали переселять из Сивцева Вражка, Наташа загорелась хлопотать, чтобы им с Димой и Анне Константиновне дали вместе двухкомнатную квартиру. Ничего проще нет этого добиться, уверяла она, и покладистый, тихий Дима ей поддакивал, хотя ничего в таких делах не смыслил. Что до Анны Константиновны, то она сильно сомневалась в успехе. Не потому, что Наташина затея казалась ей трудновыполнимой или была в обход закона, а потому, что знала бесполезность разных излишних просьб. Так уж устроен человек, убедилась она на опыте жизни, что всякая обращенная к нему просьба отчего-то немедленно вызывает в нем противодействие. Это превыше сознания, это словно кислая реакция в химии. Как в каждом правиле, и здесь бывают исключения, знала Анна Константиновна, но исключение по сравнению с правилом редкость, и нечего Наташе бегать да еще унижаться. Однако у Наташи был собственный резон и расчет: она надеялась на свою приятную молодую внешность и не скрывала этого. «А что? – говорила она, вертясь перед зеркалом в комнате Анны Константиновны. – Надо только попасть к мужчине – не старому и чтоб не совсем без глаз». Мужчина, к которому Наташа попала на прием, пропустив очередь к женщине, с виду был самый что ни на есть подходящий: лет немногим больше тридцати и глаза вполне нормальные. «Наверно, этому мужчине нравятся женщины другого типа или он вообще женоненавистник, – пытаясь скрыть, как обижена и обескуражена, кипятилась, вернувшись домой, Наташа. – Пальцем ему лень пошевелить, не то что для людей что-нибудь сделать!»

Дальше по инстанциям она побоялась идти – на этот раз послушалась Анну Константиновну.

Так их и разлучили. Поселили в соседних домах, в двухкомнатных квартирах и с чужими людьми. От дома до дома – три минуты хода, а виделись теперь не часто. Анна Константиновна как празднику радовалась, когда Наташа к ней вдруг заявлялась: посидит полчасика, тараторка, развеселит Анну Константиновну и поминай как звали на неизвестно какой срок. Когда ей по гостям бегать?..

Проходя сейчас мимо дома, в котором жили Наташа с Димой, Анна Константиновна обошла его с угла – поглядеть, есть ли у них свет. Темно. Ей почему-то не хотелось со своими тюльпанами и чеканкой идти сразу домой, хотелось показать подарки, похвастаться.

Нет так нет. Анна Константиновна немного постояла под их окнами на третьем этаже, торопясь заполнить в себе пустоту, возникшую при виде темного окна. Заполнила ее мысленно чеканкой, которой надо найти подходящее место на стене, цветами, у которых следует подрезать стебли, прежде чем ставить в воду, чтобы подольше пожили, телевизором, по которому будут передавать балет «Жизель», и журналом «Иностранная литература» с новым романом Ирвина Шоу. Больше чем достаточно для одного вечера. И для того, чтобы отогнать от себя никчемные мысли о наступающей одинокой старости – мысли, всегда, а сегодня особенно, лезущие в голову, стоит оставить в ней свободное, не занятое чем-то более полезным и плодотворным, пространство.

Впрочем, Анна Константиновна скучать не умела и не понимала, как другие умудряются, когда на свете есть книги, театры, кино, музыка и даже, наконец, телевизор (если, конечно, не без разбора, все подряд, смотреть). И вместо всего этого сидят целыми днями на лавочках, обсуждают проходящих или, того хуже, хлещут водку.

Сама она была завсегдатаем в московских театрах и концертных залах, везде имела знакомых кассирш, билетерш, гардеробщиц и слушала и смотрела почти все, что ей хотелось. Иногда с галерки, а иногда и из третьего ряда партера. А летом для нее самое милое дело, сунув в сумку книжку, пару бутербродов и пакет с молоком, отправиться на любой московский вокзал или конечную станцию метро, чтобы оттуда поехать в лес, на речку или водохранилище.

Сейчас она с удовольствием вспомнила, что стала вольной, как перелетная птица, и у нее теперь все дни свои, и можно будет поехать куда и когда захочет: по Волге на пароходе, или, например, в Кижи, или на Валдай, или мало ли куда?.. У нее и план был давно готов, она составляла его на работе, когда выпадали редкие свободные минуты от чтения рукописей и гранок, а в книжных магазинах запасалась путеводителями и исподволь их изучала.

В квартире было тихо и темно. Это для Анны Константиновны тоже редкий подарок – побыть немного одной. Соседи – бездетные муж с женой – попались ей домоседы и хлебосолы: новоселье второй год не кончается, хотя постепенно вулкан веселья затихает, уже не каждую субботу гости и в будни тоже пореже.

Вообще же Анна Константиновна не была привередлива, считала, что с соседями ей повезло – без компании не пьют, собаки не держат, по ночам спят. Надо полагать, что и Анна Константиновна их тоже устраивает: не слышно и не видно, замечаний не делает, на .кухню лишний раз не выйдет. Она и в самом деле не любила, да и не умела хозяйничать: откуда? До пятидесяти лет за маминой спиной. Если что и варила раз в три дня, так самое нехитрое. Нужда, конечно, заставила кое-чему выучиться.

Так и жили – под одной, можно сказать, крышей, но врозь. Дружбы не было, зато и ссор тоже.

И все-таки до чего хорошо прийти домой, когда там темно, пусто и тихо!.. Анна Константиновна зажгла повсюду свет: в передней, на кухне, в ванной, у себя в комнате. Включила радио. И свою дверь оставила открытой. Переоделась, напевая и глядясь в зеркальный шкаф.

Без платья она нравилась себе больше. Без платья видно, что тело у нее еще гладкое, а грудь – самое красивое, чем всегда обладала, – по-прежнему небольшая и нежных очертаний, хотя, конечно, не такая упругая, как в молодости. Обидно, что лицо стало из смуглого желтовато-серым, а в морщинках под глазами появились какие-то белые пупырышки. Зато если смотреть ниже шеи и до ног, то можно принять за совсем молодую. С ногами похуже – ноги и раньше даже приблизительно не соответствовали классическим формам, а теперь еще косточки отовсюду повыпирали, ходить трудно, поневоле косолапит, каблуки за месяц-другой стесываются с внешних краев.

И все-таки за долгие годы она, наверно, к себе привыкла, потому что не всегда теперь казалась себе такой уродиной, какой казалась раньше. Конечно, не молода уже, но морщин не так уж много, нос, рот на месте, зубы совсем неплохие, даже, пожалуй, хорошие... Она открыла рот и посмотрела в зеркало, чтобы лишний раз убедиться, но одновременно увидела белые пупырышки под глазами, сама на себя махнула в зеркало, надела халат, который, как и любая одежда, сразу же лишил ее форм, и отправилась на кухню за водой для тюльпанов.

Потом стала искать, куда бы повесить чеканку. Держала ее то тут, то там на вытянутой до отказа руке и откидывала подальше голову, но определить таким способом, как и откуда она будет смотреться, не смогла. Прислонила к стене на прикроватной тумбочке и села передохнуть.

С того места, где она сидела, была видна не только чеканка, но и играющая гранями хрусталя ваза с крупными красными цветами на середине покрытого гобеленовой скатертью стола. По радио Зара Долуханова пела арию Далилы – одну из самых любимых Анны Константиновны, и жизнь в еще новой, чистой, ярко освещенной квартире показалась ей такой же красивой и прекрасной, как алые тюльпаны и музыка Сен-Санса. Они заставили на время забыть о своих цветами, у которых следует подрезать стебли, прежде чем ставить в воду, чтобы подольше пожили, телевизором, по которому будут передавать балет «Жизель», и журналом «Иностранная литература» с новым романом Ирвина Шоу. Больше чем достаточно для одного вечера. И для того, чтобы отогнать от себя никчемные мысли о наступающей одинокой старости – мысли, всегда, а сегодня особенно, лезущие в голову, стоит оставить в ней свободное, не занятое чем-то более полезным и плодотворным, пространство.

Впрочем, Анна Константиновна скучать не умела и не понимала, как другие умудряются, когда на свете есть книги, театры, кино, музыка и даже, наконец, телевизор (если, конечно, не без разбора, все подряд, смотреть). И вместо всего этого сидят целыми днями на лавочках, обсуждают проходящих или, того хуже, хлещут водку.

Сама она была завсегдатаем в московских театрах и концертных залах, везде имела знакомых кассирш, билетерш, гардеробщиц и слушала и смотрела почти все, что ей хотелось. Иногда с галерки, а иногда и из третьего ряда партера. А летом для нее самое милое дело, сунув в сумку книжку, пару бутербродов и пакет с молоком, отправиться на любой московский вокзал или конечную станцию метро, чтобы оттуда поехать в лес, на речку или водохранилище.

Сейчас она с удовольствием вспомнила, что стала вольной, как перелетная птица, и у нее теперь все дни свои, и можно будет поехать куда и когда захочет: по Волге на пароходе, или, например, в Кижи, или на Валдай, или мало ли куда?.. У нее и план был давно готов, она составляла его на работе, когда выпадали редкие свободные минуты от чтения рукописей и гранок, а в книжных магазинах запасалась путеводителями и исподволь их изучала.

В квартире было тихо и темно. Это для Анны Константиновны тоже редкий подарок – побыть немного одной. Соседи – бездетные муж с женой – попались ей домоседы и хлебосолы: новоселье второй год не кончается, хотя постепенно вулкан веселья затихает, уже не каждую субботу гости и в будни тоже пореже.

Вообще же Анна Константиновна не была привередлива, считала, что с соседями ей повезло – без компании не пьют, собаки не держат, по ночам спят. Надо полагать, что и Анна Константиновна их тоже устраивает: не слышно и не видно, замечаний не делает, на .кухню лишний раз не выйдет. Она и в самом деле не любила, да и не умела хозяйничать: откуда? До пятидесяти лет за маминой спиной. Если что и варила раз в три дня, так самое нехитрое. Нужда, конечно, заставила кое-чему выучиться.

Так и жили – под одной, можно сказать, крышей, но врозь. Дружбы не было, зато и ссор тоже.

И все-таки до чего хорошо прийти домой, когда там темно, пусто и тихо!.. Анна Константиновна зажгла повсюду свет: в передней, на кухне, в ванной, у себя в комнате. Включила радио. И свою дверь оставила открытой. Переоделась, напевая и глядясь в зеркальный шкаф.

Без платья она нравилась себе больше. Без платья видно, что тело у нее еще гладкое, а грудь – самое красивое, чем всегда обладала, – по-прежнему небольшая и нежных очертаний, хотя, конечно, не такая упругая, как в молодости. Обидно, что лицо стало из смуглого желтовато-серым, а в морщинках под глазами появились какие-то белые пупырышки. Зато если смотреть ниже шеи и до ног, то можно принять за совсем молодую. С ногами похуже – ноги и раньше даже приблизительно не соответствовали классическим формам, а теперь еще косточки отовсюду повыпирали, ходить трудно, поневоле косолапит, каблуки за месяц-другой стесываются с внешних краев.

И все-таки за долгие годы она, наверно, к себе привыкла, потому что не всегда теперь казалась себе такой уродиной, какой казалась раньше. Конечно, не молода уже, но морщин не так уж много, нос, рот на месте, зубы совсем неплохие, даже, пожалуй, хорошие... Она открыла рот и посмотрела в зеркало, чтобы лишний раз убедиться, но одновременно увидела белые пупырышки под глазами, сама на себя махнула в зеркало, надела халат, который, как и любая одежда, сразу же лишил ее форм, и отправилась на кухню за водой для тюльпанов.

Потом стала искать, куда бы повесить чеканку. Держала ее то тут, то там на вытянутой до отказа руке и откидывала подальше голову, но определить таким способом, как и откуда она будет смотреться, не смогла. Прислонила к стене на прикроватной тумбочке и села передохнуть.

С того места, где она сидела, была видна не только чеканка, но и играющая гранями хрусталя ваза с крупными красными цветами на середине покрытого гобеленовой скатертью стола. По радио Зара Долуханова пела арию Далилы – одну из самых любимых Анны Константиновны, и жизнь в еще новой, чистой, ярко освещенной квартире показалась ей такой же красивой и прекрасной, как алые тюльпаны и музыка Сен-Санса. Они заставили на время забыть о своих годах, своих морщинах, своих нигде и никогда не опубликованных стихах, погибших мечтах и ничего хорошего не сулящих ей оставшихся годах. В такие минуты, как сейчас, ничего больше, чем уже имела, не хотелось и не требовалось для счастья, и она безотчетно улыбнулась этому маленькому своему счастью, но не могла увидеть, как от улыбки помолодело и похорошело ее лицо. Улыбалась она редко: мало находилось причин и поводов.

Но тут как раз явились соседи. Анна Константиновна не успела прикрыть дверь, не говоря о том, чтобы погасить иллюминацию.

Впрочем, на свет, повсюду зажженный, соседка Надя не обратила внимания. Не из тех она людей, кто мелочно считает копейки. Зато, заглянув бесцеремонно в комнату и увидев тюльпаны, всплеснула руками:

– Ох ты! Кто ж вам посреди, можно сказать, зимы преподнес? – Она загородила собой дверной проем, застав Анну Константиновну врасплох. – Поклонника небось заимели? – благодушно, нисколько себе не веря, допытывалась она. – Глянь, Жариков, какой букет Анне Константиновне поклонник преподнес! – Она посторонилась, чтобы дать и мужу полюбоваться.

Жариков подошел и тоже поахал. Поддержал разговор:

– Мы-то думаем, у нас тихоня живет, а она, оказывается, модничает! – Балагурство у него получалось не таким естественным, как у жены, он заметно переигрывал, прикидываясь (хоть и с лучшими намерениями) Анне Константиновне свойственником.

Она растерялась, не зная, что отвечать и как перед ними оправдываться.

– Видишь, Жариков, – смущается! Значит, правда. Признавайтесь, чего уж там, все равно разоблачили!

У Жарикова имелось, понятно, кроме фамилии, еще и имя, вполне притом симпатичное – Александр. Надя, однако, этим обстоятельством как бы пренебрегала, звать мужа по фамилии казалось ей, наверно, более современным.

– И конфеты шоколадные! – углядела она коробку с видом Кремлевской набережной. – Нет чтобы на чай с конфетами пригласить – дождешься разве?

Анна Константиновна понимала, что в таких случаях надобно что-нибудь тоже в легком тоне ответить, но не умела подладиться и в свою очередь блеснуть остроумием.

– Пожалуйста, конечно! Почему с конфетами не попить, – заторопилась она бежать на кухню. Сгоряча, понятно. Если подумать, то ей вовсе не улыбалось чаевничать с соседями, но обидеть людей тоже не хотела. Поэтому испытала неизъяснимое облегчение, наткнувшись в своем порыве на загородившую дверь Надю:

– Куда вы? Шучу же. Что нам ваши конфеты? Своих, что ли, нет? Нехорошо только кавалеров от добрых соседей скрывать. Жариков вот то же самое скажет, верно?

– Какие там кавалеры! – поспешила объясниться Анна Константиновна. – На пенсию меня проводили. – Тон у нее получился стыдливый, будто призналась нечаянно в грехе и ждала теперь либо осуждения, либо человеческого участия.

Но Надя отчего-то еще больше развеселилась.

– Поздравляем! Поздравляем!

Анне Константиновне обидной показалась эта черствость и непонимание, бездумная на гладком мясистом лице улыбка. Если бы у человечества возникла нужда создать эмблему личного благополучия и довольства, то лучшей модели найти бы нельзя. Что-то в Надином облике было от упитанных цезарей в пору расцвета Римской империи.

«Ладно, будет, – сказала себе Анна Константиновна, унимая охватившие ее недостойные чувства, – что это я? Где Наде понять? Самой до пенсии лет пятнадцать, никак не меньше».

А Жариков тоже оживился:

– По этому поводу грех рюмочку не опрокинуть! Как смотришь, Надюша?

Надюша смотрела положительно, и Анна Константиновна перепугалась до ужаса, представив себя в предлагаемой ситуации.

– Я не пью...

– Господи, вот страху-то на человека нагнали, – словно бы повинилась Надя за мужа и за себя. – О том, что не пьете, мы, между прочим, догадывались, – пошутила. – Да ведь не водку пить будем, водки стопочку Жарикову нальем, а сами – полусухое, венгерское. Благородное вино. Дефицитное, между прочим. Его просто так не купишь, а я достала, держу для разных случаев.

– Нет, нет, – замотала головой Анна Константиновна. – Видите, и разделась уже, в халате.

– Будто мы вас в халате не видели, скажете тоже.

– Или вам наша компания неподходящая? – заподозрил Жариков.

– Как вы можете говорить такое?! Очень вас прошу, Саша, даже не думайте!.. Только простите уж меня.

– Модничает! – вздохнул Жариков, адресуясь к жене. Он отчего-то имел пристрастие к этому словечку, не один смысл в него вкладывал. – Любите вы все одна да одна. Так и с тоски помереть недолго.

Странное дело – не ликбез кончал, техникум, а совсем неотесанный. Анна Константиновна собралась было втолковать ему, что с тоски помереть ей никак невозможно, потому что на тумбочке у нее интересная книга, а по телевизору, по второй программе, сегодня «Жизель», однако спохватилась вовремя и лишь повторила с твердостью, на какую только была способна:

– Никак не могу. Вы уж не обижайтесь. Когда за ними закрылась наконец дверь, она обессиленно опустилась на стул. Соседи ушли, показалось Анне Константиновне, обиженные, и ей было неловко. «Ладно, – стала себя уговаривать. – Какая я есть, такая есть. Не привыкать же на старости лет водку пить. Или даже полусухое, венгерское, дефицитное».

Всякий дефицит, будь то вино или сапоги на платформе, – успела за два года заметить Анна Константиновна – был Надиной безумной страстью. И не одной ее. Порой Анна Константиновна чувствовала себя каким-то доисторическим ископаемым, по случайности сверх своего срока задержавшимся на земле, – не умела и не хотела приспособиться. Не понимала ажиотажа. Старалась себе объяснить: натерпелись люди от лишений и недостатков, такую войну и разруху пережили, хотят теперь наверстать, а на всех не хватает, вот и суетятся, не всякий умеет отличить, что в жизни главное, а что второстепенное, не так уж трудно перепутать. Обидно только, что суета эта не обходила и того, чего раньше не трогала, сохраняла для чистых душ. И спектакли хорошие стали в дефиците, и выставки, не говоря о книгах.

Очереди, очереди... Что за Мопассаном, что за Тернером, что за баночной селедкой или там лимонными дольками. Есть нужда, нет ли – в любой хвост встанут. Анне Константиновне скромно от жизни надо, от ее лакомого пирога, ей-то что, а каково тем, кому для счастья солидный кусок подавай? Тут схвати, там выдерни, здесь локтями других растолкай... Как они жить успевают? Остается ли время на небо с бескорыстной радостью взглянуть?.. Анна Константиновна сомневалась – и в этом отчасти находила себе утешение.

И сейчас, чтобы не думать и не расстраиваться, включила телевизор, поставила перед ним кресло и уселась в приятном предвкушении. Жариков смотрел по первой программе хоккей: в тишине, пока не началась увертюра к «Жизели», через стенку явственно доносились азартные крики болельщиков и взволнованный голос спортивного комментатора. Волнения этого Анне Константиновне не дано было понять, и она позволила себе немного прибавить звук, чтобы слушать свое без помех. И с первыми тактами оркестра оказалась далеко-далеко от всего, что не музыка и не балетный танец, с его изяществом, грацией и белоснежной, как пачки балерин, чистотой. Счастливая своим непонятным Жарикову счастьем.

3

Первые пенсионные дни Анна Константиновна провела в неутомимой беготне и, подведя почти двухнедельные итоги, осталась собой довольна: получилось насыщенно и многообразно. Вставала она, правда, позже обычного, дожидалась, пока уйдут соседи, зато потом не теряла и минуты даром. Наскоро выпивала чай и отправлялась в кино (иногда – за интересным фильмом – в другой конец города), в музей или в читальню, в зависимости от того, что наметила для себя накануне. Обедать приспособилась по ходу своего маршрута, где придется, а вечером, не заезжая на квартиру передохнуть, норовила попасть в театр или в какой-нибудь Дом – кино, литераторов, работников искусств.

Она, естественно, не имела ни к одному из них никакого отношения и права входа, но все равно почти всегда – и не первый год – туда попадала. То покупала билет с рук, то находилась добрая душа, которая проводила ее с собой, а то и вовсе храбро, без билета и без пропуска, шла через контроль в толпе, стараясь придать себе беззаботный и близко причастный к Дому вид. Со временем контролеры стали знать ее в лицо, и одни, жалея, попустительствовали, другие же ошибочно считали «своей», а со «своих», как известно, ни билетов, ни пропусков не спрашивают. Получив доступ туда, где знаменитые и любимые ею поэты читали для избранных новые, еще не опубликованные стихи, где крутили редкостные, не попавшие на открытый экран фильмы или показывали особенные, для узкого круга, концертные программы, она испытывала ни с чем не сравнимый восторг и наслаждение. Это было для нее то же, что для другого был бы выигрыш в десять тысяч.

Возвращалась в Нагатино часто за полночь и, лежа в постели, долго не могла уснуть: перебирала в голове пережитые радостные волнения и мечтала о новых (в соответствии с календарными планами Домов и театральным репертуаром, о которых всегда была осведомлена).

Зима затянулась, с неба, несмотря на апрель, сыпал и сыпал мокрый снег, метеорологи по радио и телевиденью ссылались – как бы себе в оправдание – на холодные массы воздуха из Арктики, преградившие путь теплым массам с Атлантики, и одеваться приходилось по-зимнему: в тяжелые, на меху, сапоги и драповое пальто с воротником из черно-бурой лисицы. Пальто шилось еще при маме, лет десять назад, мама и материал покупала. Добротное, как печка теплое, оно никак не снашивалось (впрочем, и слава Богу, на новое у Анны Константиновны не хватило бы энергии)

Она с нетерпением ждала прихода настоящей весны, когда станет тепло, высохнут и очистятся тротуары и можно будет начать ездить по историческим местам Подмосковья, как она давно задумала.

А пока дни напролет моталась из одного конца Москвы в другой – с неизменной полухозяйственной сумкой в руках, удобной тем, что одинаково годилась для кошелька с деньгами и купленного по дороге, например, батона.

В столичной деловой, торговой, туристской и праздношатающейся круговерти, в самой гуще кишащего, как перед судным днем, людского муравейника, Анна Константиновна умудрялась жить так, словно многомиллионный город почти весь, за малым исключением, вымер, а она осталась с ним наедине, вся во власти своих отвлеченных от повседневности забот. С реально ходящим по земле, толкающимся, бранящимся, спешащим человечеством она, конечно, волей-неволей соприкасалась, но мимоходом и не вникая. Когда, скажем, брала из рук в руки тарелку с борщом в столовой самообслуживания или покупала необходимые продукты, без чего обойтись было никак нельзя, ибо тело ее, в отличие от духа, подчинялось общим законам и требовало время от времени обычной земной пищи.

Зато она как-то разом и легко отбросила от себя, как никогда не бывшее, недавнее прошлое: редакционно-издательский отдел, и корректорскую, и людей, которым была не нужна и которые, хоть и занимали когда-то место в ее внутренней жизни, в сущности никогда не были нужны и ей. Только снились иногда экономические статьи (во сне еще более непонятные, чем наяву) и пропущенные в них грубые и уже никогда не поправимые ошибки. Просыпаться после таких снов было прекрасно. Словно всех обманула: удрала от статей и ошибок.

Наступил, однако, вскоре день, когда Анна Константиновна от всего этого устала – даже за ночь не удавалось полностью восстановить силы, и призналась себе, что не по годам ей, как девочке, беспрерывно носиться по театрам и кино. Она отменила на тот вечер посещение Театра на Таганке и после продленного дневного киносеанса поехала домой, решив устроить на денек передышку, тем более что и в комнате пора прибраться и белье в прачечную снести.

Она так давно не видела' соседей, что даже приятно было наконец опять с ними повстречаться – словом с людьми перемолвиться, пока совсем не разучилась говорить. Тем более что Надя, оказавшаяся с веником в коридоре, встретила ее как дорогую и редкую гостью:

– Сколько лет, сколько зим! Гляди, Жариков, кто появился! Пенсионерка наша!

Жариков, как всегда, послушно отозвался и вышел из комнаты, что-то дожевывая.

– Мы уже в милицию хотели о пропаже заявить, – добродушно и невнятно сквозь набитый рот сообщил он. – Пропал, мол, человек.

– Да она небось с тем ухажером, что цветочки ей дарит, гуляла, – предположила Надя об Анне Константиновне в третьем лице. Но ей все равно польстило такое почти родственное радушие и бесцеремонность.

Ощутив в себе с избытком нынешнюю свою независимость, она неожиданно повышенным не меньше чем на полоктавы голосом, в котором прозвучал поэтому вызов, ответила:

– Ну и гуляю! А что? Вы что-нибудь имеете против?

Изумленные супруги на миг онемели. Не стушевалась перед их шуточками.

– Нет, ты только послушай, Жариков! – первой опомнилась Надя. – Что с человеком сделалось? На свадьбу не забудьте соседей позвать, а то загордитесь, не вспомните!

Надины слова могли бы обидеть, однако отчего-то не задели и не покоробили Анну Константиновну. Напротив, как ни странно, создали мимолетное чувство взаправдашности, будто и в самом деле все эти дни бегала на свидания и тюльпаны купила ей вовсе не Женя Сухова на собранные рубли, а некто, в воображении, без всякой конкретности, возникший.

Разумеется, она до того не дошла, чтобы дальше, себе в удовольствие, развивать нелепую фантазию, а пообещав в случае свадьбы Жариковых не забыть, в хорошем и добром расположении духа закрылась у себя в комнате, рано потушила свет и быстро уснула. Так что не слышала даже, как стучалась к ней в дверь и ушла ни с чем Наташа.

Проснулась Анна Константиновна утром от копошения под ее дверью уходящих на работу соседей.

За ночь тучи, сеявшие моросящий, вперемешку со снегом, дождь, ушли куда-то, и яркое, слепящее даже через не мытые с осени окна солнце заливало комнату. Комната выходила на восток, а дом был крайний в ряду девятиэтажных башен, за ним к Москве-реке спускался пустырь, и потому небо из окна Анны Константиновны было ничем не загорожено, неохватно глазом, что в погожие дни веселило и примиряло с далекой окраиной после Сивцева Вражка.

Соседи, стукнув дверью, ушли, а Анна Константиновна не испытала, как в прежние дни, немедленного порыва встать с постели и начать жить. Солнце отчего-то сегодня не радовало, может быть, из-за грязных стекол, о которых появилась забота – мыть, но скорей потому, что в своем увлеченном беге как бы внезапно, с разгона, споткнулась, остановилась и, получив возможность оглядеться, увидела со всех сторон пустоту, от которой так и не удалось убежать. Возник и запоздало проявился в его истинном, обидном свете вчерашний разговор с соседями. Смеются, потешаются, нашли дурочку. Надо было их оборвать, поставить на место. Получается, если одна и защитить некому, так все, что угодно, можно себе позволить? Не посмотреть, что человек старше и образованней?.. Она подумала, что с той поры, как умерли родители, никого в мире не осталось, кто бы ее любил. Кто бы на «ты», Анечкой звал. У всех есть, пусть больше или меньше, а у нее нету. Как перст. Тут она спохватилась, что готова себя до слез пожалеть и нарушить одно из двух главных правил, на которые опиралась в жизни. Первое было – не жалеть себя и над собой не плакать, а второе – не желать и не хотеть того, что не по возможностям, не по средствам. Так себя приучила, что слез не знала и зависти, от которой людям покоя нет, не испытывала или умела быстро ее в себе побороть. А слезы если иногда и навертывались на глаза, так только в трогательных местах книжки или кинофильма, и до того скупые, что быстро сами, не пролившись, высыхали.

В пионерские ее годы жалость – к себе ли, к другим – считалась стыдным, недостойным чувством, а Анна Константиновна всегда без лишних раздумий и сомнений верила тому, чему ее учили и что ей внушали старшие. Позже, правда, сам собой возник вопрос – правильно ли жалости стыдиться? Не к себе жалости – тут она ничего не пересматривала, – а к людям вообще? Да и не получалось у нее не жалеть, когда жалко. Дурно это или нет. В остальном, хотя со времен пионерского детства утекли десятилетия и многое переменилось, одно, считала Анна Константиновна, – к лучшему, другое – к худшему, – ей уже трудно было в основных понятиях переделываться или перевоспитываться. . Надо было родить. Об этом она не первый раз с бессмысленным теперь раскаянием подумала и беспокойно заворочалась в постели, с которой никак не могла сегодня встать. Тогда, от того человека, и надо было родить. Не с целью его удержать – да и не смогла бы, если б даже троих родила, – а чтобы иметь рядом родную душу. Дочку. Как, например, Наташа. Дочке было бы сейчас тридцать три, подсчитала Анна Константиновна и удивилась, что так легко упустила возможность дать жизнь человеку, который сейчас был бы взрослым, зрелым и к тому же ей не чужим. Известно, конечно, что не все дочки и сыновья матерям радость и опора в старости, но все равно, размышляла сейчас она, пусть не опора, пусть не одна только радость, а то и вовсе одна печаль, – они твоя кровь и твое продолжение. И в этом тоже смысла предостаточно. А у нее к тому же непременно выросла бы хорошая – добрая и ласковая дочка, как иначе? В семье Шарыгиных все были друг к другу добры, заботливы, деликатны. Как же мог вразрез всему этому вырасти ее ребенок? Нет, просто невозможно было бы.

А она сделала аборт. Тайком от мамы и папы, пуще всего на свете боялась, что они узнают о ее позоре. О случайной, на полночи, связи. Аборты тогда считались преступлением, Анна Константиновна, вовсе не ожидавшая от мимолетного греха столь ужасных последствий, потеряла сон, не надеясь найти, кто бы ей сделал. Посчастливилось (так она, глупая, думала): от отчаяния, наверно, решимость откуда-то взялась обратиться к сокурснице, о которой случайно знала, что та сама избавлялась. Верно говорят – свет не без добрых людей. Обошлось. И никто ничего не узнал.

Вот и вся история. Обычно она избегала вспоминать, а сейчас дала себе зачем-то волю.

Лейтенант, от которого она могла родить ребенка, был симпатичный, обходительный, не какой-нибудь неотесанный грубиян. На Анну Константиновну тоже два или три раза такие находились. Она давала им должный отпор, потому что выросла и воспиталась на высоких понятиях о любви. Лейтенант ничем не походил на этих нахалов. Руки в ход не пускал – гладил волосы, перебирал пальцы и целовал их, каждый по отдельности. При этом говорил такие слова, что Анна Константиновна быстро впала в сладкий полуобморок. И все же не ласки и не слова сломили ее слабое, но упрямое сопротивление. А лишь когда он, не сумев с ней легко справиться, отодвинулся и печально сказал, что завтра возвращается на фронт, где теперь-то его уж непременно убьют: раз целый год воевал без царапинки, то надо ждать возмездия. Она ужаснулась при мысли огорчить, обмануть надежды человека, который отдает жизнь за народное дело. И, стесняясь вспыхнувшей в ней нежности, страсти, любви, позволила ему делать все, что он хочет. Это было страшно, стыдно, больно – и все равно прекрасно. Даже сейчас, спустя столько лет, она помнила это!.. Он, кажется, не без раздражения, преодолел ее беспомощность и неумелость, а когда она, счастливая своей жертвой, разомлевшая и измученная, собралась было в порыве охвативших ее чувств горячо обнять своего лейтенанта и прильнуть ошалелой головой к его плечу в бязевой солдатской рубахе, он довольно бесцеремонно отстранил ее от себя, объявил, что ему пора идти. И принялся натягивать кальсоны с завязками на щиколотках и наматывать портянки. Потом, не озаботившись хотя бы спиной повернуться, застегнул пуговицы на галифе, сразу в глазах Анны Константиновны превратившись из возлюбленного мужчины в заурядного хама, от чего она горько заплакала. Он, мстительно пробормотав, что могла бы предупредить, что – девица, повернулся и ушел, «до свиданья» не сказал. Оставив ее безутешно рыдающей в чужой неуютной комнате.

Да, мало приятного ворошить такое в памяти. Если к тому же добавить, что случайная приятельница, благодаря которой состоялось знакомство, от души посмеялась: да никакой он не фронтовик, этот лейтенант Юрка! В военном училище то ли в Томске, то ли в Омске служит...

Анна Константиновна тяжело вздохнула, повернулась на спину и полежала так, преодолевая охватившую ее тоску. Но тут позвонили, она набросила на себя халат и пошла узнать, кто бы это с утра пораньше.

– Это я, Наташа, откройте, – потребовал знакомый, низкий, с хрипотцой голос, одним своим звучанием поднявший Анне Константиновне дух. Не забыла, негодница! До чего вовремя подоспела. Торопясь, не сразу поэтому справившись, Анна Константиновна повернула замок, а близорукие глаза заранее залучились теплом.

Наташа, однако, притворилась, будто и не видит, как ей рады. Такое уж нынче поветрие, что ли, стесняться выражения добрых или нежных чувств?.. Нашли чего стесняться. В обнимку по улицам ходить не стесняются. Но и Наташа, умница, не избежала – обезьянничала, к своему веку пристраиваясь. Да про нее-то Анна Константиновна знала, какая она на самом деле.

– Называется, на заслуженный отдых человек ушел, – с порога принялась бурчать Наташа. – Пенсией его государство обеспечило. За счет трудящихся, заметьте, как недавно в газете какая-то чувиха разъяснила несведущим. Да вас в самую пору в колхоз добровольцем посылать. Сельское хозяйство поднимать требуется. Слыхали? Небось и не слыхали, прессу-то не выписываете. Ужас только подумать, сколько в вас нерастраченных сил погибает...

Анна Константиновна слушала, не перебивала, любовалась своей любимицей, которой и это прощалось: странный для уха и понятий о русской речи синтаксис и лексикон, в других почти до физического недомогания оскорблявший.

– Пятый раз прихожу. Жариков к двери устал бегать. Прямо жалко человека. Хорошо еще, удалось достичь с ним взаимопонимания. Надежда не ревнует, не заметили? А то она вчера на меня как-то не так посмотрела...

– Тебе все хиханьки, – тоже притворно ворчливо вставила Анна Константиновна. Только с Наташей и получалось у нее почти на равных вести разговор, настолько к ней применяясь, что и у самой иногда немыслимые слова с языка срывались, хоть смейся, хоть плачь.

– Какие уж тут хиханьки. Не до хиханек небось. – Сегодня Наташа больше обычного разошлась. – Бросит Жариков свою Надежду...

– Будет тебе, балаболка. Юмористом бы тебе быть, а не медицинской сестрой. Талант погибает.

– Я и то подумываю, да боюсь не справлюсь во всесоюзном масштабе. – Она повесила пальто и прошаркала в больших, не по ноге, тапочках в комнату.

– Чай со мной пить будешь? Я еще не завтракала.

– Ясно дело – до вечера в постели.

– Бесстыдница, на часы погляди – девяти еще нет!

– И глядеть нечего. Это ведь по московскому времени. По-дальневосточному – вечер.

– Больные с тобой не соскучатся, – рассмеялась Анна Константиновна.

– Ни за что! – с живостью подтвердила Наташа. – Мои палаты объявлены палатами ускоренного выздоровления. Почему? Не знаете. Скажу: скучать не даю. Как кто заскучает, я ему – раз, шприц в одно место. Кроме шуток. С больными мужиками только так – скучать не давать. А то ведь они народ хлипкий, без стержня. Не то что женщины. Тем уже помирать пора, а они зеркало требуют, проверить, не растрепалась ли прическа, как они в гробу выглядеть будут.

– Перестань, – все-таки одернула Анна Константиновна, а сама увидела Наташу пять лет назад – как на любой зов прибегала к безнадежно больным ее родителям: сделать ли укол, поставить банки или горчичники, и как шуточками-прибауточками заставляла их сквозь невыносимые страдания посветлеть лицом.

Наташа тем временем углядела чеканку:

– Откуда?

– От сослуживцев на память. Нравится?

– Вообще-то на стенку повесить сгодится, – подумав, небрежно отозвалась Наташа.

– Хочешь, подарю?

– Скажете тоже! Кто ж дареное дарит? К тому же нам с Димкой теперь не приобретать надо, а распродавать имущество. Всякую там, знаете, движимость и недвижимость. – Она слегка сбилась с тона.

Анна Константиновна заметила. Не достелила постель, которую начала было стелить, обернулась обеспокоенно:

– С чего это?

– Да так... – Наташино лицо подозрительно зарозовело. – Охота к перемене мест возникла у нас с Димкой.

– Ты серьезно говорить можешь? – Анна Константиновна почувствовала недоброе, разнервничалась.

– Могу. – Наташа сделала над собой явное усилие и выпалила: – Уезжаем мы с Димкой. На Сахалин. Мама зовет.

Вот так. При маме почти сиротой жила, без мамы выросла, человеком стала, а стоило той кликнуть – готово дело, на крыльях летит. Что-то было в этом для Анны Константиновны несправедливое и обидное, горло сжала спазма, и сказать она ничего не могла.

– Мы не насовсем...

«На сколько же?» – хотела спросить Анна Константиновна, но голос не слушался. В горле жалобно хлюпнуло, и она судорожно глотнула.

– Нет, вы сядьте, – Наташа потянула ее за руку. Понятно теперь, отчего она сегодня такая – чересчур уж бойкая. Не знала, с какой стороны преподнести неприятную новость.

Как ни старалась, все равно оглушила. В груди у Анны Константиновны словно жесткий ком неудобно, поперек, застрял и никак не поворачивался, не давал свободно вздохнуть. Она слышала Наташин голос глухо, сквозь шум в ушах, но в общем-то понимала, что ей втолковывают: насчет нынешней зарплаты, на которую не проживешь, ребенка, которого нельзя по этой причине завести, кооперативной квартиры, которую задумали купить... Да и свет, объясняла Наташа, повидать охота, пока молоды. «Мы не за длинным рублем, вы не думайте...»

– ...И мама все-таки там.

«Не очень-то раньше ты ей была нужна», – чуть не сорвалось с языка: от обиды и огорчения не то может сорваться.

– Что ж теперь рассуждать, – пробормотала она, сдержавшись.

– Мы уже все оформили. Димка за билетами на самолет поехал.

– Уже?! – только теперь Анна Константиновна рассталась с надеждой. – Значит, все? – спросила совсем упавшим голосом.

Наташа вскочила, обняла за плечи, прижалась головой к голове, щекоча Анне Константиновне шею своими легкими длинными волосами, пообещала:

– Я вам часто писать буду!..

Анна Константиновна замерла, не шевелилась, боялась даже убрать с шеи щекочущие волосы, чтобы подольше так побыть – голова к голове с Наташей...

4

Весь тот день для Анны Константиновны пропал. Ни толком комнату убрать не смогла, ни тем более в прачечную сходить: совсем руки опустились. За книжку хваталась, телевизор ни с того ни с сего включала, но слова и звуки шли мимо. Словно ураган через нее, по ней пронесся и все, что было живого, под корень смел. Только одно и осталось – непроходящее, горькое чувство своей, теперь-то уж точно, никому ненужности.

Как потерянная бродила по пустой квартире из угла в угол или сидела перед окном, не видя сверкающего солнцем и небесной синевой апрельского дня, или вдруг ложилась на кровать прямо поверх покрывала и лежала без всяких мыслей. Потом, будто опомнившись, принималась себя уговаривать: ничего страшного не произошло. Все живы-здоровы. Три года срок небольшой. Пятьдесят пять – и те в один миг проскочили. И жили они с Наташей – напомнила себе – вовсе не общей жизнью, так что тем более. Наташа ей ничего не должна, чтобы в расчет еще и ее переживания брать... Надо только привыкнуть. Неизбежно же так, когда случается плохое: словно все, что имело в тебе свое устойчивое и покойное место, болезненно сместилось. Как при землетрясении смещаются, корежась, пласты земли: хаос, обвалы, не узнать ничего, не найти того, что несколько секунд назад стояло, казалось, вековечно. Нужно время, иногда немалое, расчистить развалины и привыкнуть к новой, такой же обманчивой незыблемости...

Анна Константиновна подумала, что об этом можно написать стихи. Эта счастливая мысль подняла ее с постели. Образ показался необыкновенно свежим и оригинальным. Удивительно, что никто не догадался его использовать. Она испытала знакомое воодушевление, какое приходило к ней обычно в минуты озарения, предчувствия поэтического открытия... Воодушевление редко длилось долго и еще реже рождало ожидаемый стих. Чаще же быстро гасло: либо образ и мысль при ближайшем прикосновении оказывались неоригинальными и несвежими, либо, сколько ни ворошила слова, ритмы, рифмы, сколько над ними ни билась, они не желали складываться в свежие и оригинальные стихи (как сама их понимала).

Она поспешно записала: «Катастрофа в жизни, землетрясение, смещение». Посидела, подумала, добавила: «Балки, стропила вкривь и вкось...» Хотелось найти и первую строчку будущего стихотворения, от первой строчки многое в стихах зависит, в ней, по убеждению Анны Константиновны, заключалась будущая удача или неудача, но утомленный мозг не желал подсказывать то, чего она от него ждала. Полчаса, .наверно, билась, пока не почувствовала вдруг головокружение и тошноту. Всполошилась: не захворала ли?!.. Это уж вовсе ни к чему. Она панически боялась болезней: и вообще не привыкла, а больше потому что – кто за ней будет ухаживать?

Она с опаской прислушалась к себе, к растекающейся внутри слабости, стараясь угадать, какая это окажется болезнь, и тут сообразила, что просто-напросто голодна, позавтракать забыла, и, взбодрившись, пошла скорей на кухню.

Пока готовила, а потом ела и продолжала в это время так и этак примеривать слова для первой строчки стиха, все в ней улеглось и печально стихло. Как ни грустно, а – не горе. Не сравнишь с настоящим – смертью мамы и папы, например, когда и за год не сумела прийти в себя, привыкнуть к опустевшей, без живых голосов, комнате и к тому, что это – навсегда и другого не будет.

...А в следующие несколько дней, до самого отъезда Наташи и Димы, унывать было некогда. То бегала для них за продуктами, то раздобывала картонные коробки да три раза ездила на Полянку, в польский магазин «Ванда», пока не купила того, что просила Наташа: прессованную пудру и какие-то «тени», а кроме того – по собственной инициативе – еще и шампуни для мытья головы, за что Наташа благодарно ее расцеловала, а Анна Константиновна честно призналась, что для себя ни за что бы не стала мучиться.

Напоследок решила испечь ребятам в дорогу бисквитный, по маминому рецепту, пирог с яблоками – единственное, что умела печь. Того не сообразила, что в дорогу, на самолете, бисквит ни к чему, лишняя тяжесть. Обернула в пергаментную бумагу, обкрутила бечевкой и, радуясь своей догадливости, торжественно понесла. Наташа сказала «спасибо», но не преминула заметить, что теперь-то их с Димкой багаж наверняка превысит все дозволенные Аэрофлотом нормы и штрафа не избежать. Анна Константиновна оценила шутку, находчиво ответила в том духе, что много лишнего набрали, можно ради пирога и выкинуть. И не видела, как после ее ухода терпеливый Дима вконец извелся, пытаясь уместить требующий нежного обращения подарок то в одну, то в другую сумку, пока не выложил его на стол в качестве угощения пришедшим проводить их товарищам, из Наташиной больницы и из его СМУ, где прежде работал шофером.

На аэродром Анна Константиновна не поехала, и без нее охотников набежало с избытком, а простившись уединенно в передней, пошла домой, неся на щеках поцелуи и взбадривая себя тем, что по телевизору сегодня начинается новый многосерийный телефильм. На завтра тоже намечено дело: автобусная экскурсия по Москве.

Телефильм оказался затянутый, нудный и, при всей преданности и доверии искусству (много надо было авторам или актерам постараться, чтобы она совсем ничего не нашла, что ей бы понравилось), Анна Константиновна заскучала, скулы заломило от зевоты. Выключать телевизор, однако, не стала, не теряя надежды, что, может, дальше как раз и начнется интересное. Сидела перед экраном, бродя мыслями далеко от происходящих на нем событий, какие никогда не случаются в жизни, и от героев, которых в жизни тоже днем с огнем поискать. Хотя, конечно, ей было известно про условность и обобщающие цели искусства. Но не настолько же?!

...Подумать только – на Сахалин поехали! Легко поднялись и умчались на край земли. Не в отпуск, не погостить, это еще можно понять, а дом бросили! Пусть не' навсегда, хотя – кто их знает? Привыкнут, приживутся, возвращаться не захотят? Такое тоже случается, хотя не укладывается в голове. Сама Анна Константиновна и в мыслях никогда не имела куда-нибудь уехать из Москвы, где родилась, научилась ходить по земле. Хорошо ей тут было или плохо. И счастья не много в Москве нажила, может, в другом месте и ей бы кусочек достался?.. Не угадаешь.

За всю жизнь Анна Константиновна лишь несколько месяцев прожила не в Москве, а в Перми, в эвакуации, – посчастливилось там не застрять, вернуться домой уже в начале сорок второго, когда папа оказался с тяжелым ранением в столичном госпитале и нашлись добрые люди, выхлопотали им с мамой пропуск.

Если бы воля Анны Константиновны, она и в эвакуацию ни за что бы не поехала, даже когда по ночам московское небо рдело заревом подступавших вплотную боев: в районе Покровского-Стрешнева, где однажды пришлось заночевать у знакомых, явственно слышен был артиллерийский гул. Все равно упрямо не допускала такой исторической нелепости, как фашисты в Москве. Неведение, или, как нынче бы сказали, отсутствие информации, тоже немало способствовало вере в историческую целесообразность. Мама решила уехать, против мамы Анны Константиновна не могла пойти, хотя самой было уже за двадцать.

В Сивцевом Вражке зимой сорой второго, когда опять распаковывали чемоданы, было немногим лучше, чем в Перми, пожалуй, даже холоднее и голоднее. Буржуйка не обогревала тридцать метров при высоченных потолках, и карточки первое время были иждивенческие (в Перми Анна Константиновна устроилась на завод штамповать какие-то детали ручным способом, в кровь стирала ладони, зато работала на фронт и получала рабочую карточку). И все же пусть холодно и голодно, а – дома. Не на птичьих правах, не с дощатой уборной при лютой зимней стуже... Потом-то нашлось и о Перми доброе вспомнить – почему не вспомнить, даже с удовольствием из московского далека и в приятном сознании, что она не грозит повториться?..

Отец пришел из госпиталя без правой ступни. Сколько Анна Константиновна тогда с мамой пережили горя и – одновременно – радости, что ступней все и кончилось! Хотя он до конца дней из-за нее маялся, протез постоянно натирал, ни разу не попался удобный, культя то и дело воспалялась. У отца не было обыкновения жаловаться: боль сама себя выдавала, то растекаясь бледностью по лицу, то заливая потом лоб.

Все ушло. Папа, его культя, его страдания. Мамино щедрое на любовь сердце. Ее руки – маленькие, сухие, умелые. И шили, и игрушки склеивали, и вязали, и стряпали. Во время войны тонны угля в котельной на лопате перебросали... Комната в Сивцевом Вражке ушла, обернувшись сначала в щебенку и камень, клочья торчащих из-под них разномастных обоев, куски штукатурки и старинной лепки. Анна Константиновна ездила смотреть. Рабочие ругались – до чего, дьявол его возьми, оказался твердый орешек, строил же какой-то буржуй вперед на десять поколений!.. И доламывали, крушили с ожесточением.

Молодость ушла. Как ни плохо ею распорядилась (сверстницы наряжались, танцевали, кокетничали, флиртовали с мальчишками, а она удивлялась, как это все можно, как не стыдно, – бегала в МХАТ и к Вахтангову, глотала без счета книги и избегала вечеринок, на которые скоро ее и звать перестали), как ни мало молодостью воспользовалась, а она все равно и у нее, как у всех, была: лицо молодое, походка молодая, чувства молодые. И долго жила в обманчивом молодом ощущении постоянства и застылости времени, пока вдруг не обнаружила себя в другом конце века, обернувшегося к ней чужими молодыми глазами, в которых узнала ту же прекрасную веру в недвижимость времени, то же неподозрение о его коварстве.

...На телеэкране красивая, молодая, прекрасно одетая, как только в Доме моделей могут одеть, женщина подъехала на лакированном автомобиле к модерновому зданию научного учреждения.

Анна Константиновна, хотя почти не смотрела на экран и не вслушивалась, все же кое-что уловила. Героиня то ли руководила этим учреждением, то ли, не руководя, шла ко всемирного значения научному открытию, в то же время распутывая какие-то сложные личные коллизии... Женщина открыла дверь в роскошный холл. Навстречу ей, встав из глубокого кресла, двинулся мужчина (популярный пожилой актер, игравший академика). Крупный план – всполошенные глаза женщины. Опять крупный план – напряженное лицо мужчины... Почему-то именно в этом месте Анна Константиновна не выдержала, хотя, возможно, именно тут и начинался смысл, и решительно выключила телевизор.

На сегодня ей было достаточно. Всего. И проводов, и воспоминаний, и телевизора.

5

Экскурсионные автобусы отправлялись от Исторического музея несколько раз на дню. И хотя задумали их для приезжих, для уважаемых гостей столицы, первым делом навещающих Красную площадь, а также осаждающих ГУМ и по этой причине стихийными толпами бродящих около расположившегося в удобной к ним близости экскурсионного бюро, Анна Константиновна справедливо полагала, что и' коренной москвич может в такой поездке немало почерпнуть. В чем не обманулась.

Она вошла в автобус первой, и поначалу показалось,что, кроме нее, желающих больше не найдется – долго никто не откликался на громкие, через мегафон, призывы к знакомству со столицей. Однако минут за пять до отправления автобус с непостижимой быстротой заполнился до отказа.

Со своего удобного места около окошка Анна Константиновна наблюдала за случайными спутниками. Были здесь и застенчивые, вроде нее, одиночки разного пола и возраста; и смешливая компания бойких девчат в одинаковых платочках на волосах; и солидный – сразу видно, командированный – дядечка. Потом вошла молодая пара вполне столичного облика, приехавшая, как позже из мимолетного разговора определилось, из Кривого Рога. Следом за ними появилась семья: молодые родители (рано располневшая мама и подросткового размера папа) с сынишкой лет восьми или девяти, оторванный ими ради поездки в Москву от школьных занятий. Лица и вид их ничего от постороннего взгляда не скрывали, наоборот, крупными буквами о себе рассказывали: старательность и тщание, с какими готовились в лучшем виде предстать перед столицей. У мальчугана волосы рассыпались свежевымытыми вихрами, а новый великоватый костюмчик еще не обмялся, стеснял движения и сильно сосредоточивал на себе его мысли, хотя одновременно они были заняты картонной коробкой с новой игрушкой или игрой, которую он с затаенным мальчишеским счастьем прижимал к себе, словно любимого котенка или щенка. Родители тоже были напряжены и скованы сверх возможного, в опасении совершить оплошность или допустить неловкость и тем самым оказаться не на должном столичном уровне... Все трое они виделись Анне Константиновне ужасно трогательными в открытой беззащитности, и она долго не могла оторвать от них близоруко сощуренных глаз, в которых они могли бы заметить ее симпатию и сочувствие, если бы вообще могли сейчас, пока устраивались и усаживались, что-нибудь вокруг себя замечать.

Рядом с ней долго никто не садился, все почему-то, поглядев на свободное место, проходили мимо, и только в последний момент, когда девушка-экскурсовод уже объявила отъезд, в автобус поднялся пожилой мужчина, которого можно было бы назвать даже стариком, если бы это слово не входило в противоречие с его прямой осанкой, элегантной шляпой и ясными зоркими глазами. Этими глазами, войдя через переднюю дверь, он оглядел автобус, увидел два свободных места, мгновение решал, какое из них предпочесть; и сел рядом с Анной Константиновной, приподняв, как уже давно разучились мужчины делать, шляпу и спросив предварительно разрешения.

– Да, да, конечно, – польщенная таким обращением, закивала Анна Константиновна.

Она приготовила блокнот, шариковую ручку и очки – записывать имена и даты, – и с первыми словами экскурсовода обратилась в слух, боясь что-то важное пропустить. День выдался, на счастье, ясный и весенне теплый. Солнце грело не припекая, а ветерок приятно обдувал, когда экскурсия сделала первую остановку около особняка на улице Воровского и все потянулись вслед за гидом во двор Союза советских писателей. По поводу погоды Анна Константиновна и ее автобусный сосед обменялись здесь первыми словами, согласившись, что для такой поездки погоду лучше придумать было нельзя. Разговор этот, как ни был краток, задержал Анну Константиновну, и ей пришлось проталкиваться поближе к экскурсоводу, чтобы все услышать и записать сведения о старинном особняке. Она записывала и вспоминала то, что уже раньше знала о нем, и то, как когда-то фантазировала стать известной поэтессой, чтобы входить в двери с медными кольцами наравне с другими поэтами, тоже, как и она, членами Союза писателей. Как-то ей пришлось быть здесь, правда, всего лишь по делам своей ведомственной газеты, и разговаривать со знаменитым и поныне живущим писателем... Фантазировать она давно бросила – как на эту тему, так и на всякие иные – и, однако, чувствовала почему-то свою особую близость и родственность к этому дому по сравнению с другими экскурсантами, не имевшими причин даже фантазировать и никогда не ступавшими внутрь святая святых... Через двор, из одних, дверей в другие, ходили деловитые, или смеющиеся, или серьезно беседующие между собой люди. В каждом Анна Константиновна предполагала счастливца, достигшего того, чего ей не удалось достичь, и испытывала невинную зависть, кем-то из них удачно прозванную «белой»...

Талант, конечно, талантом, без него – никуда, но и должной настойчивости она не проявила, подумалось сейчас. Посылала стихи несколько раз, с большими притом интервалами, в разные редакции, столько же раз получила обратно вместе с безразлично вежливыми, а то и надменными отповедями, подписанными неизвестными лицами «по поручению». Однажды лишь какой-то «по поручению» слегка обнадежил: что-то, мол, проглядывается, учитесь, трудитесь, совершенствуйтесь, тогда опять присылайте... Она это дело и бросила – посылать, хотя совету «учиться и совершенствоваться» старалась следовать...

...Вместе со всеми Анна Константиновна пошла назад к автобусу и только стала в него забираться, как ощутила чью-то поддерживающую руку на своем локте. В этом любезном жесте она сразу угадала соседа, хорошо, по-старинному еще, воспитанного. Постаралась не замешкаться неуклюже в двери, а попроворней войти. От смущения это ей не совсем удалось, и она, усевшись на место, должна была потратить некоторое время, чтобы унять неизвестно отчего возникшее волнение.

Экскурсанты собирались уже не разрозненными, как недавно, одиночками и группками, а заметно спаянные общими интересами и впечатлениями. Пожалуй, только семья с мальчиком не вливалась в нарождающийся на короткий срок коллектив, да вот Анна Константиновна с соседом держались от всех в стороне, но близко друг к другу, что ей было почему-то приятно.

Автобус тронулся и поехал. Девушка-гид, уняв по-ребячьи расшумевшихся подопечных, опять повела заученную речь об улицах и памятниках столицы, а у Анны Константиновны внимание как бы раздвоилось, одной стороной обращенное к экскурсии, а другой к соседу, каждое движение которого невольно ловила, а каждого слова ждала, озабоченная ответить впопад, чтобы показать себя интеллигентной женщиной, кое-что – и не мало! – знающей и из истории и из литературы. Потому что он, судя по беглым словам и замечаниям, был именно таков: интеллигентным не по шляпе, а по образованности и пониманию. Анна Константиновна подумала: не профессор ли?

На следующий раз они уже вышли вместе и остановились слушать и глядеть рядом. Да так дальше и пошло, словно не случайно оказались на одном сиденье в автобусе, а сговорились заранее. Когда же на смотровой площадке перед университетом экскурсовод позволила передышку от своих рассказов, отпустив погулять и полюбоваться открывающейся оттуда дивной панорамой Москвы, то сосед, ставший за короткое время Анне Константиновне приятным и симпатичным, предложил познакомиться и первый представился: – Антон Николаевич Скворцов.

Анна Константиновна тоже назвалась, однако без фамилии, которую не любила, но он удовлетворился именем-отчеством.

«Анна» и «Антон» – хорошо как соседствует, поймала себя на глупой мысли Анна Константиновна. И имя Антон какое славное, связывается сразу с Чеховым, с одним из самых милых и дорогих ее сердцу периодов истории российской словесности...

– Вы ведь москвичка? – с утверждением в голосе спросил Антон Николаевич.

Она польщенно кивнула и поинтересовалась, как он угадал.

– Да вот видите, угадал, – улыбнулся он.

Когда он улыбнулся, Анна Константиновна еще одно поняла, почему не подходит к нему слово «старик», хотя был он в возрасте, близком – с той или другой стороны – к семидесяти. Причина эта была – зубы. Не вставные, которые сразу лишают человека естественности и больше морщин старят, а свои, хотя и с несколькими металлическими коронками.

Анна Константиновна высказала ответное предположение, что и он к Историческому музею приехал не с вокзала и не из аэропорта.

– Нет, – посмеялся он. – Пешком пришел. Я живу в центре, на улице Огарева.

– И я раньше в центре жила, в Сивцевом Вражке, – поделилась Анна Константиновна. – Пока дом не сломали . – Жизнь в центре Москвы тоже их как-то в ее глазах сближала.

Ей еще много о чем хотелось у него спросить. Как, например, он, солидный пожилой мужчина, дошел до жизни такой, чтобы с экскурсиями по Москве кататься? И какая у него семья? Есть ли жена? Дети? Кто он по профессии? Работает ли? По возрасту не должен бы уже, но вид у него был не пенсионерский (обычно несколько распущенный или устаревший по одежде), – напротив, собранный и даже щеголеватый, как у человека, не расставшегося с профессиональным делом. Пришлось, однако, подавить любопытство, а обратить внимание Антона Николаевича на удивительные, нежные и тонкие, как – помните? – у Писсарро, краски весенней Москвы и кажущуюся отсюда обманную ее тишину и пустынность. Он поддержал, развил это наблюдение (оказалось, что импрессионистов оба знают и любят), а потом они замолчали, любуясь излучиной Москвы-реки и легкой дымкой, окутавшей начинающие зеленеть деревья на крутом склоне Ленинских гор, и так же молча, как бы углубившись в себя, пошли на зов экскурсовода к автобусу.

Там уже весело толпились у дверей совсем обвыкшие попутчики, мальчуган и тот разбаловался, не шел на свое место, куда его через окно зазывали родители, а прыгал перед ними на асфальте и дразнил.

Они остановились, пережидая сутолоку.

– Вы принадлежите к тем редким женщинам, – вдруг сказал он, – которые умеют не только говорить, но и вовремя молчать, – и привел Анну Константиновну этими словами в ужасное замешательство. В груди и даже в животе у нее замерло и похолодело, как бывает от эфира. Она не нашлась с ответом и глаза побоялась поднять, проверить, к ней ли слова относились. Лишь погодя с усилием промолвила:

– Нам тоже пора.

Уже сидя в автобусе, чувствуя его плечо тесно к своему, она искала подходящий ответ, хотя понимала, что безнадежно с ним опоздала. Надо было ответить, что как раз говорить она не мастер, а молчать-то всякий умеет, не велика заслуга. Но так ничего и не сказала.

Автобус мчал их назад к Историческому музею, где предстояло прощание. К этому моменту она подготовилась: «Очень приятно было с вами познакомиться. Я желаю вам всего хорошего. Может быть, судьба еще когда-нибудь сведет нас, До свиданья».

Он шел к выходу впереди нее. Остановился около девушки-гида, поблагодарил «за прекрасную экскурсию» и поцеловал руку, от чего у той по лицу разлилась краска смущения. Анна Константиновна тоже, проходя мимо, сказала «спасибо». Антон Николаевич поджидал ее около дверей, чтобы помочь спуститься. Она ступила на тротуар и открыла рот произнести заготовленное, но он опередил:

– Не пойти ли нам пообедать? Третий час. Самое время. – И посмотрел выжидательно.

– Так ведь народу сейчас битком, – растерялась она, пытаясь вспомнить, что надела сегодня под плащ. Плащ у нее был как раз очень приличный, новый, удачно по размеру, фасону и цвету купленный, а платье напялила первое попавшееся, неотглаженное – не рассчитывала где-нибудь раздеваться. Нет, в этом платье никак нельзя.

– Я знаю одну столовую, – уговаривал он, – там никогда не бывает много народу и кормят прилично. Отсюда недалеко, в тихом месте, поэтому мало кто знает...

Есть же у нее дома хорошая черная юбка, а к ней трикотажная в цветочках кофточка. Как-то принесли к ним в редакционно-издательский отдел продавать, никому не подошла, Анне Константиновне досталась. Она ходила в этом наряде – черная юбка и кофточка в розовато-коричневых тонах – в театры и Дома. Отчего сегодня не надела, досада какая!.. А в этом платье – опозориться только.

– Я бы с удовольствием, – искренне призналась она. – Но сегодня никак не могу. Меня в половине четвертого ждут, – соврала очень правдоподобно.

– Тогда ничего не поделаешь, – легко (слишком легко!) согласился он. – Позвольте, я провожу вас до метро?.. Вы на метро?

– Да, спасибо, – совсем не о том думая, откликнулась Анна Константиновна. Неужели, терзалась она, никогда не увидимся?

Он словно угадал:

– Завтра вы свободны?

– Я всегда свободна, – нечаянно вырвалось у нее. Вовсе не собиралась докладывать, что уже на пенсии. Да вот проговорилась, простая душа. А с другой стороны – что ж такого? Рядом-то с ним она еще совсем молодая, он же не может этого не видеть?

– Великолепно! – подхватил он. – Мы с вами, как я и предполагал, в одном положении.

Это пришлось проглотить. Несколько натянуто она поинтересовалась:

– У вас тоже нет семьи? И вы уже не работаете?

Станция метро «Площадь Революции» неотвратимо приближалась, как ни медленно они к ней брели.

– Месяц, как на пенсии. Пора и честь знать. Семьдесят второй год пошел. – После паузы ответил и на другой вопрос: – Жену я потерял два года назад. Дети взрослые и, естественно, живут своей молодой жизнью.

Она слегка склонила голову, давая понять, что ей теперь все ясно.

– Я могу вам позвонить?

– У меня на новой квартире нет телефона.

Он немного подумал, видимо размышляя, давать ли ей свой номер. Решил не давать:

– Тогда – без звонка? Прямо здесь, на площади Революции, в вестибюле. Скажем, в одиннадцать часов.

– И куда же мы пойдем? – от радости она осмелела.

– Придумаем. Похоже, мы с вами не из тех людей, для кого этот вопрос может составить проблему?..

Ей он тоже на прощанье поцеловал руку, и она, стоя на эскалаторе, надумала, не заходя домой, пойти в парикмахерскую сделать маникюр. Чтобы не стыдно было на руки глядеть. Может, сделать и прическу?.. Нет, это уже лишнее. Сразу бросится в глаза. Достаточно подстричься. И сумочку найти поменьше, поаккуратней необходимо. Где-то в шкафу должна быть. Или совсем новую купить? Около метро есть универмаг, в кошельке оставалось что-то около десяти рублей после того, как заплатила за экскурсию, рублей за шесть вполне можно купить сумку. Непредвиденный, конечно, расход, да что теперь поделаешь?

Кто бы ей вчера еще сказал, что случится такая встреча! За шуточку в Надином духе приняла бы... «Вот, ребятишки мои, уехали вы от меня, бросили, а я, видите, не теряюсь тут без вас, «кавалера подцепила», как сказала бы Надя», – на всякий случай посмеялась над собой Анна Константиновна, чтоб не очень далеко в мыслях заноситься.

Она ничего наперед не загадывала, никаких планов, Боже упаси, не строила, но и этого предстоящего завтра нежданного свидания с избытком хватило, чтобы в ликовании без остатка потонуть, обо всем другом позабыть и совершенно не чувствовать боли в уставших от ходьбы ногах...

6

Первый раз, наверно, за всю жизнь Анну Константиновну не обманули ожидания. Лишь не уставала удивляться: за что ей такое счастьепривалило?.. Что ни день, стали с Антоном Николаевичем видеться – и не надоедало, не приедалось, а, напротив, чем дальше, тем трудней было обходиться друг без друга. Один раз Анна Константиновна попробовала было уйти раньше времени с прогулки, в опасении не угадать меру, наскучить, так Антон Николаевич ужасно расстроился, готов был на нее рассердиться. Она, конечно, быстро уступила и больше комедий не устраивала, а полностью подчинилась ему.

Собеседник он был для нее необыкновенный, ей до него, безусловно, не дотянуться. Однако скоро заметила, что рядом с ним тоже умнеет, словно пробивается наружу прежде глубоко, за ненадобностью, запрятанная, камнем придавленная истинная ее сущность, о которой и сама плохо знала. Он будто каменную эту глыбу сдвинул, отбросил в сторону, дал глубоко и вольно вздохнуть, душой распрямиться...

Да и как не задышать, как не распрямиться, если услышишь вдруг: «Удивительно мне с вами легко и тепло. Только с женой так было. Ни с какими другими женщинами...»

О покойной жене он ей много рассказывал. Анна Константиновна расценивала это как доверие и сердечную близость. Пианистка, аккомпанировала эстрадным певцам, постоянно разъезжала, и хотя в доме по этой причине не всегда соблюдался должный порядок, а детей растили бабушки, зато скучать было некогда. То он встречал ее, то опять провожал. Не успевали вместе до насыщения побыть, наговориться, как она опять собирала чемодан – на гастроли. Музыкантша, рассказывал он, была великолепная, самые лучшие исполнители ею дорожили... Сам он, выяснила скоро Анна Константиновна, никакой не профессор, а инженер-металлург. В свое время тоже исколесил в командировках страну, а в последние годы осел в Москве, в главке министерства.

Анну Константиновну интересовали, конечно, и дети. О них он говорил, показалось ей, с меньшей охотой. Сын физик, женат, живет отдельно. Дочка с семьей – на улице Огарева, с ним в одной квартире. Внучке Любочке пятнадцатый год... Сына и дочку он по имени не назвал. Чем занимается дочка? Переводит. С французского. Неплохо знает и английский, немецкий...

– Счастливый вы человек, – вздохнула Анна Константиновна, все это выслушав. – И дети, и внуки, и зять, и невестка... Богатство! Я бы много отдала, чтобы хоть половину этого иметь.

Он, подумав, согласился:

– Конечно. – И попросил: – Почитайте-ка лучше ваши стихи.

Стихов она уже уйму ему перечитала. Сначала стеснялась, отнекивалась, хотя сама о них и проговорилась, а потом откуда храбрость взялась? А он не уставал хвалить, удивлялся:

– Как же так? Неужели ни одно не напечатали? Я, конечно, в поэзии дилетант, а все же и не полный профан...

Анна Константиновна счастливо щурила глаза, однако не обольщалась: не больше же он понимает, чем те, кто возвращал ей стихи и не обнадеживал?.. Но то, что они Антону Николаевичу нравились без притворства, это видела и не знала, как отблагодарить. Дома перерыла старые тетради, отыскивая, что бы еще прочесть. Некоторые стихи он просил по нескольку раз повторять. У Анны Константиновны тем временем появились новые, непривычные – оказалось, впрочем, увлекательные – заботы: о себе, своей внешности. Пусть он и не замечал разницы и изменений, а она старалась. Припомнила всякие женские ухищрения, которыми когда-то при ней делились сослуживицы (а она скучала свысока – чем заняты, чем интересуются!) или о которых случайно прочитала в «добрых советах» отрывного календаря. Переворошила гардероб, что-то забытое нашлось, пригодилось. Сумку тогда же, в первый день, купила, разбежалась было на новые туфли, да не нашла подходящих, ограничилась тем, что к старым прибила набойки и начистила. Вспомнила и про мамины, под жемчуг, бусы, стала надевать. Губы подкрашивала – самую малость, а и то с непривычки странно было на себя глядеть. Утюгом, наверно, за всю жизнь так часто, как теперь, не пользовалась, а как иначе? У Антона Николаевича на костюме ни морщиночки, манжеты белоснежные. Выбрит всегда чисто. Седые поредевшие волосы расчесаны на пробор, лежат один к одному... Хочешь не хочешь (хотела, чего уж там), а приходилось и ей стараться...

И все-таки как ни хорошо и замечательно складывалось, но не совсем без тучки. Тучкой были денежные с Антоном Николаевичем отношения. С первого дня он так поставил, что везде платил сам. А они ведь и в ресторанах обедали, и на такси разъезжали, не говоря о театрах и кино. Пропасть денег уходила. Ее попытки вносить свою равную долю он без лишних разговоров отмел. Она уже усвоила: воспитанный, обходительный, а с характером. Сердитого (если она пыталась настаивать на своем) слова не скажет, а сразу к ней словно бы холодел – так это страшнее всякого слова!.. Она, спасая дружбу и к себе расположение, спешила закрыть сумочку. Но всякий раз, как дело до расплаты, у нее терзания совести: с какой стати?.. Она не привыкла на чужое жить, никогда копейки не имела, что не в трудах заработана, и согласиться с Антоном Николаевичем внутренне никак не могла.

Поэтому, когда в середине мая Жариковы вдруг, в два дня, собрались по горящим путевкам в отпуск, Анна Константиновна сразу же догадалась, что вступила в широкую полосу везения и что теперь, помимо прочих выгод, которые сулил ей отъезд соседей, может приглашать к себе Антона Николаевича, угощать его обедами и, таким образом, ответить взаимными расходами.

Антон Николаевич приглашение охотно принял, и два дня Анна Константиновна провела как в угаре. Закупки, готовка, уборка комнаты – и все сразу, и все с волнением перед небывалой ответственностью!.. На рынке часа три, не меньше, провела: хоть и взяла с себя слово не экономить, не жадничать, а с непривычки к рыночным ценам долго не решалась открыть кошелек. Потом поняла: либо ни с чем уходить, либо тратиться не глядя. И оставила там десятку без каких-то копеек: свежие огурцы, парное мясо, картошка отборная, разная зелень, яблоки для «фирменного» яблочного пирога, за который за один была спокойна. Кулинарка-то она известно какая. Но потом оказалось, что и остальное отменно вышло. И грибной суп, и бефстроганов с жареной картошкой, и салат. Вдохновение было – поэтому, наверно. А на ногах от усталости едва держалась.

Антон Николаевич пришел минута в минуту. С гвоздиками и – Господи, зачем это?! – бутылкой вина. Анна Константиновна, пожалуй, только в кино видела таких мужчин, как он, право! Перевелись они нынче – такие красивые. Не внешностью, это красота часто обманная, а каждым движением, поступком, широтой натуры... За вино все-таки пожурила: – Совсем ни к чему.

– Отчего же ни к чему? – возразил Антон Николаевич. – Мы же в монахи с вами не записались? А я специально в Столешников зашел. Насколько понимаю, вино вполне приличное...

Ей ничего не оставалось, как достать из горки фужеры – родительские, которыми неизвестно кто и когда пользовался. Пришлось, перед тем как ставить, протереть их от пыли.

Гвоздики, бутылка с вином и хрустальные фужеры очень украсили стол, который она и так постаралась накрыть понарядней, и поэтому, когда они сели за него друг против друга, ощущение у нее было такое, будто это не просто обед, а небывалое и прекрасное торжество.

Она не сразу могла бы и вспомнить, когда последний раз пила вино. Да, у Наташи с Димой на новоселье пригубила шампанского. А тут хватила разом полфужера – на радостях-то чего не натворишь, и в голову ей моментально ударило жаром и счастьем.

Дальше сквозь этот жаркий и счастливый туман и смотрела и слушала. Она все, все прекрасно понимала – что он говорит и делает, что она отвечает, какие стихи (свои и чужие) читает... И что смеется она по каждому пустяку и столько, сколько раньше никогда не удавалось, тоже превосходно сознавала, но ничего при этом от нее не зависело – ни смех, ни слова, ни то, как подкладывала ему еду, а потом, притихнув, обомлев, оставляла в его суховатой руке свою руку, которую он нежно поглаживал, а иногда прижимал к губам. Сквозь тот же туман услышала:

– Аннушка! – и до того от этого ласкательного имени растерялась, что остальное уже расслышать не могла, потому что одно слово «Аннушка» заслонило, заглушило, подмяло под себя все остальные звуки, как заглушают их литавры в оркестре. «Аннушка»! До чего хорошо он придумал ее назвать! Так даже мама с папой не называли. Они говорили «Анечка». Еще – «Нюточка». А вот «Аннушка» – это один только Антон Николаевич мог придумать!

– ...Согласны? – все-таки пробилось к ней наконец слово, требующее ответа, а на какой вопрос – неизвестно.

– На что согласна? – с испугавшей ее самое игривостью переспросила она, со страхом ожидая в ответ хорошо ей знакомого похолодания в его, пока еще вопрошающих, тепло-серых глазах. Однако (сейчас она ничего, кроме его глаз, не видела) они не похолодели вовсе, а в тон ее легкомысленной игривости залукавились.

– Похоже, винцо-то мне крепкое в Столешниковом подсунули, не поглядели на мои седины...

– И правда! – обрадовалась Анна Константиновна такому простому объяснению своей невнимательности. Призналась: – Я вообще ни к какому вину не привыкла... Вы уж извините.

– Помилуйте, вам очень даже к лицу, – заверил он. – Приятно смотреть на женщину, когда она вот такая...

– Какая? – с шутливой предупредительной угрозой, сама себя не узнавая, перебила она, чтобы он не позволил себе дерзость, какой она, впрочем, всерьез от него не ждала.

На всякий случай.

– А вот такая – как воробышек взъерошенная.

Она невольно поднесла руку к голове и этим жестом рассмешила Антона Николаевича. Он, смеясь, запустил пальцы в ее волосы и растрепал их... Не успела Анна Константиновна прийти в себя от этой новой неожиданности, как почувствовала свою голову прижатой к его груди... Она не отстранилась и не прижалась сильней, чем он сам ладонями прижимал, а замерла, проглотив подступивший к горлу комок, удерживая себя, чтобы не расплакаться расслабленными и счастливыми слезами.

К ее облегчению, он, словно опомнившись, разжал ладони, сел рядом с ней на стул, заглянул в лицо:

– Так как же, Аннушка, поедем?

– Куда поедем? – едва выговорила она.

Он, умница, – какой же он, однако, тонкий и чуткий! – заговорил с прежней шутливостью (и дал тем самым Анне Константиновне прийти в себя):

– Я, мадам, имел честь предложить вам завтра выезд на лоно природы и теперь пребываю в надежде на ваше снисходительное согласие.

– Отчего же не поехать? – с радостной готовностью отозвалась она. – Куда только? Сыро в лесу еще.

– Найдем где посуше.

Его уверенность – в своих словах, поступках, намерениях – тоже подкупала. Она нисколько не походила на глупую, чванливую самоуверенность, а была привлекательным признаком мужской силы, не утерянной Антоном Николаевичем с годами.

Таким сильным мужчиной в детстве казался Анне Константиновне отец. Чудилось: что бы ни случилось, отец отыщет выход, какой вопрос ни возникнет – найдет на него ответ. За отцовской спиной она девочкой жила защищенно, но длилось это до тех лишь пор, пока ей приходилось смотреть на него задрав голову. Став немного постарше, открыла, что и он, как и она, тогда еще подросток, беспомощен перед жизнью и перед людьми, что не он сильней всех на свете, а почти все – сильней его. А из них троих только мама может, пожалуй, что-то противопоставить жизни и людям: стойкое сопротивление неудачам, выдержку в горе и способность принимать хоть какие-нибудь решения, – способность, которой отец, как выяснилось, когда рассеялись детские заблуждения, был почти начисто лишен.

У мамы Анна Константиновна потом училась жить, хотя и не сумела полностью преодолеть в себе отца.

Теперь, дожив до седых волос, она вновь испытала давно забытое, легкое, окрыляющее ощущение родственной, защищающей силы рядом с собой. Позвал бы Антон Николаевич ее сейчас не за город, а на край света – на тот же Сахалин, Камчатку, Таймыр, велел бы лететь туда самолетом, которого она суеверно боялась (и никогда не летала), – поехала бы, полетела, не колеблясь и не сомневаясь. Уверенная, что Антон Николаевич не даст погибнуть, замерзнуть, потеряться среди людей. Счастливой женщиной была, должно быть, его жена.

А Антон Николаевич вернулся на свое место, к недопитой чашке с чаем, и, с одной стороны, Анне Константиновне это пришлось по душе, потому что чересчур уж она волновалась и смущалась, когда он был рядом и прикасался к ней, и совсем не знала, как следует себя держать и что делать, а с другой – показалось немного обидным, что он как ни в чем не бывало пил чай, будто минуту назад не допускал никаких проявлений своей дружеской симпатии и нежности.

«Что он сам-то обо всем этом думает? Что чувствует?» – гадала, не находя ответа, она. О себе вот все знаешь – что чувствуешь, что думаешь, чего хочешь. А он?.. Никогда не заглянешь в чужую душу. Ну и не надо, решила она. И того с избытком, что есть. Разве могла она такое даже в мечтах вообразить? Мечты-то у нее всегда были самые что ни на есть скромные и застенчивые, как она сама.

Антон Николаевич побыл еще с полчаса, которые они провели в незначительной беседе о том о сем, а под конец условились встретиться завтра в одиннадцать утра в метро «Проспект Маркса» в случае, если не будет затяжного дождя, какие этой весной не редкость. На прощанье, как всегда, он поцеловал ей руку, но еще сказал: «До свиданья, милая моя Аннушка», опять этими словами и ласковым взглядом ужасно взволновав ее, Дверь за ним закрылась, а она не могла сдвинуться с места

Она почувствовала себя вдруг молодой, красивой любимой. Подспудно понимала, что – какая любовь в их-то годы, но далеко в эту мысль не углублялась (пусть почти в дочки ему годится, молодой от этого не делалась), наоборот, отстраняла ее от себя, чтобы не разрушить иллюзию.

Она отошла от двери, улыбаясь своему неожиданному, огромному счастью. Счастье, объясняла она себе, не в том же, что происходит, а в том, что ощущаешь... И в это самое мгновение в висящем на стене зеркале наткнулась на свое лицо. Оно оказалось совсем не таким, каким только что, изнутри, виделось. Со странной, к тому же блуждающей улыбкой, которую она немедля, устыдясь ее, погасила, словно повернула электрический выключатель. Зеркало было ее равнодушным, но непобедимым врагом. Бестактное, неделикатное, как иные люди, склонные резать неприятную правду в глаза, не заботясь, нужна кому-нибудь их правда или нет, есть ли от их правды хоть малая польза. Все-таки она попыталась уговорить и смягчить к себе зеркало: не так уж она, может, и плоха, как от внезапного контраста между воображением и реальностью показалось? Храбро приблизила к зеркалу лицо, достала из мешочка рядом с ним расческу. Попыталась как-нибудь покрасивей уложить волосы. Сизоватые от седины, с двумя или тремя естественными, от рождения, волнами, они не желали ложиться иным образом, чем за десятилетия привыкли. Вздохнув, она положила расческу на место и еще раз посмотрела на себя: что-то же должно в ней быть, из-за чего Антон Николаевич предпочел ее многим другим женщинам, с которыми мог точно так же случайно встретиться и завести знакомство? Ничего не нашла, но рассудила, что, наверно, все-таки что-то есть, чего ей самой не видно из-за привычки к себе и сложившегося давно нелестного мнения о своей внешности, – а то как иначе его понять?..

7

Видимо, оттого, что полоса жизни, по которой сейчас проходила Анна Константиновна, была счастливой, следующий, субботний день выдался погожим, с утра обещающим не омраченное тучами солнце и необходимое для загородной прогулки тепло.

Дачный сезон еще не начался, в вагонах электрички было малолюдно, Анна Константиновна с Антоном Николаевичем свободно устроились на скамейке около окошка по ходу поезда. Антон Николаевич достал из внутреннего кармана пальто очки и свежую «Правду», раскрыл ее, просматривая, и со стороны должно было казаться, что они не случайные и недавние знакомые, а муж и жена: Анна Константиновна со своей полухозяйственной сумкой, набитой съестными, для пикника, припасами, и Антон Николаевич, муж, который за долгую совместную жизнь обо всем уже с женой переговорил, ему интересней почитать газету. Впрочем, и в самом деле, впереди у них был целый день, успеют наговориться в лесной тишине, а не через грохот электрички.

Антон Николаевич озадачил сегодня Анну Константиновну: на все вопросы, куда едут, загадочно молчал или так же загадочно говорил: «Увидите, увидите». Даже с какого вокзала поедут, держал в тайне, а привез на Казанский, где не искал, какая касса и какая платформа, а безошибочно подошел к нужной кассе и уверенно вывел Анну Константиновну к поезду, а там сказал, в какой вагон лучше садиться, из чего она заключила, что он везет ее в хорошо знакомое ему место, хотя вспомнить, есть ли по этой дороге какие-нибудь достойные обозрения исторические памятники, не могла.

Анна Константиновна глядела в окно, за которым долго не было никакой природы, а все – стройки, новостройки, отвалы перекопанной земли, дымящиеся предприятия, индустриальные пейзажи, но потом, как и следовало быть, пошли наконец дачные платформы, луга, леса и перелески. В приоткрытые кое-где в вагоне оконные фрамуги подуло пахучей, не набравшей еще силы весенней листвой, влажной свежестью молодой травки, усыпанной желтыми шляпками новорожденных одуванчиков.

За всю дорогу обменялись несколькими незначащими фразами, и, когда Анна Константиновна отважилась все-таки спросить, скоро ли приедут, Антон Николаевич взглянул в окно и сказал, что как раз пора выходить: Кратово.

Перейдя пути и миновав пристанционную площадь с непритязательного вида киосками и палатками, они почти тотчас оказались на широкой дачной улице.

По сторонам тянулись за заборами просторные, под сенью вымахавших в небо сосен и берез, дачные участки, с основательно построенными, большей частью двухэтажными дачами в глубине. Не то что в Мамонтовке, сравнила Анна Константиновна здешние участки и дачи с той, где когда-то, несколько лет подряд, Шарыгины снимали комнату с терраской. Тут, от больших веранд на высоких фундаментах, широких и высоких окон, кое-где, среди цветочных клумб и нетронутых полянок, огородиков в три-четыре грядки – для развлечения и полезного умеренного физического труда на свежем воздухе, – появлялось ощущение устойчивого достатка и благополучия, и в воображении легко возникали среди травы счастливые, не отправленные с детскими садиками ребятишки с сачками в руках, опрятные, хорошо умытые мальчики и девочки-подростки на велосипедах: нарядные, интеллигентного вида, во всем удачливые женщины и приезжающие по вечерам с московскими лакомствами к чаю, хорошо зарабатывающие мужчины (на них, замечала Анна Константиновна, как бы особая печать – из уверенности и избыточного веса – поставлена)... И самовары в беседках чудились, хотя вряд ли уже на самом деле существовали, разве электрические, и медные тазы с пахучим вареньем, как в стародавние времена начала века...

Все эти картины отчего-то с живостью пронеслись в голове Анны Константиновны, – не беда, что сейчас на редкой даче можно было увидеть живую душу, одетую, независимо от возраста и пола, большей частью в четырехрублевые тренировочные шаровары, копающуюся в саду либо хлопочущую по дому в ожидании общего переезда. В воздухе расплывались горькие дымки сжигаемых прошлогодних перегнивших листьев, и все это, вместе с беззаботным веселым пением и щелканьем птиц в спокойной тишине, показалось Анне Константиновне чистым чудом в каком-нибудь часе езды от Москвы.

...Но им-то с Антоном Николаевичем что тут делать? – очнулась она от своих видений. Дачи, дачи чужие кругом. Присесть негде, чтобы перекусить, а скоро ведь захочется.

– Далеко ли нам идти?

– Пришли уже, – ответил Антон Николаевич, сворачивая с узкого асфальтового тротуарчика к калитке, запертой на висячий замок.

Анна Константиновна догадалась наконец, куда он ее привез, но не совсем еще поверила:

– Куда это мы?

– Ко мне в гости. Не все же я к вам. – Он достал связку ключей, отомкнул калитку, с трудом сдвинул ее, застоявшуюся за зиму, с места. Она прочертила жирный округлый след по влажной земле. – Прошу, – посторонился Антон Николаевич. – Конечно, пока тут грязь и запустение...

Анна Константиновна увидела порядочных размеров дом, заколоченные фанерой окна, смородиновые кусты вдоль дорожки, по которой он ее вел, и в стороне ничем не засаженный участок, как бы кусок просто соснового бора.

Теперь Анна Константиновна сообразила, что именно в ее памяти связано с названием «Кратово» и отчего, очутившись в нем, сразу окунулась вне свое благоденствие: здесь же где-то дача ее бывшей сослуживицы Маргариты Петровны. Той самой Маргариты Петровны, которая дала при прощании номер домашнего телефона и звала наведываться в гости... Маргарита Петровна постоянно привозила на работу цветы из своего сада, потчевала сослуживцев клубникой, собственноручно выращенной, а в урожайные яблочные годы чуть не весь отдел запасался у нее на зиму антоновкой и штрифелем, сами снимать ездили, а Анна Константиновна от приглашений отказывалась: и стеснялась, и к яблокам вкуса не имела. Все это – цветы, клубника, яблоки – требовало заботы и ухода, Маргарита Петровна начинала ездить в Кратово, как только с московских улиц сходил снег, и потому уже к июню выглядела так, будто успела загореть на черноморском курорте... Интересно, думала Анна Константиновна, далеко ли отсюда ее дача? Ездит ли уже? Должна, хотя и погоды нет.

Анна Константиновна прошла следом за Антоном Николаевичем на веранду, с любопытством осматриваясь и приглядываясь: к круглому, без клеенки или скатерти, столу посередине, разбросанным повсюду игрушкам, брошенному в углу детскому велосипеду, к запылившимся банкам и бутылкам, выстроенным по ранжиру на полу вдоль стенки, – видно, собирались сдавать, да так и не собрались. Неизвестные и посторонние для нее, но близкие Антону Николаевичу люди оставили здесь следы своей загадочной для Анны Константиновны жизни, которая сейчас к ней словно опасливо и медленными шагами приближалась. Зачем? Надо ли ей это? Скорей, не надо, куда спокойней им с Антоном Николаевичем наедине. Без рассматривающих ее прицельно глаз, что неизбежно будет со стороны любящих отца взрослых детей.

Пока она со своими невеселыми раздумьями стояла, не двигаясь, посреди веранды, он ходил по затемненным фанерой комнатам, проверял, наверно, все ли на месте, или что-нибудь искал. Из комнат несло сырым и холодным запахом промерзших и не проветренных с зимы помещений. Надолго брошенные без тепла и призора вещи казались Анне Константиновне такими же, до самого нутра промерзшими, как весь дом: стоит до них дотронуться – и они хрупко разлетятся под руками. Она и не дотрагивалась, боязливо смотрела на стул рядом, но и его не решалась сдвинуть с места, чтобы сесть. Вдруг в темноте вспыхнул электрический свет. Антон Николаевич появился на веранде – без пальто и шляпы, в старенькой дачной куртке. В руке он нес что-то легкое и пестрое, оказалось, халат, который он предложил Анне Константиновне надеть поверх платья, «чтобы в этой пыли не перепачкаться».

– Еще Марьянин, – объяснил он.

Анна Константиновна взяла простенький, из штапеля, халатик его жены. Он оказался на ощупь, как и следовало ожидать, сыроватым и холодным, однако не рассыпался и не напылил, когда Анна Константиновна его чистоплотно отряхнула.

– Сейчас чайник на плитке вскипятим, приберемся немного на веранде и закатим пир, не возражаете, Аннушка?

– Конечно! – с горячей готовностью, радуясь, что все у них так ладно получается и он опять повторил «Аннушка», откликнулась она и стала снимать пальто, озираясь, куда бы повесить. Он подхватил, унес в дом, а она, воспользовавшись, что осталась одна, натянула на себя халатик. Он оказался на ней чересчур длинным и узковатым: с трудом сошелся на груди, а на животе не застегивался, пришлось подвязаться пояском... Просто ничего понять нельзя. Что он – не видит, не сравнивает?.. Нет, лучше не думать. Жить как живется.

– У вас веник и пыльная тряпка есть? – заглядывая в комнату, деловито и отстранение спросила она, будто для того только и приехала, чтобы прибраться на его даче.

Он вынес ей веник и тряпку, показал, где вода, и она со старанием добросовестной уборщицы принялась наводить чистоту. С соседней, с тыла, дачи женский немолодой голос позвал Антона Николаевича. Он откликнулся на зов и заговорил оживленно, как бывает при встрече с давно не виденными соседями, с которыми объединяют общие Дачные интересы и заботы. Все это было из неведомой Анне Константиновне жизни, к которой никогда не приходилось хоть краем прикоснуться.

Углубившись в себя, она снимала веником паутину, затянувшую углы веранды, и не сразу поняла, что это Антон Николаевич ее зовет:

– Анна Константиновна! Выйдите на минутку!

Ему еще раз пришлось повторить, более настойчиво и громко, пока она преодолела себя и пошла показываться на чужие глаза.

– Познакомьтесь, – сказал Антон Николаевич собеседнице, стоявшей, опершись на черенок лопаты, по ту сторону невысокого штакетника, – мой добрый товарищ и спутник. И вообразить не можете, как она много обо всем знает, до чего легка на подъем, какой неутомимый ходок!

Это она-то – неутомимый ходок?! От неловкости слушать такое о себе никак не удавалось вглядеться в женщину за забором. По седине и голосу ясно, что пожилая, а подробнее лицо не вырисовывалось из-за тумана, застлавшего отчего-то глаза.

– А это, – обратился он теперь уже к Анне Константиновне, – Елена Георгиевна, наша давняя соседка, прекрасный, доложу вам, детский врач. И моих детей когда-то по дружбе лечила, и к внукам до сих пор, в случае надобности, на помощь прибегает.

– Очень приятно, – пробормотала Анна Константиновна, чувствуя, что выглядит нелепо в длинном, узком, подпоясанном поверх платья халате, и отчаиваясь, что ничего уже нельзя изменить и поправить.

– Это просто замечательно, что всюду бываете, в четырех стенах не заперлись, – одобрительно, обращаясь к ним обоим, заговорила Елена Георгиевна. – Как я, например. А куда денешься: двое внуков, кто, кроме бабки со стороны матери, нянчить будет? – Анна Константиновна увидела наконец ее отчетливо: голубенькие, излучающие добродушие щелочки глаз в окружении улыбчивых морщин, особенно густо сбежавшихся на маленьком носу к переносице. Через эти лукавые веселые морщинки проглядывалось, какой она была в молодости: смешливой и, наверно, даже озорной. Невысокая, худенькая, по всему видно, что не по возрасту подвижная и крепкая: из тех пожилых женщин, которые, пока болезнь не повалит, с рюкзаками в походы ходят и каждое воскресенье на лыжах бегают, – сложила о ней свое благоприятное мнение Анна Константиновна.

– Мы еще собираемся в Кижи летом съездить, – говорил Антон Николаевич, похоже несколько хвастаясь тем, какие они, в самом деле, молодцы: не сидят в четырех стенах, живут полноценно.

– Антон Николаевич редкий человек, – как бы подтвердила Анне Константиновне соседка. – Я не устаю им восхищаться: по часу в саду зарядку делает, не всякий молодой сумеет.

– Не по часу, положим, – польщенно возразил он. – Но не меньше сорока минут. Меня Марьяна еще в молодости приучила, – объяснил он Анне Константиновне. – Она, как артистка, всегда должна была быть в форме. Я только зарядку, а она и в теннис играла, и в бассейне всю зиму плавала.

– До последних дней такой и была – подтянутой, стройной.

Да, по халату видно, подумала Анна Константиновна, слегка завидуя умершей: что такая была и так о ней хорошо говорят.

– Нынче-то кто на даче будет? – после молчания, отданного печальным воспоминаниям, спросила Елена Георгиевна.

Перед тем как ответить, Антон Николаевич подержал немного губы трубочкой, посвистел что-то про себя. Такая у него была привычка, когда затруднялся с ответом. Постояв немного, губы трубочкой, проговорил:

– Не решили еще. Татьяна на все лето Любочку в пионерлагерь намерена спровадить, сами – в Прибалтику, где бомонд, – не без насмешки слово произнес. – А Николка с семейством – в автотуризм на своих «Жигулях»: палатка, надувные лодки, костры и прочая романтика, – тут уже одобрительно было сказано.

– Так что же, все лето дому пустовать? – забеспокоилась Елена Георгиевна.

– Не исключено, что я немного поживу, – успокоил ее Антон Николаевич. – Если Анна Константиновна согласится разделить мое одиночество, – и посмотрел вопросительно, но вместе с тем и с обидевшей ее почему-то уверенностью, что как он захочет, так и будет.

Час от часу не легче!.. В качестве кого же он намерен ее здесь поселить? Домоправительницы – стряпать, с веником ходить?.. Анна Константиновна вся внутри съежилась от страха, что подозрение сейчас, сию секунду подтвердится и ее воздушный замок (или карточный домик) в один миг рассыплется. Не стала ждать этой ужасной катастрофы:

– Чайник, наверно, вскипел, – и чуть не бегом заторопилась к дому.

За ее спиной Антон Николаевич приглашал соседку:

– Просим к нашему шалашу. Чаю попьем. Анна Константиновна полную сумку яств привезла.

Чайник и верно вовсю кипел, от пара в комнате запотели стекла. Анна Константиновна выдернула из розетки вилку. Полезла к буфет искать чашки, ложки, ей необходимо было, чтобы не думать, не гадать, не мучиться подозрениями, чем-то себя занять. Но мысли в голове толкались, как в часы пик в автобусе люди: каждый в своем направлении, друг друга не понимающие, не желающие понять... Если даже допустить, что она возвела на Антона Николаевича напраслину, то тогда в какой другой роли ей тут жить предлагается? Что люди подумают? Что его дети скажут? Татьяна и Николай, как только что узнала их имена. Сколько бы она к нему ни привыкла и ни привязалась, у нее тоже самолюбие и гордость есть. Может, он только для того с ней познакомился, чтобы даровую домработницу иметь? – эта мысль ее ожгла, но тут же более здравая подоспела: как не стыдно такое думать? Кто ж домработниц на такси возит, в ресторанах кормит, руки, наконец, целует?.. Это ее почти убедило, но все же не вполне успокоило – никогда не умела она людей угадывать, сколько раз на своем веку ошибалась, попадала впросак, и тут, наверно, по простодушию мало чего поняла. А если он вводил ее в заблуждение, чтобы потом сказать: человек я одинокий, обеспеченный, а летом суп сварить для меня некому, рубашку постирать тоже, вы пенсию получаете небольшую, отчего не взять на себя труд? Она даже картину увидела, как он держит ее за руку и все это ласково говорит, но тут раздался другой его голос, не сразу пробившись сквозь автобусный гул:

– Аннушка, давайте на веранду кресло это водрузим – для вас. Поглядите, какое удобное, на нем всегда самые почетные гости сидят.

– Ну уж, какой я почетный, – она хотела дать ему понять, что лестью ее не возьмешь, но голос не послушался, прозвучал, как если бы она вздумала кокетничать, чего, казалось, и в дальних намерениях не имела.

Вместе они перетащили из комнаты на веранду кресло: старинное, не по весу им. Анна Константиновна постаралась унять одышку, когда разогнулась, не показать, как было трудно, а он и правда как ни в чем не бывало сразу захлопотал о другом:

– Клеенку мы тоже, пожалуй, на стол постелем, как вы смотрите? – Вернулся в комнату, оттуда Анна Константиновна слышала: – Куда, интересно, Татьяна ее засунула?.. Ага, вот ты где.

8

Потом они сидели на веранде, ели неизбежные на пикниках крутые яйца и бутерброды с колбасой, хрустели свежим огурцом, пили чай с принесенным Еленой Георгиевной в баночке прошлогодним клубничным вареньем, и беседа получилась у них оживленная (даже перебивали друг друга) и на разнообразные темы, которые неисчерпаемо могут возникнуть в среде интеллигентных, начитанных, живо интересующихся всем сущим на земле людей.

Предложения своего Антон Николаевич ни в прямой, ни в косвенной форме не повторил – догадался, наверно, что поспешил с ним, и Анна Констайтиновна охотно простила ему нечаянную бестактность, повеселела, а за столом оказалась хозяйкой: угощала, подливала чаю. Антон Николаевич тоже помогал: не разрешал лишний раз подняться, а когда напились и наелись и соседка ушла к себе, то вместе с Анной Константиновной мыл посуду.

Посидев немного на прибранной веранде, пошли осматривать сад. Антон Николаевич показывал, где что растет и что где собираются подсадить, а Анна Константиновна набрала в глухой части сада незабудок: украсить в Москве комнату и хотя бы ненадолго иметь вещественную память об этом дне.

Они вместе заперли дачу, простились, покричав через забор, с Еленой Георгиевной и уже в шестом часу вечера отправились на станцию. И тут, по дороге, Анна Константиновна заметила за собой, что идет по Кратову иначе, чем шла утром. Утром она была здесь посторонняя, ни к чему не причастная, а сейчас все оказалось, благодаря Антону Николаевичу, тоже в некоторой степени ей принадлежащим – пусть и на час, а была хозяйкой. Оттого на редких встречных она теперь смотрела смело, не пряча глаз, как бы показывая всем и каждому, что ничем она никого не хуже, возможно, в чем-то и лучше, потому что разве всякий из них мог бы похвастаться такой же душевной гармонией, какая, опять же благодаря Антону Николаевичу, царила в ее душе?.. К своему преимуществу она относилась без заносчивости, свойственной мелким людям, ее чувства правильнее было бы определить как законную и справедливую радость и гордость за себя, так долго и безропотно дожидавшуюся своего часа... От этого она и разговорилась необычайно: рассказала про дачу в Мамонтовке, где однажды чуть не утонула в узкой, но местами глубокой речушке. Потом вспомнила случай, который произошел с ней в ведомственной газете, где работала в отделе писем и время от времени, в очередь с другими литсотрудниками, вычитывала свежесверстанные полосы очередного номера, который только после такой тщательной вычитки окончательно подписывался и шел в печать. Так вот, дежуря однажды «свежей головой» ночью в типографии, Анна Константиновна обнаружила грубую, просто ужасную опечатку: проскочи она в тираж, многим бы в редакции не сносить головы, в том числе и главному. А она заметила, поправила – потом ее на летучке хвалили, в приказе объявили благодарность... Разошедшись и довольная вниманием, с каким ее слушал Антон Николаевич, она начала рассказывать еще об одном, на этот раз смешном происшествии, но Антон Николаевич увидел кого-то знакомого, дотронулся, извиняясь, до ее руки и ускорил шаг, и Анна Константиновна поневоле вместе с ним. По близорукости она сначала ничего не разглядела, пока нос к носу, можно сказать, не сблизились, и тогда узнала в знакомой Антона Николаевича Маргариту Петровну, о которой – бывают же совпадения! – сегодня только думала.

– Анна Константиновна! Вот так сюрприз! – радостно вскричала Маргарита Петровна, не в силах скрыть изумления. Изумление ее несомненно относилось не к неожиданной встрече как к таковой, а к тому, что увидела Анну Константиновну в обществе именно Антона Николаевича. Однако – женщина воспитанная – нисколько этого не подчеркнула, а, наоборот, показала, что как раз в этом не видит ничего особенного: – Оказывается, у нас с вами есть общие знакомые? И вы бываете в Кратове? Никогда ведь не рассказывали! Мы с Антоном Николаевичем через две дачи!

– А я и не бывала здесь раньше, – с полной открытостью, сама сознавая, что не очень-то это умно, призналась Анна Константиновна. – В первый раз попала...

– Замечательная у Антона Николаевича дача, правда? – перебила Маргарита Петровна, словно пресекая еще какие-нибудь неуместные откровения.

– С вашей разве сравнить? – заговорил и Антон Николаевич: он как бы благополучно миновал препятствие под ногами и опять обрел необходимое равновесие, чтобы поддержать разговор: – Какие цветы, ягоды, фрукты!..

– Конечно, не сравнить. Мы – рабы, а вы вольный человек...

Глядя на ее красивое, в венце золотых кос, оживленное лицо, Анна Константиновна думала о том, что она принадлежит к тем счастливым натурам, кто умеет радоваться всякой малости, и что в этой детской радостности нет эгоизма или пустого легкомыслия. Просто все ей в радость, что не в печаль. А другие бывают, которым все не так, хотя у самих благополучия сверх головы – еще бы на десятерых хватило, если бы вздумали делиться. А им от солнца жарко, от дождя мокро, от тесноты душно, от пустоты скучно... Анна Константиновна рада была, что встретилась именно с Маргаритой Петровной, а не с кем-нибудь другим из отдела. От Маргариты Петровны она не ждала насмешливого или осуждающего взгляда в спину. А что удивилась, так всякий на ее месте удивился бы, сама Анна Константиновна не устает удивляться...

Маргарита Петровна, пока Анна Константиновна о ней думала, сообщила, что идет из магазина, что они с мужем протопили дачу и решили заночевать, потом расспросила Антона Николаевича о детях, собираются ли здесь жить, узнав, что вряд ли, тоже, как Елена Георгиевна, огорчилась:

– А кто же?

Анна Константиновна снова забеспокоилась, что Антон Николаевич повторит свои давешние слова, посмотрела на него предупреждающе, и по ответному, мельком, взгляду было видно, что он ее понял. Усмехнулся:

– Известная история: у кого дач нет – за бешеные деньги снимают, у кого есть – тем они в обузу... У меня настроение появилось тут пожить – в тишине и без сутолоки... – На Анну Константиновну он не посмотрел, вроде бы дал понять, что она к этому, раз ей так хочется, отношения не имеет.

– Ну и замечательно, отчего вам не пожить? – поддержала Маргарита Петровна и сразу же принялась рассказывать Анне Константиновне о новостях, происшедших в редакционно-издательском отделе с тех пор, как Анна Константиновна его покинула: Глеб Васильевич, ответственный секретарь, лежит в больнице с инфарктом, техред Вера Сaмойлова вышла замуж, а на место Анны Константиновны никого подобрать не могут, две молоденькие девушки нанимались, но работать совсем не умеют, а главное, не хотят нисколько, – все вспоминают Анну Константиновну, жалеют, что не удержали, даже сам начальник отдела Александр Викентьевич как-то сказал, что теперь вряд ли найдет на ее место такого грамотного, знающего работника. На такую зарплату.

Анна Константиновна не без торжества подтвердила:

– Конечно, кто ж на эту адову работу за гроши пойдет? Верно, не ценили. Всегда же так: хорошая работа не видна, зато плохую все сразу замечают, она ведь как иголка в ватном тюфяке – колется и мешает. – И заулыбалась, сама довольная подвернувшимся на язык сравнением и тем, что разговор произошел при Антоне Николаевиче.

– Очень правильно, – согласилась Маргарита Петровна и заспешила: – Муж понять не может, куда я девалась.

– ...Какая она милая, – поделилась своим чувством к ней Анна Константиновна, когда они уже далеко разошлись.

Антон Николаевич рассеянно кивнул и вдруг спросил:

– Вы на меня обиделись, мне показалось? Когда я сказал, что, может быть, у меня на даче поживете? Напрасно, кстати сказать...

Анна Константиновна давно имела на это заготовленный ответ, не дала ему договорить:

– А вы сами посудите, как я должна это понять и принять? В какой роли я тут жить буду?

– Для вас это имеет значение? – словно бы удивился он, а ей за его словами почудилась оскорбительная насмешка.

– Как же вы полагаете? – загорячилась она. – С семьей вашей я не знакома, со знакомыми и друзьями тоже. Приезжают они к вам на дачу – и здрасьте-пожалуйста – видят меня. – Хотела еще саркастически добавить «в халате вашей жены», но тут уж прикусила язык.

– А собственно, почему мы с вами должны кому-нибудь давать отчет? – спросил он и сложил губы трубочкой, как бы приготовясь вместе с ней обдумать ответ. Но ей обдумывать было нечего:

– Не должны, может быть, а все-таки как-то так получается, что я до сих пор ваших детей не знаю. Вы даже телефона своего мне не дали, правда? Значит, не все просто? Вы только, ради Бога, не подумайте, – торопливо попросила она, – что я к вам в претензий, я совершенно ничего не требую, да и не надо мне, с какой стати, это вы меня вынудили сказать, раз на дачу жить к себе приглашаете. – Она смолкла и посмотрела на него так, как, наверно, смотрят люди, уже оторвав ноги от скалы, с которой в минуту безумства решили прыгнуть.

Не получилось жить как живется. Пришлось вот отношения выяснять. Ничего хорошего ей это не сулило, но она в пропасть уже бросилась, лежала теперь в шоке, не зная, до смерти разбилась или, случаем, уцелело несколько костей.

А он так долго не отвечал, что последняя надежда ее оставила. Встрепенулась, услышав его виноватый голос:

– Правы, тысячу раз вы правы.Аннушка. – И так глубоко задумался, что уже до самой станции ни слова больше не произнес.

Электричка недавно ушла, следующей ждать больше пятнадцати минут, они сели на лавочку.

– Знаете, – вдруг устало заговорил он, – люди удивительно плохо друг друга понимают. Особенно когда их разделяет большая разница в возрасте. Каждый со своей колокольни смотрит и судит. А кто прав?

– О чем вы? – Но уже сообразила, о чем. – Вы что-нибудь детям обо мне говорили? – Он молчал, она приняла это за подтверждение своей догадки и неизвестно кому (себе? ему? его детям?) принялась с жаром объяснять: – Что ж тут такого особенного? Что ж, вам и познакомиться ни с кем нельзя? Вы что-нибудь разве плохое делаете? Не понимаю!

Он слушал ее тираду с обычной своей легкой снисходительной улыбкой.

– Если бы я понимал. Но с тех пор как Татьяна однажды увидела нас с вами на улице, сама покой потеряла и у меня отняла. – И не без лукавости объяснил: – Хотел было я вас на даче поселить, поставить ее перед фактом, так с другой стороны получил выговор.

И хотя при этом улыбка пробежала по его лицу, а в голосе слышалась шутливость, он не показался сейчас Анне Константиновне тем самым сильным мужчиной, который из всякого затруднения умеет найти выход и решить любой вопрос не только за себя. Сейчас он был обыкновенный (только очень благородный) пожилой человек, и взгляд у него был потухший, а шея над крахмальным воротничком худая и увядшая, как это и должно быть в семьдесят с лишним лет, но прежде не бросалось в глаза. Сейчас она со щемящим сердцем увидела и другое: старческую бледность и прозрачность кожи на руках, ссутулившиеся плечи, и весь он такой, каким открылся в эту минуту, потребовал от нее немедленной защиты и опоры.

– Где это она могла нас видеть? – неумеренно бодро и громко спросила она, словно само недоверие к факту могло каким-то образом сделать его несуществующим и вернуть их обратно в ничем не омраченный солнечный день.

Однако он терпеливо, не обратив внимания на ее запал, объяснил, где и когда дочка их видела, и Анна Константиновна без большого труда вспомнила красивую яркую женщину, которая заставила обратить на себя внимание именно тем, что с особой пристальностью смотрела на Анну Константиновну. А она значения не придала, сама на нее с интересом уставилась: может, знакомая?.. То самое, чего не дальше как сегодня, глядя на детские игрушки, испугалась, вплотную приблизилось. Конечно, Тане и Николаю не безразлично, с кем их отец проводит время.

– Я ей не понравилась? – вырвалось у нее невольно, да еще почти в утвердительном тоне.

– Я об этом не спрашивал, – сердито отозвался Антон Николаевич, и у нее с сердца упал камень: сердитый, он сразу перестал быть беспомощным и достойным жалости. Глаза зажглись колючими огоньками, и плечи словно опять стали крепкими.

– Ну ладно, – сказала она, неизвестно к чему отнеся это покорное согласие.

Испугалась, наверно, дочка, как бы отец не вздумал жениться, потом наследство придется делить?.. Мало ли таких случаев в жизни бывает?.. Но Анна Константиновна с досадой отбросила это предположение: никто жениться на ней не собирается. Однако все равно в ней росло раздражение против его дочки (а возможно, и сына), которая еще раз подтвердила давнее ее убеждение, что дети – почти всегда одни неприятности. У нее вот нет детей, и ответ ей держать ни перед кем не надо, а ему, пусть хоть сто раз самостоятельный, приходится. Сам их родил, вырастил, уму-разуму выучил, а теперь попал в зависимость.

Она внутри до того раскипятилась, что едва удержалась, чтобы не высказаться вслух. Постаралась унять себя: ей его дети чужие, ненужные, а ему они родная кровь. Забывать об этом нельзя, иначе друг друга невозможно будет понять. Для нее встреча с Антоном Николаевичем в экскурсионном автобусе – радостная перемена в одиноком существовании, не нарушившая случайные и необязательные связи с жизнью, а он весь в родственных и семейных цепях, опутан прошлым, настоящим, будущим. Она, конечно, могла сказать бы его дочери, что напрасно волнуется и отца огорчает. Во-первых, если бы случилось невероятное и он решился бы привести Анну Константиновну в дом, на место жены, то еще надо у нее спросить согласия. Во-вторых, если бы случилось другое чудо и она бы на такое решилась (в этот момент она подумала, что ей было бы приятно никогда с Антоном Николаевичем не расставаться и хозяйничать, как сегодня, на его даче), то уж меньше всего стала бы думать о материальном и тем более о наследстве: к чему оно мне, сказала бы она Татьяне и Николаю, когда я не знаю, что с тем делать, что уже есть? Шкаф до отказа набит... Но говорить это было некому и незачем. И обидным казалось, что кто-то вторгся с недостойными опасениями и мыслями в их с Антоном Николаевичем светлые, бескорыстные отношения.

– Дальше-то как будет? – она вопросительно посмотрела на него, но он, видно, не понял, о чем ее глаза спрашивают.

– Электричка идет, – и поднялся со скамейки.

Она торопливо вскочила в заботе занять место. Обогнала Антона Николаевича, протиснулась между людьми – для него, чтобы ему не пришлось стоять, для себя бы она последней вошла. В вагоне суетливо уселась, поставила рядом с собой сумку, чтобы все видели – занято.

Электричка тронулась и повезла их в Москву, в неизвестность. Она опять смотрела в окно, но мало что видела, и он молчал. Так, не перемолвившись и словом, доехали.

Расстались в метро «Проспект Маркса». Он здесь выходил, а она шла на пересадку. Остановились посреди зала попрощаться. Со всех сторон их обтекали люди. Никто не обращал внимания на двух пожилых людей, чем-то своим озабоченных.

Анна Константиновна смотрела на Антона Николаевича с одной-единственной мыслью и опасением, готовя себя, если опасение не напрасно, принять удар мужественно и с пониманием: она ждала, что ради мира в своей семье он простится с ней сейчас и уйдет навсегда. Ему это так легко сделать!..

– В понедельник утром, – он немного подумал, прикинул что-то, – часов в одиннадцать я к вам заеду, если разрешите? – Взял ее руку и добавил: – Вы не должны оставлять меня, Аннушка. Вы мне очень, очень нужны. – И посмотрел на нее с такой братской, дружеской нежностью, что от счастья и благодарности она не знала, куда деться и что сказать.

– Я вас буду ждать. – Ласково и близоруко сощурившись, она стеснительно пожала ответно его пальцы и поспешила, не оглядываясь, уйти.

9

Бессонницей Анна Константиновна никогда не страдала, лекарств старалась не принимать, травиться химией могла ее заставить лишь крайняя необходимость, но в эту ночь, и в следующую сон к ней никак не шел, тщетно уговаривала себя ни о чем не думать и спать. Было о чем подумать, было о чем помечтать; поспорить с кем и о чем – тоже было, так что до двух, а то и до трех ночи крутилась в постели, пока в конце концов не вставала, чтобы достать и проглотить таблетку снотворного, которое осталось у нее со времени смерти родителей.

Понедельника ждала с нетерпением молодой девушки, первый раз влюбившейся. Предсказал бы ей кто-нибудь такое, не поверила бы. За недобрую шутку, вроде Надиных, сочла бы. Теперь сама над собой подсмеивалась, издевалась даже. Чтобы обрести трезвость мысли, в зеркало смотрелась чаще, чем ей того хотелось, однако всякий раз с безотчетной негаснущей надеждой увидеть вдруг в нем не ту себя, какую оно упорно ей показывало, а каким-то чудесным образом помолодевшую наконец и похорошевшую...

В понедельник с утра лил холодный беспрерывный дождь, и Анна Константиновна с беспокойством поглядывала в окно. Как это неудобно в большом городе без телефона!.. Волнуйся теперь. Из-за дождя он дома сидит (тогда еще ладно) или дочка не разрешила ехать?

Стрелка часов подходила к двенадцати, Анна Константиновна и ждать перестала, как он позвонил в дверь. Его звонок был особенный, веселый: две точки – тире.

«И дождь не помешал!» – с победным чувством подумала она и стремглав бросилась к двери.

– Проходите, проходите, промокли небось, – говорила она, забирая из его рук зонтик. – Плащ на плечики повесим, хоть и под зонтом шли, а совсем сырой. Чай вскипячу, согреемся, у меня болгарский конфитюр-ассорти есть, вчера купила, как знала... Надо же, какая погода, не поверишь, что уже июнь. Да хватит вам ноги вытирать, линолеум не паркет, я потом подотру, проходите в комнату... – Ей самой было удивительно, как это она смело командует, а он, не переча, подчиняется.

Она повесила плащ, пристроила в ванне зонтик, подтерла набежавшую от его ботинок лужицу, поставила на газ чайник, хваля себя, что запаслась вчера продуктами, обед даже сготовила, вполне можно и дома посидеть, хотя по плану у них был на сегодня намечен Ботанический сад. Да какой сад в такую мокрядь?

Антон Николаевич в ожидании ее сидел в кресле и просматривал «Иностранную литературу» – первые два номера за этот год, которые Анна Константиновна взяла в библиотеке, ей там всегда оставляли.

– Ну, как дела? – спросил он, поднимая голову от журнала и приветливо глядя на нее.

– А какие у меня дела? – она села на стул напротив. – Я думала, вы сегодня не придете. Из-за дождя или еще из-за чего-нибудь?

– Из-за чего же еще?

Анна Константиновна притворилась:

– Не знаю. Откуда мне знать, какие у вас могут быть, кроме дождя, причины.

– Знаете, знаете... – Одна бровь у него хитровато поднялась, что означало: меня не проведешь. Ей это выражение, как и губы трубочкой, было хорошо знакомо и тем нравилось, что она знала его смысл, и получалось между нею и Антоном Николаевичем как бы понимание без слов, которым она очень дорожила.

– В самом деле... Он громко вздохнул:

– На мое несчастье, дочь выбрала себе такую профессию, при которой постоянно сидит дома, на работу ходить не надо, а я с некоторых пор оказался под неусыпным контролем. Я, видите ли, сегодня удрал! – И пояснил: – Она на своей машинке трещала, увлеклась, про меня забыла, а я мигом собрался и был таков! – Ликовал он совсем как мальчишка и вызвал этим у Анны Константиновны снисходительную улыбку взрослого человека.

– Сколько же так продолжаться будет и чем кончится? – спросила она, показывая, что не может присоединиться к его непонятной веселости. – И зачем вам это надо?

– Зачем-то, значит, Аннушка, надо, – сказал он изменившимся тоном. – И вы сами превосходно понимаете.

Маятник стенных часов, старинных, наверно еще бабушкиных, прежде неслышный, громко вдруг застучал – они оба невольно на него оглянулись. Часы гулко и задумчиво пробили один раз – половина первого.

– Хорошо ходят? – спросил Антон Николаевич, словно обрадовавшись, что нашлась для разговора более легкая тема.

– Замечательно! – подхватила и Анна Константиновна. – Ни разу не чинились, кажется. Они – из детства, за это я их люблю. Много-много мне напоминают... Круглый стол под абажуром, на улице вьюга, а в комнате тепло, печка топится, мы с папой клеим из разноцветной глянцевой бумаги гирлянды на елку, а мама читает вслух Станиславского «Моя жизнь в искусстве». Тогда, кажется, только что вышла. Я мало что понимаю, но отчего-то и мне интересно слушать... А часы время от времени бьют, кажется, что живые, словно еще один близкий человек в комнате... А один раз я их остановила. Залезла на стул, открыла дверку, подставила ладонь под маятник, он по ней больно стукнул, но остановился – рука оказалась сильней. И у меня возникло неприятное чувство, что я насилием убила это живое. С тех пор больше никогда до них не дотрагивалась.

– А мы с Марьяной в один прекрасный день похожие на ваши часы снесли в комиссионный. – И ответил на ее недоумевающий взгляд: – Очень уж они философски время отбивали, постоянно напоминали о его быстротечности.

– Так ведь оттого, что снесли, время не стало медленней бежать?

– Не стало. А все-таки иногда удавалось о нем забывать. Сейчас, конечно, и без их напоминающего тиканья и боя редко удается, – опять серьезно сказал он. – И знаете, когда чаще всего?.. Когда я с вами.

– Спасибо, – сказала она с чувством.

– За что же спасибо? Я правду говорю.

Дождь за окном все лил и лил. Небо сделалось совсем темным, где-то погромыхивал гром. Анна Константиновна встала зажечь свет.

– Вы знаете, Аннушка, – заговорил он снова, когда, включив настольную лампу, разлившую по комнате уютную солнечную желтизну, она вернулась на место, – накануне того дня, когда мы с вами познакомились, я похоронил своего старого фронтового товарища. Рак печени. На шесть лет моложе меня был... Вернулся с поминок – у молодежи моей гости. Магнитофон, проигрыватель, дым коромыслом. Надо вам сказать, что мы с Марьяной всегда были участниками их вечеринок. И они – наших. Поверите ли – Марьяна до самой своей болезни в танцах устали не знала, и голос у нее был приятный, и на рояле подбирала любые современные мелодии... Наверно, это была первая вечеринка у дочери с тех пор, как умерла мать. И пора, ничего не могу сказать – два года минуло...

Он смолк, и у Анны Константиновны было чувство, что в эту минуту он ушел далеко-далеко от нее, в ту свою жизнь, где ей нет места. Она сидела не шевелясь, чтобы не помешать ему думать и вспоминать. Он закрыл ладонью лицо, потер его, будто что-то с него неприятное, липкое снимая:

– Да, так вот, в тот вечер я почему-то остро осознал, что мне там, на этом пиру молодости, делать уже нечего...

– Напрасно вы так, – не согласилась Анна Константиновна. – Вы и с молодежью очень умеете. Я не раз наблюдала.

– То совсем другое. Я не смогу, пожалуй, вам объяснить, отчего так. Ни хоронить я себя пока не собрался, ни на лавочке на бульваре сидеть, как некоторые мои сверстники, желания не возникло, а вот зашевелилось что-то здесь, – он дотронулся до груди. – Не то чтобы отчужденность – мне молодое веселье понятно, это ведь только со стороны кажется, что у меня самого оно давно было. Не так-то и давно, забыть не успел... Скорей всего, ощущение это – непричастности, что ли? – оттого было таким острым, что я только что пришел с похорон. Оттого, что все чаще эти похороны... То ли повезло мне, то ли наоборот, но я многих своих сверстников, да и друзей помоложе пережил, и именно в тот день заметил, до чего же опустел вокруг меня мир. Ни городов, ни огней... Осталось несколько старичков и старушек, у которых две заботы: бегать по докторам и принимать лекарства. У телевизоров они спят, а в газете только некрологами интересуются: вот опять кто-то другой, а не он или она. Мне этого не только не надо, я этого боюсь пуще смерти. Слежу за собой, чтобы до них не скатиться... И без дела никак не привыкну. Шутка ли сказать – полвека был ему необходим, полвека сам им жил, и вдруг расстались, будто и знакомы никогда не были. Как со случайным спутником в поезде. С той разницей, что спутника легко и навсегда забываешь, а то, что составляло смысл и суть бытия – во всяком случае, в большой степени, – так легко, не откинешь, не отринешь... Мне трудно стало. Понимаете?

Она кивнула. Она хорошо понимала.

– А Татьяна не поняла, – раздумчиво проговорил он. – Ей все это кажется естественным. И что я, как говорится, на заслуженном отдыхе, и что друзей и товарищей то и дело хороню. Конечно, естественно, да ведь не легче от этого. Для Татьяны Семен Борисович, которого за три часа перед тем сожгли в крематории, кто? Старинный друг отца, вместе воевали, вместе в Прагу входили. Славный пожилой человек – веселый, умница, добряк. Вот и все, пожалуй, что для нее Семен Борисович. А для меня Семен – кусок жизни, который вместе с ним сожгли. И моя частица ведь вместе с Семеном из мира ушла – то, что он один про меня, обо мне знал. Мы, когда хороним друзей, родных, не задумываемся обычно, что с ними и частицу себя – иногда значительную – хороним...

Анна Константиновна, пока слушала, душой за него изболелась.

– Это верно, – сказала она, деликатно выждав, не скажет ли он еще что-нибудь, – но нельзя постоянно об этом думать. У вас есть дети, внуки, вы, не как я, не один на земле.

– Дети, внуки, – повторил он. – Есть. Светят, конечно. Но отчего-то мало греют.

– Они не могут вас не любить! – с жаром воскликнула Анна Константиновна. – Вас нельзя не любить!

Он благодарно положил руку на ее пальцы, успокоил:

– Они и любят. Как умеют.

– Да нет, не в этом, наверно, дело, – взволнованно заговорила Анна Константиновна. – Просто они же ничего не знают. Они разное могут подумать. Вы бы им объяснили...

– Что?

– Ну, не знаю что, – сбилась она. – Успокоить их надо, чтобы не думали...

– Чего не думали? – с той же напористостью задал он новый вопрос, окончательно загнав ее в тупик. Самому пришлось и ответить: – Что я имею намерение предложить вам объединить наши одинокие жизни?.. А если я именно такое намерение имею? Или вам кажется это невозможным? – Глаза его опасно для Анны Константиновны похолодели.

Она запинаясь пробормотала:

– Разве это так просто, как вам кажется?

– Пусть и не просто!

– Не сердитесь только, пожалуйста, – попросила она. – Мне неприятно.

– Простите, – мягче сказал он. – Ладно, – как бы решив что-то про себя, продолжал он. – Не будем об этом. Давайте лучше пить чай с обещанным болгарским конфитюром, – и легонько похлопал ее по колену, словно призвав и ее и себя не печалиться и смотреть проще.

Но она не могла не печалиться и смотреть проще. Не было у нее ничего – и ничего не надо было. А теперь... Надо было оставить все так, как сначала получилось: гуляли, развлекались, разговаривали. А теперь неизвестно – что и куда. Чего Татьяна испугалась? Разве Анна Константиновна собирается что-нибудь у нее отнять? Об отце бы лучше подумала – как ему лучше. Или его выбор ей не по душе?..

Хорошо, положим, Антон Николаевич настоит на своем. Характер, властность в нем и сейчас сохранились. И что будет? Он же, как большинство мужчин, в житейских вопросах непрактичен, ему подавай, чего он захотел, а спроси его, куда им вдвоем деваться?.. Ей к нему переезжать немыслимо, а здесь и диван-то втиснуть некуда. И Жариковы еще за стенкой – вот радости-то им, веселья будет... От мысли о Жариковых и их ухмылочках Анна Константиновна содрогнулась и чуть не выронила из рук чашку, которую протягивала Антону Николаевичу. Чай выплеснулся на блюдце.

– А вы ее успокойте, Таню, – сказала она. – Объясните, что я просто ваша знакомая, что никаких намерений в отношении вас не имею. Она же по театрам и выставкам ходить с вами не будет, зачем же вам одному? – И только тут отважилась поднять на него взгляд, чтобы увидеть то, что ожидала увидеть, как только заговорила: пробравший ее мурашками холод в его глазах, которые знала и теплыми, и приветливыми, и даже нежными. Да, да, мысленно воскликнула она, вы хотите сказать, что думали обо мне и моем отношении к вам лучше?.. Но я ведь и сейчас не о себе, а о вас забочусь, о вашем спокойствии. Что изменится от того, что мы с вами объединимся, скажите, пожалуйста?.. Вслух она жалобно сказала: – Я ведь не о себе, я о вас забочусь. Что получится, если мы против ваших детей пойдем? Разве я могу на это согласиться?

– Да что вы все – дети, дети! – Он резко отставил от себя чашку.

– А как же? – потерянно спросила она.

– Не знаю. – Подперев щеку ладонью, он сердито уставился в пространство.

– То-то и оно, – сказала она, ощущая в этот миг себя и сильней и разумней его. – Что мы с вами головы ломаем? Договорились ведь этой темы не касаться и опять начали. Вон дождик, кажется, унялся, глядите-ка, солнце проглядывает! В нашем кино сегодня «Большие гонки», американская кинокомедия, в четыре часа есть сеанс, давайте пойдем лучше, чем неизвестно из-за чего ссориться?

– Дрянь, я слышал, порядочная эти «Гонки», – проворчал он, уже уступая.

– Ну, может, посмеемся.

– Это, пожалуй, единственное, что нам осталось, – сказал он с иронией, и отчего-то они с облегчением улыбнулись друг другу.

10

В ту единственную встречу на улице, о которой Анна стантиновна и узнала много позже, она, понятно, не могла разглядеть Таню. Промелькнуло что-то броско одетое (как нынче все – от пятнадцати и иной раз далеко за пятьдесят). Одни разглядывающие светлые глаза и запомнились.

Теперь Анна Константиновна имела возможность рассмотреть дочку Антона Николаевича детально: Таня приехала в Кратово.

Прошло около двух недель с того дня, когда Анна Константиновна с Антоном Николаевичем ходили на «Большие гонки» (посмеяться, как им хотелось, не удалось – то ли настроения для смеха не набрали, то ли смеяться не дал повода сам фильм). После кино Антон Николаевич проводил ее до дому, а она позвала его вместе поужинать, покуда пройдет зарядивший опять дождик. Ушел он от нее в двенадцатом часу, пообещав завтра же опять прийти. Они стали видеться еще чаще, чем прежде, казалось, что Антон Николаевич решил что-то этим дочке доказать. К неприятным разговорам больше не возвращались, Антон Николаевич был неизменно весел, уверял, что рядом с ней молодеет, и не уставал придумывать, как им полезней и интересней провести время. Ездили в Клин, в Дом-музей Чайковского, катались на теплоходе по Москве-реке, однажды обошли весь Зоопарк. А Анне Константиновне удалось провести его вместе с собой в Дом, на вечер поэзии... В Кратово до нынешнего дня не собрались, погода не позволяла, а тут с утра выглянуло солнышко, хоть тучи неслись быстрыми стаями, то и дело закрывая его и угрожая пролиться, однако ветер не давал, гнал дальше.

По пути на вокзал Анна Константиновна запаслась кое-какими продуктами, а Антон Николаевич купил бутылку сухого вина («Не смотрите на меня такими страшными глазами, пожалуйста!»).

Они сидели на веранде – бутылка вина посередине, а перед ними наполовину осушенные рюмки, яичница в тарелках – и весело разговаривали, когда в дверях появилась Таня.

Анна Константиновна сразу ее узнала, может быть, просто догадалась, потому что никто, кроме Тани, не мог вот так тихо появиться на этой даче и молча остановиться в дверях.

Небольшого роста, плотненькая, с густым и длинным «конским хвостом». Зачесанные назад волосы высветлены, а свои, темно-русые, выглядывают из-под них, у корней за ушами, на затылке, как бы умышленно оттеняя: Анне Константиновне понравилось. С первого взгляда можно дать лет двадцать восемь, но, наверно, несмотря на сильно обтягивающие джинсы и молодежную трикотажную кофточку с мужским воротником, на самом деле за тридцать пять. Высокий лоб и серые глаза в темных, подкрашенных ресничках, отцовские, а в остальном на него не похожа: курносенькая и пухлогубая.

Все это Анна Константиновна заметила за те несколько секунд, в течение которых Таня, полуобернувшись, стояла на пороге, тоже уставившись на Анну Константиновну. На отца она перед этим лишь бросила как бы невидящий взгляд. Наверное, оттого, что и Анна Константиновна не могла отвести от нее завороженных глаз, Таня первой отступилась от этого бесцеремонного: разглядывания и сказала:

– Здравствуйте. Приятного аппетита, – но сама от своих слов осталась на порядочном отдалении.

Анна Константиновна не успела ответить, а Антон Николаевич кивнул:

– Здравствуй. Мы и правда не успели с тобой сегодня поздороваться. Знакомься. – Голос у него был ровный, словно подчеркивающий, что ничего не случилось и ничему случиться он не позволит. – Анна Константиновна.

Таня на это не ответила «очень приятно» или «рада познакомиться», не назвала себя в свою очередь, как делают люди при знакомстве, а неопределенно,но с оттенком, с каким говорится: «Этого и надо было ждать, ничего хорошего никто и не ждал», произнесла что-то среднее между «у-гу» или «а-га», и у Анны Константиновны все внутри больно и неудобно сместилось, сдвинулось, предвещая беду.

Спасаясь, она зачем-то вскочила с места, захлопотала:

– Садитесь с нами, я сейчас и для вас яичницу зажарю, – сама с досадой слыша, что голосом перед Таней лебезит, но не в силах вернуть себе подобающее достоинство, как если бы и в самом деле из-под обломков выкарабкивалась (какое уж в таком положении достоинство!). – Вот, пожалуйста, стул...

– Благодарю, – сказала Таня с убийственным ехидством. – Как-нибудь я найду себе здесь место.

Этими словами с их неприкрытым недружелюбием она открыто объявляла военные действия. Но Анна Константиновна не могла и не хотела становиться ее противником, она сразу же мысленно подняла обе руки, сдаваясь без сопротивления. Первым порывом ее было поскорей собраться, сказать какую-нибудь вежливую неправду (ох, незадача какая, на второй замок заперла квартиру, соседи могут из отпуска вернуться, домой не попадут!) и бежать. Она было рот уже открыла, но Антон Николаевич сказал:

– Не хлопочите, Анна Константиновна. Таня действительно сама тут разберется. Захочет с нами посидеть – милости просим, а сковородка и яйца на кухне, на столе. Найдешь, – повернулся он к дочери.

Он в бой не вступал, а пока оборонялся и, похоже, предупреждал дочку по-хорошему: опомнись.

В ее глазах, однако, точно так же, как бывало и у него самого, только еще отчетливей и жестче, застыл стальной холод, и Анна Константиновна, обожженная им, немедленно сдалась и за себя, и за Антона Николаевича: «Переборет она его».

Таня, одарив их своим леденящим взглядом, стуча громко «платформами», ушла в дом. Анна Константиновна кинулась искать сумку и жакетку. Антон Николаевич проницательно угадал ее намерения, встал и усадил на место.

– Никуда я вас не отпущу, – сказал строго. Долил вина в рюмки, поднял свою: – Будьте здоровы, Аннушка. – Так, будто никто в их веселое и дружеское застолье не вторгался.

Она не двинулась с места, не шелохнулась. Сидела, сложив руки на коленях и ничего не слыша, кроме негодующего стука шагов в глубине дома.

– Возьмите-ка рюмку, – настойчиво приказал он. – Яичница наша совсем остыла.

– Да, да, – согласилась она, по-прежнему не двигаясь. – Может, я лучше поеду? – и поспешила заинтересоваться рисунком на клеенке, озабоченно обвела пальцем какую-то розочку.

– Не говорите чепухи!

– Почему – чепухи? Вы сами знаете, что никакая не чепуха.

– Она сейчас уедет, – сказал он неуверенно.

– Почему ты решил, что я уеду?

Таня, видимо, обошла дом и – опять из сада – вернулась.

– Не только я не уеду, а и Вадим к вечеру приедет, и Николай со своими. Мы договорились провести наш уикэнд на свежем воздухе. Надеюсь, мы вам не помешаем?..

«Какая она недобрая, нехорошая, – с тоской думала Анна Константиновна, не поднимая головы. – Об отце совсем не думает...»

– Кстати сказать, – продолжала тем же сухим, колючим голосом Таня, – и прибраться бы здесь не мешало. А то соберетесь обосноваться, а кругом – пыль.

– Тебе не кажется, – спросил Антон Николаевич со спокойствием на пределе, – что ты ведешь себя неприлично?

Таня, похоже, именно этого с нетерпением ждала.

– Это я, – подчеркнула, задыхаясь, «я», – это я веду себя неприлично?! А ты ведешь себя прилично? Да?.. Не заставляй меня при постороннем человеке...

– Замолчи! – крикнул Антон Николаевич угрожающе. Таня на секунду застыла, как бы до глубины души этим выкриком оскорбленная. Повернулась и исчезла за дверью.

– Господи! – горестно воскликнула она оттуда и, как ребенок, громко и беспомощно всхлипнула.

– Я поеду, – сказала Анна Константиновна, решительно вскакивая. – Вы уж извините меня, Антон Николаевич.

Он тоже поднялся, стоял между нею и дверью, куда с плачем убежала его дочка, и опять увиделся Анне Константиновне старым, слабым и беззащитным, отчего сердце у нее, как у него сейчас, разрывалось на две части.

– Я вас очень прошу, – сказал он, – одну только минутку подождите... Посидите в саду, я сейчас к вам приду.

– Ни к чему это, – пробормотала она, но невозможно было в чем бы то ни было сейчас отказать ему, нанести еще одну обиду. – Ладно, подожду... Вы с ней не ссорьтесь, – взмолилась она. – Дочки-то другой не будет, а я и правда человек посторонний.

– Опять чепуху городите? – резко оборвал он, а наткнувшись на ее грустно-укоряющий взгляд, попросил: – Не обижайтесь. Вы же умница, вы должны понять.

Она лишь вздохнула прерывисто. Этот вздох облегчил, освободил немного сердце, до боли чем-то зажатое.

Она вышла в сад, прошла подальше от дома, села на скамеечке под сосной в глухом уголке сада.

Села и задумалась, кручинясь. Ей Таню хотелось понять. Кто и что ей плохого сделал? За что отца судит, осуждает? Осуждать тогда можно, была уверена Анна Константиновна, если кому-нибудь вред или несчастье, другим или самому. А тут – кому вред, кому несчастье?.. И ведь сама отчего-то страдает, плачет. За кого ей обидно, кого жаль? Анна Константиновна решительно не могла найти, кого бы следовало до этой минуты жалеть. Теперь-то всех можно жалеть: и Таню, и Антона Николаевича, и ее, Анну Константиновну... Если дочь о памяти матери хлопочет, так никто эту память не осквернил, ничем не ущемил. Таня небось за эти два месяца ни разу на Ваганьковское не съездила, а Антон Николаевич и сам не раз и не два был, и вместе с Анной Константиновной тоже – посидели около могилы, цветы положили. Пустяки, конечно, но тоже кое о чем говорит, если бы Таня хоть о чем-то знать хотела или к чему-то в них, в отце, Анне Константиновне, прислушалась... Отец такой чуткий, тонкий, а она что же? В кого она-то у них?

«Может, сын приедет, все расставит по местам? – без большой веры подумала Анна Константиновна. – Все-таки мужчины спокойней, рассудительней. Женщины накричат, нашумят, а с мужчиной можно вести диалог, они хоть слушать других умеют».

Ну ладно, допустим, он уговорит сестру не трогать отца, позволить ему жить как хочется. А дальше что? Куда им деваться? Деваться им все равно некуда.

Под ногой у Анны Константиновны белела ромашка, она сорвала ее и, как в далекие свои годы, когда в ней еще жили надежды, стала обрывать лепестки: да – нет, да – нет, да – нет... Она не знала, что «да» и что «нет», но если получится «да», то все обойдется, а если «нет»... Последний лепесток выпал на «нет», и Анна Константиновна отбросила раздетый стебель в траву. И верно, что нет, на что тут надеяться, на что рассчитывать?

И вдруг мысль блеснула: комната Наташи и Димы!.. Ключи от нее они оставили Анне Константиновне. Можно им написать, попросить, они, наверно, согласятся.

За все время от них пришла одна открыточка: доехали хорошо, очень им там все интересно, а подробно обещали написать потом. Пишут еще. Да ведь не короткий путь письму с Сахалина в Москву. Зато адрес у нее уже есть.

Соседка в той квартире тихая старушка, к тому же большей частью живет у сестры. И комната почти двадцать метров, как у Жариковых... Анна Константиновна от своей замечательной идеи до того разволновалась, что вскочила тут же бежать за Антоном Николаевичем: не надо нервничать, друг друга расстраивать, все можно превосходным образом устроить. Пусть придется немножко подождать, так ведь не на поезд торопятся? В крайнем случае.телеграмму пошлем...

Сначала она шла быстрым шагом, потом в чем-то засомневалась, замедлила порывистое движение к дому, однако ноги дальше довели сами.

Деревья под ветром качались и шумели разросшимися от дождей листьями, кроме них, Анна Константиновна ничего не слышала, даже когда оказалась вплотную к веранде. Стояла в нерешительности. Вызвать Антона Николаевича сюда или самой подняться и при Тане прямо сказать? Что именно и как сказать? Нет, надо заранее подготовить слова, а то как бы не получилось еще хуже.

И тут Таня стремительно выскочила на веранду. Заметалась там, как в клетке: то ли из вещей что-то искала, то ли себе не могла места найти. Когда пробегала мимо дверного проема, Анна Константиновна сквозь куст сирени хорошо ее видела: гневно поджатые губы, сосредоточенные на одной какой-то мысли глаза, болтающийся по спине «конский хвост».

«И долго она так будет? – пожалела ее Анна Константиновна. – Неизвестно из-за чего с ума сходит».

Таня зачем-то подошла к двери, остановилась спиной, словно выдохлась бегать. Нервно хлопнула себя по шее (комара убила) и крикнула в глубь комнат, отцу:

– Это же просто старческий маразм, извини меня!.. Восьмой десяток, люди же смеются!.. И еще такую... такую... кикимору где-то выкопал, что, у тебя глаз нет?..

Анна Константиновна попятилась от веранды. Не заметила бы ее Таня!.. Не того опасалась, что при виде Анны Константиновны еще обидней и злее слова скажет, чего выдержать будет уже невозможно, а того, что стыдно ей станет, а в этом для Анны Константиновны тоже мало приятного – человека смутить.

Однако Таня отошла внутрь и замолчала. Вероятно, отец, что-то отвечал, а она решила набраться терпения, послушать и его.

А что тут ответишь? – посочувствовала ему Анна Константиновна. Сказать, что не смеются вовсе люди? А они, наверно, и правда смеются. Наверно, и правда смешно: два увлеченных друг другом, занятых друг другом старика... Справедливо или нет, а со стороны, кроме смешного, вряд ли что еще можно увидеть. И насчет «кикиморы» не возразишь. Если сама Анна Константиновна не устает удивляться его выбору?.. Правильно Таня считает, что мог бы выбрать получше, выбор-то у него почти неограниченный. Даже в возрасте Анны Константиновны (а куда ему моложе?) женщины бывают вполне привлекательные. Конечно, ему больше подошла бы какая-нибудь такая, тогда и Татьяна, возможно, меньше шумела...

Того не соображает, что этакая пятидесятилетняя модница в первую очередь ее и прижала бы, доказала бы всем свое право, и никаким криком никто бы с ней не сладил.

А на тихого человека чего не поорать?

Нет, ехать надо, как бы Антон Николаевич ни просил. Раз он не находит, что дочке на ее оскорбления и неуважение ответить. Надо же: старческий маразм!.. Как язык повернулся? Отхлестать бы ее по щекам, ожесточаясь от обиды, мечтала Анна Константиновна. Чтобы знала. Да где там. Нынче пятилетнего ребенка родителям не тронь, «непедагогично»... Оттого болванами и вырастают. Чего ж тут-то говорить?.. Терпи.

А слов его Татьяна, конечно, не слышит, они мимо проскальзывают, рикошетом по ушам, которые от всего, что против ее собственных понятий и убеждений, наглухо забронированы... Люди часто друг друга вроде бы слушают, а – не слышат. Вот точно таким образом.

Нет, надо ехать. Сумка, досада какая, осталась на веранде. А там деньги, без денег далеко не уедешь. Без жакетки бы еще можно, а без сумки никак.

Долго они еще будут отношения выяснять? Все уж, кажется, ясно. «Мне вашего не нужно, отдайте мне мое – и до свиданья» – вот как надо сказать. Понимала, что на Антона Николаевича сердится без оснований, но ничего поделать с собой не могла. Сейчас здесь были две стороны – они, отец с дочкой, со всем, что их объединяло, что было у них общего, начиная – или кончая, неважно, – этой дачей, и она, Анна Константиновна, у которой если что-то и есть общее с Антоном Николаевичем, то такое ирреальное, эфемерное, что руками не охватишь, не удержишь. Не дача небось, усмехнулась Анна Константиновна и вышла из кустов.

С веранды, с грохотом простучав по ступенькам, прямо на нее наскочила Таня: только что с ног не сбила. Казалось, кого-кого, а уж меньше всего она ожидала увидеть здесь Анну Константиновну. Не сразу сообразила (лицо у нее было белое, искаженное, глаза выпучены, Анна Константиновна в первую секунду предположила, что отец ее отчитал как следует, прогнал от себя), кто перед ней, но, сообразив, какие-то свои намерения переменила.

– Врача нужно! – выкрикнула она чуть не в лицо Анне Константиновне, а когда та не поняла, кому врача и зачем, сорвавшимся на визг голосом выпалила: – Папе плохо! Что вы стоите?

«Довела все-таки», – едва не вырвалось у Анны Константиновны с двояким чувством страха за него и непрощения ей. Да некогда было рассуждать.

– Где вызвать? Откуда? Может, я лучше с ним пока побуду? – залепетала бессвязно и испуганно. – А соседки, Елены Георгиевны, нету?

– Что вы такое говорите, ей-Богу! Будто я без вас бы не сообразила!.. Сама я с ним побуду...

Она объяснила, куда надо бежать: вторая улица направо, четвертый или пятый дом («зимний, увидите») по левой стороне. Андрей Андреевич.

– А если дома нет?

– Есть, есть он дома! – Таня раздраженно подтолкнула ее в плечо: – Скорей!

Она заспешила обратно к отцу, а Анна Константиновна ринулась в противоположную сторону.

Пока бежала туда и назад (назад уже вместе со стареньким, дореволюционного вида врачом), дыхание у нее окончательно сбилось, и сколько времени прошло, пока уняла его и сердце перестало выскакивать из грудной клетки, не знала. Может, полчаса, может, час. Таня сразу же хотела послать ее на станцию звонить из автомата в Москву, но Анна Константиновна воспротивилась: сначала дождется, что скажет доктор. И заковыляла на ослабевших от усталости ногах к «своей» скамейке под сосной, откуда можно увидеть, когда доктор пойдет назад. В дом, когда привела его, подниматься не стала, раз навсегда согласившись с Таней, что туда ей ходу нет. Сидела на скамейке, стараясь скорей отдышаться, с одной-единственной страшной мыслью, что Антон Николаевич уже умер или именно в эту секунду умирает... И что вместе с ним, как он давеча говорил, уходит из жизни и ее часть – наверно, самая большая и самая светлая.

Мысль о его скорой и неизбежной смерти наполняла ее холодной дрожью (как будто сидела голая под моросящим осенним дождем) и тем ужасом, который всегда охватывает человека в преддверии чьего-то конца...

Пока бегала за врачом, кроме страха чувствовала еще и надежду, и горючую, непримиримую ненависть к его дочке (довела, довела, не пожалела!), а сейчас ни надежды не было, ни ненависти. Вообще никакой Тани не было, а был только он, которого теряла навеки. В горле стало жарко от подступивших слез – хотелось в голос разрыдаться, но позволила лишь нескольким слезинкам выкатиться на разгоряченные щеки, утерла их ладонью и снова замерла в страхе, ожидая, когда что-нибудь произойдет. «Не поехали бы сюда сегодня, ничего бы не случилось», – как о невозвратном пожалела она, досадуя, что ничто не подсказало ей о надвигающемся несчастье, к которому сами в электричке поторопились навстречу...

Она не столько увидела, сколько всей кожей приняла как бы радиосигнал, что доктор вышел, и кинулась ему наперерез, заранее, по его лицу, отгадывая, с какой вестью идет. Лицо худого не предвещало. И правда:

– Ничего, ничего, обошлось. Прихватила немного стенокардия, сейчас отпустила. Недельку полежит и встанет. Давление в норме, и вообще Антон Николаевич мужчина крепкий, не один год проживет, – и ободряюще ей улыбнулся. Оттого что доктор был старенький, она поверила каждому его слову.

Он ушел, а она, забывшись от счастья, побежала на дачу, чтобы вместе, всем троим, порадоваться благополучному исходу. Ее вернула на землю Таня, став на пути и протягивая бумажку с номерами телефонов: своего домашнего («если Вадим Петрович уже пришел с работы»), служебных мужа и брата. «Пусть скорей едут», – приказала она им через Анну Константиновну.

На станцию она уже не бежала сломя голову, как за доктором, а шла размеренно. В ней родилась и росла с быстротой, с какой растет надуваемый воздушный шар, надежда, распирая ее предвкушением, что все прекрасным образом обойдется. Как обошлось у Антона Николаевича с сердечным приступом, так и дальше все войдет в свои берега: Таня перестанет горячиться, поймет, что нельзя так грубо и жестоко обращаться с отцом. И другие всякие ее несправедливые соображения и подозрения отступят перед опасностью для его жизни криков и волнений.

Когда же легко дозвонилась и до Вадима Петровича и до Николая Антоновича и толково, не волнуя их напрасно, все объяснила, а они поняли и обещали скоро быть, то еще больше утвердилась в скором мирном исходе. У Тани было время опомниться, не какая-нибудь она неотесанная баба. Поостынет и разберется.

Анна Константиновна в этот момент так поверила в убедительность и неопровержимость своих соображений, что вовсе упустила из виду, сколько раз за жизнь приходилось сталкиваться (и каждый раз заново это открывать и заново огорчаться), что не существует на свете абсолютно убедительных и неопровержимых слов, а все зависит от того, к кому они обращены... Опровергнуть, не понять можно решительно все слова и доводы.

Но сейчас она об этом, как и всегда раньше, забыла и шла со станции так, словно к ее усталым ногам прикрепили моторчики, которые помогают ей шагать едва касаясь земли.

Радостно улыбаясь, доложила – как бы по-родственному – Тане, что дозвонилась быстро, что Вадим Петрович и Николай Антонович все поняли и обещали быть часа через два. Ждала ответной родственной радости, но Таня, каменно ее выслушав, бросила отрывисто:

– Хорошо. Ладно.

Едва уловимым движением она взяла что-то позади себя, протянула Анне Константиновне. Сумка и жакетка, которые, видимо, загодя приготовила. Слов ей не потребовалось: Анна Константиновна послушно взяла сумку и жакетку и направилась к калитке, забыв от новой обиды и разочарования сказать «до свиданья».

Однако, отойдя порядочно от крыльца, как споткнулась: нет, не может она уехать! Будь что будет, а – не может, и все тут. Оглянулась. Таня, задрав голову, осматривала сирень, искала, наверно, завязи.

Анна Константиновна защагала обратно к ней.

– Можно мне к Антону Николаевичу зайти, попрощаться? – Голосом она стояла перед Таней на коленях. Да и несчастными глазами тоже.

Та быстро обернулась: как, вы еще здесь? не испарились? – было нарисовано на ее лице. Но ответила почти любезно, предупредительно:

– К сожалению, нет. Папа уснул после укола.

– Может быть, я подожду?

– Ну зачем же? Долго ведь придется ждать. – Сейчас казалось, что она наконец пожалела бедную пожилую женщину, посочувствовала ей.

Анна Константиновна оживилась, взбодрилась:

– А куда мне спешить? У меня времени много. Я не буду вам мешать, а на скамейке посижу...

– Мне не хотелось бы, чтобы между нами осталась неясность, – сказала тогда Таня колюче-вежливо. – Вам здесь делать нечего. Неужели до сих пор не уразумели? И вообще я никому не позволю волновать и расстраивать папу.

Воздушный шар внутри Анны Константиновны выпустил остатки воздуха. Она согласно кивнула и пошла прочь.

Уже протянула руку к калитке, но опять остановилась.

Ладно, ладно, пусть Таня что хочет говорит, а ей, Анне Константиновне, все равно нельзя уехать, пока не подоспеет подмога. Мало ли что может произойти? Таня в доме одна, и соседей никого не видно, кто за Андреем Андреевичем, в случае чего, побежит?

Анна Константиновна тайком проскользнула между кустами смородины к скамейке под сосной. Здесь, за зеленью, ее не видать, а она ничего не упустит.

И верно. Видела Таню, мелькавшую хлопотливо между деревьями, то уходящую в дом, то выходящую в сад. Что-то она носила, вытряхивала, развешивала на веревке – хозяйничала. Быстрая, проворная. Руки испачкать не боится, одобрила Анна Константиновна. Не гляди, что в модных джинсах.

Потом к забору подкатил ярко-красный лакированный автомобиль. Хлопнули дверки: хлоп. Еще раз – хлоп. По дорожке торопливо прошли двое мужчин, продолжая какой-то свой, видно, давно начатый разговор.

Раздались взволнованные восклицания и сразу отчетливый голос Тани:

– Ничего, ничего, сейчас уже все в порядке. Переволновалась я ужасно!

Они опять все вместе заговорили. Таня им что-то рассказывала, смеялась, и они смеялись тоже. Скорей всего, решила Анна Константиновна, она рассказывала о ней – как ловко спровадила.

Что ж. Теперь можно спокойно уходить. Антон Николаевич не один. И один против троих. Теперь уж, все вместе, молодые и сильные, они с ним справятся.

Она встала, вышла на улицу и побрела к станции. От усталости, голода, волнений ее слегка шатало, и она то и дело спотыкалась о рытвинки в асфальте.

В голове вертелась строчка, подсказывающая новый стих: «Весною позднею, недолгой...»

Но дальше, как ни мучилась всю дорогу – в электричке и после в метро, – не находилось то, что искала и могло послужить продолжением. Занятие это, однако, увлекло и отчасти отвлекло.

Она поднялась на лифте, подошла к двери квартиры.

Оттуда раздавались энергичные, жизнерадостные голоса.

Жариковы вернулись.

Все вернулось.

1976

Content

Перуанская Валерия Викторовна Кикимора

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10