Валерия Викторовна Перуанская

Зимние каникулы

Перуанская Валерия Викторовна

Зимние каникулы

1

Майя открыла глаза и поскорей опять закрыла.

Именно в таких случаях бабушка говорит: глаза бы мои не глядели. Вернее – и в таких тоже.

В предутренних сумерках белел потолок. Пещерно высокий и вытянутый в длину. С зеленовато-сизым, как синяк на спаде, подтеком в углу. Еще Майя успела увидеть раковину наискось от своей постели и изножье другой кровати через узкий проход между ними. Из-под шерстяного, свисшего одним углом до полу одеяла выглядывала нога в сером, деревенской вязки носке.

Все это было отвратительно чужим. От мысли, что никуда от этого чужого теперь не деться, не вернуть вчерашний день, когда не существовало для нее ни потолка с подтеком, ни посторонних женщин, которые спали от нее через проход и за изголовьем, посапывали, постанывали, ворочались и с которыми она, Майя, теперь зачем-то оказалась связанной, – от этой мысли и необратимости того, что произошло, ей стало невыносимо себя жалко.

В палату ее привезли ночью, света не зажигали, свет проникал через фрамугу над дверью, – сквозь полузабытье Майя обратила на это внимание. И еще на мелькание белых халатов в полумраке.

С каталки переложили на кровать, велели меньше двигаться и ни в коем случае не вставать, потом принесли судно (Майя не сразу догадалась, что это такое), поставили на скамеечку рядом и ушли.

...Зачем она поехала к Люське?.. Была бы сейчас дома, в теплом уюте своей постели, не знала бы даже, что есть на свете эта больница, эта палата, женщины, которые скоро проснутся и будут на нее глазеть, расспрашивать, а ты им зачем-то отвечай. Перед ненужным вниманием и любопытством чужих Майя всегда чувствовала себя как бы раздетой.

Что хоть за больница, где?..

Майя попала сюда примерно около двух часов ночи. Бежала к метро, чтобы успеть, пока не заперли двери. На пересадку перейти не надеялась, от Парка культуры собиралась добраться домой на такси. Трешки, что лежала у нее в кармане пальто, должно было хватить. До метро не добежала. Гололед страшенный, угораздило упасть на спину, да затылком. Как она летела вверх тормашками, еще помнит, а потом обрывками – себя в машине «скорой помощи», себя на носилках, на высокой каталке в лифте... Ее спрашивали, она отвечала. Фамилия, имя-отчество, год рождения... Пушкарева Майя Александровна, пятьдесят девятый, Москва, Мантулинская, дом... квартира... телефон... Учащаяся. Последнее – вранье, но не объяснять же всякому?

Потом ее вырвало на чистый темный линолеум пола, санитарка, ворча, подтирала. Майя на няньку обиделась: виновата она, что ли?.. Удивительные все-таки бывают люди. Простого не понимают. Будто няньке это впервой на старости лет.

Хорошо еще, что у Люськи Майя не выпила ни капельки: была только водка, а она ее в рот не берет. А то из-за одной какой-нибудь рюмки всех собак бы на нее навешали. Спьяну упала, спьяну и в больницу угодила, вон какая нынче молодежь, девки не лучше парней: у Майи в подъезде лифтерша вечно гундосит, когда из лифта вываливается запоздалая шумная компания. Мешает им молодежь.

Все на этом свете устроено плохо и несправедливо.

С институтом покончено, и совершенно неизвестно, что теперь делать. На Майю опять навалилась тоска. Эта почти непроходящая тоска и погнала ее вчера к Люське: в ее доме, между прочим, никаких лифтерш, а родители уехали в санаторий. И Майе был обещан какой-то Вадим, ради Майи Люська его пригласила, чтобы развлечь подругу и отвлечь.

Развлек. Отвлек. Майя не знала, на кого злиться: на себя, на Люську?.. На кого теперь ни злись...

Дома до вечера ее не хватятся. «Иду к Люське, останусь ночевать». Люська жила в Теплом Стане, переехала туда в десятом классе и целый год ездила в школу на Пресню, не захотела переводиться. Когда Майя говорила матери и бабке, что едет к Люське, только тем и можно было их умиротворить, что не поедет оттуда на ночь глядя домой. Им вечно мерещились разные ужасы на долгой дороге от Теплого Стана. Да и вообще откуда бы то ни было. Куда ни пойдешь, сиди как на иголках. Опоздаешь на полчаса, начинается: и не думает она ни о ком, и ничего ее слово не стоит, и никак ума не наберется... Майя в долгу не остается: а вы мне жить не даете, забыли, что сами были молодые. Тут, конечно, мать не удержится: никому не пожелаем нашей молодости, – это ее больное место, ей всегда обидно, что ее молодость пропала зазря – из-за войны, блокады, послевоенной разрухи. Будто кто-нибудь ее одну нарочно обидел. Кончается все ссорой, каждый своей дверью: хлоп, хлоп, хлоп.

– Господи, – сказала Майя вслух, но ее никто не услышал. Все еще спали.

Господи, вздохнула Майя, на этот раз про себя. Своих же, самых близких людей приходится теперь больше всего бояться: сколько раз тебе говорили, предупреждали, зла тебе, что ли, желали?.. И пойдут.

А они еще главного не знают.

Лучше бы совсем, насмерть разбилась. И ничего бы тогда не было. Ни института, из которого ее исключили за неуспеваемость, ни больницы, ни мерзкого, пошлого Вадима.

Вся картина встала у нее перед глазами: как она сорвалась с места, когда Вадим ни с того ни с сего вздумал ее лапать, тащил в другую, темную комнату (за кого он ее принял?!), как она от него отбилась (а он в пылу жестокого разочарования грубо обругал ее), выскочила в переднюю, а Люська за ней: да ты что? да куда ты?.. Сдурела, что ли (это уже поостывший Вадим возник в проеме двери, загородив его плечами от косяка до косяка, а головой едва не упираясь в притолоку)?.. Она не отвечала, лихорадочно, не попадая в рукава, одевалась, и ей мерещилось, что франтоватый Вадим насмешливо смотрит с высоты своего великолепного роста на ее старенькую, еще школьную шубейку.

Сперва-то ей и рост понравился, и вообще Вадим произвел на нее впечатление, что верно, то верно. Невзрачных недомерков Майя не признавала. В их сторону не глядела. А если они перед ней назойливо возникали, то смотрела сквозь. Что У них там в душе, какие алмазные россыпи, ее не интересовало. Сколько родители ни внушали, что не внешность главное. Приводили в доказательство бывшего мужа Вики, Майиной родной сестры. Главное или не главное, но уж во всяком случае не последнее. Майя всегда видела – в будущем – рядом с собой именно красивого мужчину (чтобы их обоих мог снять любой фотокорреспондент для цветной вклейки в молодежный журнал, например). На некрасивого или просто обыкновенного ей не хватало воображения.

...Шапку она натягивала уже на лестнице и пуговицы застегивала в лифте.

На улице после духоты прокуренной комнаты ей показалось, что очутилась в другом мире. Чистом и прекрасном. Морозный воздух, золотистые блестки инея в ночной темноте и тишине. От грохота магнитофонной музыки у нее прямо-таки разболелись уши. На полную катушку запустили, соседи стучали в стенку, но Люська не обратила на их сигналы никакого внимания: ничего перебьются. Вообще-то Майе это не очень понравилось, но все остальные Люську радостно одобрили.

Возле подъезда Майя немного постояла, не признаваясь себе, что нарочно медлит, ждет, чтобы Вадим, как она его ни ненавидела и ни презирала, выбежал за ней следом, догнал. Извинился бы, что ли. Жди.

Всем им одного надо, вспомнив прошедшую ночь, вывела свой горький итог Майя, хотя отрицательного опыта у нее и было, что тот же Вадим – не из ее мира и обычного окружения. Но сейчас и его было достаточно, чтобы разочароваться во всей мужской части рода человеческого. И исключить из рассуждений все, что помешало бы страдать полной мерой: Майе хотелось страданий.

...Люська тоже хороша. Называется – подруга. Что она, не знала этого Вадима?.. Да и вообще – что-то не видела Майя никакой настоящей дружбы, о ней только в книжках красиво пишут и в кино показывают. Если еще кому-нибудь нравишься, тот тебе «друг», а чтобы бескорыстно?..

Пострадавшая Майина голова была странно легкой, словно отдельно от нее плывущей, но в то же время никуда не уплывающей, и отчего-то это странное физическое состояние еще усугубляло и приправляло горечью охватившую Майю вселенскую печаль.

Из коридора открылась дверь, щелкнул выключатель, свет резанул Майю по глазам и вернул к действительности. В знак протеста она натянула на голову одеяло.

– Подъем, подъем, женщины, – голос был знакомый. Та самая сестра, которая ночью укладывала Майю в постель. – Сейчас температуру померим, держите-ка градусники.

С Майи стягивали одеяло. Она за него держалась:

– Не трогайте, мне смотреть больно! – Круглый матовый шар светильника висел прямо над головой.

– Свет мы тогда погасим, – покладисто отозвалась сестра. – На улице уже рассвело.

– В других больницах прикроватные лампочки есть, – сказала больная за Майиным изголовьем.

– Так это в новых больницах. Я в Филях лежала...

– Зато там холодно, а у нас какие стены? – заступилась за честь родного лечебного учреждения сестра.

– Только это у вас и есть, – проворчала та, что через проход от Майи. Она спустила на пол худые, голые над серыми пушистыми носками ноги.

– Скоро ремонт будут делать, попадете после него к нам – ничего не узнаете!

– Нет уж, спасибо. Лучше к вам не попадать. Ни до ремонта, ни после.

– Это тоже верно, – согласилась сестра и протянула Майе градусник: – Держи.

Майя сунула градусник под мышку и вдруг вспомнила.

– В уборную я сама пойду, – сказала строптиво и свободной рукой отодвинула подальше от себя скамеечку с оскорблявшей ее чувства посудиной.

– Иди, иди, – добродушно закивала сестра. – Если хочешь подольше с нами побыть. Им вот не нравится, а тебе, значит, понравилось?..

У нее было мягкое, без морщинок, несмотря на близкий к пенсионному возраст, лицо, усталые после ночного дежурства, а скорей, после многих за жизнь ночных дежурств глаза, но и сквозь усталость в них проглядывала какая-то ко всему, что вокруг, снисходительность. Ко всем этим капризам, неудовольствиям, ворчанью. Невозможность с ее стороны принимать их всерьез и им сочувствовать, потому что, словно говорил ее усталый и одновременно беспечальный взгляд, за годы в больнице, а раньше, может быть, в госпиталях, научилась горе от пустяков отделять. Судно не судно, свет в глаза или недостаточно современное оснащение – кого хватит на все отзываться?..

Проймешь их чем-нибудь, как же, решила обидеться Майя, хотя и сознавала, что ничего для нее обидного сестра не сказала. Но сегодня Майе все было обидно, от всего плохо. И когда почувствовала, что на ней поправляют одеяло, пришлось сделать над собой усилие, чтобы не смягчиться, не расплескать, до капельки удержать в себе свои несчастья и горести. Не поддаться словам утешения:

– Не горюй, девочка. Скажи спасибо, что руки-ноги целы.

Верно говорят: чужую беду руками разведу.

– Теперь для тебя главное – покой, – продолжала сестра. – Основное твое лекарство. В палату попала хорошую, ты одна лежачая, женщины как на подбор, с ними не пропадешь. Верно я говорю, женщины?

Майя терпеть не могла этого обращения – «женщины». Впрочем, как иначе говорить, и сама не знала. Женщины поддакнули:

– Верно, Мария Федоровна!..

Майе все это было решительно неинтересно, безразлично, больше того – противно. Все эти разговорчики.

– Умыться тебе помогут, – вернулась к делу сестра, – потом позавтракаешь...

Тут Майя спохватилась:

– У меня в кармане пальто расческа была!

– Расческа твоя на месте, вот, у тебя в ящике, в тумбочке. И носовой платок. И три рубля с мелочью. Ничего больше не было?

Обживаемся. Здесь теперь ее место под солнцем.

Сестра ушла, записав на бумажке служебный телефон Майиной матери, пообещав сообщить о происшедшем так, чтобы не перепугать («Лучше Марии Федоровны это никто не сумеет», – подтвердила одна из женщин, Майя их не различала и различать не собиралась), и в палате началась повседневная больничная жизнь, к которой, видимо, все здесь до того привыкли, что забыли о всякой другой. Женщины повынимали градусники, поделились между собой, у кого какая температура (у всех была нормальная), стали подниматься, оправлять постели, умывались над раковиной, чистили зубы, громче или тише булькая во рту водой, выходили в коридор, возвращались, приносили разные новости: кому-то в третьей палате ночью было плохо, а Ниночку сегодня выписывают, на завтрак манная каша, массажистка заболела («без массажа я сегодня»), а Таня отпуск взяла, вместо нее будет Лариса (тут Майя, как ни мало вникала, догадалась, что хорошего замена не сулит).

Скоро она появилась, эта Лариса. И верно: ни здрасьте, ни с добрым утром, ни как вы себя чувствуете. На пышных волосах накрахмаленная шапочка с красным вышитым крестиком, как корона на голове у королевы. Белый халат явно индивидуального пошива, походка на высоких платформах тоже королевская, не хватает шлейфа. Собрала градусники (каждый, кроме Майи, говорил, какая температура, чтоб не утруждать сестру саму разглядывать), молча разложила по тумбочкам пакетики с лекарствами и тогда наконец заговорила: почему повсюду наставлено, с подоконника уберите, сколько раз вам объяснять? Теплякова, это, конечно, ваш кефир? Между прочим, в коридоре холодильник есть, дома у вас тоже так понакидано-понабросано, кажется, не лежачая... При этом она, видимо, убирала с подоконника, передвигала на тумбочках; сердито и жестко, как ее голос, стукалось за Майиной головой о бока друг другу толстое стекло бутылок и банок, которые больные не убрали и понаставили.

Майя отвернулась к стене, спрятала голову под подушку. И опять подумала о том, что лучше бы ей совсем, насмерть разбиться, чем все это видеть и слышать. Известно, что мысли о собственной смерти могут быть даже и сладкими, утешаю щими – когда смерть реально не стоит у порога. Сестра ушла.

Майя сняла с головы подушку.

– У нас в школе директор, – весело сказала одна из женщин, – про таких говорит: «Озверевший от своей профнепригодности учитель». Кричит, хоть уши затыкай, злится, все дети у него трудные, неспособные, ему бы лучше, чтоб их совсем не было. Как вот Ларисе... Их же раньше не просто «сестрами» – «сестрами милосердия» называли. Ну какое у нее милосердие? Тоже – лучше б нас никого не было. Зарплата бы шла, а нас – нет.

– Уколы она хорошо делает, – видимо, справедливости ради вступилась за сестру другая.

– Уколам легко научить. Воспитать труднее.

Голос у женщины был молодой, а то, что директор их школы (значит, она учительница?) говорит о «профнепригодности», Майе определенно понравилось. Даже немножко насмешило, хотя ей было совсем не до смеха. Точно. У них в школе химичка была – это про нее. Химию она, может, и знала, но проку от этого чуть. С самыми паиньками-отличниками умудрялась вести вечную войну. Злючка. Улыбаться – пришли ребята к выводу – отроду не умела, ее бы целый театр комедии не рассмешил.

Соседки собрались и ушли завтракать в столовую, а. Майе вскоре поставили на тумбочку тарелку с манной кашей. В кружку налили жидкого чая, сказали, что сахар выдадут в обед, такой порядок, а пока пусть возьмет взаймы. Майя в ответ повела плечом: с какой стати она должна что-то у кого-то клянчить взаймы? Ничего не сказала, повернулась опять спиной ко всему белому свету, чтоб не приставали к ней.

2

Первую двойку, по теормеханике, Майя получила из-за любви.

Перед самой сессией влюбилась в Игоря Семенова, с четвертого курса. Оказалась среди зрителей на соревнованиях по волейболу между «радистами» (Игорь был их, то есть «нашим», капитаном) и «экономистами». Подачи у него были зверские, в прыжке он изгибал торс мощно и плавно («как дельфин», – восхищенно определила Майя), когда же гасил мяч, то очко команде было обеспечено. «Экономисты», как ни сопротивлялись, продулись. Майя об Игоре расспросила: перворазрядник по волейболу и плаванию, отличник, член штаба студенческого стройотряда, иногда выступает в институтской самодеятельности, читает стихи. Эти сведения почему-то еще больше усилили Майины чувства, словно могло иметь значение – первый или второй (или никакой) у него спортивный разряд, рядовой он стройотряда или член штаба... Женька Панфилова, когда Майя поделилась с ней своим увлечением и полученной информацией, резюмировала: всесторонне, гармонично развитая личность. Надо думать, еще по-английски шпарит не хуже журналиста-международника – спецшколу окончил, и отец у него посол в малоразвитой африканской стране... Больше на эту тему Майя с ехидной Женей разговоров не вела. Страдала в одиночку: как ни исхитрялась попасть Игорю на глаза, он явно не отличал ее от других в студенческом водовороте.

Случилось на беду, что Игорь Семенов оказался за соседним столиком в читальне, где она готовилась к теормеханике. Какая уж тут кинематика-динамика, вектора и напряжения сил!.. Одна была забота, чтобы Игорь оторвался от своих конспектов и учебников по передающим устройствам (Майя подглядела) и обратил внимание на нее. К слову сказать, очень многие обращают. Никогда нет недостатка в провожающих (Майя выбирает их, как на конкурсе, лучшего из лучших). И эпюру всегда найдется кто бы начертил, и пирожок в буфете взял без очереди, и по любому предмету дал расширенную консультацию. А тут – никакого результата, кроме «пары» по теормеханике.

К матанализу Майя решила готовиться дома. Но все равно мечты об Игоре волновали и мешали сосредоточиться. Три дня Майя провела в мужественном единоборстве с собой. От функций, формул, формулировок в глазах бегали звездочки, фигурами точь-в-точь напоминавшие интегралы, только с рожками, а в голове не застряло и половины требуемого материала. Надежда была, что кривая вывезет, попадется билет из другой половины и задачки не чересчур замысловатые. К тому же Коля Зеленский обещал быть неподалеку и в случае чего выручить.

Билет попался более или менее, Майя поплавала, но выбралась, а в задачках запуталась, и Коля, как ни старался, не добросил до нее спасательного круга.

Все, сказала себе Майя. Надо браться за ум. Мысли об Игоре Семенове ее оставили – не до любви, если третья двойка грозит отчислением. Да и самолюбие страдало. К тому же противно врать дома: введя произвольный коэффициент, Майя превращала свои двойки в тройки. Родичи, хотя и не приходили в восторг от столь скромных успехов, верили. Она у них не вышла пока из доверия – врать не умела и не любила. Приходилось ради спокойствия близких. Пересдаст потом тихонько, все будет шито-крыто. Но прежде требовалось успешно разделаться с электротехникой.

Если бы она еще исправно ходила на лекции!.. Если бы на лекциях слушала, записывала!.. Конспекты ее имели поистине жалкий и непотребный вид: сплошные пробелы, ошибки в схемах, невнятица. В институт поступила, выдержав конкурс четыре человека на место, и репетиторов ей не нанимали, отец поднатаскал по математике и физике, и первые сессии сдала, пусть и на тройки, а один «хвост» по химии не в счет... Вот и самоуспокоилась, что называется. Весь семестр била баклуши. Все на лекциях ей было интересней наук: чьи-то новые сапожки, водолазка, фильм в соседнем кинотеатре, кто из мальчишек к ней подсядет, кто как на нее посмотрит... Так неудачно совпадает пора ученья, когда требуется ему себя отдавать, с ожиданиями и волнениями об устройстве своей женской жизни! Когда душа требует не интегралов и дифференциалов, а песен и полетов в неограниченном пространстве светлых мечтаний...

И все-таки электротехнику она бы сдала, трояк бы точно был, если бы не попала отвечать аспиранту. Эти аспиранты хуже любого, самого злющего профессора. Как же. Оправдывают доверие. Стараются. Вот уж для них-то точно ничего нет в жизни важней, чем вытянуть из студента душу. Как он, студент, жить будет, если не усвоит весь курс до последней буквы?!

Так думала Майя, когда, выйдя из аудитории с не заполненной за третий семестр зачетной книжкой, побежала сломя голову по коридору, чтобы укрыться от сочувствующих и презирающих глаз. Некоторые безусловно сочувствовали, не так уж она плохо отвечала, а иные – гении местного масштаба и успевающие по всем дисциплинам девчонки – презирали: фифа, тупица, интересно, зачем ей понадобилась электроника! И дальше в таком духе. Не надо было подслушивать, чтобы знать, о чем говорят у нее за спиной.

Она выскочила на простылую черную лестницу и дала волю слезам.

Там некоторое время спустя ее нашла Женька Панфилова. А скоро подвалили другие ребята: Коля Зеленский, Миша Лазутин, Наташа Курочкина, отличница, и Борька Кипарисов, двоечник, не хуже самой Майи, с той разницей, что предела не преступил, ограничился двумя «хвостами», и потому был полон бодрости и веры в будущее. Всем скопом, каждый как умел, они принялись переливать в Майю свой оптимизм, надежды и веры в лучшие качества души декана Дмитрия Дмитриевича (в просторечии – Митяя), в Майину счастливую звезду и вообще в то, что мир (их молодой мир) устроен исключительно им на радость и все должно кончиться хорошо.

Она слушала, сотрясаясь от рыданий. Борька Кипарисов сунул ей в рот сигарету, она втянула горький дым, поперхнулась, закашлялась, но слезы унялись. Кто-то принес стакан с водой. Борька объявил, что просто ерунда какая-то – пить воду, сейчас он сбегает за вином, от вина Майе сразу станет веселей и она поймет, что нет смысла расстраиваться раньше времени. Наташка Курочкина на него накинулась: «Больше ничего не мог придумать? Поумнее? Если нас здесь с вином застукают, знаешь что будет?» Борька рассвирепел, у него вообще был вспыльчивый характер: «А ничего не будет! Проваливай-ка отсюда, – отнюдь не по-джентльменски предложил он, и Майя с испугом отвлеклась от своего несчастья. – Где тебе понять чужое горе?» Теперь уже расплакалась оскорбленная Наташа. Резко повернулась и ушла, хлопнув дверью. У них с Борькой была давно замеченная всеми несовместимость, ни в разведку, ни в космос их вместе посылать никак было бы нельзя, и объединить их на короткое время могла лишь случайность, вроде вот хорошего отношения к Майе. «Не тревожьтесь, девочки-мальчики, – сказал

Борька, игнорируя Наташин уход и попреки в грубости, так же как и уговоры обойтись без вина, – никто нас здесь не застукает», – и убежал. А они, хотя все были против его затеи, почему-то не расходились, дождались, пока он вернулся. «Сухое, почти безалкогольное, – успокоил он их, водружая бутылку на подоконник. – Выпьем чисто символически. За то, чтобы наша Майечка все пересдала. Без нее в группе почти не останется красивых девочек... О присутствующих не говорят», – бросил он в сторону Женьки Панфиловой, которая, впрочем, на свой счет в этом смысле не обольщалась, ее устраивало и то, что котировалась в группе самой из девушек умной. «Чтобы ей разрешили пересдать», – внесла поправку Женя. Они по очереди, из одного стакана, пили невыносимо кислое вино, получилось на компанию и правда почти символически, но у Майи все равно приятно закружилась голова, в груди потеплело, и она тоже поверила в свою счастливую звезду.

Обсудили, когда лучше идти к Митяю, как одеться и причесаться. «Скромненько, скромненько!» – сказала Женя и изобразила пай-девочку. Говорить, понятно, надо было про болезни, которые разом поразили всех Майиных близких, и именно в пору сессии. От всех близких Майя суеверно отказалась, остановилась на разыгравшейся якобы бабушкиной язве и на племяннике Сашеньке, который месяц назад лежал в больнице, но для Митяя должен был и сейчас там лежать. Майину маму спровадили в дальнюю командировку – все на Майиных плечах!.. Ну и разные чувствительные детали в резерв. Майя и сама почти во все поверила. Митяй не сможет не войти в положение!.. Всем было, впрочем, известно, что Митяй человек суровый и на женские чары рассчитывать не приходится: на девчонок-студенток как на лиц противоположного пола не глядит. У них даже игра была такая – заставить Митяя дрогнуть, но ни одна еще не выиграла. Но тогда думать об этом не хотелось, хотелось думать о Митяе одно хорошее.

«...Смешно было надеяться!» – переживала Майя, уставившись в зеленовато-сизое пятно на потолке, слово за словом перебирая унизительный для нее диалог с деканом. Дмитрий Дмитриевич с видом хорошо воспитанного человека, который не позволит себе перебивать собеседника, ее выслушал, но Майя видела, что ни одному слову не верит. Фантазия студентов-двоечников оставляла желать лучшего, варианты складывались из трех по три: авс, вса, сав, асв, сва, вас. Мама-папа-бабушка, бабушка-мама-племянник, сестра-брат-папа, язва-грипп-командировка... К концу своей речи, и без того сбивчивой, Майя погасла совсем. Невнятно до конца добормотала. И выбросила последний – ясно сознавала – некрупный козырь: вскинула на Митяя горестные глаза (большие, карие, красивые; Коля Зеленский сох по ним с самого прошлогоднего сентября, когда Майя первый раз на него посмотрела и спросила, свободно ли место рядом с ним, дело было на лекции по физике). И Митяй в них задумчиво заглянул. Спросил: «Вы где живете?» Майя обескураженно ответила. Это еще зачем? И догадалась: выяснял, не по месту ли жительства выбирала институт. Прикинул, что далековато, но по прямой линии метро. Майя опустила не намазанные сегодня в виде исключения, но все равно густые и длинные ресницы. А он сказал, что закон есть закон, что преступать его никому не дозволено и что, если он и пошел бы к проректору просить за Майю, вопрос вряд ли решится положительно. А он, Дмитрий Дмитриевич, убежден, что и идти не надо, что Майе, пока не поздно, следует поискать свое настоящее дело, не обрекать себя на унылое существование, которое неизбежно для тех, кто выбрал специальность, к которой не лежит душа. Майя хотела вставить, что душа у нее лежит именно к радиоэлектронике, но воздержалась – понимала в глубине души, что Митяй прав. Но ведь эти его слова можно с большой долей точности отнести по меньшей мере к трети студентов, о будущем которых у Митяя заботы нет, поскольку они, худо ли, бедно ли, экзамены сдавали... О ней он заботится, скажите! А о том, что с ней завтра будет?.. У всех будут каникулы, переэкзаменовки, новый семестр, а у нее?..

Ничего подобного ей еще не приходилось испытывать – такого ощущения под ногами бездны, пустоты.

...От Коли Зеленского, который преданно ждал ее в коридоре и на минутку отвернулся к окну поглазеть на зимний пейзаж в институтском парке, она ускользнула. Никого не хотела видеть, слышать, знать!.. Она и к Люське потащилась потому, что там – чужие, Люськина компания, можно перед ними – и перед собой – сделать вид, что ничего не произошло, все прекрасно. Веселья все равно не получилось. И еще этот Вадим...

Майя натянула на голову одеяло и тихо заплакала – так плачут, когда ничего уже не осталось, кроме отчаяния.

От внешней жизни одеяло все же не загораживало. Соседки старались говорить тихо, полагая, что она спит, но в комнате с потолками метра, наверно, четыре тихо не поговоришь. Да еще когда расстояние между собеседницами тоже около того: каждая на своей кровати. С темпераментом, свойственным женщинам в устной речи, перескакивали с одного на другое: дети, мужья, болезни, работа, жизнь вообще. – Ничего теперь люди не боятся, – это, слышно, та, что с кровати через проход. – Ни Бога, ни черта. Ни безработицы, ни бедности, ни остаться, например, без крыши над головой. Социализм. Кругом о тебе забота. Трудоустроить, обеспечить жильем, больницей, соцстраховской путевкой, пенсией в старости, которая вовсе еще не старость, человек в полном соку. Если здоровый. Попробуй спроси с подчиненного? Он тебя пошлет – и вся недолга. На тебе свет клином не сошелся. Это каким организатором, администратором надо быть талантливым, чтобы уметь требовать работу, а люди бы от тебя не разбегались туда, где полегче, где спрашивают меньше, платят больше!.. На сознательности далеко не уедешь. Сколько ни есть сознательных, а бессознательных всегда больше.

По этому поводу они вели разговор долго и все громче. Одна поддерживала: верно, никто ничего не боится! Ни жениться, ни детей заводить (это она о сыне, который женился в восемнадцать лет, ушел служить в армию, а беременную жену оставил матери, – разговор об этом шел раньше)... Другая, та, что по голосу помоложе, не соглашалась: вы, значит, Варвара Фоминична, против хорошей жизни (она с подначкой, дразня, говорила)? Как это вообще можно плохое выводить из хорошего?

– А почему нельзя? – кипятилась Варвара Фоминична с кровати через проход. – Очень даже часто бывает от хорошего плохое. Например, от чересчур сытной жизни болезни всякие, от больших удобств избалованность. Получаем больше электроэнергии – рыбу теряем, строим больше заводов – природу губим.

– Что ж, получается заколдованный круг? – сзади Майи голос.

– А вся жизнь, она и есть заколдованный круг! Майя не удержалась, выглянула из-под одеяла поглядеть

на эту Варвару Фоминичну. Седая, с бескровным, как бывает от долгого недостатка воздуха, ничем не примечательным лицом. Если за таким лицом занять очередь, заметила Майя, – как ни мало приходилось ей стоять в очередях, – и не запомнишь, какая шуба или шапка, то очередь непременно потеряешь.

В очередях Майя стояла редко потому, что магазины были не ее заботой. Майя разве что за сапожками и импортной косметикой не ленилась постоять, а по очередям за продуктами ходила бабушка – что ей еще делать? Отец с матерью тоже прихватывали что попадется полезного на пути с работы и пытались приобщить к коллективному домашнему труду и. Майю. Но успеха не имели. «Мне уроки надо готовить!» – это когда училась в школе, и в ее положение входили: нагрузка-то какая у школьников!.. «Я же студентка!» Какая еще грязная посуда или магазины, отбивалась она теперь.

Студентка!.. На Майю опять навалилась тяжелая глыба беспросветного горя. Под ногами провал, и пути назад нет. И еще стыда натерпишься.

Она перестала слушать, о чем дальше толковали соседки, убивая тягучее больничное время.

«Студентка! За хлебом сбегать не допросишься! – раскричится, когда оправится от шока, мать. – Все условия ей создали!»

Если у Майи будут дети, она ни за что такого не допустит: попрекать их! Не создавайте условия! А уж если создали, то молчите. Неверно разве?

Потом мать накинется на отца: а ты что воды в рот набрал? Надо же придумать, как быть дальше!

И все-таки самое жуткое – это старшая сестра Виктория. «Вы другого ждали? Набаловали, распустили, никакой у человека ответственности, все она у вас маленькая». На почве ревности к младшей сестре (разница семь лет) у Вики колючки выросли, так и торчат, по всякому поводу ярится на родителей, слова ей не скажи, сразу: «Вы лучше свою Майечку воспитывайте».

Теперь она припомнит: предупреждала я вас!.. Майя и голос ее, противно торжествующий, слышала. В институте Виктория получала повышенную стипендию отличницы.

И хотя после развода с Анатолием Вика, по Майиным наблюдениям, стала не такой вредной, сейчас меньше всего хотелось видеть именно сестру.

3

А она прибежала в больницу первой, двенадцати не было, время для посетителей запретное. Что уж она умела, так это проникать сквозь закрытые двери. Они перед ней открывались, как сезам. Такое удобное для жизни качество. Всех остановят, а ее пропустят. И ничего особенного при этом она не делала, разве что видом своим не допускала ни в ком сомнений.

К тому времени, когда Викина малиновая с мороза физиономия просунулась в дверь палаты и глаза забегали по койкам в поисках пострадавшей сестры, Майя пребывала в состоянии постепенной ассимиляции и акклиматизации. Привыкла к новому положению нестудентки и к больничным стенам.

Уже много с утра произошло.

На каталке Майю свозили в лабораторию, где снимали какую-то «грамму». Всю голову облепили датчиками, подключили к аппарату, и по экрану побежала зеленая кривая. Майя косила глазами, следила за синусоидами, пиками и впадинами, которые по секрету от непосвященных сообщали врачу о процессах, происходящих в ее мозгу, а для самой Майи оказались неуместным, бестактным напоминанием о несбывшихся надеждах. Радиоэлектроника, не ставшая судьбой Майи Пушкаревой. А где она, судьба?..

Позже в палату пришла лечащий врач, высокая худая женщина средних лет с пугающе серьезными красивыми черными глазами. Майя послушно выполняла ее сухие, без лишних слов команды: вытягивала руки, растопыривала пальцы, подводила указательный к носу, закрывала глаза, а когда кожу кололи иголочкой, отвечала на вопросы: чувствуете?.. а здесь?.. а сейчас?.. Все это перенеся, спросила, долго ли ей здесь быть. Ее будто не услышали. Врачи вообще любят из себя воображать. Показать, что они всё, а ты ничто. В определенных условиях так оно, безусловно, и есть. Майя сомкнула уста. Но и на это демонстративное неудовольствие врачиха не обратила внимания: мерила давление. И только погодя и притом так, будто вовсе не отвечала на Майин вопрос хотя бы косвенно, а сама нашла нужным, сказала: «Неделю не вставать». И отдала распоряжение стоявшей тут же сестре: «Пусть принесут еще подушку. В таком положении не то что неделю, а и дня не пролежишь». Прозвучало это выговором Ларисе, которая сама должна была видеть, что у больной вместо двух подушек одна. Так ей и надо.

Врачиха ушла, Майя проводила глазами неприступную спину и утешилась насмешкой: «Суровая, но справедливая». Это у них еще в школе было такое присловье, к химичке, например, оно не относилось. Нянечка принесла подушку: «Тебе, что ль?» – и ловко под Майю приладила.

Лежать стало удобней, а когда человеку удобно, то и отношение к окружающей действительности у него меняется в лучшую сторону. Палата, куда заглянуло солнце, не казалась больше такой неприглядной, как утром. И всего четыре койки, не пятнадцать: бабушка, когда сломала себе ключицу, в таких хороминах лежала. Внутренне Майя постепенно примирялась и с соседками. Тетки как тетки. Самая молодая помогла ей умыться, налила в кружку вместо жидкого чая покрепче, положила из своей пачки три куска сахара. На доброту, если человек нормальный, нельзя не откликнуться добром же, и Майя себя, свою намеренную отчужденность от всего, что – не она, пересилила, в знак благодарности слабо улыбнулась и ответила на вопрос, как ее зовут. «А меня Алевтина Васильевна».

Та больная, чья кровать через проход, Варвара Фоминична, на Майю, да и вообще, кажется, ни на кого внимания не обращала, все ее мысли на оставленной мебельной фабрике, все заботы о разнообразных там неурядицах. Не только о ком-то – о своих болезнях ей подумать некогда. Лекарство в горле застревает, потому что между двумя глотками воды продолжает речь: начальник ОТК всех боится... а мастер участка... а план...

Ее послушать, все неприятности у них на фабрике из-за плана: есть количество – нет качества, есть качество – нет количества. Опять же номенклатура... А главный инженер...

Алевтина Васильевна с внутренним, но хорошо слышным смешком перебивает:

– Вам на процедуру пора, опаздываете.

Варвара Фоминична открывает рот, с запасом вбирает в себя воздуха, чтобы хватило на одном дыхании высказать возмущение:

– Вот вы на производстве не работали... Цирк...

Третья соседка, Серафима Ивановна, Майе не нравится тем, что все время ругает свою невестку: и неряха она, и ребенка ей лишь бы с рук сбыть, и тэ дэ и тэ пэ. Несладко, наверно, жить с такой свекровью, когда муж в армии, а ребенку всего годик.

Но, к великому изумлению Майи, Серафима Ивановна оказывается в прошлом шофером такси. Эта седая, переломленная чуть ли не пополам болезнью коротышка – водитель такси?! И представить ее невозможно колесящей по улицам и переулкам Москвы за рулем «Волги»!.. «Я всего два года, как не езжу, – гордо сообщила она Майе. – Исключительно из-за глаз пришлось на пенсию уйти, а то бы и сейчас ездила. Дома сидеть куда хуже. Устаешь не меньше, денег в обрез, а я ведь хорошо зарабатывала, сына одна вырастила, и отказа он у меня ни в чем не знал. И притом вроде я теперь уже не человек, а полчеловека. Пенсионерка».

Как становятся из человека полчеловеком, Майе понять не дано, от понимания ее отделяет почти сорок непрожитых лет. Никому не дано перепрыгнуть через такую пропасть, мысленно, силой воображения очутиться на том берегу. Да и зачем? Майе и на этом неплохо. И все же она хоть не понимает, но о чем-то вдруг догадывается, что сейчас все равно ей лучше, чем некоторым.

А на электронике свет клином не сошелся. Тем более – на Вадиме.

Продолжения мысли нет, но и оборванная, она действует ободряюще. Поэтому, увидев Вику, Майя невесть как обрадовалась. Все, что бывало между ними дома, напрочь забылось. Близкий человек пришел. Каким-то чудом принес с собой в холодные казенные стены кусочек родного дома. И ощущение, что вернулась отнятая у нее объемность: опять она стала какой-никакой человек, чья-то сестра, чья-то дочка, а не плоскость – больная. Без лица и без души, а с одной историей болезни: оттого, что эта история болезни единственно здесь кому-то важна и нужна, Майя с самого утра ощущала потерю третьего своего измерения.

– Вика!..

И Вика полна родственной любви:

– Как тебя угораздило?! Что врачи говорят?

– Ничего не говорят, – Майя растроганно смотрит на сестру: прибежала, волнуется!

– Как это – ничего? Я сейчас к ним пойду!

– Справки с тринадцати дают, – сообщает Серафима Ивановна.

– Врача твоего как зовут?

Майя не знает, опять приходит на помощь Серафима Ивановна:

– Анна Давыдовна. Хороший доктор.

– Подожду до часа...

– Ой, увидят тебя здесь! – волнуется Майя.

– Увидят – на лестнице побуду. У меня как раз «окно» до двух часов, я быстро сюда доехала, как раз успею. А мама в четыре приедет. Что тебе принести? Я ей позвоню...

– Ничего мне не надо. Ах да, сахар пусть принесет.

– Как это – ничего не надо?..

Хорошо иметь старшую, заботливую сестру.

Если бы сестра не проявила излишнего любопытства:

– Всю сессию сдала?

Виктория живет отдельно, ей не всегда удается держать руку на пульсе событий, происходящих на Мантулинской улице, в родительском доме.

– Сдала, – угасая, говорит Майя.

– Тройки? – по-своему понимает ее Вика. И, отступая от собственных принципов и понятий, утешает: – Пустяки. Главное, скорей выздоравливай. Голова болит?

– Не. Кружится немного. Особенно если пошевелюсь.

– А ты не шевелись.

Свернули с опасной тропинки, ведущей в дремучий лес, вышли на светлую полянку.

– Сашенька как? – Майя хочет еще дальше уйти. Послушала про Сашеньку. Про разные его забавные выходки и высказывания:

– ...Он Юрке говорит: «Давай я тебя папой буду звать?» Грустно посмеяться над Сашенькиными словами им помешал приход нянечки. Увидела Вику, перепугалась, будто в палате огонь полыхает, а не человек посторонний:

– Ступайте, ступайте! Кто вас сюда пропустил? Что за люди! Ясно ведь написано: посетителям вход с шестнадцати. Грамотные считаетесь!

Вика поспешно чмокнула Майю в щеку и испарилась.

Нянька все еще бурчала, а Майя думала о Вике и о четырехлетнем Сашеньке, который просит у Юрия разрешения называть его папой.

Юрий – второй Викин муж. А вернее – муж не муж, не поймешь. Расписываться с ним Вика не пожелала, хоть он и предлагает. «Поживем – увидим, – говорит Вика родителям. – Хватит с меня одного развода». И в общем-то ее можно понять, пусть сам Юрий как раз ни при чем. Викин развод у всех еще на памяти, незажившая в семье рана. Даже Майя, как ни далека была от жизни сестры, да и десятилетку тогда кончала, не могла остаться в стороне, потому что Анатолий прямо-таки всех извел. Вроде бы он жаждал с Викой развестись, а на самом деле не собирался, развод был угрозой, чтобы заставить Вику жить по его указке и ни в чем не отступать. А она не хотела и не могла («Современный молодой мужчина, – жаловалась Вика, – откуда такая склонность к домострою?!»),и тогда он ее, в чем была, вытолкал за дверь, она только Сашеньку успела схватить, – решил, что из-за его профессорской квартиры, финских «стенок» и другого барахла она запросится назад, пожалеет добро. Первым делом он от нее запер в письменный стол серебряные ложки, подаренные им к свадьбе: и поверить было бы невозможно, если бы не Вика рассказывала. Да и не придумаешь такого обыкновенной головой. За этим столом в оставленной ему умершими родителями просторной трехкомнатной кооперативной квартире он тогда писал свою кандидатскую лингвистическую диссертацию. А Вике уже ничего не нужно было, только бы его никогда не видеть. Видеть, однако, из-за Сашеньки приходилось: Анатолий деловито интересовался ребенком, на которого платил алименты. Раз в месяц или в два требовал его к себе. В те дни, когда Вика вела Сашеньку к отцу на свидание, она теряла свою жизнерадостность и самоуверенность бывшей отличницы, красивой женщины и преподавателя кафедры иностранных языков. В мужчинах она совершенно изверилась и никак никого не могла полюбить. После своего красивого и, как с запозданием открылось, глупого, мелочного и деспотичного супруга. Майя тогда с изумлением обнаружила, что, оказывается, можно писать и защищать диссертацию, а все равно быть глупым. Анатолий иногда такое нес, что уши вяли. В рассуждении, например, о женщине и мужчине в семейной жизни. «Историческая роль женщины, – вещал он лекторским тоном, – состоит в том, чтобы создавать уют в доме, ждать вечерами мужа с работы, растить детей (он планировал – для Вики? – кроме Сашеньки, если еще не двух, то одного непременно), и круг знакомых должен быть у нее с мужем общим, какие еще институтские друзья и товарищи?..» Спорить с ним бесполезно, он только себя слышал.

После такого, ясное дело, Вика на мужчин и смотреть не хотела. Пока не встретилась с Юрием. Некрасивым, добрым, умным. Современный бородатый интеллектуал в потрепанных джинсах. Математик. Бескорыстный, как простодушное дитя. Деньги ему были нужны только на новые диски и билеты в консерваторию. Затаскал Викторию по концертам, турпоходам и в гости к приятелям-единомышленникам, большей частью холостым или разведенным, где пили на зарубежный манер сухое вино и кофе, слушали записи: Бах, Стравинский, Барток, Шостакович. Или, наоборот, современный джаз. Художественную литературу Юрий и его друзья не читали и театр не признавали. Если не что-нибудь сверхисключительное. Фолкнер там, Достоевский. Булгаков или Камерный оперный. Считалось, что все остальное они переросли, ничего почерпнуть для себя не смогут. Первый Викин муж следил за литературными новинками и в театры ходил, в этом отношении Вике с ним было легче. Потому что к музыке так вот, всерьез, ей приходилось приобщаться вопреки своей маломузыкальной натуре, исключительно из любви к Юрию, нежелания быть его недостойной и ради духовных контактов. Полушутя-полусерьезно сетовала на такую незадачу, родители утешали: не самое страшное, главное, чтобы Сашеньку не обижал. Он и верно ребенка не обижал, относился к нему, как и подобает относиться к ребенку любимой женщины: терпимо и в меру строго. Чтобы и не распустить, и не дать повода упрекнуть, что не отец, а чужой. Но, похоже, и вправду ничего против Сашеньки не имел, не кривил душой. Считал своим долгом учить мальчика хорошим манерам: не чавкать, например, правильно держать ложку и вилку, не перебивать взрослых, не кричать не своим голосом от радости – и стойко сносил малые успехи в этом направлении. Смеялся: не сделать мне из тебя человека!.. Собственных детей у тридцатитрехлетнего Юрия не было (не хотел), с первой женой расстался благородно: признался, что любит другую женщину (Вику), а обманывать никого не может. Ушел из прежнего дома, прихватив с собой лишь чемоданчик личных носильных вещей: после Анатолия этот факт всех к нему расположил, хотя родители не спешили с выводами, держались сдержанно и на «вы». Майя знала, что к тому же не могли простить Вике Леву Никитина; этот Лева буквально души в Вике не чаял, еще с тех пор, как они учились на первом курсе в инязе, когда и Анатолия в помине не было. А когда Вика разошлась, Лева опять тут как тут, будто ждал своего часа и ничего в эти три года не происходило. Вике тогда худо было, она Леве обрадовалась, еще бы немного – вышла бы за него замуж. А тут вклинился Юрий. И Лева исчез. Он как-то удивительно достойно, по-мужски уходил. Ни упреков, ни просьб, ни вообще лишних слов. И ему ничего не надо было объяснять. «Дура ты, Вика! – в сердцах, страдая за Леву, обиженная за него в самое сердце, кричала Майя. – Как ты могла? Лева... Лева... он такой...» Надо сказать, Вика «дуру» терпела, хотя и огрызалась: «Мала еще, чтобы понимать». – «А чего тут понимать?»

За Леву Никитина Майя и сама бы пошла. Да он на нее не смотрел. Как привык видеть в ней младшую Викину сестру, пятиклашку, так она для него пятиклашкой, наверное, и осталась.

Майя любила Леву отвлеченно, как можно любить знаменитого артиста или учителя, про которого известно, что у него дети в твоих летах. Такая любовь ничему не мешает: влюбляться и страдать по другим, более доступным. Время от времени Майя влюблялась, но как-то выходило, что всегда не совпадало – в нее влюблялись совершенно другие. Ничего серьезного и продолжительного поэтому пока не получалось. Игоря Семенова ей хватило на неделю, чувство оказалось непрочное.

...Нет, не встретила Майя еще своей «половинки», как говорит бабушка, убежденная, что пока ее не отыщешь, то и счастья не будет, и что у всякого своя половинка есть, надо только найти. Задачка куда потрудней, чем отгадать шесть из сорока девяти. Попробуй среди миллионов пересечься! Бабушку, однако, не обескураживают числа с шестью нулями, она оптимистка: у кого счастье есть, тому судьба поможет. А уж если счастья нет... Сплошная метафизика. «Вот родители твои встретились, нашли друг друга?» – это одно из неопровержимых, на ее взгляд, подкреплений теории.

Наверно, родители нашли друг друга. Хотя если со стороны посмотреть, сразу никак не скажешь...

Майя об этом не первый раз подумала, когда они вдвоем входили в палату. Впереди мать, темноглазая, темноволосая (теперь уже красится), полная женщина с отекшими ногами, а отец, как всегда, за ней, на втором плане. Худощавый и моложавый. Мать, правда, тоже не всегда была такой толстой, а ноги – можно судить по старым фотографиям – не всегда были колодами. Располнела она после вторых родов, то есть после Майи, об этом иногда заходит речь, а Майя делает для себя вывод не иметь больше одного ребенка, чтобы не стать похожей на мать, какая она теперь. О том, что, не роди мать второй раз, не было бы на свете ее самой, не задумывается, озабоченная наследственностью. Тем более что она вообще в мать, шатенка с карими глазами, в то время как Виктория – отцова дочка, светленькая.

Несмотря на грузность, мать в движениях быстра, порывиста. В один момент оказывается около Майиной койки, придвигает поближе стул, вынимает из сумки гостинцы и тараторит:

– Вика нам все рассказала, врача твоего она видела, как же тебя так, Майечка, угораздило? – Тут она на секунду смолкает, возвращается мыслью к пережитому волнению. – Это апельсины, это печенье «Юбилейное», – зачем-то объясняет она.

Майя пугается:

– Зачем мне столько?

– Ничего, пригодится... Бабушке мы пока ничего не сказали, чтоб не пугать, все-таки у нее давление...

Мать всегда говорит много, а «половинка» помалкивает, но незаметно, чтобы это мешало взаимопониманию. Похоже, что мать говорит и за себя и за него, и для них это все равно что оживленный диалог. Отец если когда и разговорится, так только о работе, в этом отношении он похож на Варвару Фоминичну, служебные заботы не оставляют его и дома. Он и худой такой, часто думает Майя, что никогда покоя не знает: подрядчики, субподрядчики, смежники, столярка, транспорт, квартал, комиссия. И план у него, само собой, тоже. Отец – инженер-строитель.

Он стоит в сторонке и, по своему обыкновению, помалкивает.

Алевтина Васильевна предлагает свой стул:

– Садитесь, я никого не жду.

Раньше Майя думала, что в семье главная мать, а отец, затерянный среди женщин, виделся ей на втором плане. Но потом заметила, что, если что-то серьезное случается, мать стихает, смотрит отцу в рот: скажи, Алеша, как быть?.. И он редко не найдет выхода, всегда до удивления простого и ясного. У всех мысли движутся в дальний обход, а у него как бы прямая линия от вопроса к ответу.

Когда Вика с Сашенькой на руках вернулась домой и в трех небольших комнатах стало не повернуться, не кто-нибудь, а отец взялся за дело. Похлопотал – ему как строителю дали для дочери однокомнатную квартиру на Юго-Западе.

...А что он для Майи придумает?.. Что вообще можно для нее придумать?.. Сейчас бы самое время во всем признаться, лежачего не бьют; в сравнении с радостью, что не случилось с Майей чего-нибудь похуже, удар смягчится, но не поворачивается язык нарушить их счастливое неведенье... Пусть и покажется им это уже не бедой, а лишь неприятностью. А когда бабушка узнает, она одно скажет: лишь бы здоровье было и не было войны. Поставленное рядом с войной и болезнями, любое другое лихо и впрямь выглядит пустяковым. Оттого что бабушка придерживается такой философии, у нее всегда светлое состояние души. В гражданскую войну от голода умерли ее родители, в финскую погиб единственный родной брат, в Отечественную – муж, Майин дед, отец отца. А теперь, говорит бабушка, слава Богу, войны нет, наше государство борется за мир, дома все живы-здоровы, и ничего ей больше не надо.

Мать говорит что-то о Майиных каникулах, которые пропали. Вместо того чтобы походить на лыжах, побегать по театрам, пролежит в больнице; о том, что на работе у нее сейчас запарка, годовой бухгалтерский отчет...

Сказать?.. Не сказать?.. Сказать?.. Не сказать?..

Пока сомневалась, мать поднялась, застегнула сумку.

Уходят.

– Слушайся врачей, лежи спокойно, завтра папа придет, а я послезавтра...

Ушли наконец. Майя облегченно передохнула. Будто не отложила вопрос, а он сам собой снялся. Нет вопроса. Пусть хоть ненадолго, а приятная иллюзия.

4

Майю не подняли с постели ни через неделю, как она настроилась («неделю лежать!»), ни на восьмой день.

Неразговорчивая докторша по утрам делала обход, совершала над больными свои таинственные манипуляции, ничего не объясняла, отменяла одни и предписывала другие назначения. Вчера она осматривала Майю не одна, а с другим врачом, заведующим отделением. Что-то, похоже, им в Майе не понравилось, а ей не понравилась их латынь, на которой они обменялись мнениями. «Долго мне еще лежать?» Анна Давыдовна, по принятому для себя правилу, будто не услышала вопроса, а зав, большой толстый мужчина с лицом добряка (такие всегда бывают душой компании и носят на руках своих жен), пообещал: «Недельку-другую в институте пропустите, не больше». Он, кстати, и расспросил Майю, кто она и что. Одобрил: «Радиоэлектроника хорошая специальность, у меня сын по этой части». Видно, натурально Майя врала. «А то ведь теперь, – оживился, отвлекшись от медицины, толстяк, – все рвутся или в физтех, или на мехмат, или на иностранные языки. Возникает реальная опасность снижения общего инжерного уровня, вы об этом не задумывались?» Нет, Майя не задумывалась и не сразу поняла, что имелось в виду. Несколько неожиданный поворот мысли. И (когда Майя его уяснила) – в самую точку по ней. Видимо, в глазах у нее отразилось невольное смятение или смущение, а толстяк расплылся в улыбке, успокоил то ли ее, то ли себя, то ли всех соотечественников: «Так ведь богата талантами наша матушка-Русь, любой отрасли что-нибудь да останется. Медицине нашей тоже. Вы согласны со мной?»

Анна Давыдовна с отсутствующим видом ждала, когда этот не относящийся к делу разговор окончится.

...Все-таки врачи должны иногда улыбаться. И спрашивать больных, кто ты и что. Если больному и неохота выкладывать правду. Все равно участия, интереса к себе хочется. Равенства, хотя бы относительного, с этой надменной медициной. Чтобы не терять своего третьего измерения: Майе отчего-то казалось это обидным и даже унизительным, пусть и лечат ее наилучшим образом. Что до Анны Давыдовны, то, похоже, она различает больных исключительно по фамилиям и диагнозам. Впрочем, может быть, ее можно понять? Как на вокзале, меняются в палатах люди, зачем всех знать? У нее задача – вылечить и отправить домой. Сколько она за свою жизнь заполнила историй болезней? Истории жизней и вправду ей ни к чему.

Понять можно, а все равно Майе это не нравилось. Деталь на станке можно вытачивать, заботясь лишь о форме и размерах. А лечить надо с чувством к человеку.

Таков был скромный итог Майиных наблюдений за восемь дней. Времени наблюдать и о чем хочешь размышлять оказалось с избытком.

...Самая невыносимая тоска в больнице по вечерам, когда воцаряются безлюдье и тишина. Сидят по домам врачи (дежурный разок наведался или не наведался), процедурные сестры, посетители. Не слыхать перебранок между нянечками и вообще громких разговоров о том о сем, о своем. Кончились уколы, массажи, ожидание то обеда, то ужина, беготня к холодильнику. Все надежды, которыми жили с утра (разрешат ли вставать, сообщат ли о наступившем улучшении, порадуют ли обещанием вскоре выписать), перенесены на завтра. А «завтра» кажется за горами, ждать и ждать.

Днем, пока снуют туда-сюда врачеватели, пока каждый сам в непрестанных заботах о себе, – болезни, боли, недомогания, мысли о них отступают, более или менее затаиваются, а как вечер, они являются во весь свой рост, требуют, чтобы к ним прислушивались, их боялись. В сумрачном свете заряженных слабыми лампами матовых шаров под высоким потолком они еще выше, страшней прикинутся.

Читать Майе не разрешают, наушники около ее постели не работают. Лежи как чурбан, слушай про чужую жизнь, про чужие заботы и молчи про свое. Майя думала о близком будущем, которое еще черней, чем ночные стекла окон. Ни на кого свою беду не переложишь, а ничего, кажется, нет хуже, чем держать в себе. Переложить не переложишь, не поделишь ни с кем, пусть самой и останется львиная доля, а все-таки, если бы можно было кому-то рассказать, стало бы полегче. Словно выпустить распирающий изнутри пар. Неважно, что в воздух. Институтские ребята к ней в больницу не ходят. Майя не велела (когда будут звонить) их посвящать: где она, что с ней. Не хватало еще больше растравлять душу. Сама же, улучив минуту, на второй день, тайно от всех, встала с постели, добрела как в тумане до телефона-автомата на лестничной площадке, предупредила Люську, чтобы не проболталась родителям: ушла, мол, от нее на ночь глядя.

Люська примчалась незамедлительно: да что ты натворила? Как сумасшедшая была, честное слово!..

Насчет института и Люська не вполне осведомлена: про «хвосты» знает, про отчисление нет. Да ей оно наверняка не покажется такой уж драмой. Сама Люська вообще не стала после школы поступать в институт, «мозги ломать», у нее на высшее образование иная точка зрения: надо иметь хорошую специальность, а не диплом. «С этим дипломом разве что к пенсии сто шестьдесят тире сто восемьдесят будешь получать. И то если сильно выдвинешься. Диплом нужен для престижа, а я не гордая, мне мани (то есть, по-английски, деньги) важней престижа». И поступила учиться на закройщицу легкого дамского платья. «Вы через пять лет с вашими дипломами только еще из яичек вылупитесь, а у меня – вот она, квалификация, на руках», – дерзко отвечала она каждому, кто удивлялся ее решению.

Возможно, Люська поступила правильно. Раз у нее душа к этому делу лежит. В шестом или, пожалуй, в седьмом классе начала сама себе шить и вязать, и всегда у нее с выдумкой, со вкусом. Люська и теперь уже зарабатывает, берет заказы, получается для ее заказчиц не хуже, чем в ателье, зато быстрей и дешевле: Люська не заносится, не считает себя пока мастером и плату назначает божескую.

Ничего Люська не поймет! Подумаешь, институт. Сколько есть разных профессий без института. Ей легко говорить – родилась с призванием, и родители с ума не сходят, занимайся, сказали, чем хочешь, лишь бы честно жила.

В общем, об институте Майя распространяться не стала. Люська посокрушалась, что она такая бледная и невеселая, обещала еще забежать, а сейчас у нее билеты в кино, с Вовкой идем, знаешь, Вовка вроде ничего, он мне определенно нравится...

Каждому свое. Майя осталась наедине с собой в неуютной палате вместе с другими оторванными болезнями от радостей жизни людьми – полная больница, между тем как Люська побежала в кино («Французская комедия, говорят, ужас до чего смешная!») с Вовкой, автомехаником со станции обслуживания «Жигулей», парень молодой (ушанка по моде сдвинута на самые брови, тонкие усы спущены, вроде как у запорожца, на подбородок, куртка, вся в молниях, японская), а уже есть свои «Жигули». Он тоже, как Люська, любит и умеет заработать, летом они собираются компанией тремя машинами в Закарпатье, – все это в сравнении с тем, что у Майи, как бы в другом измерении. Дни ее бед и километры их беспечного благополучия.

Но Майя им не завидовала. Завидовать сейчас Люське было бы так же нелепо, как сразу всем, кого не исключили из института, кто не угодил в больницу с сотрясением мозга.

И надеяться не на что и не на кого. Самой надо что-то придумать. Что?.. Попросить перевода на вечернее отделение? Тоже бабушка надвое сказала, согласятся ли... Принесет справку из больницы, вот, мол, еще в сессию была больна, к врачу не пошла... Не будут же они разбираться?.. Это, конечно, был бы выход, можно бы и дома утаить истину, с хорошими отметками иногда переводят обратно на дневной... Но тут перед Майей возникли страницы ее конспектов и учебников, со схемами электрических цепей, графиками, формулами, математическими выкладками на целые страницы, и ей стало скучно. Неинтересно все это ей и не нужно.

А что нужно?

Митяй прав. Своим многомудрым деканским оком разглядел в ней непригодность к какой бы то ни было технике. Случайность выбора. Проторенная дорожка для заурядных, не имеющих никаких талантов личностей к высшему образованию. Были бы в школе по математике и физике хотя бы честные четверки. Дальше остается только не лениться. В массе будешь не хуже других. А плохо тебе же самому: отсчитывать потом минуты от звонка до звонка. У Майиной матери есть знакомая, инженер-конструктор, что-то по оптическим приборам, так сколько Майя ее помнит, одна у нее мечта: скорей до пенсии дожить, даже молодость свою ей не жалко.

А чем заняться? Ничего не придумывалось. Майина мысль побилась-побилась слабой птицей в силках и сникла.

Тихо в палате, тихо в коридоре. Там уже притушены огни.

Дремлет, посапывая, Серафима Ивановна. Завтра-послезавтра ее обещали выписать домой, она не радуется, не хочется ей обратно к невестке, как ни надоела больница. Невестку Майя так и не видела, не ходит она навещать свекровь. К Серафиме Ивановне один только раз приходила золовка, жена брата, Серафима Ивановна и ей про то же: приехала Татьяна (невестка) из глухомани, а теперь – пожалуйста, через ее сына, через его глупость, стала москвичкой, прописка постоянная, – если разведутся, то половина площади отойдет ей с ребенком, а ради чего Серафима Ивановна четверть века крутила баранку, крышу над головой себе зарабатывала?.. Чтобы опять своего угла не иметь? Золовка утешала: ну почему непременно разойдутся? Ребенок у них как-никак... «А что ей ребенок? На пятидневку в ясли сдала, заявляется, глаза бесстыжие, домой за полночь... Я говорю, давай с Олежком посижу, пусть мне и нелегко, а она: не желаю от вас зависеть; слыхала такое?» – «Балованная она у вас», – предполагала золовка. Серафима Ивановна всплескивала руками: «Да кому баловать-то ее было? Отец из семьи ушел, а мать у нее кто? Продавщица в универмаге... У них с Танькой, когда мать приезжала к нам, только и разговоров: ковры в том месяце были, сапоги югославские, ну, что там еще, мне и слушать противно, ничего другого у людей на уме...»

Майя, которая в душе держала сторону невестки – без причины, а из духа противоречия (вечно старики на молодых нападают), подумала: ясное дело, сама купить не может, вот и ворчит. Да и зачем ей, на ее толстые короткие ноги, сапожки югославские?

Зато Варвара Фоминична подхватила: – С ума люди посходили, каждый хочет другого перещеголять. Будто оттого, что у него сапоги лучше или гарнитур в квартире дороже, он и сам лучше всех. – Она только что вернулась в палату, проводив мужа, и складывала в тумбочку яблоки, которые не успевала съедать.

Муж Варвары Фоминичны, Василий Васильевич, навещает ее каждый день. Работу на заводе кончает в четыре, в пять уже тут. Условным стуком в дверь оповещает, что прибыл. Получив разрешение, бочком протискивается в дверь, стесняется почему-то открыть ее пошире.

В авоське у него неизменно болтаются неумело, без фантазии и широты купленные гостинцы: два-три яблока, апельсины, пачка творога. Вручает их супруге, и они тотчас же выходят в коридор.

Муж у Варвары Фоминичны такой же, как она, без особых примет: щупловатый, с темным ликом человека, не занимающегося спортом и уставшего каждый день второй месяц ездить к жене в больницу с другого конца непомерно разросшейся Москвы.

Варвара Фоминична отсутствует долго. О чем они там, в коридоре, говорят? О чем вообще могут говорить люди, прожившие бок о бок без малого тридцать лет?.. Про других Майя не скажет, а тут две непременные темы: сын-моряк, который ходит на торговом судне и дома не был полгода, и опять же мебельная фабрика – как наладить на ней выпуск шкафов и «стенок», чтобы не хуже, чем в братских соцстранах? Как вывести на чистую воду главного инженера?.. Сегодня они говорят еще о болезни Варвары Фоминичны: никак не поддается она врачебным усилиям, первоначальный диагноз взят под сомнение, утром приводили женщину-профессора, но и она, показалось Майе, затруднилась сказать определенно, посоветовала озаботившейся Анне Давыдовне так вот и так, а остальное они договаривали за дверями палаты. Варвара Фоминична, жившая до этого в убеждении (как и Майя), что врачи все обо всех болезнях знают и все в них понимают, что каждое лекарство, которое предписано, неуклонно ведет ее к выздоровлению, закручинилась: «Это значит, они меня месяц целый неправильно лечили?» Такой неприятный поворот немного отвлек ее от производственных проблем, но ненадолго. Сама же себя и успокоила, что теперь врачи разберутся, главное, вовремя спохватились; хорошо, что совсем не угробили, мрачновато пошутила она, и что-то вроде улыбки промелькнуло на ее неулыбчивом лице.

...Алевтина Васильевна шуршит страницами, читает. Ей неважно, тусклый свет или яркий, была бы книжка или журнал в руках. Еще она любит слушать музыку. Лежит, нацепив на голову наушники, иногда от избытка чувств вздохнет полной грудью, поделится: «Какие же у итальянцев голоса!» Или: «Сколько ни слушаешь «Онегина», никак не наслушаешься!..»

Сегодня у Алевтины Васильевны подскочило давление, с утра лежит, к вечеру после уколов и таблеток полегчало, голос ее услышали. Сестра не хотела пускать к ней посетителей, и без того «нелегальных», детям вход воспрещен (пальтишки в гардероб не сдают, сваливают на деревянный диванчик у входа в отделение), но Алевтина Васильевна, благо дежурит Мария Федоровна, человек с пониманием, уговорила: пусть посидят, мне с ними веселей. «С ними» – это трое ребятишек из четвертого «А», где она классный руководитель и преподает математику.

Они вошли чинные, немного напуганные, что учительница лежит, но через минуту загалдели, спеша поделиться новостями: какой-то Гаврилов порвал какой-то Краснухиной фартук... «А на физкультуре прыгали в высоту, я все время сбивала рукой рейку, три получила».... Мария Михайловна тоже заболела, вместо природоведения был труд... «Тш-шш!» – весело шикала Алевтина Васильевна, они переходили на шепот – ненадолго, не получалось у них тихо и по очереди говорить.

У Майи в первых четырех классах тоже была учительница вроде Алевтины Васильевны – Бронислава Борисовна. Майя собиралась, когда вырастет, стать учительницей и быть на нее похожей. Однако чем дальше от четвертого класса и от Брониславы Борисовны, тем сильней гасло это желание и погасло. Хотя нельзя сказать, что не было и после хороших учителей. Были, да все не совсем такие. Объяснить разницу Майя не умела, только почувствовала: не получится у нее, как у Брониславы Борисовны, чтобы к каждому мальчишке и к каждой девчонке единственное, безошибочное, вовремя слово. А хуже она не хотела быть.

...Возможен еще выход: взять и выйти замуж. Не вообще, а как Ланка, Викина подруга еще со школы. Она себе голову не забивала, куда поступать, кем стать, где приносить людям пользу, а в девятнадцать лет вышла замуж. Ему было тридцать шесть. Старый, зато Ланка – на все готовое и все к ее ногам. Какой-то начальник, шишка, машина возит на работу и с работы. Ланке оставалось приложить умелую женскую руку к холостяцкому неуюту, практичность по части приобретения декоративных тканей и светильников, чтобы достичь в интерьере уровня мировых стандартов, если судить о них по выставкам и фильмам из жизни высшего общества. Ланка с этой практичностью будто родилась. Сначала квартира была двухкомнатная, теперь трехкомнатная, Ланка растит двух дочек, шесть лет и четыре года, вся в хлопотах об их правильном разностороннем воспитании, о здоровье, хорошей одежде и вкусной пище, да не лишь бы, наспех, за кухонным столом, как теперь у всех принято, и хозяйка при этом в халате, а будто всегда праздник. Ланка вкладывает в это жизнь – и кто бросит в нее камень? «Женщина должна быть женщиной, а не ишаком, которого тянут с одной стороны за уши: вкалывай, зарабатывай, занимай общественное положение, а с другой стороны за хвост: рожай детей, создавай мужчинам домашний очаг». Такой у нее взгляд. Интересно, назад Ланка смотрит или, наоборот, шагает впереди своего времени?.. Как бы там, однако, ни было, но Майиных проблем у нее нет.

Мечта о богатом муже вспыхнула в воображении прекрасным фейерверком, но точно как фейерверк, проблистав несколько мгновений золотыми, красными, синими, зелеными огнями, рассыпалась и померкла. Не увидела Майя себя в этих интерьерах в роли образцовой жены и матери...

А вообще-то, что там ни думай по этому поводу, надо еще такого Антошкина (Ланкин муж) найти. Встретить и полюбить. И чтобы он тебя полюбил. И чтоб детей от первого брака у него не было – к тридцати-то пяти годам!.. И чтобы... Ах, сказала себе Майя, ерунда какая-то в голову лезет. Заснуть бы скорей и ни о чем не думать. От мыслей отдохнуть.

5

За Серафимой Ивановной никто не приехал, чтоб проводить из больницы домой, да и кому? Все на работе, невестка могла, конечно, отпроситься ради такого случая, да не захотела. Майе было жалко смотреть на Серафиму Ивановну, как она одиноко собиралась. Снимала с себя больничное, надевала платье, пальто, которые в охапке принесла нянечка и бросила на кровать, и с каждой следующей надетой вещью все больше менялась обличьем и отдалялась от больницы и от них – Майи, Алевтины Васильевны, Варвары Фоминичны. Они трое наблюдали со своих мест за сборами, за тем, как Серафима Ивановна металась по палате, то вспоминала про мыло и зубную щетку на умывальнике, то выбегала за дверь, в холодильнике что-то осталось, а дома ей ужина не приготовили, не надейся, то замирала в проходе между кроватями, словно застигнутая какой-то потерянной мыслью, которая вернется, если не шевелиться, не сбивать ее с пути. «Скучать без вас буду, все-таки сколько времени вместе, прямо сроднились», – жалостливо говорила она.

Майе пожелала на прощанье быстрого выздоровления, счастья в личной жизни и успехов в учебе.

Алевтина Васильевна с Варварой Фоминичной пошли проводить ее до дверей на лестницу. На ходу давали напутствия: никогда больше в больницу не попадать, на невестку не обращать внимания, она, скорей всего, такая, что без мужа, – молодой женщине без мужа тоже не сладко, а вернется из армии Виктор, она подобреет, люди злые обычно тогда, когда им от чего-нибудь плохо, а если хорошо, они делаются добрыми... Серафима Ивановна замахала рукой: не скажите, еще как бывает, что человеку разве птичьего молока не хватает, а добра от него никто не видал... С тем они и ушли. Двое в длиннополых темно-зеленых фланелевых халатах, одна в драповом пальто с норкой и в норковой шапке, отчего казалась еще шире и ниже, чем когда тоже ходила в халате.

Тогда Майя поднялась и вышла по своей надобности. Разгуливать ей не разрешали, но вставать к столу поесть и пользоваться уборной Анна Давыдовна сегодня позволила. Перед тем как вернуться в постель, Майя постояла в коридоре около окна, подышала через форточку студеным, но уже пахнущим вольным весенним ветром воздухом, поглядела на оживленное движение в больничном дворе: везли на тележках пустые после обеда термосы, проехала, осторожно лавируя, машина «скорой помощи» с тревожными красными цифрами «03», перебегали из корпуса в корпус женщины и мужчины в накинутых на белые халаты пальто, куртках или телогрейках, а вон и Серафима Ивановна вывернула из-за угла и направилась к воротам: совсем не хромает, вылечили ее от радикулита, неврита или еще чего там, Майя не разобралась, но это уже на ее глазах, за последнюю неделю, Серафима Ивановна выпрямилась и пошла без палки.

Как жить, если ты никому, никому не нужен? И никто тебя нигде не ждет? Неужели так всегда в старости? Или как кому повезет? Или от самого человека зависит?..

Зависит или не зависит, но достаточно понаблюдать на улице: молодежь компаниями, стайками, а старики в одиночку или – редко – вдвоем. Да и смешно было бы глядеть, если бы старики и старушки ходили по улице шумными компаниями... Почему люди чем старше, тем меньше друг другу нужны? Или не в этом дело, а в чем-то совсем ином, в чем сразу не разберешься?..

Майина старость была где-то далеко-далеко, в двадцать первом веке. Так далеко, что, может быть, и там ее вовсе нет, каким-то чудом не будет, все-таки наука идет вперед.

По двору весело бежали, оскальзываясь на примерзшем после оттепели снеге и хватаясь друг за друга, парень и девушка, у парня в руках завернутые в целлофан цветочки. Но бежали они не оттого, что опаздывали или непогода гнала их под крышу, а потому, что таким естественней передвигаться по земле. Как и Майе. Она сама, где только можно, сразу пускается бегом – вверх по лестнице, вниз по лестнице, – все в ней рвется вперед, и ужасно радостно ощущать свою легкость, почти невесомость, почти парение над землей!..

Однако в пудовом больничном халате и тапочках на два номера больше какое уж парение. И еще когда боишься пошевелить головой.

Майя, шаркая, как все эти старушки в коридоре, направилась к палате.

Навстречу шел молодой доктор, терапевт, он Майю, как положено, тоже осматривал, ничего со своей стороны не нашел, что надо бы лечить, а искал долго, старательно. Майе неловко стало, что ничем не может ему помочь, нет у нее болезней.

Легче легкого определить, отгадать, понравилась ты с первого взгляда мужчине или он остался безразличен. Он и то и другое не имеет обыкновения скрывать – хитрить, как по разным причинам приходится женщинам, не считает нужным, в этом отношении мужчины позволяют себе прямо-таки дошколятскую непосредственность. Все у них сразу на лице.

У молодого доктора на лице, правда, было написано всего лишь профессиональное внимание, зато он зачастил в двенадцатую палату, очень, видно, беспокоили его здесь больные, все четверо, Майя, разумеется, не больше других, но шито все было белыми нитками, не успевала закрыться за ним дверь, начиналось веселье. Варвара Фоминична и та оживлялась и принимала участие в безобидном подтрунивании и над доктором и над Майей. А Майя, хоть и смущалась, держала тон: влюбился! Того и гляди, бросит жену и детей! Теперь какую-нибудь болячку отыщет, чтобы дольше Майечку в больнице продержать!.. Ну и дальше в том же незамысловатом духе.

Сейчас доктор приближался к Майе с таким видом, будто близкого человека наконец встретил, которого сто лет уже не чаял увидеть. Майя пожалела, что не причесалась, когда вставала с кровати, поспешно и по возможности незаметными движениями распушила волосы.

– Вот и молодец, уже на ногах, – приветствовал ее доктор. – Как пульс? – Он взял Майкину руку, приложил пальцы к запястью стал считать и смотреть на секундомер своих часов. Ясное дело, мимо всех в коридоре прошел, ничей пульс его не заинтересовал – испытывала скромное торжество Майя.

Пульс оказался нормальным, жалоб у больной не было, кроме той, что никак не починят наушники около ее кровати. Доктор тут же взялся о наушниках похлопотать, прислать монтера, сегодня, пожалуй, поздно, а завтра непременно, доктор, оказывается, дежурит по отделению, будет до утра... конечно, скучно лежать, когда ни радио, ни телевизора, да еще и читать нельзя... Читать немного можно, но кровать от окна далеко, а вечером свет тусклый. Нет, нет, при плохом свете вообще вредно читать, вам же ни в коем случае нельзя... Можно попросить, чтобы вас переложили к окну, на место той больной, которую сегодня выписали... Там дует... Действительно, огорчился доктор. Тут он увидел в конце коридора объемистую фигуру заведующего отделением и, торопливо пообещав не забыть про наушники, с крайне деловым видом направился ему навстречу.

А Майя, испытывая тот подъем духа, при котором мельчают всевозможные неприятности, вошла в палату.

Около ее кровати сидела мать. Она сидела спиной к двери и рассказывала Варваре Фоминичне (Алевтины Васильевны не было):

– ...Мне учиться не пришлось, отец погиб в первый же год войны, ушел добровольцем в ополчение, а мама умерла в блокаду, я ведь ленинградка. Меня с детским домом вывозили по ладожскому льду, перед нами другой автобус, тоже с ребятами, только младшими, ушел под лед, а я думала, что никогда-никогда эта дорога не кончится. И еще – что никогда не буду сыта.

Мать и теперь не разрешает выбросить и крошки сухого хлеба, как бы ни зачерствел. Другие не хотят, она сама доест. Неважно, что от хлеба толстеют. Объясняться на эту тему с ней давно перестали, мол, пора и позабыть, или что время другое, или что поросятам тоже есть нужно, не куда-нибудь выбрасываем... Забыть, говорит мать, этого нельзя, если сам пережил, существуют вещи, которые никогда не забываются, пусть хоть и сглаживаются с годами, да и не все надо забывать. Время вообще ни при чем, а поросятам и картофельные очистки будут хороши.

– Меня взяли к себе в Москву тетя с дядей, повезло мне, – продолжала вспоминать молодость мать. – Десятилетку кончила. И сразу пошла работать. После войны жили мы скудно, да и кто богато жил? Спекулянты разве, так те и в блокаду не пропадали, им и сейчас лучше всех. – Слова эти надо было понимать не в прямом смысле, а в обратном, Майя с детства усвоила: никогда «лучшее» не означало для матери материальные блага, тем более нажитые нечестным путем, а нечестное она не сводила к одной уголовщине: сделки с совестью ради, как она выражалась, «своего драгоценного пупа» вызывали в ней не меньшее и до смешного личное негодование, пусть ее ни с какой стороны не касались, пусть всего лишь прочла в газете статью или фельетон.

Варвара Фоминична поняла правильно:

– Да уж, эти своего не упустят. И чужого тоже. Майя неслышно прикрыла дверь, прислонилась к косяку.

Не стала перебивать разговор, лишать мать скромного удовольствия: всякому случаю и слушателю рада, чтобы поведать о том, что жило в ней, с годами почти не тускнея, – переломленная войной юность. Сколько уж раз Майя слушала про то, как тетя с дядей уговаривали ее поступать в институт, а ей совестно было сидеть и дальше у них на шее. И еще – бедность надоела.

– Если честно признаться, хотелось хоть немного приодеться. Кому в семнадцать лет не хочется? Позже и то хочется, поглядели бы вы на мою свекровь, как обновкам радуется!.. А я совсем обносилась, штопка на штопке...

Какие-то знакомые устроили ее на киностудию, кладовщицей в цех звукозаписи. Это были ее светлые денечки, мать любила вспоминать про артистов, которых знала с тех пор не только по кинофильмам, но встречалась с ними в коридорах, в буфете, иногда попадала на киносъемки – в самом деле интересно же. Майя очень всегда хотела в кино, хоть кем-нибудь, так ведь кем?

– ...Кто-то надоумил насчет бухгалтерских курсов, не век же сидеть в кладовщицах, выдавать микрофоны, кабель, радиолампы и все такое прочее? Не долго думая, поступила. Вот и все мое образование. Зато дала себе слово, когда дочки родились, непременно дать им хорошие специальности. Они обе у нас способные...

При этих словах Майя затосковала и сникла. Подъема как не бывало.

«Какая я способная? – хотелось возразить. – Другие не больше моего занимаются, а сессии сдают, институты кончают. Вот они – способные».

– Старшая дочь всегда была отличницей...

Одна дочь у царя с царицей была умная, а другая Иванушка-дурачок, горько усмехнулась в затылок матери Майя. Только они об этом и слышать не хотели, когда кто-нибудь пытался открыть им глаза. Родительское самолюбие не позволяло.

«Ты – неспособная?! – возмутилась бы мать. – Кто ж тогда способный?! Лень раньше тебя родилась, верно. Могла бы не хуже Вики отличницей быть», – это когда Майя в первую сессию схватила двойку по химии и по другим предметам получала трояк за трояком, стипендия плакала.

Да-а, ситуация. Теперь чем дальше, тем трудней и сложней. Для жизни опасность миновала, снисхождения не жди. Немыслимое же будет разочарование!

Самое время вмешаться. Майя слегка приоткрыла и прихлопнула дверью, будто вошла.

– Что-то много ты расхаживаешь! Ложись скорей, – легко вернулась из прошлого в настоящее мать. И полезла в сумку: – Бабушка пирог испекла, твой любимый, с капустой... На место Серафимы Ивановны никого вам не положили? Хорошо бы опять не тяжелую, все-таки у вас в палате лучше, чем в других, я мимо проходила, видела...

Золотой человек мать. Сама говорит, ничего не выпытывает, хоть на время облегчает участь, думала Майя, снимая халат и послушно ложась под одеяло.

Под голос матери Майя стала думать о докторе. Аркадий Валерьянович. Имя-отчество какое редкое. Лет тридцать, не больше, хотя халат и шапочка придают ему солидность. Значительность. Интересно бы поглядеть на него, когда он без халата и шапочки, а как все люди. Еще неплохо бы узнать, есть ли у него жена и дети. Ясно, есть. Жалко. Доктор определенно ей нравился. Его застенчивые темные глаза. Мягкая теплая рука, когда он щупал пульс. Старомодная привычка прослушивать сердце (или легкие) без стетоскопа, а прикладывая к груди и спине больного ухо. И ведь вправду внимательный. Это они так, от нечего делать, подшучивали, а он же не устает из палаты в палату ходить, каждого помнит – у кого что. Ларису прямо-таки замучил: почему этого еще не сделала, почему о том не побеспокоилась? Лариса отправляется делать, беспокоиться, но всем при этом ясно, до чего нудный Аркадий Валерьянович ей надоел. Больше всех ему надо. Лариса явно не одобряла тех, кому больше всех надо.

– Коля Зеленский тебе звонил, – вспомнила мать. – Выпытывал, где ты да что с тобой.

– Надеюсь, не сказала?

– Сказала, Майечка, – повинилась мать. – Чуть не каждый день звонит. Мне его жалко стало.

– Меня тебе не жалко.

– Ну а что такого? Позор, что ли?

– И сообщила, в какой я больнице?

– Зачем? Ты же просила. Сказала только, что не поспеешь к началу семестра, чтобы старосту предупредил.

Майя мрачно молчала. Ждут ее к началу семестра не дождутся.

– Да ты не сердись.

– Я не сержусь. Я домой хочу. – Ей и в самом деле стало невмоготу, так захотелось поскорей отсюда выбраться, что бы там дальше ни ждало. Какой-никакой, а пусть уж будет конец. Наверно, и на виселицу так приговоренный торопится, чтобы не мучиться ожиданием. Сравнение Майя придумала, чтобы еще хуже ей стало.

– Недолго тебе терпеть, – утешила Варвара Фоминична. – Раз вставать позволили. Это мне неизвестно сколько здесь быть.

– Почему – неизвестно? – Мать всем хотела добра, всегда она стремилась всех немедленно успокоить, вселить надежду. – Раз выяснили, что у вас...

– Кто их знает, что они выяснили. Опять на рентген водили. Темное дело эта медицина. – Варвара Фоминична последние дни, с тех пор как ее начали заново, можно сказать, лечить, хоть и старалась не унывать, но всерьез забеспокоилась, и особенно это можно было заметить по тому, что перестала говорить о своей фабрике. Зато больше о сыне.

Завела как-то речь, что хотела бы дожить до его свадьбы, до внуков, подольше задержаться ради них на этом свете. «Чтобы хоть одним глазком взглянуть». И, то ли гордясь, то ли кручинясь, объяснила: «Сын у нас непоседа, романтик, что называется. Мы с мужем всю жизнь на одном месте, ну не считая, когда муж был на фронте, а я в эвакуации. Мы и в отпуск всегда в Подмосковье, один только раз ездили в Анапу, и то ради сынишки, он маленький часто простужался, врачи посоветовали на море. Я думаю, что он тогда, шестилетним, море увидел, – и на всю жизнь оно его околдовало. Ничего не хотел слушать, только в мореходное. Десятый год плавает, а о том, чтобы завести семью, вроде и не помышляет». – «Ну и радуйтесь, – сказала Серафима Ивановна, – что он вам такую, как моя Татьяна, не привел. А сам – в плаванье». – «Не все же невестки такие, – возразила Варвара Фоминична. – Вам просто не повезло». – «Может, и не повезло», – согласилась Серафима Ивановна. Варвара Фоминична вздохнула: «Не поймешь нынешнюю молодежь, все у них не как у людей. Раньше как? Вырос, встал хоть немного на ноги – обзаводись семьей, детьми, это же всякому нормальному человеку природа подсказывает. Они против природы идут. Девчонки замуж выходят больше ради того, чтобы не застрять в старых девках, в фате еще покрасоваться хотят. А ребята – прямо-таки от нечего делать!» – «Что ж, по-вашему, и любви не стало?» – обиделась за свое поколение Майя. «Я этого не говорю. Но ведь настоящая любовь на каждом шагу не встречается. Так, чтобы друг для друга жить, другого больше, чем себя, любить. – Она подумала, как бы получше о том же сказать: – Во все времена она была редкостью, но раньше люди имели больше ответственности, что ли? Старались приноровиться, раз судьба свела. А теперь? Поженятся, поживут полгода, год – батюшки, уже развелись! Почему? «Характерами не сошлись». А ей, оказывается, неохота с кастрюлями возиться, дома-то не приучена была, а ему тоже, видишь ли, петля на шее ни к чему, он и о себе заботиться не привык, зачем ему еще о ком-то?» – «А все-таки быт очень даже может убить чувства», – упрямо сказала Майя. «Может. Когда чувства не истинные, об любой камушек споткнутся».

Тоже специалист по любви нашелся. С мебельной фабрики номер такой-то. Любопытно бы знать, у них с Василь Васильевичем (метр с кепочкой, пиджачок куцый, брюки на коленях пузырями) какие чувства? Не тая в глазах насмешки, Майя посмотрела на Варвару Фоминичну. Та добродушно огрызнулась: «Смеешься? Думаешь, если старая, так не понимаю? А ведь и я не так-то уж давно молодая была», – в глазах ее словно веселые звездочки проскочили. Впрочем, сразу же исчезли. «Да что вы, Варвара Фоминична!» – несерьезно запротестовала Майя. «Знаю я вас».

Отвлеченный разговор увел все же Варвару Фоминичну от тяжелых мыслей, а вечером в тот день Василь Васильевич вручил ей письмо от сына, из Одессы: скоро приедет домой, в отпуск. Все тревоги у нее моментально прошли, опять стала бодро смотреть в будущее, опять умирать не собирается. Огорчение теперь другое: сын приедет, а дома не убрано, сколько времени полы не мыты, какой порядок без хозяйки... А так хочется встретить сына получше. «Пирогов напечь, – размечталась она. – Борщ сварить настоящий, накрутить домашних котлет. Я котлеты делаю, – похвасталась она, – пальчики оближешь. Сколько ни нажарю, мои мужики готовы сразу их съесть».

А сегодня Варвара Фоминична опять потухла. Все сильней болит у нее голова, с глазами что-то неладное. «Худо мое дело». Майина мать, не смущаясь, что в медицине понимает не больше внука Сашеньки, уверенно заявляет:

– С чего вы взяли? Мало ли болезней? От всех умирают разве? Нет у вас причин предполагать самое плохое.

Чем меньше человек в чем-то разбирается, тем он больше оптимист. Если, конечно, вообще не нытик. Нытик, наоборот, чем невежественней, тем отчаянней его страхи, пришло на ум Майе высказывание по какому-то – сейчас не припомнишь – случаю Викиного Юрия.

Варвара Фоминична не принимает утешений:

– От каких-то ведь умирают? Ладно. Чему быть, того не миновать. Терпеть не могу жалкие слова говорить. Не вижу в них прока. Себя растравляешь и другим докучаешь понапрасну.

Вот тоска-то! Самой болеть, о болезнях целыми днями слушать и говорить, ничего, кроме четырех стен и кусочка больничного двора, не видеть!.. Невезучая я все-таки, думает Майя.

И, как бы в подтверждение этого вывода, появляется Алевтина Васильевна с новостью: к ним в палату кладут больную с инсультом.

Майя мало что знает об этой болезни, кроме того, что она безусловно из самых плохих. Кое-что успела и здесь повидать: совсем прикованных к постели и тех, кого подняли, учат ходить. А одна сама гуляет – туда-сюда, туда-сюда, из конца в конец коридора. Часами буквально. Нога волочится, шажки получаются рывками, а она изо всех сил – упорная! – старается выровнять походку. Смотреть на ее усилия тяжело. Подумать, что делает с человеком эта болезнь!..

... Лариса с нянечкой привозит больную. Каталка, погромыхивая, проезжает мимо Майи. Новенькую перекладывают на бывшую кровать Серафимы Ивановны. Нянечка с привычной ласковостью приговаривает:

– Вот так... еще немножко... Лариса, повыше давай положим. – И к больной: – Ты не горюй, отойдет у тебя. Доктора у нас замечательные, поставят тебя на ноги.

Сегодя дежурит хорошая нянечка, тетя Вера, всех она жалеет, на всех у нее хватает доброты и терпения. Рубли не вымогает, хотя и не отказывается, когда дают. И различия не делает, кто дал, кто не дал, ко всем относится одинаково. А работа ей прямо-таки в радость: все успеть, никого не забыть, сделать как можно лучше и не считать – это я должна, а это меня не касается. Ее все касается, раз больным нужно. Сменщицы-няньки ее недолюбливают, не одобряют, презрительно отзываются: «Она же у нас стожильная». Майя понимает их так, что тетя Вера подает дурной пример, чем усложняет их собственную жизнь. И другое еще понимает: тетя Вера работает в два, если не в три раза больше их, а устает и впрямь меньше. Помогает особый – в любом, наверно, деле нужный – настрой души.

Майе в ее институте явно такого настроя недоставало.

«В этом-то и разгадка?» – думает Майя, одновременно слушая, как выражает неудовольствие Лариса:

– Всё в мои палаты тяжелых норовят! – Уходит злющая-презлющая, не утешает ее и то, что сама она здесь временная.

Майя, спустив ноги, садится на кровати, чтобы взглянуть на новенькую.

Еще не старая женщина. Водит глазами по стенам, потолку, лицам. Останавливает взгляд на Майе, и от ее весело-приветливого взгляда, от безмятежной улыбки Майе становится не по себе. Что с ней?..

Тетя Вера всем сразу объясняет:

– С правой стороны паралич. Речь потеряла. Иногда бывает, что на другой день возвращается, а бывает, что уж никогда. – Она с жалостью смотрит на женщину (а та рада-прерада!): – Дай тебе Бог поправиться. Молодая ты еще совсем, пожить надо. Я сейчас поильничек для тебя раздобуду, судно принесу.

В двенадцатой палате наступает тишина. У всех одна мысль: кончилась сносная, спокойная жизнь. Какой теперь покой, когда рядом беспомощный, немощный, бессловесный человек?..

Мать шепчет Майе:

– Я попрошу Анну Давыдовну тебя домой забрать. Дома полежишь. Тебе же никакого особенного лечения не нужно.

– Попроси! Попроси, пожалуйста!

– Родственники, интересно, у нее есть? – это забеспокоилась Варвара Фоминична. – А то ведь кому кормить-поить, умыть?

В отделении одна нянечка на весь этаж, больница, как и все больницы, испытывает трудности с низшим медицинским персоналом, никто не желает на грязную и тяжелую работу идти. Пост сестры – на пять палат, если в каждой хоть по одной лежачей, то когда сестра доберется к последней, чтобы из ложки покормить?

– А мы на что? – Алевтина Васильевна подходит к новенькой, протягивает большое красное яблоко: – Хотите?

Женщина охотно протягивает к яблоку руку, вгрызается в него крепкими зубами, и лицо ее сияет: вкусное яблоко!..

А родственники у новенькой, оказывается, есть. В палату входит девушка, вид у нее потерянный, глаза слепые. Никого, кроме матери (ясно, что – дочь), не видит, садится у нее в ногах и бессмысленно сидит. Так около покойников сидят. Понимая, что случилось, и все равно еще ничего не понимая.

Во всем мире они сейчас вдвоем, никого кругом нет. А когда тетя Вера приходит с судном и поильником, девушка и на нее смотрит с тем же бессмысленным выражением.

Но у тети Веры опыт. Растормошила ее, разузнала. Зовут Галей, а маму Тамарой Георгиевной. Отец вчера только уехал в командировку, до места не доехал, когда его теперь разыщешь, а родных у них нет... И что ей теперь делать?

– Ухаживать за матерью, что ж еще делать?

– Разве здесь некому? – наивно спросила Галя.

– Как – некому? Есть кому, – успокоила ее тетя Вера. – И врачи есть, и сестры, и мы, нянечки, и вон они, – кивнула она на других обитательниц палаты, – помогут. У нас обычно все друг другу помогают. Хороших-то людей, девочка, всегда больше, чем плохих. Редко отказываются, если сами на ногах. Но и без тебя не обойдется. Кто лучше родного человека сумеет?

– Так я же работаю, – растерянно говорит Галя. Похоже, не радует ее перспектива ухаживать и ухаживать.

– Отпуск, значит, придется взять.

– Как же – отпуск? – Она обводит всех глазами. Они у нее большие, круглые, подведенные тушью. Майе они кажутся почему-то глуповатыми. – Я в отпуск летом собиралась, в Сочи... – и верно, не знает, что несет.

Варвара Фоминична посмотрела на нее с нескрываемым осуждением:

– Какие еще Сочи? Сочи, милочка, придется отложить.

И тут неожиданно у Гали из больших ее, круглых, перепуганных глаз полились на щеки обильные слезы. Не понять, из-за матери плачет или из-за несостоявшегося черноморского курорта. Больная, увидев эти слезы, взволновалась ужасно, схватила дочку за руку – лицо теперь выражало страдание, мольбу, и все можно было понять, что она просила: не плачь! не слушай их! делай, как тебе хочется, как тебе лучше! Потом сердито взглянула на Варвару Фоминичну, и опять понятно, чего хочет: не трогайте мою девочку, не обижайте, не смейте!..

– Вот несчастье-то, – тихо проговорила Майина мать. «Как хорошо, что это не с ней, не с моей мамой, не с нами!..

Нет, в отношении себя этого и представить нельзя!..» Майя невольно поежилась, попросила мать:

– Приходи ко мне завтра тоже.

– Приду, приду... – На Майину руку успокаивающе легли теплые пальцы. – Пораньше постараюсь, чтобы повидать Анну Давыдовну.

А рядом шел свой разговор. Тетя Вера учила Галю:

– Соков, фруктов купи. Мыло принеси.

– С самого утра приходить? – с надеждой, что не с самого, спросила Галя.

– Нет, лучше часам к двенадцати. С утра доктора обход делают. Сестра завтраком покормит. Я до восьми буду, умою.

От дверей, уже с просохшими глазами, Галя обернулась и в пространство спросила:

– А если за свой счет отпуск взять?

Что-то в ее лице показалось Майе знакомым. Где-то она ее уже видела. Где? Когда? Не вспоминалось.

– Бери за свой, если дадут, – Варвара Фоминична и глядеть на нее не хотела.

Дверь за Галей закрылась так быстро, будто она сразу бегом отправилась спасать свою мечту о Сочи.

– Глупая она или эгоистка? – пробурчала Варвара Фоминична.

– Да растерялась просто, – встала на защиту Гали Майина мать. – Ее же как обухом по голове. И взрослый-то потеряется, когда вдруг ни с того ни с сего такое несчастье. Вчера все здоровы, на работу ходят, в командировки ездят, в Сочи собираются, а сегодня – ничего от вчерашнего не осталось. К этому надо привыкнуть. Нельзя от молодой девушки много требовать.

– Пусть молодая, а не ребенок же, – стояла на своем Варвара Фоминична. – Вон Кирюша ваш, – обратилась она к Алевтине Васильевне, – мальчуган совсем, а больше этой Гали понимает. Эгоистка она, вот и все. Или спорить будете?

– Кирюша, – сказала Алевтина Васильевна, – давно уже не ребенок. Он у меня мужчина. – Она сказала это то ли с гордостью, то ли с грустью. Пожалуй, и то и другое в ее словах прозвучало.

Больная тем временем уснула. Во сне у нее было спокойное, милое, нежное лицо, дышала она неслышно, и если не знать, какая с ней случилась беда, можно было подумать, что спит здоровый, счастливый человек...

6

Сын Алевтины Васильевны Кирюша приходит навестить мать два раза в неделю. Чаще она ему не разрешает. Полчаса на троллейбусе туда, столько же обратно, а уроки тоже надо сделать.

Кирюша появляется на пороге ровно в четыре, хоть сверяй по нему часы, но ждут его всей палатой уже с утра, такое он вносит в унылую больничную жизнь оживление. Двенадиатилетний мужичок с ноготок.

Отца у Кирюши нет, погиб в том самом блистательном Сочи, куда рвется Галя. В шторм спасал незнакомую девушку. Девушка полезла в волны из озорства, лихачества, кокетства, глядите, какая я храбрая, какая замечательная пловчиха, а выйти на берег никак не могла. То ее несло на волнорез, то отбрасывало в море. Кирюшин отец кинулся за ней. Вытолкнул на берег. «У нее вид был как у сумасшедшей, когда она бежала по гальке, а волна за ней, вот-вот догонит, обрушится». Алевтина Васильевна с Кирюшей в толпе любопытных (Кирюшин отец пловец отменный, хоть и было им за него страшновато, так разве самую малость) наблюдали, как их папка достиг девушки, как море то возносило их обоих на гребни пожелтевших от ярости волн, то низвергало в водяные пропасти, скрывая с глаз зрителей.

И в те короткие секунды, когда все отвлеклись вниманием к девушке – одни с облегчением, другие с насмешкой или гневом, – исчезла с поверхности разбушевавшегося моря голова ее спасителя. Никто сразу не заметил. Не уберегся сам от волнореза, или не рассчитал, или выбился из сил. Ударился головой, не успел глотнуть соленой воды – значит, и понять не успел, что погиб.

Дальше Алевтина Васильевна плохо помнила, была как в непроглядной тьме. Слышала, но много позже поняла, что девушка в тот же день уехала из Сочи. Наверно, все-таки нелегко это – знать, что из-за тебя, из-за глупости твоей, ушел из жизни человек. Любой, а если совсем молодой, до тридцати не дожил?.. Она, однако, теперь живет, замуж, возможно, вышла, растит своих детей, о случае в Сочи старается не вспоминать, а Кирюша вот без отца, а Алевтина Васильевна восьмой год мается болезнями. Скачет давление, то уложит дома в постель, то загонит в больницу. Оттого и Кирюша такой самостоятельный, знает, что почем.

Он входит в палату не робко, как, например, Василь Васильевич, но солидно и уверенно. С достоинством отклоняет от себя источаемые со всех сторон ласковые взгляды, не соглашается на роль всеобщего любимчика.

Терпеливо отвечает на назойливые вопросы, которые обожают задавать взрослые симпатичным детишкам. «Как ты учишься?» Кирюша честно признается: «На четверки. Четверочник я». – «А почему не пятерочник?» – пристают к нему с глупостями, но он виду не подает, что насквозь их видит, терпеливо объясняет: «Способностей не хватает. – И добавляет, что-то про себя прикинув: – А может быть, усидчивости». – «Кирюша, а как же ты справляешься? И учиться надо, и к маме ходить, и все купить?» – «Раз надо успевать, успеваю. Я на продленке обедаю, тетя Зина из соседней квартиры иногда поможет, постирает, да я и сам умею, а крупное ношу в прачечную. Надо только беречь время и правильно им распоряжаться», – тут он, похоже, вразумляет бестолковых женщин, которые постоянно в суете и запарке.

– Повезет той девушке, которая станет его женой, – скажет какая-нибудь женщина, как только за Кирюшей закроется дверь, и неопределенно вздохнет. Кроме своих, всегда находятся над Кирюшей еще наблюдатели: знакомые из других палат, посетители, сестры или нянечка. Иные нарочно зайдут, чтобы с Кирюшей поболтать.

– Девушке-то повезет, а у самого детства нет. Слопало его детство Черное море.

– Смотря как понимать – детство. Чтоб никаких забот? Взрослые вокруг прыгают, не знают, чем угодить, что повкусней сунуть в рот, какую еще игрушку, какой еще костюмчик купить?..

– А как же? Ребенок на то и ребенок, чтобы его баловать, – это твердое мнение нянечки тети Веры. – Какая мать своему ребенку последнего куска не отдаст?

– Не о последнем куске речь...

– Да, да, да, балуют, балуют, кроме своего чада, ничего на свете не видят, а потом вырастает хам и эгоист.

– И так тоже не дело: вместо того чтобы гонять мяч во дворе, в другие свои детские игры играть, должен мальчуган бегать по магазинам, стоять в очередях, белье вон стирать.

Алевтина Васильевна слушает, молчит, тоже, наверно, думает, как лучше было бы ее сыну.

Вот и сегодня, не успел Кирюша уйти, Варвара Фоминична о том же:

– Такому пареньку ничего в жизни не будет уже в труд, не как иным белоручкам. – У Алевтины Васильевны на тумбочке Кирюшины покупки: свежий огурец умудрился раздобыть в феврале, рыночный творог купил, похвастался, что не за три, а за два с полтиной ему продали, он экономно взял четыреста граммов, а сметаны в магазинах полно, зачем на рынке переплачивать?

Майина мать не соглашается с Варварой Фоминичной:

– Жизнь всему человека научит. А когда и пожить без забот, как не в детстве? Взрослому некогда будет. То одни проблемы решай, то другие. Свои дети пойдут, о них надо думать. Да мало ли о чем. И работать с утра до вечера, смолоду до пенсии. Работа, конечно, большей частью приносит радость, без работы тоже неинтересно, а ведь все равно нелегко. Наломаешься. Нет, жестоко ребенка лишать детства. Оно потом окупается с лихвой, разве не так? Мне, например, не обижайтесь, Алевтина Васильевна, вашего Кирюшу жалко, хотя и понимаю, что никто тут не виноват, ничего не поделаешь, раз так сложилось.

– А вы сами, Алевтина Васильевна, как считаете? Как мать и как педагог? – спрашивает Майя.

Алевтина Васильевна смотрит на нее с доброй усмешкой, как глядят на несмышленышей:

– Как педагог я в данном случае пасую. Слишком близко и субъективно. А как мать, – говорит она серьезно, – никакому ребенку, как и своему, такого не пожелаю. Впрочем, думаю, что, если бы отец был жив, он бы из Кирюши маменькина сынка не растил. Сам таким не был. Искал бы необходимые пропорции. Чтобы и детство, как вы, Наталья Ильинична, говорите, – адресуется она к Майиной матери, – не отнять, и все-таки подготовить к жизни. Это непременно нужно, тут, по-моему, и спорить не о чем. Даже не в том смысле, чтобы уметь приготовить обед или знать цену деньгам, но еще больше в нравственном смысле. Научить видеть не только себя, но и окружающих.

Как она точно сказала о сути нравственности, подумала Майя. Уложила в несколько слов. Везет тем ребятишкам, которых она учит. Впрочем, в этом Майя и раньше не сомневалась.

Варвара Фоминична вздохнула:

– Нелегко пропорцию найти, мало кто умеет. Природа вот без труда находит: два уха, два глаза, один нос, один рот. Гармония.

У Майиной матери своя важная по этому поводу мысль:

– Да разве до пропорций, когда в первую очередь заботишься, чтобы ребенок вырос здоровым? И создать ему условия для учебы? Это же главное, что там говорить? Неужели я ради каких-то там пропорций буду заставлять свою дочь гнуть спину, когда в доме мы с бабушкой есть и вполне без Майи управляемся?.. Я не говорю, – поспешила она поправиться, почувствовала, что сейчас Варвара Фоминична и Алевтина Васильевна за эти слова на нее справедливо и Дружно накинутся, – что совсем не должна помогать, но когда ей? Высшее образование получить потрудней, чем научиться варить щи. На одни ее чертежи посмотреть... Завелась. Нет, не переживет она.

– Ладно, мам, о чем говоришь?

– О том и говорю. Я лучше других это понимаю...

На Майино счастье, послышалось бормотание новенькой. Что-то ей потребовалось. Отвлекла от вопросов воспитания, слава Богу. Такие теперь все стали умные, каждый берется любую проблему решить. Хоть государственную, хоть всемирную.

Алевтина Васильевна подошла к больной:

– Что вам, Тамара Георгиевна?

Та пытается сказать, получаются нечленораздельные звуки. Майина мать поднимается со стула:

– Пойду я. – Тяжело ей смотреть на эту картину. Да и давно сидит. Анну Давыдовну она сегодня не застала, теперь надо ждать до понедельника. – Я с работы отпрошусь, приду пораньше... Вот уж правда, беда какая! – бросает взгляд на женщину, которая тщится что-то людям объяснить и негодует, что ее не понимают. Не хотят понять и помочь!..

Мать ушла, Майя присоединилась к Алевтине Васильевне, силится догадаться, что Тамаре Георгиевне нужно:

– Пить?.. Или холодно вам?..

Та сердито мотает головой, руку тянет непонятно куда. То ли под столом что-то – что? То ли на подоконнике?..

Майе и вообще-то жалко Тамару Георгиевну, а еще больше оттого, что дочка сегодня к ней не явилась. Как вчера ушла, так больше ее не видели. Майя и сама считает себя эгоисткой, не заблуждается, но все же не представляла, что можно до такой степени...

Больная от отчаяния, что не получается никаким способом выразить то, что хочет, вот-вот расплачется, и Майя вдруг соображает:

– Судно ей нужно! – и смотрит с надеждой на Алевтину Васильевну, чтобы та неприятную и немыслимую для самой Майи работу взяла на себя. Одно дело жалеть и сочувствовать, а другое – своими руками... Нет, этого и требовать от нее нельзя.

Алевтина Васильевна понимает Майю без слов и быстро, не испытывая, видимо, ни брезгливости, ни неловкости, подкладывает под женщину судно.

– А ты за нянечкой сходи, чтобы пришла вынести.

Майя пошла по коридору, заглядывая в двери палат в поисках нянечки. Из четырех сегодня дежурит самая несимпатичная. Делает все так, будто не свою работу выполняет, а навязали ей чужую. Не в силах, видно, пережить, что профессия «не престижная», и именно больные у нее в этом виноваты. Никогда эту Полину не дозовешься. Майя вдруг задним числом обиделась на мать: могла бы прийти пораньше, чтобы застать Анну Давыдовну. Теперь жди понедельника, когда сил больше никаких нет здесь торчать.

Как провалилась нянька. Лариса с невозмутимым спокойствием пожимает плечами:

– Ходила где-то.

– Там больная на судне, – объясняет Майя. Должна же она понять? Со своей стороны обеспокоиться?

– А я что могу?

– Как это – что? – Ну, люди.

– Придет санитарка, чего ты волнуешься?

...Мир разделен на тех, кто волнуется, и на тех, кто на эти волнения ноль внимания: принципиально, себя оберегая, или по черствости души, не способной приложить к себе чужое.

– Что ж, так ей и лежать, пока санитарка ваша явится? Ничего не добившись, сердитая, Майя возвращается в палату.

Тамара Георгиевна всеми доступными ей средствами выражает неудовольствие, нетерпение, нежелание дольше лежать в неудобном положении. Пытается здоровой рукой сама высвободиться, ничего у нее не выходит. И Алевтины Васильевны, как назло, в палате нет.

– В ординаторскую к телефону ее позвали, Кирюша позвонил, – объясняет Варвара Фоминична.

В виде громадного исключения Кирюше разрешают звонить матери по телефону ординаторской – не официально, конечно, и только в вечерние часы.

Майя в растерянности обращает взор к Варваре Фоминичне. Да нет, какой от нее прок? Она теперь все больше полеживает, молча превозмогая боли, иногда только вырвется нечаянный стон, и тут же она его подавит: «Ничего, это я так». И сейчас лежит с закрытыми глазами, синюшные губы болезненно искривлены.

Час от часу не легче! Майя просит Тамару Георгиевну:

– Потерпите немножко! Сейчас кто-нибудь придет!

Каждая секунда кажется ей растянутой до бесконечности: ну что это, в самом деле!

– Да вытащи ты из-под нее судно, – говорит Варвара Фоминична. – Мучается же человек.

Глаза больной тоже Майю умоляют – поняла, что сказали.

Это как-то помимо воли и сознания у Майи получилось: решительно приподняла одеяло...

Конечно, ничего приятного, но не так уж страшно, как мерещилось. Нашла в себе силы вынести, ополоснуть, а потом привести в порядок и саму Тамару Георгиевну. Вид при этом был у Майи строгий, деловой и немного брезгливый. Занятие не из лучших. Просто раз надо, так надо, как говорит Кирюша.

Она укрыла женщину по самую шейку, получилось неожиданно для самой ласково, бережно, и Тамара Георгиевна порывисто выпростала руку из-под одеяла, погладила Майю по плечу. В глазах застыли тяжелые благодарные слезы: будто саму жизнь Майя ей спасла. Не меньше. Так иногда, оказывается, мало нужно человеку.

– Будет вам, будет, – смущенно говорила Майя, испытывая незнакомое, новое чувство, которое не смогла бы определить одним или даже многими словами, такое оно сложное, но в целом будто поднявшее ее над самой собой – оттого, что сумела превозмочь чистоплюйство, помочь человеку. Невелик подвиг, а ведь и на него в будничной жизни не каждый способен.

Когда появилась наконец Полина с вызывающе надутым лицом, Майя ей сообщила:

– Не нужны вы уже. Сами, без вас сделали. Нянька приняла, однако, как должное, что люди за нее поработали:

– Сразу бы так. А то шум поднимают. Больно все образованные у нас нынче. Ручки запачкать боятся.

– Уходите, – попросила ее Варвара.Фоминична и сжала в ладонях .лоб.

– А чего мне тут делать?.. Еще мужчины, когда справиться не могут, понятно, а бабы что, безрукие, что ли, санитарку по всему отделению искать, чтобы судно вынести? – Дверь за ней и та как-то сварливо стукнула.

Наверно, все-таки получила нагоняй от Ларисы.

– Скоро везде на самообслуживание перейдем, – благодушно проворчала Варвара Фоминична, – а фонд зарплаты каким был, таким и отстанется... Что-то голова никак не проходит, – почти без паузы пожаловалась она, – пойду попрошу, может, еще укол сделать?

– Хотите, я дежурного врача приведу?

Похоже, Майя во вкус вошла – бегать за медперсоналом. Хоть и есть у каждой кровати звонок вызова, но никто им не пользуется: раза два попробовали, никто почему-то неуслышал, не поспешил на зов. Получается, проще без электричества.

– Не нужен мне врач, – запротестовала Варвара Фоминична, – я к сестре сама схожу. Хватит тебе прыгать, допрыгаешься, – и начала спускать ноги на пол.

– Вот, вот, тоже на самообслуживание переходите, – съехидничала Майя и – откуда смелость взялась! – силком уложила ее на место. – Ничего со мной не будет, я уже здоровая, меня исключительно из перестраховки держат, ясно же. Где-нибудь в Америке или Швеции, я читала, и дня лишнего в клинике человека не оставят, они-то знают счет денежкам. А в платной и сам не залежишься, чтобы потом не пойти по миру.

– Смотри-ка ты у нас какая начитанная! – слабо улыбнулась Варвара Фоминична, с видимым облегчением опуская обратно голову на подушку. – Врача не надо, – бросила она Майе вслед, – сестру спроси, нельзя ли хоть анальгином уколоть?

Все полагающиеся на сегодня уколы Варваре Фоминичне уже сделали, без врача Лариса отказывалась, а врач обходил второй «этаж, мужское отделение.

– Ладно, – пообещала Лариса, – скажу, чтобы зашла к вам, – и опять уткнулась в книгу. Какой-то толстый роман, от которого она не сразу оторвалась, чтобы вникнуть, о чем ей толковала Майя.

Из ординаторской, наговорившись всласть с Кирюшей – уроки проверяет, что поел, куда пойдет – все матери надо знать! – вышла Алевтина Васильевна.

– Опять бегаешь? – тоже укорила Майю.

– Как же не бегать, если в палату лишний раз ни один белый халат не заглянет? – не без сознания своей нужности, вопросом же ответила Майя. – Вон, – кивнула в сторону Ларисы, – роман читает, благо начальства нет. Расширяет кругозор. Никакого толка людям от книг, зря писатели стараются сеять разумное, доброе, вечное, честное слово! Кто не хочет, ничему их книги не научат.

– А кто хочет? – подзадорила ее Алевтина Васильевна.

– А кто хочет, тому статей в газетах на темы морали вполне хватит, – остроумно нашлась Майя.

Ее антипатия к Ларисе как возникла с первой минуты, со временем только усиливалась. Получалось, кажется, вполне взаимно.

– Не знаю, как насчет личности в истории, – объявила она, – но в больнице каждый наш день зависит от личностей, которые дежурят. Когда Мария Федоровна или тетя Вера – день хороший, все вроде поправляться начинают, а когда Полина или Лариса, так хоть в тапочках домой удирай.

Алевтина Васильевна понравила:

– Так ведь не только в больнице, а и повсюду так – мы зависим, от нас зависят...

– Разве это правильно, – загорячилась Майя, – чтобы больные люди зависели от характера Ларисы? Или Полины? Уж справедливей было бы наоборот, это же их работа – облегчать больным участь... А мы только и смотрим, как бы Полина не осерчала, как бы перед Ларисой не оплошать, даже к врачам иногда приходится подлизываться, чтобы подобрей были.

– Что-то я не заметила, чтобы ты очень старалась, – посмеялась Алевтина Васильевна. Она слушала Майю с одобрительным любопытством, – видимо, ее занимали не столько слова, сколько то, что такая поначалу капризуля и молчунья умеет, оказывается, наблюдать и по-своему рассуждать.

– Мне зачем стараться? Я легкая больная, перетерплю. – Она поймала себя на том, что сама втянулась в пустое дело: решать от безделья неразрешимые проблемы века, и сказала: – Что-то Варваре Фоминичне все хуже делается...

В палате было тихо и сумеречно.

Варвара Фоминична лежала, повернувшись к стене, на звук шагов не шевельнулась.

А из дальнего угла, из полутьмы с бесконечной надеждой и готовностью изо всех сил обрадоваться, метнулся к ним взгляд – и тотчас погас. Сникла к подушке напряженно приподнятая голова.

Не их ждали увидеть.

Целый день дочку ждала. Или мужа. Хотя про мужа, кажется, помнила, что он уехал в командировку, и не совсем потеряла чувство времени (а возможно, вовсе не потеряла) – соглашалась, когда ей все по очереди втолковывали, что мужа придется подождать еще день или два. Она и с тем соглашалась, что дочка тоже сегодня не может, фрукты-соки нужно запасти, да и отпуск, должно быть, оформляет, тоже не простое дело...

Тамара Георгиевна не отвергала доводов, наоборот, в знак согласия опускала веки. Густые черные реснички печальной тенью ложились на бледную кожу. Потом она открывала глаза – удивительно лучистые, темно-карие, – что-то в них сохранилось детское (открытость? доверчивость? живой блеск?), и очень отчетливо, каждому понятно, этими глазами говорила: я подожду, подожду, а вы, пожалуйста, не тревожьтесь, я не хочу, чтобы из-за меня у вас было беспокойство или хлопоты.

Однако от яблок Алевтины Васильевны (Кирюша какие-то особенные, мягкие и сладкие, умеет купить) сегодня решительно отворачивалась. Сердилась, если настаивали. И вообще от всякой еды отказывалась. Утром еще Алевтина Васильевна кое-как ее покормила, а в обед лишь с превеликими усилиями удалось сквозь упрямо сжатые зубы влить несколько ложек супа и впихнуть немного пюре.

В коридоре официантка застучала ложкой об ложку – созывала ужинать. Теперь из палаты в столовую ходили Алевтина Васильевна с Майей, но они не спешили, ждали тележку, чтобы сначала накормить своих лежачих, а то все остынет.

Майя поставила тарелку на тумбочку Варваре Фоминичне, налила чаю, тронула за плечо:

– Поешьте!

– Оставь, Майечка, я потом. Сестра-то обещала прийти? – и тяжело перевернулась на спину.

– Без врача укол сделать не может, велела подождать.

Варвара Фоминична закрыла глаза.

Алевтина Васильевна хлопотала около другой койки:

– Хоть немного... две ложечки... Не поправитесь, если есть не будете!..

Тамара Георгиевна гневно мычала, отталкивала от себя ложку.

Подошла Майя:

– Дайте я попробую. Тамара Георгиевна, миленькая... Странное дело, женщина перестала злиться, но закрыла рот: как хочешь, все равно не буду.

– Я на вас тогда обижусь, – сказала Майя, а сама, как Сашеньке, когда он сидел еще на высоком стульчике, поднесла ложку к губам. Довод, совсем не веский, неожиданно подействовал. Открыла рот. Взглядом Майю укорила: пользуешься тем, что не могу тебя огорчить. Помнит, видно, как Майя вынимала из-под нее судно, а потом убирала, мыла. Съела почти полтарелки. Майя ее, словно маленькую, похвалила:

– Молодец, умница.

К Варваре Фоминичне никто не шел. Майя опять отправилась к сестре.

На ночь вместо Ларисы заступила Женя, вечерница мединститута. С книжкой не сидит – книжки-учебники оставляет на ночь, а обходит свои палаты. До двенадцатой не дошла, Майя ее перехватила.

О Варваре Фоминичне Лариса, ясное дело, передать забыла, не там у нее мысли. Женя объяснила: в мужском отделении сердечный приступ, Людмила Семеновна (дежурный врач) уже целый час не может его снять.

– Как только поднимется, я ей скажу. – И попросила: – Захвати своим «коньячок». – «Коньячком» шутливо называлась коричневая настойка валерьяны с пустырником, разносимая в пластмассовых стопочках три раза в день каждому больному. Для успокоения нервов и хорошего сна.

Майя отнесла в палату стопочки и потом только пошла в столовую. Без аппетита пожевала остывшую рыбу.

Oт беготни и суеты она устала, и голова напомнила о себе легким неприятным кружением. «И правда, чересчур много прыгаю, – укорила себя, укладываясь в постель. – Наделаю еще делов».

И только сейчас сообразила, что за весь день ни разу не вспомнила об институте. Надо же!..

7

В воскресенье перед самым обедом неожиданно явилась Виктория, Майя ее не ждала, увидела издали, когда она входила в отделение, и в сестринском порыве устремилась к ней навстречу. Однако на полпути, под Викиным, не предвещающим добра взглядом, замедлила шаги. Сердце упало, – кто-то первым точно выразил ощущение, когда внезапно и еще неизвестно отчего становится страшно и сердце прямо-таки проваливается в пустоту, как в воздушную яму при полете.

– Твое счастье, – сказала Вика без предисловий и таким тоном, при котором слово «счастье» было по меньшей мере неуместно, – повезло тебе.

– В чем это мне повезло? – приободрилась Майя: ясно теперь, что дома ничего не стряслось.

– Что у вас на Мантулинской вчера вечером почту я вынимала.

– В чем же мое счастье? – подивилась Майя.

– А в том, что не маме с папой, а мне попали в руки твои документы из института. С выпиской из приказа об отчислении.

Понятно. Случилось. Так долго это не случалось, что возникла иллюзия – и не случится никогда.

«Подождать не могли, пока сама заберу».

Все-таки невозможно снести, когда так тебя презирают! Майя почти закричала на Вику (сдерживало, что не одни они здесь):

– Что ты на меня уставилась?! Ну отчислили, ну двоечница, не справилась, не захотела, не смогла, петлю мне теперь на шею, что ли? Ты хорошая, я плохая, всем давно известно... – Майя запнулась и умолкла.

– Ты хоть о родителях думала, когда не справлялась, не хотела, не могла? О матери?

– При чем тут мама? Она, что ли, должна была стать инженером, радиоэлектронщиком? Сама бы попробовала...

– Двадцать лет скоро, а нисколько не умнеешь, – безнадежно отметила Вика.

– Зато ты у нас ума палата, – огрызнулась Майя.

– Что ж делать будешь? – несколько поубавила тон Виктория.

– Не знаю. Работать пойду.

– Интересно, куда ты пойдешь, когда ничему не научилась, ничего делать не умеешь?

– Мало ли куда можно пойти, ничего не умея.

– Ох, Майка!

– Так ты что, родителей не оповестила?

– Решила повременить с этим ударом.

– Очень с твоей стороны благородно.

– А ты не кривись, ты подумай, что с мамой будет.

– Думала, – вздохнула Майя.

– Плохо, значит, думала. – Вика, похоже, перед этой покорностью немного смягчилась. – А теперь надо думать, нельзя ли что-нибудь сделать.

Они присели на диванчик и долго молчали.

– По-моему, – сказала Майя погодя, – придумать ничего нельзя. – И доверчиво призналась: – Я над этим с утра до вечера голову ломаю. – Вздохнула: – Наш Митяй правильно сказал: не мое это дело, радиоэлектроника.

– Кто это – Митяй? – подозрительно спросила Вика.

– Да декан наш, Дмитрий Дмитриевич.

– Разумеется, всякий декан вправе хвостисту это сказать. Учиться надо было, а не ворон гонять... – Так, должно быть, Виктория отчитывает своих студентов, когда из-за «незачета» по второстепенному языку их не допускают к основным экзаменам и они пытаются суровую Викторию Алексеевну ублажить. «Нечего теперь ныть, – металлическим голосом (это она умеет – металла в голос прибавить!) говорит Вика, – лучше бы не гоняли ворон весь семестр».

Невозможно, до чего серьезно она относится к своему предмету, который для большинства студентов в ее планово-экономическом всего лишь бесполезная дополнительная нагрузка. Как и в Майином институте. А Майе как раз если какой из предметов не противен, так именно английский язык, ей бы хотелось хорошо его знать, как знает Виктория, и тоже читать Агату Кристи, например, в подлиннике. Но и этого ей не дано.

– Ладно, Вик, чего уж теперь? – попросила сестру Майя. – Не своим делом заниматься тоже не велика радость, сама рассуди.

– А раньше где твоя голова была?

– Что – раньше? Откуда я знала, что меня от этой высшей математики, теормеханики мутить будет? Не могу я их в себя впихнуть, веришь? Я и понять кое-что могу, и вызубрить, но... как бы это сказать?.. Все равно – я сама по себе, а они сами по себе.

– Можно подумать, что каждый специалист растворяется в своих науках полностью, как сахар в чае. Глупости это.

– Нет, не глупости!

– А что, если я к вашему ректору схожу? Поговорю?

– О чем?

– Может, справку достать, что ты болела? – принялась Вика искать варианты.

– Какой, интересно, врач даст тебе такую справку? Скажешь тоже! В больницу я после сессии угодила. И вообще не хочу никого обманывать, не желаю кривых дорожек.

– Ох ты! – притворно восхитилась Вика.

– Вот и я.

– Ладно, давай без кривых, по прямым. Пойду к ректору и без всяких попрошу за тебя. Все-таки мы с ним коллеги, работники высшей школы, должна быть цеховая солидарность. Я для него не совсем со стороны человек, которого и слушать не станут.

– А зачем? – в упор спросила Майя.

– Как это – зачем? Господи, можно с тобой разговаривать?

– Вика, ну честное слово, я лучше санитаркой в больницу пойду, больше пользы от меня будет, чем к этим дифференциалам-интегралам возвращаться!..

– О, разумеется, это настоящее для тебя дело, замечательная специальность! Вот мама с папой обрадуются. С ума сошла?

Майя грустно сказала:

– Да нет, просто так ляпнула. Как крайность, понимаешь?

Вика сидела, думала. Подняла на Майю глаза:

– Из больн.ицы выйдешь, надо на лекции вроде ходить. А ты куда пойдешь? Как от родителей скроешь? И сколько можно скрывать?

– Не вечно, понятно, – согласилась обреченно Майя. – Придумаю что-то конкретное и тогда, с готовым решением...

– Неисправимый ты ребенок. – Вика поднялась. – Пойду. Вечером папа к тебе собирается, имей в виду, я у тебя не была.

– Может, с Юрием посоветоваться? – ухватилась за соломинку Майя. И объяснила приподнятым Викиным бровям; – Мужчины в таких делах лучше соображают. Чего молчишь?

– Я Юрия уже неделю не видела, – Вика явно сильно колебалась, прежде чем сделала это признание.

– Как – не видела?

– Перебрался к родителям. Временно, – успокоила она Майю. – Мы с Сашкой мешаем ему работать над диссертацией. – Вика постаралась небрежно, как о чем-то несущественном, говорить, но Майя видела, что она переживает.

– Чем это вы ему мешаете? Сашка весь день в детском садике.

– Значит, мешаем. Ему сосредоточиться надо, у родителей для него отдельная комната, все ходят на цыпочках. А Сашка, наоборот, на голове. И еще целый час, наверно, как из садика придет, не может тихим голосом говорить, они же там должны друг друга перекрикивать.

– Не нравится мне это, Вика.

– Думаешь, мне нравится?

– Анатолий какой ни дрянной человек, а Сашенька никогда не стал бы ему помехой.

– Не хочу об Анатолии говорить!.. Ладно, нравится нам с тобой или не нравится, надо применяться. Если хочешь что-то сохранить.

– Почему всегда женщинам надо применяться? – возмутилась Майя. – Что-то я не видела мужчин, которые применяются!

Вика усмехлулась:

– Потому, наверно, что какие в наш век женщины ни сильные, ни самостоятельные, ни независимые – так, во всяком случае, считается, да так оно и есть, – но если вдуматься, то сила их и независимость обычно только тогда имеют цену, когда рядом с ними слабый и несамостоятельный мужчина. И вот тебе парадокс: этот слабый и несамостоятельный, наоборот, без самой сильной женщины превосходно обойдется. – И пошутила: – Если он не алкоголик, которого только сильная женщина может вытащить из ямы.

– Хороший смех! – пробурчала Майя. Похоже, Вика все это не сейчас для себя сформулировала.

Они подошли к широким дверям на лестницу. А у Вики сегодня синяки под глазами, заметила Майя. Как после бессонной ночи.

– Да не переживай ты! Образуется. Твой Юрий почти что гений, а с гением жить, по свидетельству историков, не было легко еще ни одной женщине. – Майя попыталась вызвать у сестры улыбку. Не удалось.

Вика ушла, а Майя побрела к палате. Нет, в самом деле, что особенного? Человеку диссертацию писать надо, а тут ребенок бегает, Вика поручения дает: сходи за хлебом, прокрути мясо, пропылесось, мало ли что. Если любит, никуда он не денется. А если не любит? Этого еще им всем не хватало, ужаснулась Майя. И отогнала от себя подальше глупую мысль. Как – не любит? Жену ради Вики бросил – и опять не любит?..

По кафельным, еще в прошлом веке – и на века – уложенным, плиткам пола задребезжала, выехав из столовой, тележка с обедом. Нехитрый сигнал – алюминиевая ложка об ложку (других столовых приборов в больнице не предусмотрено) – сзывал к трапезе тех, кого носят ноги.

Этот алюминиевый стук – третью неделю, три раза в день! – окончательно, кажется, ее доконает!

Майя себе не признавалась, но теплился в ней фитилек надежды, что, может, еще не отчислят, вызовут, возьмут слово, определят сроки для пересдачи... Не тупица же она, сумела бы пересдать, если бы всерьез взялась.

Теперь – все.

И в больнице надоело, и после нее ничего не жди.

В коридоре пахло кухней, лекарствами, уборными, хлоркой.

В столовой ждала невкусная, пресная еда. «До чего ж эти общепитовские повара умеют продукты портить, – ворчала, когда такие пустяки ее еще занимали, обычно Варвара Фоминична. – Сам нарочно захочешь – не получится!» А Серафима Ивановна заступалась: «Сколько им продуктов дают? Больных много, а государство одно, попробуй всех бесплатно накорми, когда еще международная обстановка такая неспокойная». – «Меньше бы домой в сумках носили!»

О Серафиме Ивановне вспомнилось мимолетно, Серафима Ивановна уже в другой жизни, как бы ей там ни было плохо, под одной крышей с нелюбимой невесткой. К ним ко всем Серафима Ивановна теперь не относится. Что была, что и не было ее.

...Люди совершают поступки, делают открытия, лечат, учат, летают в космос, пробивают арктические льды, пишут диссертации. Чего только не делают люди! А Майя?

В палате Алевтина Васильевна уговаривала Варвару Фоминичну: – Поешьте! Нельзя же так...

Варвара Фоминична со своей стороны просила:

– Не беспокойтесь вы обо мне! Поем. Лучше вон Тамару Георгиевну...

Тамара Георгиевна сегодня окончательно забастовала.

Глаза уставлены на дверь. Каждый раз, когда из коридора ее открывают, нервно вздрагивает. В завтрак еле-еле съела три ложки каши, еще Майя влила ей в рот немного сладкого чая.

– Майя, – говорит Алевтина Васильевна, – попробуй ты. Меня она совсем не признает.

Уже замечено, что из всех Тамара Георгиевна желает знаться с одной Майей. Пустяк, кажется, – кто-то из всех тебя выделил, к тебе расположился, да не «кто-то», а тяжелобольная, вчера еще незнакомая женщина, а пустяк этот почему-то Майю греет.

Она подсаживается к Тамаре Георгиевне. При виде Майи та действительно утрачивает агрессивность, но глазами просит: «Не мучь меня! Ничего я не хочу! И тебя обидеть мне трудно, не принуждай меня это делать!»

– Тамара Георгиевна! – твердым голосом говорит Майя. – Четыре ложки супа и полкотлеты. Больше не буду заставлять. Считать будем.

Тот же беспомощно-просящий взгляд.

– А вот если съедите, я Гале позвоню! – придумала Майя.

Ровно четыре ложки (считать не разучилась!) и четверть котлеты. И то дело.

Компот оговорен не был, от компота Тамара Георгиевна с полным правом отказалась и стала сталкивать рукой Майю с кровати: иди звони, обещала же!..

Номер Галиного телефона должен быть записан в истории болезни.

– Майя не обедала, – напомнила Алевтина Васильевна.

– Успеется. Позвоню и приду. А вы для меня возьмите.

Галин телефон откликнулся длинными безответными гудками. Ни дома ее нет, ни сюда не пришла. С этой Галей про собственные неприятности забудешь. Где Майя все-таки ее раньше видела? Определенно видела! В институте?.. Нет. В компании?.. Тоже нет. Не близко как-то видела – единственно, что ей прояснилось.

Когда Майя с Алевтиной Васильевной вернулись из столовой, Галя сидела подле матери.

Явилась не запылилась.

На тумбочке выстроились бутылки с болгарскими соками, на подоконнике сложены пакеты. Сделала, как ей было велено: соки-фрукты принесла.

Тамара Георгиевна неотрывно смотрела на дочь широко раскрытыми глазами. Безмерное, беспредельное, до самых глубин существа счастье они выражали.

Майя, пожалуй, и не видела раньше у кого-нибудь такого счастливого лица, таких счастливых глаз.

Викины запомнились, когда она об руку с Анатолием, в фате, выходила из Дворца бракосочетаний, – сияющие, а все же не так. К сиянию там подмешивалась невольная тревога, беспокойство, вопрос к будущему: какое оно?..

Однажды Майю поразили глаза артистки – крупным планом по телевизору. Всемирно известная певица пела по-итальянски трудную («Одна из труднейших в оперном репертуаре», – пояснил необразованному в музыке семейству Пушкаревых меломан Юрий) арию Эболи из «Дон Карлоса». Все заслушались, завороженные, даже у бабушки на лице было написано удивление, что человеческий голос может быть так красив, а музыка такой трогательной. Последняя нота арии, последний звук оркестра... Певица опустила руки вдоль тела, прикрыла как бы в изнеможении веки, а когда подняла их, то глаза, глядящие через телекамеру в мир, излучали неудержимое, сияющее, полное-полное счастье. Оттого, что несколько минут жила этой дивной музыкой. Оттого, что вообще может ею жить. «Счастливые, у кого хоть какой-нибудь талант!..» – подумала тогда Майя.

...А у нее никаких талантов. И совершенно неясно, где искать свое счастье. Для каждого счастье – свое, в этом Майя уже разобралась. Для одного, например, иметь редкостный голос сущая ерунда; для другого никакого решительно отношения к счастью не имеет собственный автомобиль, ради которого третий готов заложить душу... Чтобы искать, где лежит твое счастье, надо хотя бы знать, какое оно для тебя, для тебя одной.

Вот еще одно, рядом, совсем неожиданное, великое: дочка пришла навестить!..

Ничего, что паралич, ничего, что в сорок семь лет жизнь кончена, – какая она теперь, без правой руки, художница (всего лишь позавчера Тамара Георгиевна была художница, иллюстрировала книги)? Даже если поднимется в конце концов с постели и обретет дар речи?.. Сейчас, кажется, никакого значения это для нее не имело, а главное было то, что дочка пришла! Сидит рядом, что-то ненужное говорит: «В издательство я звонила, они там все так расстроились... Обещали к тебе прийти... В нашем овощном одни яблоки, за соками я на Ленинский проспект ездила... У Ирки сегодня ночевала, вчера прямо с работы поехала к ней...»

Наверно, обсуждала с Иркой, как пройти через беду с наименьшими для себя потерями, почему-то подумала Майя. То, что, может, Гале невмоготу одной дома, в мыслях не допустила: решительно не могла она эту Галю терпеть!.. Ее круглые глупые намазанные глаза. И сегодня не забыла намазать. И нацепить золотую цепочку со знаком зодиака поверх шелковистой водолазки. Все на ней фирменное. Это Алевтина Васильевна, из другого поколения, не разберется (потому в сторону Гали и не глядит) – фирма «Ли», «Левис» или какой-нибудь, наоборот, «Салют», или как его там.

Всегда Майю удивляет – как это люди умеют одеваться в такие вещи, которых нигде не продают?..

В прошлый раз на Гале тоже было что-то сногсшибательное, вспомнила Майя, но в прошлый раз оно как бы не имело никакой цены, обесценилось перед лицом катастрофы. Только и видно было – растрепанные волосы, растерянные глаза, бессознательные движения. К сегодняшнему дню оправилась, вещи стали опять видны. Интересно, помнит ли она, что тогда говорила? Не стыдно потом стало?

Не стыдно:

– Отпуск мне на две недели дают за свой счет, так что летом...

Варвара Фоминична заворочалась на кровати, сетка под ней разве что не человеческим голосом вознегодовала: две недели! за свой счет!..

Майя посмотрела на нее, взывая к справедливости: какая разница – две недели, месяц?.. Очередной или за свой счет?

Этот вопрос в палате обсуждался: сколько в лучшем случае (при таком поражении) требуется времени, чтобы выходить больную? Квалифицированную консультацию давала нянечка тетя Вера (Тамара Георгиевна, сморенная снотворным, спала) и оптимизма на этот счет не высказала.

Не кончать же и Гале вместе с матерью жить? А как?..

Варвара Фоминична, поняв Майю ( они тут все научились друг друга без слов понимать), в свой черед пояснила, что не то ее возмущает, что две недели всего, а то, что голова у этой дурехи не в ту сторону работает...

А мать слушала ее (или не слушала, только любовалась), и лицо у нее было светлое и беспечальное. Не поняла она еще до конца своей беды. Что-то, впрочем, поняла – вчера вечером вдруг разрыдалась навзрыд и на парализованную, неподвижную руку показывала. Никак не могли ее успокоить, только таблетками заглушили. И все же полного отчета дать себе не может. Верит, когда ее утешают (всяк, кому не лень): поправитесь, на работу еще пойдете, только болезнь эта долгая, надо набраться терпения... Тамара Георгиевна покладисто выражает готовность набраться.

Дочка исчерпала запас новостей и не знает, что еще говорить.

– Вы бы яблоки помыли, – советует Алевтина Васильевна. – Два-три оставьте, остальные можно в холодильник положить. Фамилию напишите.

Галя с недоумением оборачивается к ней. Вроде спрашивает: разве тут еще кто-нибудь, кроме нас, есть? Даже любопытно. Все, кто оказался в палате с ее матерью, были, похоже, для нее не больше чем мебель – кровати и тумбочки, пусть и говорили что-то, а она волей-неволей их слышала. И не то что на одно лицо – вовсе без лиц. Сейчас пришлось оглядеться. Не нравится ей, что с советами лезут, но вежливо интересуется:

– А где у вас холодильник? – Словно подчеркнула: «у вас». Одно – «у меня», а другое – «у вас», я тут случайно рядом с вами, вынужденно, временно, вы меня с собой не путайте, моя бы воля, знать бы вас не знала.

Точно как Майя, когда сюда угодила. Как давно это было; теперь кажется – странно, что могло так быть. Теперь сама стала для кого-то чужой, ненужной, глаза бы Галины на нее не глядели. Как и на двух других.

Галя на какую-нибудь секунду отвлеклась от матери, а та о чем-то сразу забеспокоилась, заерзала на кровати. Хочет что-то попросить? Или спросить?.. На дверь показывает.

– Доктора позвать? – Галя делает движение идти, мать ухватывает ее за что попало: не надо, значит, никуда ходить.

– Принести что-нибудь? Опять нет.

Тамара Георгиевна нервничает, мычит, Гале передается нервозность.

– Ну что ты, наконец, хочешь?!

– Судно ей, может быть? – Маловато у этой Гали терпения!..

Снова не угадали.

– Вы спросить о чем-то хотите? – подходит поближе Алевтина Васильевна.

Да, оказывается, о чем-то хочет спросить. О чем?

– О муже?

Как сразу не сообразили? Всем сразу полегчало, а Галя – опять же, до чего бестолковая (написано на лице Варвары Фоминичны)! – о чем только не болтала, про отца рассказать забыла, успокаивает мать:

– Телеграмму ему послали, мне дали в министерстве адрес, – старается говорить спокойно, стыдно самой, что вспылила, да еще при всех. – Кружков... Кружков его фамилия, папин зам? – Мать закивала: правильно, Кружков. – Обещал из командировки его отозвать. Завтра утром, думаю, уже приедет.

Тамара Георгиевна успокоенно откинулась на подушку. Яблоки Галя помыла, остальные отнесла в холодильник и опять не знает, что ей тут делать.

– Пойду я, мам... Да не плачь ты!..

– А ты бы чаще приходила, – не оглядываясь, говорит Варвара Фаминична. – Целый день тебя вчера ждала.

– Если я вчера не могла?

– Как это – не могла?

– Так вот и не могла!.. Ладно, мам, не буду, любят люди всюду нос совать!

– Варвара Фоминична! – просительно говорит Алевтина Васильевна. Ничего, мол, не измените, а Тамару Георгиевну понапрасну травмируете.

Варвара Фоминична снова отвернулась к стене: нет меня тут, не слышу я вас, слова больше не скажу.

Галя пошла к двери, стуча каблуками сапожек. Таких сапожек, о которых бесполезно мечтает Майя (дорогие и достать невозможно).

Перед зеркалом, что висит над умывальником, Галя остановилась взглянуть на себя, все ли в порядке. Что-то не понравилось в прическе: тоненькими, ярко наманикюренными пальчиками ловко взбила здесь, подправила там. В зеркале Майе видно ее отражение: озабоченные глаза, забавно вытянутые трубочкой губы... Вспомнила! В Теплом Стане, прошлым летом!.. Майя шла к Люське, а из подъезда вышла девица в какой-то необыкновенной шляпе с волнистыми широкими полями, Майя и не видела раньше таких шляп ни на ком в Москве. Около тротуара стояли «Жигули». Майя наблюдала, как шикарная девица достает из шикарной, переброшенной через плечо сумки ключи. Открыла дверцу. Села на водительское место. Совсем как в заграничных фильмах. Заразные эти фильмы. Все пялятся и тоже хотят красиво жить. Сумку девица бросила на заднее сиденье, устроилась поудобнее, повернула к себе зеркальце, что привинчено к ветровому стеклу. И стала поправлять поля шляпы. С крайне озабоченным видом, а губы выпячены. Майе стало смешно: надо же, выпендривается. Чего-то из себя воображает. Миллионершу или голливудскую кинозвезду? Уж кому Майя никогда не завидовала, а от души презирала – это воображал и кривляк. Наверно, ожидает, что из всех встречных машин люди до пояса повысовываются, рты пооткрывают: что за красотка в шляпе едет в «Жигулях», сама лихо правит! Это Майя подумала уже вслед тронувшейся с места и заложившей великолепный вираж на повороте машине.

И телефон у Гали, как у Люськи, начинается на 434. Она, точно. Понятно теперь, почему глядеть ни на кого не желает. Кто они такие?.. А она, интересно, кто такая?..

Четвертый час, посмотрела Майя на свои часы. Скоро повалят посетители. Их всегда много, а по воскресеньям прямо столпотворение. Туда, где лежат особенно тяжелые, входят, конечно, на цыпочках и по одному, а вообще почти никаких ограничений. С чьей-то легкой руки (с чьей же, как не добряка зава?) в отделении царит либерализм. В других больницах (где Майе приходилось кого-нибудь навещать) к больным пускают строго по очереди, напяливают на каждого никому не нужные халаты, халатов всегда на хватает, в очереди час просидишь, потом спеши уступить место следующему. В общем, создают людям препятствия. Чем больше, тем считается лучше. Здесь к тяжелобольным пускают в любое время, чтобы помогать ухаживать. Майина мать, когда бабушка лежала с переломом, еле-еле пропуск выхлопотала. «Сами раз в день подойдут и других не подпускают», – искренне удивлялась такому безрассудству мать. Между прочим, кто-то умный сообразил: без крайней нужды в больницы не ходят. Не кинофестиваль. А больным, чем ближе к ним внешний, здоровый мир, тем легче переносить от него изоляцию. Так считает Майя. И еще думает, что, если бы она заведовала отделением или была главным врачом, она бы тоже завела такой порядок. И еще специальную комнату выделила, кресла поставила, цветы – чтобы могли люди без помех и в приятной обстановке повидаться и поговорить... Может быть, в других, новых больницах это уже есть?.. «А стены я бы покрасила в веселые тона. Занавески на окна им в цвет. И не разрешила бы дезинфицировать хлоркой, – неужели других, более ароматных средств нет?..»

Размечталась. Осталось только сделаться главным врачом.

Первыми явились к Алевтине Васильевне две подруги-учительницы. К Варваре Фоминичне, кроме неизменного Василь Васильевича, пришла представительница мебельной фабрики, принесла от коллектива гостинцы и букетик замерзших цветов. Говорливая толстушка извинялась, что не могла долго собраться: «Столько дел, столько дел!» – в пять минут выложила ворох фабричных новостей, к которым, впрочем, Варвара Фоминична осталась безучастна, хотя и старалась это скрыть. Все усилия уходили на то, чтобы муж и представительница не заметили, как ей худо. Тому, что не встала с постели, не вышла, как обычно, в коридор, дала правдивое объяснение: «Замерзла что-то. А в коридоре дверь с лестницы все время открывают» – и для убедительности поглубже натянула одеяло. Василь Васильевич все равно забеспокоился: «Не простудилась? Не жар ли у тебя?» – «Да какой жар?» Он потрогал ладонью ее лоб, тогда лишь поверил.

К Тамаре Георгиевне тоже пришли гости, как и обещала Галя, с работы. Одна женщина помоложе, другая пожилая. Стараются испуг, растерянность, жалость – надо же, как бедняжку скрутило! – спрятать за веселыми лицами, бодрятся сверх меры: ничего, не случилось, все прекрасно, а выглядит Тамара Геогиевна, тьфу, тьфу, тьфу, дай Бог здоровому... Особенно старается та, что старше. Тамара Георгиевна снисходительно эту фальшь с добрыми намерениями сносит, тоже улыбается.

Улыбка сквозь горькие-горькие, с трудом удерживаемые слезы.

Около каждой кровати свой разговор. У Майи с отцом свой:

– Опять полную сумку принес? За троих я есть должна?

– Спорить с ними, что ли? С твоей бабушкой поспоришь.

– Ну, как вы там? Дома?

– Как мы? Как всегда. Какие-то ребята тебе из института звонили...

– ?

– Мама с ними разговаривала. Просила, чтобы в деканат зашли, предупредили.

Заботливая у Майи мать.

– Я вот домой хочу, а в институт нисколько не тянет.

– Значит, – в простоте душевной успокаивает отец, – не успела после сессии отдохнуть. Какой в больнице отдых? Дома еще побудешь.

Никогда отец не отличался проницательностью, на все приходилось матери глаза ему открывать. Вика под самым носом крутила с Анатолием, отцу и в голову не пришло, что дело идет к свадьбе. Раз сто переспросил, когда ему новость сообщили: не ошиблись ли случайно? Правильно поняли?.. Майя и та быстрей сообразила.

– Не забудь потом творог и сливки в холодильник отнести, – говорит отец.

– Знаешь, не нравится мне эта радиоэлектроника. Надо же его чем-нибудь прошибить!

– Что значит – не нравится? Как она может нравиться или не нравиться, если вам еще не читали специальных курсов?.. Вот еще компот бабушка сварила...

Прошибешь его, как же!

– Я вообще не хочу быть инженером! – с отчаянием выпалила Майя.

Наконец он и впрямь удивился:

– А кем хочешь?

– Например, киноактрисой, – и с вызовом на него посмотрела. Хотя секунду назад и мысли такой в голове не держала.

Отец разочарован:

– Очень оригинально.

– Почему я должна быть оригинальной?

– Хотелось бы. Дочка как-никак. А то ведь в стаде таких же дурочек тебя не отличишь. Все в одинаковых штанах и с одинаковыми нехитрыми желаниями.

– Почему – одинаковыми? – обижается Майя.

– Какие у таких девиц желания? – Вообще-то отцу откровенно скучно вести никчемный разговор, но не молчать же, раз пришел. – Стать киноактрисой. Выйти замуж за знаменитость или дипломата. Набить шкафы заграничными тряпками.

– Значит, все киноактрисы...

– Так для киноактрисы, чтобы ею стать, данные нужны! Элементарно же. Да не дуйся ты. И не забивай голову всякой чепухой. – Смотрит на нее отечески, жалея: – Скучно здесь, понимаю.

Ничего он не понимает. Для него – чепуха. Про киноактрису – верно, чепуха. Так же, как про санитарку. Но не в этом же дело!

Не поймут они ее. Никогда не поймут.

– Устала? – участливо спрашивает отец. – Ладно, отдыхай. Мама завтра пораньше придет, к концу обхода, с врачом поговорит.

Ушли гости. Хозяева, наговорившись и наслушавшись, притихли на своих кроватях.

В коридоре застучали алюминиевыми ложками.

8

В субботу и в воскресенье врачей, кроме дежурных, в отделении нет, понедельник получается суматошный. Все начинается как бы сначала. Давно не виделись.

– Понедельник – день тяжелый, – старое поверье на этот раз в устах Варвары Фоминичны звучит лишним подтверждением его справедливости. Утром явилась Анна Давыдовна с сообщением: решено отвезти Варвару Фоминичну на консультацию к нейрохирургам. «Оперировать меня хотите?» – сообразила она. «Что значит – хотим, не хотим?» Похоже, суровость помогает докторше в таких вот тяжелых ситуациях, на всякий случай она с ней вовсе не расстается.

Варвара Фоминична заявила категорически, что ни на какую операцию не пойдет, знает она эти черепные операции («Откуда вы можете знать?»), и так и так один конец, к чему лишнее мучиться?

– Вы же представления не имеете, что за операция, – опять на полуслове, опять сердито прервала ее врачиха. – Все больные стали у нас такие умные, непонятно, зачем студенты тратят время в мединститутах. – И дала понять, что разговор окончен: – В среду в час нам дадут машину.

Себе она помогает, себя в трудных ситуациях старается защитить, поберечь, а о больном не подумает. Чем ему перед ее непререкаемостью защититься.

– Все равно на операцию согласия не дам! – Варвара Фоминична вроде сама себе зарок дает. – Затемнение на рентгене, я еще в пятницу догадалась. Очень уж забегали. Значит, опухоль. А что хуже опухоли в мозгу? Крути не крути, конец один. – Она ни к кому не обращается, глядит в потолок сухо горящими бусинами глаз, старается, наверно, получше осознать свое положение. Свыкнуться с тем, с чем свыкнуться, наверное, сверх человеческих возможностей.

Как же так, думает Майя, преисполненная жалости и испуга: вот она тут, дышит, говорит, думает, потом встанет, потом поедет к нейрохирургам, опять будет говорить, решать, волноваться, а скоро ничего для нее не будет?! Одномоментный переход от живого к мертвому, от всего к ничему самое непонятное для Майи и страшное. Она помнит свой страх – перед этим именно! – когда умерла мамина тетка, вернее, приемная мать. Старенькая, болела много, но вот минуту, секунду назад была, и сразу ее не стало. Все тогда в доме плакали, горевали, жалели, как же иначе, пусть и старенькая, пусть и смерть естественная, но с Майей была отдельная забота – то, что тетка старенькая, что смерть естественная, – ей объяснять. Не могли взять в толк, почему Майя, двенадцатилетняя девочка, и не больше других старушку любила, дерзила ей, случалось, так тяжело переносит, никого не видит, не слышит, не слушает...

– Отчего вы решили, что непременно операция? – Алевтина Васильевна сделала над собой усилие, чтобы не поддаться вместе с Варварой Фоминичной панике, посмотреть здраво. – Неизвестно отчего затемнение, а вы сразу – опухоль!.. К тому же, кроме хирургических, существуют консервативные методы лечения. Нельзя же сразу предполагать самое худшее?

– Зря, что ли, к нейрохирургам возят? – У нее своя логика. Не подпускает к себе и проблеска надежды: – Отгуляла свое, чего уж там.

– Все равно не надо раньше времени паниковать, – корит ее Алевтина Васильевна и пытается шутить: – Успеете еще с нами попрощаться.

Варвара Фоминична тяжело, прерывисто вздыхает.

Некоторое время спустя в дверях появляется каталка: за Тамарой Георгиевной, везти в лабораторию на какое-то очередное обследование. Тамара .Георгиевна не хочет, сопротивляется, на Ларису, на санитарку злится: ни к чему ей эти обследования, анализы, лекарства... Она, что ни день, все заметней впадает в уныние. Исчезла светлая улыбка первых часов, когда мало что соображала. Появилось, наоборот, почти что ожесточение. Разговор с Варварой Фоминичной – совсем его не понять не могла – оставил ее равнодушной: не до чужих болячек, когда своих хватает, – так можно было истолковать отстраненный, невидящий взгляд.

Алевтина Васильевна с Майей изрядно утром намучились, пока пытались накормить своих бедолаг завтраком. Слово одно – «покормить»! Какие тарелки принесли, такие же полные и унесли. Нянечка, впрочем, звука ие проронила – продукты, мол, на вас понапрасну переводят. Нянечки всегда раньше всех все знают, а у кого дело хана – в первую очередь.

Лариса, однако, знать ничего не желает, возмущается:

– Дома, мужу капризы свои оставьте!.. Не видите разве, тяжело мне вас перетаскивать? И втроем-то с вами одной не справиться...

Тамара Георгиевна покорилась, ее увезли.

Не успели привезти обратно, у нее начались корчи. Обычная беда лежачих – отказывает кишечник. Со вчерашнего дня мучается.

– Пойду за терапевтом, – решает Майя. – Должен же он знать, что делать?

Аркадий Валерьянович увидел Майю издали, свернул с курса: ничего не случится, если в палате, куда он направляется, немного обождут.

Кому он так радоваться будет, когда Майю выпишут, любопытно бы знать? Дуреха ты, Майка (самокритичная мысль): раньше находил и позже найдет, на тебе свет клином не сошелся. Скучно же ему весь день – больные, больные, старые, некрасивые, – если старость и бывает красивой, то редко, а уж без здоровья и вовсе откуда ей взяться?.. Приходится искать для глаз и души отвлеченья. Так очень трезво решила Майя. Встреча произошла в «нейтральной» полосе коридора, между двух отдельных сестринских постов, на достаточном расстоянии от кабинета заведующего и ординаторской, вблизи закрытых в это время дверей столовой – меньше глаз будет пялиться.

– Я за вами, – сообщила доктору Майя.

Глаза у него немного, приятно косят – сейчас заметила. От природы или от восхищения?.. Ох, Майка!..

– Что случилось? – По профессиональной привычке, рефлексу, что ли, изображает, что весь внимание, но легко уловить в нем оттенок легкомыслия; что могло случиться?.. Однако послушаем.

Майя деловито излагает. Ну, это просто, это пустяки (нет нужды бежать стремглав на помощь, есть время поболтать с Майей).

– Наша аптека получила на днях одно индийское лекарство, я позвоню: наверно, еще не растранжирили. Обычно хорошо помогает. Выпишу, скажу, чтобы сестра взяла. – Вопрос решен, переходим к другому: – Вы-то как себя чувствуете?

– А что – я? Не сегодня завтра домой поеду. Мама Анну Давыдовну попросит. – И не без удовольствия наблюдает, как печаль ложится на докторское чело.

– Не надо спешить, – советует участливо доктор. – Лучше лишний денек-другой понаблюдаться, тем более что, как я понял, Анна Давыдовна пока в вас не совсем уверена. Сотрясение мозга дает иногда весьма нежелательные последствия.

– Лишний день в больнице, – возражает Майя, читающая его между строк («мне не хочется, чтобы вы так быстро отсюда ушли»), – может быть вредней гипотетических последствий. – Надо же, какое слово вырвалось! Наслушаешься умных слов в этой больнице (Анна Давыдовна – Варваре Фоминичне: «Вы опасаетесь гипотетических последствий операции, в то время как...»). – Очень тяжелая обстановка в палате, – поясняет она. – Не то что прежде. А мне их жалко.

– Что ж поделаешь, – сочувствует доктор. Не им он сочувствует – не Варваре Фоминичне, которая сейчас прощается с жизнью, не Тамаре Георгиевне, навсегда теперь инвалиду, калеке, а Майе, что пришлось ей, бедняжке, оказаться чересчур близко к чужим несчастьям.

А ведь вообще-то хороший доктор, внимательный, заботливый, таких еще поискать.

Мимо них с ожесточением упорства проходит, упражняя ногу, а пока все так же ее волоча, та самая женщина – после инсульта. Майя с доктором немного посторонились, чтобы не мешать ее движению строго по прямой. Все-таки быстрей чуть-чуть стала ходить.

– Отчего бывают инсульты? – спрашивает Майя.

– Много причин. Не все еще и известны.

– А у нее?

– Тоже трудно сказать. Возможно, отдаленные последствия фронтового ранения и контузии. Всю войну прошла, два тяжелых ранения и несколько легких. Биография – книжку можно написать!.. – Он уважительно глядит женщине вслед.

– Биографию не пишут, а она вот тут в коридоре один на один со своим несчастьем. Неужели никаких средств нет?!

– Как – нет? Есть, конечно. Многих ставим на ноги, живут потом полноценно. И все же часто медицина оказывается бессильной перед этим недугом.

– Вот бы научиться его лечить!.. – Майя думает и об этой женщине, и о Тамаре Георгиевне, и обо всех других, кого повидала в отделении. – Своей жизни не жалко было бы, правда?

Доктора ее энтузиазм откровенно умиляет: до чего трогательная, наивная девочка! Майя обижается:

– Наверно, неправду пишут, я читала где-то, что врачи не могут привыкнуть к смерти своих больных?

Ставит доктора в затруднение: как ответить, чтобы честно и в то же время ее не разочаровать? Майя отвечает за него:

– Неправду. Не может врач каждую смерть больного переживать, как если бы это свой, родной человек. Я так считаю: делают все возможное,, чтобы спасти, отстоять, а если не удалось, то что поделаешь? Принимают как должное и идут пить чай. Это я про хороших врачей говорю, – уточняет она.

Доктор пытается отшутиться:

– А вы хотите, чтобы врачи умерли голодной смертью?

– Нет, все правильно. Я только против всяких выдумок: переживают, ночи не спят. Очень даже спят. Успокаивают себя тем, что все равно смертность стопроцентная, как один писатель, врач, кстати, в своей книжке написал.

– С ним вы, надеюсь, не спорите? Майя насмешкой пренебрегла.

– Я знаете к чему клоню? Что если бы каждый больной был для врача все равно как родной человек, так же как родного боялся потерять, то было бы лучше. Хотя понимаю, что невозможно.

– Было бы хуже, – не согласился с ней Аркадий Валерьянович. Теперь он смотрел на нее одобрительно и слушал серьезно. – Врачи недаром уклоняются от того, чтобы лечить близких. Боимся навредить, причинить боль, осторожничаем, порой, наоборот, излишне стараемся, глядишь – упустил, перестарался. Врачу требуется трезвая объективность и поменьше эмоций.

– Наверно, так, вам лучше знать.

Он молчал, близко смотрел на нее мягкими, чуть косящими глазами.

– Зачем вы поступили в технический вуз? Вот тебе раз!

– А куда? – растерялась Майя.

– Вам надо медиком быть.

– Ой, не смешите! – развеселилась она. – С чего вы взяли?

– Знаю, что говорю.

– Я крови боюсь. – И чтобы показать, как боится, округлила глаза. – У-у!.. Когда вижу – отворачиваюсь. Если просто палец проколют, чтобы на анализ взять. – И весело рассмеялась.

Он тоже засмеялся и, еще смеясь, повторил:

– А медик бы из вас получился отменный.

– Так я же говорю...

– К крови привыкли бы, – заверил он. – Раз не боитесь чужие судна выносить, так и остальное было бы не страшно, – и опять стал серьезный.

– Разве можно сравнивать? И вообще я никогда об этом не думала. А знаете, о чем думала? Одна мысль мне в голову пришла.

– Какая же?

– Что у врачей не должно быть на сердце защитных мозолей. У рабочего на ладонях – должны, для дела полезно, а у врачей – нет, – и смутилась, очень уж красиво прозвучало.

Аркадий Валерьянович отнесся, однако, с пониманием.

– Хорошо вы сказали. – И добавил с грустной усмешкой: – Только число инфарктников среди врачей подскочило бы... А сказали все равно хорошо.

От похвалы Майя смутилась еще сильней. Свернула разговор:

– Зайдите к нам. Посмотрите Тамару Георгиевну.

– Непременно, – пообещал он. – Сначала в девятую, потом позвоню в аптеку насчет лекарства и приду. – Он дружески сжал Майину руку пониже плеча. – Послушайте меня, правда: бросайте технику, поступайте в медицинский!

– Легко сказать – поступайте, – полыценно сказала она. – Иные туда по три года подряд поступают, поступить не могут.

– А вы поступите. Хотите, я помогу вам подготовиться? – Он прямо-таки загорелся сделать из Майи врача.

– Спасибо, – шутливо поклонилась Майя.

Словно решилось неразрешимое: забирает документы из своего института...

А их и забирать ниоткуда не надо. Лежат дома, припрятанные Викой подальше от родительских глаз.

Мать опоздала минут на пятнадцать, Майя забеспокоилась, как бы опять не прозевала Анну Давыдовну. Есть у врачихи такое свойство: вот она здесь, глядишь, уже нету.

Майя вышла встречать на площадку. Идет. Ковыляет на отекших ногах. Третий этаж без лифта. Каждый этаж – два современных. Из-под волос на лоб стекают капельки пота.

– Как назло, двадцать минут прождала троллейбуса, – первые ее слова. – Здесь она?

– Пока здесь.

Отпросилась с работы. Торопилась. Ждала на морозе троллейбуса. Пыхтя, влезла на высокую ступеньку. И все ради того, чтобы Майя лишнего дня не провела в больнице.

Когда долго живешь среди чужих людей, пусть и привык к ним и даже привязался, все равно начинаешь больше любить мать. И других близких родственников. Какие они ни есть. Потом опять вечно будут торчать перед глазами – и превратятся снова в неизбежность (а не в необходимость). Но это будет потом. Сейчас Майя участливо укоряет мать:

– Зачем так бежала? Разве можно тебе?

– Главное, что не опоздала, – бодро говорит мать. – Ты иди, я без тебя с ней поговорю.

Майя, однако, удаляется ровно настолько, чтобы не быть на виду, но разговор слышать.

Мать же занимает выгодную позицию возле ординаторской – никак Анна Давыдовна не сможет мимо проскочить.

Выходит Анна Давыдовна из ординаторской стремительно. Мать прямым ходом к ней, излагает свою просьбу. Врачиха останавливается в позе бегуна на старте: одна нога впереди, слегка согнута, торс наклонен, вся в застывшем порыве. Выпрямилась, чтобы более веско ее слова прозвучали.

– Мне некогда, – доносится до Майи. – В двенадцать сорок у меня конференция. – Стучит по часикам на руке, – Когда выписывать больных, мы знаем сами, родственники нам для этого не нужны.

И весь разговор. Мать обескураженно застыла на месте.

– Ладно, мама, – Майя подошла к ней. До чего противно, когда на твоих глазах кого-нибудь унижают, хотя бы пренебрежением, – а когда твою родную мать?.. – Еще день, еще два. Не переживай.

– Что же теперь? Потерпи. Лекции, которые пропустишь, перепишешь, Коля поможет, если что-то будет непонятно. Каждый день звонит, интересуется. Симпатичный паренек. Тебе нравится?

– Никто мне не нравится, – с безотчетным раздражением отмахнулась Майя. Меньше бы мать об ее конспектах заботилась.

Мимо проходит Аркадий Валерьянович, бросает Майе на ходу:

– Есть лекарство... Лариса! – окликает сестру.

Та, сидя за столом, раскладывает по пакетикам лекарства, помещает каждый пакетик в ящик с ячейками, каждый ряд – палата, каждая ячейка – тот или другой больной.

– Чего? – полуоборачивается она.

– Надо сходить в аптеку, получить пурсенид.

– Мне сейчас некогда, не видите?

– Когда освободитесь, – покладисто соглашается доктор.

– Интересно, когда я освобожусь?

– Аптека в два закрывается, постарайтесь успеть, – это уже категорически, не допуская дальнейших пререканий. И кладет перед ней рецепт. – Для больной Соловьевой. Давать по две таблетки на ночь. Я написал. А сегодня еще клизму сделайте.

Лариса будто не слышит, колдует с пакетиками.

Любовь у нее, что ли, без взаимности? Или муж бьет? Ей-то уж точно в медики не надо было идти, каким ветром ее сюда занесло? А куда? – задумывается Майя. И находит для Ларисы работу: на почте газеты сортировать. Самой смешно стало.

Проводила мать до дверей, условилась до среды подождать, может, само решится, с Анной Давыдовной без толку говорить.

...Аркадий Валерьянович сидел около Тамары Георгиевны, гладил ей живот круговыми движениями, успокаивал:

– Наладим вам кишечник, потерпите немного... Легче так?.. А домашним вашим я записку оставлю: пусть принесут чернослив, компот из него можно сварить. Свеклу бы неплохо.

– Я Кирюшу попросила купить для нее чернослива. Когда домашних дождешься...

Алевтина Васильевна не договорила, как открылась дверь и вошел незнакомый мужчина.

И все сразу догадались, что это муж Тамары Георгиевны.

Такие мужья видятся большинству девушек и женщин только во сне. Высокий, спортивного сложения, с благородной сединой на висках. Гладкое лицо не по-зимнему смуглое, безукоризненный костюм, голубая, оттеняющая смуглоту, рубашка... Все это Майя разглядела и оценила в одно мгновение. Еще до того, как громко, с клекотом в горле – невысказанные слова! – зарыдала Тамара Георгиевна.

Доктор встал, уступая место мужу. Напоследок погладил Тамару Георгиевну по руке.

– Радоваться надо, а вы плачете, – ласково укорил. Какой он все-таки славный!

– Нет, минуточку, – вернулся к кровати. Порылся на тумбочке, нашел, что искал. Вложил таблетку больной в рот, заставил запить водой из поильника.

Муж, стоя посередине палаты, ждал. Молча и терпеливо.

– Сейчас успокоится, – заверил Аркадий Валерьянович и посторонился, давая мужу подойти. Рядом с ним он, нормально среднего роста, сразу потерялся, утратил часть своей докторской значительности.

Каждый человек существует сам по себе, но еще и в сравнении или на фоне. Выигрывает, проигрывает. А если фон и сравнение с кем-то ничего в твоих глазах не меняют, значит, отношение у тебя к этому человеку истинное. Приблизительно так подумала Майя, сожалея, что Аркадий Валерьянович в ее глазах не то чтобы потерял что-то – ни в коем случае! – но все же иначе увиделся. Очень уж импозантный этот муж!..

Муж ничего Аркадию Валерьяновичу не ответил и на него не посмотрел. Равно как и на прочих.

Майя сидела на еврей кровати, а Алевтина Васильевна в очередной раз лежала. Как ни была сегодня Анна Давыдовна занята устройством консультации, как ни спешила на какую-то конференцию, к Алевтине Васильевне приходила два раза, измеряла давление (до укола и после), осталась результатом недовольна, назначила иглоукалывание. «Лариса, отнесите назначение, узнайте на какое время поставили».

Нелегкий у медиков хлеб, что ни говори. Особенно в больницах. Ответственность. Не сапоги шить – покупают их или в ту сторону, где они выстроились на полках, не смотрят. Здесь как-никак идет речь о самой жизни. О самом-самом главном!..

Странный этот муж. Сел на стул подле жены, молчит как пень. Теперь Майе виден его сильный затылок, великолепно подстриженный. Майя ведет безуспешную борьбу с отцом, который на такую ерунду, как стрижка, внимания не обращает, каждый раз попадает к другому мастеру, как постригут, так и ладно. Муж, безусловно, ходит к одному и тому же много лет. Без очереди. Майина неприязнь к его шикарной дочке за несколько минут перекинулась на него, как пламя пожара под ветром. Опять не подумала: все слова растеряешь – увидеть жену в таком состоянии!.. Уезжал в командировку – она его провожала, собирала чемодан, бегала по квартире, что-то напутственное говорила: береги себя, не простудись, не нервничай понапрасну (если командировка предстоит ответственная) – и все в таком духе. Была молодая еще, красивая, здоровая (Галя обмолвилась – не болела ничем и давление нормальное), стала больная, и ни молодость, ни красота ни для кого больше значения не имеют...

Тамара Георгиевна и впрямь, как обещал доктор, быстро затихла, пошарила здоровой рукой по изголовью кровати, стянула полотенце, вытерла лицо. Еще влажными от слез глазами в мокрых ресницах впилась взглядом в мужа. Чего во взгляде больше? Беспредельной любви или столь же беспредельной вины?.. Заболела, подвела тебя, как ты теперь будешь, вся жизнь из-за меня наперекосяк. Пожалуйста, прости!.. Будто в самом деле виновата.

Наконец он сказал:

– Не застал лечащего врача. Порядочки. Попытаюсь найти заведующего отделением. Если он, конечно, существует в природе. Попрошу перевести тебя в одноместную палату.

– В отделении таких палат нет, – бесстрастно замечает Алевтина Васильевна.

– Как это нет? – не верит.

– Так вот и нет. – И адресуется к нему непосредственно: – Кто, интересно, в одноместной вашей жене поможет?

Алевтина Васильевна явно разделяет Майины чувства. Он лишь на секунду смешался – и опять ровным голосом:

– Буду хлопотать о переводе в более приличную больницу. Слышишь, Тамара? – Неужели нет у него для жены ласкательного имени? – Да? Нет?

Та мотает головой, показывает, что слышит, но не хочет в другую больницу, хочет остаться здесь...

– И что значит – кто поможет? – реагирует запоздало муж на слова Алевтины Васильевны.

– То и значит. Няньки и сестры со всеми не управляются. Родственники, соседи по палате ухаживают. Вы и ваша дочь ухаживать, скорей всего, не сможете, у вас вряд ли найдется время. – Алевтина Васильевна глухо, на самом дне, закипает. Как бы еще больше не подскочило давление!

Не привык он, чтобы с ним таким тоном разговаривали. Не скрывая удивления, поворачивает к ней породистую седеющую голову. И с этакой дипломатичной вежливостью:

– К сожалению, действительно нет. – И не удержался пояснить: – Я на ответственной работе, предприятия по всему Союзу, ехал во главе комиссии принимать новый объект...

Тамара Георгиевна подтверждает, как умеет: именно так, все верно.

– А дочка? Тоже принимает объекты? – подает ехидный голос Майя. Матери нет на нее: как ты позволяешь себе разговаривать с солидным, взрослым человеком?!

– Что за привычка соваться в чужие дела! – Выдержка его оставляет, но он сразу же берет себя в руки. – Дочь помощник режиссера на киностудии, а это, не мешает вам знать, производство со своими законами.

Ох ты! Противная эта Галя – в кино. Везет же людям. Обязанностей помощника режиссера на киностудии Майя не знает, но готова поверить – не без некоторой досады – на слово, что производству без Гали не обойтись.

Тамара Георгиевна что-то мычит, требует, чтобы прекратили этот разговор.

– Лежи спокойно, – говорит муж. – Я пойду поищу заведующего. Как его зовут, вашего зава? – снисходит он до вопроса к Майе. – Прекрасно, Михаил Борисович, – повторяет он, чтобы до кабинета имя-отчество донести; полагает, что долго помнить его не придется.

...С утра на дворе было солнечно, под солнышком позвенькивала ранняя капель, а сейчас нанесло на небо снежные, низкие и темные тучи, ветер порывами бьется о стекла окон, залепляет их крупными мокрыми хлопьями снега. В палате стало темно, на сердце у Майи тревожно. Тревога, в общем-то, без ясной причины, все вместе: Варвара Фоминична, Тамара Георгиевна, спустившийся среди дня на землю мрак... Будто непременно несет с собой беду. Прояснится, заголубеет снова небо – и надвигающаяся беда вместе с тучами и тьмою отойдет. Так у Майи уже бывало. Есть у нее уже личный опыт.

Она встала и зажгла свет.

Муж вернулся в палату вместе с завом. Майя как раз выносила судно Тамары Георгиевны, едва с ними в дверях не сшиблась, не пролила...

Когда ставила богомерзкую посудину на место, на скамеечку рядом с кроватью, муж и глазом не моргнул, будто вполне естественно, что Майя – не санитарка, не дочка, посторонняя незнакомая девушка – должна за его женой убирать.

Он высказывал свои претензии заву, который слушал его, а краем глаза проследил за Майиными действиями:

– Ухода нет. Больные говорят – родственники. Посудите сами – какая из меня санитарка.

Что верно, то верно: санитарка из него не получится, и представить его в такой роли, чтобы судна выносил, поправлял жене постель, умывал, расчесывал – и так далее и тому подобное, дела мелкие, необходимые и числа им нет, – поистине никакая фантазия не поможет. Разве что сказочная.

– К тому же через два дня я должен вернуться в Свердловск, без меня там все остановится. Дочке, сколько бы отпусков ни брала, их не хватит, и еще уметь надо – за больным ухаживать.

Благодушный обычно зав, поникнув, слушает. Возразить ему нечего. Муж абсолютно прав. Но и предложить тоже нечего.

– Через месяц я уезжаю в длительную заграничную командировку, документы оформлены...

Михаил Борисович оживляется, муж дал маху:

– Полагаю, что от командировки вам придется отказаться.

– Как отказаться?! Да вы понимаете...

– Понимаю. – И, как будто перед ним ученик неполной средней школы, объясняет: – Бывают в жизни такие моменты, когда от чего-то, как ни жаль и обидно, приходится отказываться. К чему-то, увы, подлаживаться.

– Нет, вы решительно не можете себе представить...

Странное дело: сейчас муж, в сравнении с которым, казалось Майе, всякий другой человек, мужчина, должен что-то потерять, проиграть, явно терял перед толстым, пожилым, в мятом халате завом. Выше зава ростом на полголовы, он выглядел чуть ли не ниже. Аберрация зрения получалась.

– Не могу, – склонил голову Михаил Борисович. – Поверьте – не могу. Было бы идеально, если бы мы имели возможность обеспечить каждого такого больного, как ваша жена, персональной сиделкой. Пусть даже одной на троих. Когда-нибудь так непременно будет, а пока... – он развел руками.

– Я же могу заплатить! – вскричал муж.

– Кому? – устало поинтересовался Михаил Борисович. – Ей вот, Майе?

Муж кинул на Майю беглый, по инерции, взгляд, не понял смысла вопроса:

– Неужели не найдется...

– Попробуйте поищите, – пожелал ему Михаил Борисович. И почти дружески посетовал: – Трудно у нас с этим. Даже за деньги. А если и найдете – плохо ей без вас будет. Есть вещи, которые за деньги не купишь, сами понимаете. – Не первая у него Тамара Георгиевна такая и не последняя.

Тамара Георгиевна, пока они вот так, непринужденно, около ее постели переговаривались, и сама успела понять, что будет ей плохо. Бурно пережив печальный поворот судьбы, предоставила себя ее течению. Потухший взор обращен внутрь, и внешнего мира для нее не существует. Словно все в ней уже переболело: расставание со всем тем, что было дорого; отгородилась от него, будто ничего, кроме этой палаты, немоты и бессилия, никогда и не было.

Так или не так, но похоже. Заберешься разве в чужую душу?

– Все, что от меня зависит, я для нее сделаю. – Муж заверил их обоих – зава и жену.

Жене безразлично, а Михаил Борисович сказал:

– Надеюсь.

– Я пойду, Тамара.

Не шелохнулась, будто не к ней слова.

– Пойду, – несколько смешавшись, повторил муж. – Ты меня понимаешь?

Она опустила веки: понимаю. Вот ему и достаточно, не вникать же. Обратился к заведующему:

– Что-нибудь надо для нее купить, принести?

– Чернослив и свеклу доктор велел, – опередила ответ Майя. – Желудок не работает.

– Да, да, ясно, я сейчас запишу...

– Честь имею, – церемонно произнес простейший и добрейший из всех завов на свете Михаил Борисович. – Если что-нибудь понадобится, я к вашим услугам. – Разве только под козырек не взял. За его отсутствием. И вышел из палаты.

Этот тон заметно задел мужа, поубавил гонора, к Майе и Алевтине Васильевне муж обратился почти смиренно:

– Дочь, разумеется, будет ходить. И я, конечно, пока не уеду. – Спустился к ним со своего Монблана или Казбека. – Но когда нас не будет, очень прошу... Войдите в мое положение.

– Вошли, вошли, не волнуйтесь... – И вообразить Майя не могла, что Алевтина Васильевна способна высказать к кому-нибудь такое недружелюбие.

Но он и тому рад, что похуже в ответ не получил. Склонился к жене:

– Завтра приду. И непременно постараюсь тебя отсюда перевести.

Что-то оскорбительное, бестактное – не для себя одной, а для всех, кто в этой больнице, – уловила в его подчеркивании насчет другой больницы Майя: вы как хотите, а мы не вашего поля ягода, мы получше заслужили.

Может, и заслужили, хотя Майе кажется, что перед болезнью-то уж точно все люди должны быть равны. И если никак он не может не задирать нос, задирал бы по другому поводу.

Больница, кстати, клиническая, знаменита не только в Москве своими специалистами. А старые стены переделать, известно, трудней, чем построить заново. Майе хочется вступиться за ее честь, да что с ним говорить?! Любопытно бы все-таки узнать, в какую страну муж едет в командировку? «Барахла своей ненаглядной Галечке навезет!..» – позавидовала Майя. И сама устыдилась: чего оно стоит рядом с таким несчастьем? Ни заграница, ни барахло ничего не стоят. Хотя и очень они оба, отец и дочка, хотят перешагнуть через беду с наименьшими для себя потерями.

На прощанье муж поцеловал Тамару Георгиевну – прикоснулся губами к ее волосам. Со стороны поглядеть – дальняя она ему родственница. И вышел.

Тамара Георгиевна лежала все так же, не шевелясь. Будто и не заметила, что он ушел.

– Если подумать, – сказала, поразмыслив, Майя, – то что им делать? Ему и Гале? Не бросать же работу?

Алевтина Васильевна молчала, и Майя еще немного подумала.

– Я бы студентов заставила выхаживать таких больных. Из мединститутов и медучилищ, – нашла она выход. – Их же не знаю сколько!.. А то поглядите: приходят сюда девчонки из училища. Зачем? На практику. В чем практика? Градусники вместо сестры раздать и собрать. Лекарства разнести – и еще проверяй за ними, чтобы не напутали. Это – практика?! – Идея Майю захватила. – Нет, ты судна потаскай, клизму сумей поставить, о санитарии и гигиене позаботься. Проверь себя – важно тебе или наплевать на больного, на его самочувствие? Ты его капризы потерпи!.. Я бы каждого учащегося, студента прикрепляла на практику к палатам. Тогда будет настоящая практика. Не для «галочки». И никаких проблем с нехваткой младшего медперсонала. – Майя заблестевшими глазами уставилась на Алевтину Васильевну.

– В министры бы тебя.

– Простые, кажется, вещи... – не могла остановиться Майя. – Неужели тем, кто медициной руководит, меньше видно, чем мне, например? Может, конечно, им что-то и больше видно, согласна, но о чем-то явно подумать лень!

– О том, как бы выручить... их? – неопределенный кивок в пространство обозначил мужа и Галю.

– При чем тут они? Во-первых, не их, а Тамару Георгиевну. И таких, у кого даже плохих родственников нет... Правда, противный этот муж? Надо же, такой красивый...

– «А заглянешь в душу – крокодил», Антон Павлович Чехов, – посмеялась над Майей Алевтина Васильевна, но Майя не обиделась.

...Варвара Фоминична спала. Приняла какие-то таблетки, чтобы меньше времени осталось гадать о своей судьбе. Чтобы легче дожить до среды. Перед тем ходила к автомату, звонила на работу Василь Васильевичу. «Велела ему не приезжать, – доложила она в палате. – Еле уговорила. – И объяснила: – Не могу я сегодня с ним еще разговаривать».

Тамара Георгиевна тоже лежала с закрытыми глазами. По тому, как время от времени беспокойно шевелилась, было ясно, что не спит. Думает.

Ветер за окном стих. Небо поднялось и посветлело. Майя пошла выключить свет.

Тамара Георгиевна думает?.. Раз все понимает, значит, и думать может? Но ведь она забыла слова. Как же она думает без слов?.. Интересная загадка.

9

Василь Васильевич сидит на стуле около жены и пытается, в свою очередь, осознать создавшееся положение. На консультацию к нейрохирургам по пустякам не возят. Как ни далек он от медицины, понимает и то, что затемнение, запечатленное рентгеном на снимке, доброе вряд ли сулит.

Варвара Фоминична ведет себя непоследовательно. Первым дело сообщила ему новость в наихудшем виде: без операции вряд ли обойдется; Анна Давыдовна, хоть и устраивает консультацию, по всему видно, сама ни в чем не сомневается. А консультация ей нужна для очистки совести; и кто возьмется оперировать, пока не посмотрит больного? На операцию она, Варвара Фоминична, согласия не даст, потому что и так и так один конец.

Лицо у Василь Васильевича, по мере того как жена излагает свои соображения, как бы окаменевает. Никакого на нем выражения, как у глухого при звуках музыки.

Заметив это, Варвара Фоминична переходит на мажор:

– А вообще-то ничего не известно. Что они, врачи, понимают? Любят преувеличивать. Вспомни нашу Валентину. – И рассказывает всей палате про знакомую врачиху, которая в каждой болезни всегда усмотрит самое худшее. Если бронхит, паникует, что воспаление легких; если обычный сердечный приступ, у нее уже готов инфаркт миокарда. – Не все врачи такие, конечно, но вообще я замечала, – подытоживает Варвара Фоминична. – Очень много знают, вот у них от знания глаза велики, – переиначивает она поговорку.

Пример знакомой докторши не оказал, однако, на Василь Васильевича должного воздействия, и Варвара Фоминична тогда говорит:

– И чувствую я себя сегодня гораздо лучше. Он явно сомневается на этот счет.

Она берет его руку в свою:

– Честное слово!

Темные складки на лице Василь Васильевича немного разгладились, он ответно пожимает руку жене, и Майя, как ни тихо, застенчиво он это произнес, слышит:

– Солнышко ты мое!.. Это он сказал?!

Он. Глядит на свою женушку, на свое «солнышко» с такой нежной преданностью! «Люблю тебя!» – «И я тебя!»

Пусть короткое мгновенье, но ничего они в это время, кроме себя, не видят, забыли, что не одни. Или знать никбго не хотят, им некогда ждать, когда останутся наедине, чтобы в критический момент жизни сказать главное, чем – единственным! – могут друг друга утешить, могут друг другу помочь: люблю тебя, что бы и как бы там ни было дальше.

У Майи ощущение, будто подглядела нескромно в щелку. И отчего-то захотелось плакать.

Василь Васильевич снял руку с руки жены, прокашлялся и сказал:

– Пойду покурю.

– Куришь больно много. Он не ответил и вышел.

Майя отправилась к холодильнику за яблочным соком для Тамары Георгиевны. Дождешься, пока ее родственники явятся.

...Какую-то мысль Майя не могла ухватить. Важную. Серьезную.

Василь Васильевич сидел на лестничной площадке, сгорбившись на деревянном диванчике, курил. Рядом лежала пачка сигарет «Прима».

Майя колебалась, подойти к нему или нет: сказать, что Варваре Фоминичне и правда сегодня получше, она и позавтракала и пообедала хорошо, вставала несколько раз, ходила по коридору. Зачем так убиваться, когда ничего не известно?

Василь Васильевич тем временем встал, бросил окурок в урну, убрал пачку в карман. Словно размышляя, в какую сторону двинуться, как если бы потерял дорогу, постоял на середине площадки. Пошевелил плечами, сбрасывая оцепенение. Потер ладонями лицо, пригладил волосы. Потоптался перед застекленной дверью, видимо выбирал нужный ритм для неспешного, ровного шага.

Майя встала в сторонке, пропуская его, но он ее не видел. Шел, не останавливаясь и не меняя длины и скорости шага. Получалось спокойно-деловито. И если что-то выдало истинное состояние Василь Васильевича, так это несвойственный ему широкий жест, каким толкнул, открывая, дверь в палату.

«Солнышко мое!»... Никогда бы Майя не подумала, что старые люди говорят друг другу такие слова. Так говорят. А главное, что слова эти могут быть им зачем-то нужны.

При других обстоятельствах Майя над этим от души посмеялась бы. Еще рассказала бы кому-нибудь: «Представляешь? Он ей... Сю-сю-сю. Ха-ха!..» Какой уж тут смех... Наверно, все-таки редко – любовь до старости?.. Интересно бы знать, в ее, Майиной, проблематичной старости, если со старостью повезет, будет так? Кто-нибудь в девяносто лет станет пожимать ей любовно руку и говорить: «Солнышко мое!..»

Нашла занятие: заглядывать на семьдесят лет вперед. Когда на завтрашний день ничего не загадано. Майя потопала к холодильнику.

Родственники все же в Тамаре Георгиевне пришли: оба, дочь и муж. А с ними женщина – крупная, высокая, с копной седеющих, непослушно вьющихся волос и прокуренным голосом.

Оказалось, подруга Тамары Георгиевны. Представилась:

– Ксения Владимировна. Дружим со школьных времен, по десяти лет было, когда оказались за одной партой.

С мужем обращается довольно бесцеремонно:

– И ты, Женька, не мудри с другой больницей. Чем здесь плохо? Всего четыре человека. А врачи всюду одинаковые, никогда не угадаешь, где больше повезет... О ГДР забудь, какая еще ГДР теперь? Уйми гордыню... Пока Томка в больнице, как-нибудь перебьемся, а дома нужно найти человека.

– Где его найдешь, человека? – слабо отбивает Галя напор материной подруги. – Вам, тетя Ксана, легко говорить.

– А вы с отцом денег не жалейте, тогда найдете.

– Кто жалеет? – обижается Галя.

– Знаю я вас!

Больная выражает протест, подруга его не принимает.

– Твой Евгений Степанович, – говорит так, будто Евгения Степановича здесь нет и вообще начихала она, слышит он или не слышит, – копеечку-то бережет... Окна помыть из «Зари» никогда не вызовет, ты всегда моешь!..

– При чем тут я? – гневается Евгений Степанович. – Она сама никогда не хотела. Не так ей «Заря» помоет.

– Так знала же, что тебе деньги нужны то на машину, то на чехлы на машину, то на гараж, то на еще что-то. Видно, у них такой сложившийся стиль отношений – подруге разрешено говорить все, что она о них думает, и приходится терпеть: часто ли подруги детства до седых волос рядом? Их, как отца с матерью, уже не выбирают. И шестое чувство срабатывает: ничего важней в таком положении нет, чем бескорыстная дружба, пусть она, дружба, и говорит прокуренным басом неприятные (и несправедливые!) вещи.

– Я спирт достала. Во-первых, для гигиены, во-вторых, чтобы не было пролежней. – Вынимается стограммовая бутылочка. – Слышишь, Галя? Каждый день матери кожу протирай. Для волос купи специальную жидкость, «Биокрин» называется... Ладно, сама куплю, принесу, а ты ватку смочи, сквозь зубья расчески, вот так (показывает) пропусти... – Объясняет ближайшей соседке, Алевтине Васильевне: – У меня с отцом была такая же история, я все это проходила. Между прочим, поставила на ноги. Хотя целый год не работала, все накопления спустили.

– Я же не могу не работать. Или ты считаешь – могу? – Евгений Степанович скашивает в ее сторону глаза.

Она прочно сидит в изножье кровати, чувствует себя совершенно непосредственно.

– Не можешь, правильно. А создать условия обязан. Не рассчитывая на государство.

Муж обреченно вздыхает. Она же пошумит, она же первая выручит, ее и звать на помощь не надо, сама прибежит.

– Белье пора сменить. – Ксения Владимировна отправляется искать санитарку.

Чудом раздобыла чистое белье (кастелянша давно свои часы отработала), ловко переворачивая больную, перестелила постель, надела чистую «распашонку», уложила, расчесала волосы. Полюбовалась делом рук своих:

– Совсем другой коленкор.

Походка у нее, как и голос, мужеподобная, ступни ставит параллельно и сильно расставив, движется, словно танк, идущий на таран; на щеке проросла сивой шерсткой большая родинка; выглядит лет на пять старше сверстницы.

И при всем при том располагает к себе необычайно.

– ...Крем для лица надо принести. Больная не больная – запускать нельзя. – Что-то прикинула, подсчитала, решила: – Могу приходить в субботу и в воскресенье. В середине недели – в среду, в среду у меня библиотечный день. Ты, Галина, с утра, а я во второй половине. Семейство мое обойдется с ужином, не маленькие. И отца не забрасывай смотри. Чтоб каждый день была горячая еда, честь по чести. Воскресенье я целиком возьму на себя, а ты занимайся домом. Галя недовольно тянет носом, что не остается незамеченным.

– И не спорь. Нет худа без добра, хоть чему-нибудь научишься, пока мать болеет. Кроме яичницы-болтуньи и молочного супа. А то замуж выйдешь, кто за тебя будет?

– Муж, – Галя сидит нога на ногу, покачивает носком сапожка. Дразнит. Пусть пошумит, жалко, что ли?

– Мужики терпеть не могут брать на себя бабские дела, учти. Ладно, пошли. – Встала, повернулась к Майе: – Я тебе свой домашний и рабочий телефон оставлю, звони в случае чего.

При ней Майя принесла и поставила на тумбочку Тамары Георгиевны яблочный сок, вот она без труда и сообразила, на кого здесь лучше всего опереться.

Протянула Майе бумажку с номерами телефонов, вернулась к своей подружке, крепко, от души ее расцеловала:

– Не унывай, Томка! Вытащим мы тебя, верь моему слову. Слово ты мое знаешь.

На ходу вынула из сумки пачку «Беломора», зажала негорящую папиросу в зубах – не терпится закурить, вместе с дымом выпустить стесненные чувства. Спина прямая, полная грудь вперед – генерал в юбке, оказавшийся лицом к лицу с решающим сражением. Муж и Галя покорно следуют в арьергарде. Солдатами-новобранцами.

Тамара Георгиевна провожает всех троих ожившими опять глазами. Ей они, все трое, одинаково хороши.

Кого, однако, подруга привела в крайнее замешательство, так это Василь Васильевича. Самим своим деятельным существованием, умением заполнить собой любое замкнутое пространство.

Он уже сравнил себя с ней и осознал, что не готов к надвигающемуся на него испытанию. И никого у него нет, кто бы все, как она, знал, умел, предвидел. И от этого Василь Васильевич пал духом. Плечи опустились, темные складки на лбу, вдоль щек еще больше потемнели.

Варвара Фоминична без труда прочла его мысли:

– Ладно, Вась, как будет, так будет.

– Леонид вечером звонить обещал. Попрошу его – пусть приезжает?

– Зачем раньше времени с места срывать? Успеется.

– Пусть и успеется. А я хочу, чтобы он здесь был. – Василь Васильевич проявил неожиданную строптивость.

– Мало ли чего ты хочешь. Не трогай его.

– И слушать тебя не буду!

– Ясное дело, разве тебя переспоришь? Ты, если чего в голову вобьешь, не отступишься. – Похоже, она сама себе не верила, против воли ее вело. – Хоть караул кричи. И Леонид в тебя. Как с мореходкой, так и со всем остальным. – Под «всем остальным» подразумевается нежелание сына обзаводиться семьей и порадовать родителей под конец жизни внуком.

– Разворчалась, – миролюбиво отмечает Василь Васильевич.

– Вот скоро помру, и ворчать на вас будет некому, – с оттенком, можно даже сказать, кокетства (сверх сил все-таки человеку до конца поверить в свою близкую неизбежную смерть!) утешает его жена.

– Перестань глупости говорить! – сердито отмахивается он от ее слов, будто от них, от слов именно, зависит ее жизнь или смерть.

– Покричи, покричи, – разрешает ему Варвара Фоминична. И вдруг соглашается: – Ладно, пусть приезжает. И со мной подольше побудет, и ты не один.

Какую все-таки мысль Майя не может поймать, собрать в слова?

Люська, влетевшая в палату вместе с запахами снега, ветра, озона, перебившими аромат дорогих французских духов, в первые секунды кажется ей пришелицей с другой планеты. Такие у нее яркие щеки, легкомысленно веселые глаза, свободные – в ладной, красивой одежде – движения.

Стащила Майю с кровати, увела в коридор, не терпится без посторонних ушей поделиться новостями.

Новости действительно потрясающие:

– Мы с Вовкой женимся!

– Поздравляю, – говорит Майя, испытывая укоры совести из-за того, что радуется меньше, чем событие того заслуживает.

– Заявление подали, свадьба в апреле, в нашем районном Дворце бракосочетаний, а в сентябре должен быть готов дом, где у Вовки кооперативная квартира, пока однокомнатная, но его отец, он в райжилотделе кем-то работает, обещал переиграть на двухкомнатную...

Все у Люськи хорошо, просто, без затей. Свинство, что не выходит радоваться Люськиным радостям. Не укрылось это от нее:

– Ты что? Случилось что-нибудь?

– У нас в палате у одной затемнение, – Майя дотрагивается до своей головы. – Опухоль, наверно.

Люська поспешно хватает ее руку, отводит:

– Нельзя чужие болезни на себе показывать!

– Ты из какой деревни? – иронизирует Майя.

– Из деревни или из города, а нельзя. – Соглашается с Майей: – Неприятно, конечно. Но ты-то что можешь сделать?

– То-то и оно. И – никто.

– Удирать тебе надо отсюда поскорей. Здесь не только человек, но и лягушка затоскует.

– Чужая она мне, а я ужасно переживаю. Сама понять не могу.

– Чего понимать? И я бы на твоем месте переживала. Хотя если подумать: каждую минуту кто-то умирает, а кто-то рождается. У одних свадьба, а у других похороны. – Вздохнула: – Так уж устроено.

– Я вот нагляделась тут всякого, – немножко оживилась Майя, желая поделиться: – Суетятся люди, чего-то добиваются, к чему-то стремятся, а то и локтями других расталкивают, а потом инсульт или вот опухоль – и ничего больше не нужно.

– Смешная ты, честное слово. По-твоему, с самого начала ждать этого инсульта, опухоли, инфаркта?

– Ну зачем?.. Я не о том.

– Ты – о смысле жизни, – догадалась Люська. – Понятно. Придется тебе напомнить, что не такие головы, как у нас с тобой, над этим вопросом бились. Никто не знает, в чем смысл жизни. Зато, – завершила Люська, – каждый знает, что единственную свою жизнь надо прожить как можно лучше. – Самой понравилось.

– А как – лучше?

– Ну, этот вопрос каждый сам для себя решает. Майя помолчала.

– Ладно, Люська, не обращай внимания. Просто попала я в черную полосу. Бабушка моя считает, что так и должно быть: черная полоса, светлая полоса.

– Значит, впереди у тебя светлая, – с живостью заключила Люська. – Готовься к моей свадьбе. Мы решили дома. У Вовкиных родителей большая квартира, а мать работает в гастрономе. Так что сама понимаешь.

– А где еще работают Вовкины родственники? – насмешливо интересуется Майя.

Люська смеется:

– Еще один дядька где-то туризмом ведает. Обещал нам свадебное путешествие, с остановками в пансионатах типа «люкс». Про других пока не знаю. Чем больше полезной родни, тем лучше, я не ханжа. – Все причины есть у Люськи веселиться и балагурить.

...В каждый данный момент люди разделены, думала Майя в тишине заснувшей палаты, на здоровых и больных. На счастливых и несчастных. На живых и умирающих... Если посмотреть на человечество общим взглядом, может показаться, что все в одном котле. На самом деле в нем есть перегородочка, незаметная, но надежная, только не совсем сплошная, а с брешью, через которую происходит как бы взаимообмен. Одна молекула сюда, другая туда, три оттуда, десять туда. Не по законам физики или химии, а по неопределимой кривой судеб. И жизнь по ту и другую сторону несопоставима. Недаром говорят: сытый голодного не разумеет. Это же не только о куске хлеба. Впрочем, голодный сытого тоже, хотя это обстоятельство менее существенно.

Влюбиться бы в кого-нибудь. Майя перебрала в уме знакомых мальчиков, но ни в кого из них влюбляться не хотелось. У доктора Аркадия Валерьяновича, как и предполагалось, есть жена, тоже врач, в этой же больнице, в детском отделении. Майя, когда узнала об этом, не была сильно разочарована: другого не ждала.

Вспомнилась встреча нынешнего Нового года. Почти всей группой собрались у Наташки Курочкиной. Все нарядные, красивые. Кто некрасивый, тоже в эту ночь казался лучше самого себя. Произносили тосты, желали друг другу счастья и всяких прочих радостей. Вскоре после полуночи погасили люстру, остались гореть разноцветные лампочки на елке, танцевали в пестром полумраке, веселились как сумасшедшие, все стали вдруг остряками, все были друг в друга влюблены, если не всерьез, так хотя бы на эту ночь. И никакого хамства, никакой пошлости. Только возвращение Курочкиных-родителей заставило компанию в шесть утра разойтись. Коля Зеленский увязался, как всегда, за Майей, чтобы доставить ее невредимой до дома, по дороге говорил разные намекающие на его чувства слова, но Майя слушать их не хотела, лепила и бросала в него снежки, раскатывалась по наледям на тротуарах, болтала что на ум придет.

Год обещал быть замечательным, несмотря на поджидающую за порогом сессию.

Кто бы мог предугадать, что не пройдет двух месяцев, как она окажется в этой больнице и уже не студенткой? И нет ей места в веселой компании вчерашних однокурсников.

Еще говорят – как встретишь Новый год, так он и пройдет!..

Прежде отчего-то не связывалось отчисление из института с тем, что и от ребят, с которыми успела сдружиться, она отрезанный ломоть. Без нее теперь будут их вечеринки». Сознание этого оказалось совершенно непереносимым. Майя почти засыпала под мелькание перед глазами радужных картинок из недавнего безмятежного прошлого – и сразу как и не было сна!..

Что же она натворила!..

10

Варвара Фоминична заканчивала одевание. Убрала давно не стриженные, разлохматившиеся волосы под вязаную шапочку, затянула застежки на замшевых «алясках», надела шубу. Теперь можно поверить, что она технолог цеха, ответственная женщина, не то что когда ходила в халате и толстых носках на босу ногу.

Ни на кого не смотрит, никто ей сейчас не нужен.

Заглянула в дверь Лариса, поторопила:

– Машина пришла.

– Иду.

– Ни пуха ни пера! – пожелала Алевтина Васильевна. Варвара Фоминична буркнула в ответ:

– К черту! – не решилась, видно, искушать судьбу.

Василь Васильевич отпросился сегодня с работы, приехал в больницу с утра пораньше. Хотел, чтобы и его взяли на консультацию, поддержать жену в случае чего. Анна Давыдовна, как и следовало ожидать, и слушать не стала:

– Не понимаю, о чем вы говорите.

Ему не оставалось ничего другого, как проводить жену с врачихой до санитарной «перевозки». Постоял, посмотрел вслед. Юркая машина, подвывая сиреной (излишество, которое позволяют себе ради шика водители «скорых», когда нужды в спешке нет), помчалась по московским улицам за его судьбой.

На лестничной площадке выкурил подряд две сигареты, замерз там основательно, вернулся в коридор, сел, сгорбившись, на диванчик. Думать свою тяжелую думу.

Никто его не прогонял, не ругал за то, что нарушает порядок. Как ни тщательно, казалось бы, соблюдается врачебная тайна, все равно каким-то непостижимым образом очень быстро становится широко известно, у кого Дело плохо. Врачи, сестры (Лариса и та), няньки проходили мимо Василь Васильевича не глядя, но уважительно, стараясь не задеть ненароком, не побеспокоить. Так люди проходят мимо чужой свежей могилы (разве что самым грубым сердцам она ничего – ни о чем – не говорит) : почтительностью к посторонней беде задабривая собственную звезду.

Алевтина Васильевна, вернувшись с процедуры, лежала с книжкой в руке, но читать не могла. То и дело опускала руку вместе с книгой на кровать.

– Никак не сосредоточусь, – призналась Майе.

Майя, чтобы убить время, пошла звонить матери. Сегодня Анна Давыдовна наконец сказала: «Не обещаю, но, возможно, в пятницу тебя выпишем». Надо порадовать родителей. Мать, разумеется, на седьмом небе, только не понимает: «Почему в пятницу? А не завтра?..»

В палате Майя прибрала на своей тумбочке. Тамара Георгиевна на сегодня забот не требовала. Приходила Галя. Потолкалась почти что без дела, если не считать, что сунула Полине три рубля: «Очень прошу вас, позаботьтесь о маме». Полина три рубля взяла, как если бы это была ее законная премия за самоотверженную работу, но приличия ради оговорила: «Мы обо всех заботимся, нам без разницы». «Спасибо» не сказала, чтобы не подумали, что очень ей эти три рубля нужны. Остатки совести у нее все-таки обнаружились: исправно подкладывала под больную и выносила судно. А сверх того за те же три рубля повесила в изголовье кровати байковое одеяло, чтобы Тамара Георгиевна не простыла: когда ветер западный, в окно задувает, не спасает и то, что щели в рамах заклеены бумагой.

Следы совести у Полины есть, и все же до чего мерзко – пользоваться чужой бедой для собственного обогащения!.. Майя таких бы и близко к больным не подпускала! Зарплата у этой Полины; пенсия сохраняется в полном размере; за подмены-замены получает, все ей мало. Если уж такая жадная, шла бы лучше пивом торговать. Говорят, на этом пиве не одна дача построена, не одна машина в каменном гараже стоит.

Майя поделилась своими соображениями с Алевтиной Васильевной.

– Чудачка, – посмеялась та. – Пивом торговать устроиться потрудней, чем в институт поступить.

– Скажете, – не поверила Майя.

Перед самым обедом пришел на смену Гале муж – Евгений Степанович. Вежливо поздоровался. Положил на стол баночку черной икры – не упрекнет его настырная подруга, что для жены чего-нибудь жалеет.

– Опять нет твоего лечащего врача! Интересно, бывает эта дама когда-нибудь на месте?

Вопрос был обращен в пространство. Риторический вопрос. Но Алевтина Васильевна нашла нужным на него ответить:

– Она повезла больную на консультацию.

– То у нее конференция, то консультация, а между тем черным по белому написано, что с тринадцати должны давать справки.

Он был раздражен, зол на нелепые обстоятельства, которые смешали его планы, создали утомительные заботы, заставили заниматься тем, чем заниматься ему не просто трудно, как для любого на его месте, но неприятно, обременительно.

Да он просто не любит жену! – осенило Майю. Знал он сам об этом раньше или сейчас только выявилось? Когда все благополучно, беззаботно, а вокруг него прыгали, создавали уют, приспосабливались, на всем экономили, лишь бы не было отказа в его потребностях, могло ведь показаться, что любит?..

А она знала, что он не любит!.. Оттого в ее глазах – и сейчас снова – то же выражение вины перед ним, неуверенности, что нужна она ему, такая. Страдание уже не от самой болезни, а оттого, что из-за этой болезни ему, любимому и нелюбящему, хлопоты, неудобства, осложнения... Порядочный человек не бросит парализованную жену на произвол судьбы, в дом инвалидов не отдаст – стыдно, да и подруга не позволит, – а будет для него Тамара Георгиевна отныне тяжкий крест. Теперь ему не жизнь ее нужна, а смерть. Чтобы освободиться и сохранить лицо. Хотя вряд ли себе решится признаться. Или далеко запрячет, в не доступном никому тайнике души.

А можно винить его, что любви недостало?..

Страшно как. Майя поежилась. И чтобы не смотреть на мужа, не видеть его – виноват он или не виноват, – вышла в коридор, подсела к Василь Васильевичу.

...Все, что может пожелать женщина, у Тамары Георгиевны было. Если смотреть с внешней стороны, как чаще всего смотрят. Не только на других, на себя тоже. Преуспел там или не преуспел, достиг, не достиг, красиво живешь или так себе... А оказывается, про главное забывают. Оказывается, не было у Тамары Георгиевны главного. У пожилой, совсем обыкновенной, взгляда остановить не на чем Варвары Фоминичны было, и есть, и будет (пока жива и когда умрет!), а у красивой, талантливой Тамары Георгиевны – нет... Все пустое, что – напоказ. Подделка, как бы ни сверкало.

Яснее Майя не сумела бы выразить словами свою мысль, скорее – догадку. То важное, в чем хотелось бы разобраться до конца, опять от нее ускользнуло. «Открыла Америку!» – сказала бы Вика. Ну и что? Каждый открывает свои америки в свой час. Иначе все бы сразу стали очень умные.

Вдалеке задребезжала тележка – начали развозить обед.

Майя очнулась, увидела рядом с собой понурого Василь Васильевича, тронула его за плечо:

– Василь Васильевич! Вы, наверно, проголодались? Он с усилием вернулся к ней из далекого далека:

– Что?.. А-а... Нет, спасибо.

– Давайте я вам бутерброд сделаю? И компота налью?

– Спасибо, Майечка. Не лезет мне кусок в горло со вчерашнего дня. – И в третий раз повторил с чувством: – Спасибо. Добрая ты девочка. Лучше я во двор пойду. На свежем воздухе побуду.

Не свежий воздух ему нужен, а поскорей «перевозку» увидеть. Спешит навстречу своей беде. И своей надежде.

Тележка с супом остановилась у дверей двенадцатой палаты.

Официантка окликнула Майю:

– Отнесешь вашим лежачим?

– Одна у нас сегодня. – Майя поднялась. – Для другой на кухне оставьте, пожалуйста. – Взяла из горки тарелку, подставила под половник: – Пожиже налейте.

Муж собрался уходить.

– Поезд на Свердловск, – объяснил он Тамаре Георгиевне, – около девятнадцати часов, а мне надо заехать в министерство и еще собраться... Думаю, что к следующей среде мы там управимся, в четверг буду в Москве. Будь умницей, ни о чем не беспокойся.

Тамара Георгиевна, похоже, ни о чем уже не беспокоилась.

Майя стояла с тарелкой в руках за его спиной.

– Вы ее покормите? – На поезд он спешит! Тот не сразу вник, что вопрос обращен к нему

– Я?..

– А кто же?

– Если больше некому... – Он вдруг беспомощно взглянул на Майю. Допекли они его, похоже, своей коллективной неприязнью.

В самом деле, за что взъелись? Такое свалилось несчастье. Словно кто-то злой протянул незаметно веревку поперек его победоносной дороги. Ноги запутались, и он – хлоп носом о жесткий бетон. Окончен стремительный, радостный бег. Легко ли смириться? Согласиться?..

– Ладно, ступайте, – сурово сказала Майя. Понять, может, и поняла, а простить не хотела. За то, что сначала о себе думает, а потом о жене. Что смеет ее не любить!..

– Ну почему же... – неискренне запротестовал он. Тамара Георгиевна возбужденно стала показывать, чтобы поскорей уходил. Ожесточенно махала рукой: иди! иди!..

– Да, – сказал он как бы сам себе. – Правду говорят, что у таких больных сильно меняются характеры.

Пожалела Майя его!.. Хотелось сказать: изменится характер, конечно. Только от болезни ли?.. Промолчала, глянула опять волчонком.

А к нему опять вернулось прежнее достоинство. Или – высокомерие?.. Опять ни на кого не смотрит.

– Не нервничай, Тамара, прошу тебя. – И дотронулся губами до ее волос. Раньше-то он как ее целовал, интересно?

Тамара Георгиевна резко повернула голову к стене.

И сколько потом Майя ни билась, не смогла обратить ее лицом к себе и разжать упрямо сжатые губы. Ни одной капли не съела. Второе Майя и брать с тележки не стала.

Было начало четвертого, а Варвара Фоминична все не возвращалась. Василь Васильевич приходил с улицы узнать, нет ли новостей, не прозевал ли он жену, – совсем потерял голову, несуществующий второй ход ему померещился. Смотреть на него было – нож острый. Он поспешил назад – снова сторожить около подъезда.

Майя не легла, как обычно, после обеда отдохнуть, а села в коридоре на место ушедшей в столовую сестры и, когда Василь Васильевич снова поднялся в отделение, сказала решительно:

– Попейте чаю. У меня в термосе горячий. И бутерброд я вам сделаю.

Теперь он не стай отказываться. Основательно продрог на злом февральском ветру и проголодался.

В половине четвертого зазвонил телефон. Майя сняла трубку, деловито, подражая сестрам, отозвалась:

– Шестое отделение слушает.

– Лариса?

– Нет, не Лариса.

– А кто это?

И Майя узнала голос, чуть не закричала:

– Варвара Фоминична!..

Василь Васильевич резко приподнялся, впился глазами в Майю, потянулся рукой к трубке, Майя на него замахала: «Погодите!»

– Варвара Фоминична! Ну что? Говорите скорей... Вот и Василь Васильевич рядом со мной!

То, что Варвара Фоминична позвонила, само по себе было хорошим признаком. Не стала бы она торопиться с дурной вестью.

– Да, да, слышу! – Майя прикрыла рукой микрофон. – Ага. Понятно. – Долго слушала. – А когда?.. Ясно... Передам, конечно... Все обойдется, вот увидите!..

Василь Васильевич смотрел ей в рот. Схватился было з,а трубку, но Майя положила ее на рычаг:

– Не может она больше говорить, из кабинета врача звонила, пока там никого нет. Не волнуйтесь, ее уже посмотрели, но какие-то у них разногласия. Чтобы второй раз не возить, хотят сегодня показать еще одному профессору. Самому-самому, говорит, большому специалисту. Они с Анной Давыдовной сидят ждут. Его специально вызвали.

– Майечка, – сказал Василь Васильевич, не сразу освоившись с нежданным известием, – налей мне, дочка, еще чайку!..

– Я сейчас весь термос принесу! – воодушевилась Майя. И направилась к палате с наивозможной скоростью, какую позволяли безразмерные больничные тапочки.

Захлебываясь, сообщила новость Алевтине Васильевне. Она тоже сочла ее доброй, пусть и не было в ней желаемой определенности.

Василь Васильевич, напившись чаю и окончательно согревшись, сомлел. Вид у него был как у подвыпившего.

– Заботливая все-таки Анна Давыдовна, – сказал он. – Старается. Вон каким светилам показывает.

– А как иначе? – удивилась Майя. – В порядке вещей.

– Может, и в порядке, а я, признаться, боялся. Есть врачи – на лапу требуют. Не то что требуют, а иначе ничего у них не добьешься. В газете даже писали про таких. И сам случай знаю – пока в конверте не сунули, хирург никак операцию не хотел делать. Не умею я давать. Не жалко, а совестно. Еще няньке, куда ни шло, необразованная женщина, а чтоб докторам? Стыдно как-то. Думал, пропадет со мной, неумехой, Варвара Фоминична.

– Может, где и берут, – сказала Майя, – а здесь, у нас – точно нет. Недавно один пытался. Самому Михаилу Борисовичу. – Еле ноги унес – хоть плачь, хоть смейся.

– Конечно, большинство врачей честные, – согласился Василь Васильевич. – Вообще – Людей. Жалко, не все... Пойду, пожалуй, погуляю.

– Рано же еще.

– Все равно не сидится. – Походка у него стала куда бодрей.

Не надо было смотреть на часы, чтобы угадать, что уже четыре, – на пороге возник Кирюша.

Майе по-свойски бросил: «Здравствуй», матери подставил для поцелуя щеку, особенных нежностей, как заметила Майя, Кирюша не признавал.

Выложил на тумбочку пакеты и свертки, отчитался:

– По математике за контрольную пятерка. – Как ни старался казаться при этом безразличным, гордость его распирала.

– Молодец, – сдержанно одобрила мать. – Когда хочешь, то можешь, я же тебе говорила.

– Я хочу, – возразил он, – а если не получается? У нас учительница новая, понятно объясняет. И на уроках стало интересно. Кричать ей на нас не приходится, веселая она... Я контрольную вторым сдал, быстрей меня только Максим Веселов! – не удержался все же похвастаться. Словил себя на этом, обыденным тоном сообщил: – К тебе в пятницу гости собираются.

– Кто ж такие?

– Нина Александровна, Юлия Николаевна, Владимир Андреевич.

– Да что это они? – всполошилась Алевтина Васильевна. Майя и не догадывалась, что ее чем-то пустяковым можно вывести из постоянного ровного состояния. – Нина с Юлей куда ни шло, но Владимир Андреевич? – От волнения она порозовела и похорошела. – А я в таком виде!.. – Она взъерошила и без того пушистые, непослушно торчащие после мытья химически завитые волосы. – Ты бы сказал, что не надо ему сюда приходить... Такая я растрепа.

– Как это я скажу? Мне неудобно. Я тебе лучше завтра бигуди принесу, хочешь?

Алевтина Васильевна не выдержала, рассмеялась. И не улежала в кровати, села.

– Полюбуйтесь на него!

Майя тоже смеялась: ну парень!.. Бигуди он принесет!

– Им, конечно, все равно, растрепа ты или не растрепа, – со знанием дела, не обращая внимания на Майин смех, пояснил Кирюша, – но я же тебя знаю, ты как все женщины...

– В женщинах уже разбираешься. Ладно, – отирая со щек веселые слезы, сказала Алевтина Васильевна. – Пусть приходят. А бигуди и не думай привозить, полдня терять.

– Бигуди есть у Лены, из пятой палаты, – вспомнила Майя. – Я у нее попрошу. К ней жених ходит, так она часто накручивается.

– Ну вот, – сказал удовлетворенно Кирюша. – И мне завтра не придется приезжать, а то у нас хоровой кружок.

– Ты еще и в хоровой кружок ходишь? – совершенно умилилась от этого Кирюши Майя. Ну еще бы в какой-нибудь технический, а то вот – в хоровой.

– Я люблю петь, – просто сказал Кирюша. – Такие бывают песни красивые!..

– Певцом хочешь стать?

– Зачем – певцом?

– А кем?

– Я еще не знаю, я еще маленький об этом думать. И тут рассудил!

– Космонавтом, наверно?

– Почему обязательно космонавтом? – он осуждающе поглядел на Майю. – Будто других профессий нет. У нас все мальчишки в классе хотят быть космонавтами. И некоторые девчонки тоже. – Какая-то забавная мысль пришла в его круглую, большелобую головенку. – Если все, кто хочет, станут космонавтами, то половина земного шара переселится в космос! – Представив такую картину, он залился гортанным заразительным ребячьим смехом.

У Алевтины Васильевны и давление, кажется, упало. То все лежала, лежала, а тут задвигалась молодо, встала с кровати, оправила одеяло – не хочет больше лежать, не хочет болеть!..

– Я зверей люблю, – доверительно признался Кирюша Майе. – На будущий год, когда мама совсем поправится, буду ходить в зоопарк, в кружок.

– Ну, – сказала Алевтина Васильевна, разворачивая свертки и заглядывая в пакеты, – что ты мне, кроме пятерки, сегодня принес?..

Подала голос Тамара Георгиевна. О ней за оживленной болтовней забыли. Началось гадание: чего она просит? Чем скорей отгадают, тем она меньше будет нервничать. Кирюша первым правильно определил: пить она хочет.

– Я ей дам, мама, можно? – Взял поильник, заглянул: – Чистая вода? – Подсунул одну руку под подушку, приподнял Тамаре Георгиевне голову, поднес к губам поильник.

Вот его не надо учить простому, как приходится учить других. Не всегда при этом с успехом. Кирюша без указки угадывает, чувствует. Натура такая – и еще школа жизни.

...Не обязательно любить, вернулась Майя мыслями к мужу Тамары Георгиевны. И к ее дочке. Как любить, если не любится? А найти в себе силы к добру всякий может. Тут уж Майю никто не переспорит. Кое-что она соображает.

Возможно, Кирюша, как говорят о нем женщины, и впрямь не по годам рассудителен и опыта набрался преждевременно. И кто знает, чем это обернется в будущем! Но уж бездельник и себялюбец из него не вырастет. Его-то добру учить не придется. Разве не это главное?

Алевтина Васильевна отправила Кирюшу домой. Сама устроилась перед зеркальцем, разглядывает себя, чем-то предстоящие гости ее загодя разволновали.

Если Майю в пятницу выпишут, она их не увидит. Жалко.

Не из-за женщин же Алевтина Васильевна забеспокоилась о своей прическе? Майю разбирает любопытство, которое нет возможности удовлетворить.

Алевтина Васильевна убрала зеркальце в ящик.

– Что-то Варвары Фоминичны как долго нет.

– Василь Васильевич места себе не находит, жалко его.

Василь Васильевич за последние дни стал для них тоже как бы своим человеком, привыкли к нему, переживали за него отдельно. Каково ему будет без Варвары Фоминичны? Не сумеет он без нее.

Варвара Фоминична вернулась, когда все истомились ее ждать; Василь Васильевич тоже не выдержал одинокого хождения на холоде, в сгустившихся сумерках, и попросил разрешения посидеть в палате.

По лицу Варвары Фоминичны угадать ничего было нельзя. Ни горя на нем, ни радости. Одна усталость.

– Ну что?! – У Майи и Алевтины Васильевны разом вырвалось, а Василь Васильевич молчал – два тревожных вопросительных знака в измученных глазах.

Варвара Фоминична стаскивала с ног сапожки.

– Вася, помоги.

Он перед ней суетливо склонился, снял сапоги.

– Что сказали-то? Варвара Фоминична!..

– Язык не ворочается, – выдавила она из себя. – Так долго сидели, что думала, там и помру... Ничего пока определенного не сказали. С операцией профессор велел погодить. Лекарства назначил. Через десять дней опять к нему повезут.

– Так это же здорово! – От избытка чувств Майя захлопала в ладоши. – Варвара Фоминична, как вы не понимаете?! И не радуетесь?

– Кто знает – может, плакать? Может, неоперабельная форма?.. Я, пока там сидела, ждала – профессор прямо с операции приехал, – все чувства растеряла. Вась, отнеси. – Она протянула платье, сапоги, шапку. Переоделась в больничное. – В камеру хранения нянечка сдаст.

– Погоди, успеется. – И остался сидеть с платьем на коленях, с сапожками в руке. – По виду их – ты как поняла?

– Угадаешь как же! Одно слово – фантомасы, – и слабая улыбка пробежала по лицу. – Леонид-то когда приедет?

– Возможно, завтра. Отпуск оформляет.

– Ты рейс самолета узнай.

– Варвара Фоминична! Вам на кухне обед оставили. Я схожу? – Майя вскочила с кровати. – До ужина почти час.

– Сходи, пожалуй. Пожую чего-нибудь. Мы с Анной Давыдовной и на минутку не могли отойти от кабинета, боялись профессора прозевать. Я-то еще ничего, не ощущала голода, а она – как только на ногах держалась.

...Через десять дней. И опять Майя ничего не узнает? Уйдет отсюда, будто ничего, никого, никогда не было? Случайный, мимолетный момент собственной жизни?

Случайный, мимолетный, верно. И все же это теперь навсегда с ней.

Легче легкого будет узнать про Варвару Фоминичну. Полчаса от дома сюда на автобусе.

11

И вот она дома. За праздничным обедом, приготовленным усилиями всей семьи. Лучшая, туго накрахмаленная скатерть, лучшая, из сервиза, посуда, любимые Майей кушанья. Сашенька и тот не без дела: носит из кухни что дадут. Небьющееся.

Майя, когда была маленькая, не упускала возможности вместе со всеми участвовать в суете вокруг праздничного стола. Мешалась под ногами, зато старания – за троих. Не так уж часты у них в доме праздничные застолья, а с каждым годом реже. Стареет, сдает позиции неутомимая недавно бабушка (ото всех можно услышать: устал, устала, только не от нее), живет своей жизнью Вика, отец с матерью созывают гостей по инерции и боясь растерять дружеские связи. Особенно боится мать. «С этими телефонами, телевизорами, транспортной усталостью, – говорит она, – превратимся в отшельников и обрастем шерстью». Похоже, проблема века. Родители пытаются ей противостоять. Три-четыре раза в году ходят в гости, столько же раз собирают их у себя. Мать начинает мучиться загодя – как бы хватило еды, не ушли бы гости голодными. Гости уходят, еле волоча животы.

Стол накрывается в родительской комнате. Она их спальня, она же столовая и гостиная. Две другие комнаты – Майина и бабушкина – маленькие, девять и одиннадцать метров. Когда Вика сбежала от Анатолия, Майе пришлось переселиться обратно к бабушке, на раскладушку, а Вика обосновалась с Сашенькой в своей бывшей, девичьей. Майе это не очень нравилось – спать на раскладушке под бабушкин храп, не иметь возможности к себе кого-нибудь позвать, да и одной побыть почти не удавалось, но она терпела. Входила в положение сестры, а главное – жалела племянника, который то и дело у всех подряд спрашивал: «А когда придет папа?» – «Он уехал в командировку», – придумает кто-нибудь за всех. Сашенька уйдет в свой уголок, за игрой на время забудется и опять бежит: «А когда он вернется из командировки?..»

Погода нынче выдалась, как нарочно – для Майи, – тоже праздничная. После хмурых ветреных дней засияло солнце. Побурели и потекли сугробы – всюду веселая ростепельная грязь, коричневые лужи в ширину мостовых, брызги из-под колес, – безвинные прохожие запоздало шарахаются, бегло оценивают размеры понесенных убытков, спешат дальше в давящих на плечи зимних пальто.

Улыбчивое сверканье солнца многократно умножается сверканьем оконных и ветровых стекол, обещая тепло, летние отпуска и сопряженные с ними радости.

Мать ради такого случая, как благополучное возвращение дочки из больницы, взяла на работе день за свой счет. У Вики в пятницу занятия всего лишь в двух группах, смогла к двенадцати освободиться. Сашеньку не водили в детский сад, он ночевал на Мантулинской, вместе с прабабкой. Отец утром уехал в главк, обещал – и обещание сдержал – изловчиться так, чтобы не возвращаться на свой стройобъект, а к трем быть дома.

...Стол праздничный, погода ему под стать, семья (кроме Юрия) в сборе, но большого веселья нет. Никакого, если уж совсем по правде, нет веселья.

Все могло быть иначе, если бы мать, перед тем как ехать в больницу с приготовленным для Анны Давыдовны букетом красных гвоздик, не полезла в бельевой ящик серванта за чистым кухонным полотенцем и каким-то непостижимым образом не нащупала под толщей скатертей, салфеток и полотенец, на самом дне ящика, загадочный пакет. Ввиду того, что пакет был вскрыт, не было причин не поинтересоваться его содержимым. И увидеть выписку из приказа об отчислении из института студентки второго курса... факультета... потока... группы... Майи Алексеевны Пушкаревой за академическую неуспеваемость.

Поделиться потрясшим ее открытием со свекровью, которая одна, не считая Сашеньки, была в этот момент дома, у нее недостало духа. А зря. Бабушка наверняка, если бы и не успокоила (это задача сверх человеческих сил), сумела бы придать событию меньше драматизма. «И чего ты с ума сходишь? – сказала бы бабушка. – В другой институт поступит. Ей небось только девятнадцать. Вся жизнь впереди. Раз ей там не нравится, зачем через силу учиться? Будет здоровье – остальное наживем». Все это бабушка вообще-то сказала, но уже позже, когда семья сидела за нарядным обильным столом и вяло жевала салаты, пироги и знаменитое бабушкино фирменное жаркое. Лишь несмышленый Сашенька не потерял вкуса к еде, и Вике то и дело приходилось наполнять мгновенно опустошаемые им тарелки. Сашенька был из тех редких детей, которые, не отличаясь обжорством, едят без капризов все, что дадут.

Из-за того, что бабушка, не введенная в курс дела, ничего этого не могла своевременно сказать, мать приехала в больницу раскаленная докрасна. Негодованием, скорбью, отчаяньем, разочарованием. Дочка оказалась вруньей, обманщицей, лентяйкой... Никогда она от нее этого не ожидала... вот она, благодарность... все для нее делали... Отец весь отпуск посвятил, готовил ее в институт... за хлебом сходить никогда не допросишься... Как матери удалось донести весь этот поток слов до больницы!.. Донесла. И, едва переступив порог палаты, где Майя с нетерпением ее, родную мать, ждала, вылила ей на голову кипящую лаву. Никого не видя, никого не стесняясь. В праведном гневе.

Когда же исчерпала слова, села на стул и заплакала. Мать плакала редко, но всегда горько и безутешно, как плачут дети. И вынести это было совершенно невозможно. Не было для Майи худшего наказания. Темные, с голубоватыми, блестящими белками глаза матери от природы с грустинкой, а когда плачет, то в них мировая скорбь.

В палате наступила гнетущая тишина.

Красные гвоздики валялись, забытые, на кровати поверх одеяла. Рядом с хозяйственной сумкой, в которой мать принесла белье и платье для Майи.

– Одевайся. – Она, не глядя, пододвинула сумку. Соленая, горькая (не только в буквальном смысле) влага в глазах иссякла, не находя ресурсов в Майином молчании. Если бы дочь спорила, оправдывалась, огрызалась.

Майя послушно потянулась за своими вещами.

– Вы знаете, – сказала Алевтина Васильевна, – когда мне было девятнадцать лет, как сейчас Майе, я тоже бросила институт.

Мать недоверчиво и без интереса повернула к ней голову: какое – для кого бы то ни было – может иметь значение, что было с Алевтиной Васильевной, когда ей было девятнадцать лет?.. Впрочем, и Майя не нашла в этом признании для себя смысла.

Алевтина Васильевна с утра накрутила волосы на бигуди, не хватало антенн, чтобы походить на какую-нибудь фантастическую марсианку. С час, не меньше, плескалась сегодня под душем. Под халат надела белую блузку, выпустила кокетливый воротничок – помолодела и похорошела. А уж когда снимет бигуди и наведет окончательный марафет!.. И верно, для неведомого Владимира Андреевича старается.

До прихода матери Майя думала об этом с теми хорошими чувствами, какие естественны по отношению к человеку, которому желаешь всяческого добра. Сейчас в достойное чувство предательски закрадывалось против всего раздражение, против стараний Алевтины Васильевны тоже. Смешными они казались. Приструнила себя: не будь злючкой.

Она молча натягивала колготки.

– Много ли мы в семнадцать лет понимаем? – продолжала Алевтина Васильевна увещевать мать, словно не замечая, что ее не желают слушать. – Именно тогда, когда надо выбирать? И на романтику тянет? Я тоже не избежала этого увлечения – поступила в авиационный. Думала, сразу в небо полечу, буду как Раскова, Гризодубова, Осипенко!

Мать шмыгнула носом, достала платок, высморкалась. На Алевтину Васильевну ноль внимания, однако уши не заткнешь.

– А там? – Алевтина Васильевна вспоминала о неудавшейся вехе в своей биографии с неуместной жизнерадостностью. Майя – опять несправедливо – сочла ее фальшивой. Не желала сопоставлений и параллелей. – ...А там – сопротивление материалов, детали машин, начертательная геометрия (в этом месте Майя слегка оттаяла: вот кто ее поймет!)... Не справилась... – И вздохнула.

– Тоже ленились, – высказала твердое мнение мать.

– Ленилась, – призна а Алевтина Васильевна. – Ленилась, потому что не лежала у меня ко всему этому душа. Разве что к математике и физике. Я убеждена – и педагогический опыт абсолютно подтверждает, – что ничему по-настоящему нельзя научить человека, если учиться ему скучно.

– Оркестры им на лекции приглашай? – Мать была полна сарказма. – Скучно не скучно, слушать смешно. Жизнь у них чересчур хорошая, хлебнули бы с наше...

– Между прочим, – произнесла свои первые слова Майя, – ты не пошла учиться не почему-нибудь, а потому, что приодеться тебе не терпелось, побоялась студенческой бедности, забыла?

– Ничего я не забыла! Не лови меня на слове. Я на шее у людей не могла сидеть. Разница?.. Погляди на себя: какие брюки, какие сапоги? Семьдесят рублей, если не ошибаюсь? А свитер? Шестьдесят. Стипендии два семестра не получала...

– Ну и нечего было покупать, чтобы потом с попреками...

– Я не попрекаю. Объясняю. Никогда вы не поймете, каково это, когда нечего надеть, кроме дырявых скороходовских ботинок и платья из искусственного маркизета, через которое все насквозь просвечивает, потому что комбинации нет, последняя расползлась от бесконечных стирок. А зимой лишний раз на улицу стараешься не выходить, до мозга костей в драном пальто прохватывает. А вам ведь только с заграничными этикетками подавай!..

– Да, особенно шуба моя с заграничной этикеткой, – буркнула обиженно Майя. – И еще многое другое. Зачем ты мне это говоришь?

Мать немного устыдилась:

– Ладно, ладно.

– Любишь ты вспоминать.

– Тебе, конечно, вспоминать такого не придется.

– И дай им Бог, – отозвалась Варвара Фоминична.

– Я им тоже плохого не хочу.

Обстановка немного разрядилась, мать полюбопытствовала у Алевтины Васильевны:

– Вас что же, тоже исключили?

– Какая разница? Сама ушла, а два года все равно потеряла. Меня после третьего курса послали пионервожатой в лагерь. Вернулась осенью домой, объявила: меняю авиацию на педагогику. На второй курс педагогического приняли.

– То-то родители были счастливы!

– Не плясали. Чего не было, того не было. Но обошлось без драм, честное слово.

Этот камушек – в огород матери, она немедленно отреагировала:

– Так вы из одного института сразу в другой. Случайно, видите ли, отыскали свое призвание. А она? – пренебрежительный кивок в сторону родной дочери.

– И она отыщет.

Мать не нашла нужным отвечать.

Тамара Георгиевна в своем углу слушала и страдала за Майю. Старалась показать, что сочувствует, не осуждает и уверена, что Майя не пропадет и все образуется.

Майя, научившаяся читать по ее лицу, тоже вдруг почему-то поверила: обойдется!.. Ей стало полегче.

Проведешь почти месяц в больнице, насмотришься, появляется новая шкала ценностей. Начинаешь соглашаться с бабушкой: было бы здоровье. И не было бы войны. И была бы голова на плечах – последнее Майя добавила от себя.

Одни находят себя сразу, другие не ищут, хватаются за что попало, а третьи на ошибках учатся. Об этом Майя думала уже в такси, которое везло ее домой.

Мать сидела впереди, уставившись на дорогу с такой сосредоточенностью, будто сама ведет машину по опасным московским улицам. Переживала крах надежд. С дочерью говорить ей решительно больше не о чем, заявлял ее заносчиво приподнятый, покрасневший от недавних слез маленький мягкий нос. Никто ее в конце концов ни в чем не убедил и не переубедил.

Когда машина задерживалась на перекрестках перед красным светофором, она нетерпеливо ерзала на сиденье. Скорей бы домой (отца огорошить!). А Майя, перед тем как они вышли из больницы, словно назло ей бегала по палатам чуть ли не час, прощалась со знакомыми, да еще никак не оттащить ее было от этого молодого доктора («Подожди! Разговор серьезный!»). Когда же со всеми, с кем надо и с кем не надо, перецеловалась и они собрались наконец уходить, прибыл прямо с аэродрома сын Варвары Фоминичны, и как же ей было с ним не познакомиться, лясы не поточить? («Что бы мне хоть на недельку раньше, мать, к тебе приехать!» – и взгляд в сторону Майи. А она – определенно у девчонки ветер в голове! – недаром пишут: акселераты инфантильные! – подзадорила: «Еще не все потеряно!») Ясное дело, чужие люди ей важней и дороже, не упустит случая пококетничать, а что мать места себе не находит, что сама осталась без диплома и профессии, для нее сущие пустяки!.. Это мать, не жалея восклицательных знаков, говорила по дороге к стоянке такси и пока стояли в очереди.

Мантулинская улица неотвратимо приближалась. И там ничего не подозревающий отец (бабушка не в счет, с бабушкой обойдется), оставивший без своего глаза стройку ради любимой дочери, ждет ее не дождется. Предстоит пройти еще через одно испытание. Хоть Майя знала, что самое страшное – слезы и упреки матери – позади.

Мать полуобернулась к ней:

– Проси теперь папу, чтобы хоть секретаршей куда-нибудь устроил. Все недоучки нынче в секретарши идут.

– И попрошу, – с вызовом откликнулась Майя. – Работа не хуже любой другой. – Тут перед ней мелькнул давний образ, и она добавила: – Если не петь на оперной сцене. Так вы меня голосом не наградили.

Грудь матери поднялась в громком и безутешном вздохе.

– Хорошие секретари в наше время на вес золота, – вставил слово водитель, кое-что, видно, понявший. Психологи эти таксисты, поискать таких. И взял сторону Майи. Скорей всего, по причине возрастной близости. Тогда Майя обратила внимание, что у него интеллигентный вид, а новенькую «Волгу» он ведет мастерски, плавно лавируя в рычащем потоке тяжелых грузовиков с прицепами и без прицепов, самосвалов и автобусов.

Ничего от профессии не зависит. От себя зависит, чтобы человеком быть. Да разве мать поймет? У нее свои мерки. Пусть чужие дети будут кем угодно, ее устраивает. Она и Люську одобрит, и Викину Лану, и этого водителя. К своим же дочерям у нее особый счет, и с места ее не сдвинешь.

Никогда не будет между ними понимания. Подумав так, Майя сама испугалась: когда близкие люди перестают друг друга понимать, они становятся чужими. Потом жалеют.

Сейчас Майя чувствовала себя взрослей матери.

Сказала ей в затылок:

– Аркадий Валерьянович дал мне свой телефон.

– Ну и что?

– Советует в медицинский поступать.

– Час от часу не легче!

Майя молча уставилась в боковое стекло.

Вика убирала со стола посуду. Губы сжаты, взгляд вниз. Как после поминок получается.

Кончился наконец этот обед. Половина еды осталась на тарелках.

Не поднимая глаз, Вика сказала:

– Допустим, что он дал тебе свой телефон, – она продолжила разговор, минут пять как оборвавшийся подобно тонкой нити, которую зачем-то натянули. – И считает, что тебе надо стать медиком. И ты вознеслась в мечтах...

– Никуда я не вознеслась! – с отчаяньем воскликнула Майя.

И зудят, и зудят...

– ...Но вот не могу я взять в толк, с чего ему-то светлая эта идея взбрела в голову?

– Какая тебе разница? – огрызнулась Майя. – Решила я что-нибудь, что ли?

– Хорошо, когда в семье свой доктор есть, – высказала мнение бабушка.

– Разумеется! Не надо каждый раз вызывать из поликлиники измерять давление! – не удержалась от колкости мать, хотя в отношении бабушки себе их не позволяла.

Бабушка не обиделась:

– А как же? Вообще по разным пустякам в «неотложку» звонить?

У Майи растянулся в улыбке рот.

– Очень смешно, – сухо бросила мать.

Майя же просто-напросто вспомнила, как Серафима Ивановна однажды – какой-то обычный спор-разговор затеяли – объявила: «В каждой семье должен быть один доктор и один торговый работник. Тогда можно считать, что не пропадешь».

Майя опять увидела свою двенадцатую палату – в тот момент, когда навсегда ее покидала. Алевтину Васильевну в бигуди – не похожа на себя обычную, спокойную и ровную; чем-то растревожена, как ни скрывает. Никогда не узнаешь до конца человека, хоть пуд соли с ним съешь. Столько в нем спрятанного. Если даже с виду открыт на все четыре стороны... Тамару Георгиевну Майя на прощание поцеловала, а она дотронулась пальцами до ее волос, ласково потеребила, и это означало: спасибо за твои заботы и постарайся быть счастливой. А мое дело пропащее, сама видишь. Майя не удержалась от назидания: «Самое главное – не падать духом. Вы еще молодая! Одолеете эту болезнь!» До чего Майе самой хотелось в эти слова верить. Неужели врачи во всем мире не могут ничего придумать?!

Варвара Фоминична полулежала на подушках, скромно сияла: сын приехал! Забыла, отогнала от себя страхи и тревоги, оставила их на потом. Лучше поглядите, какой у меня сын! Ничего не боюсь, когда он рядом!..

Сын-морячок, по-мальчишески вихрастый, ростом хоть и повыше отца с матерью, но голову им не приходится задирать на него поглядеть. В темно-сером костюме, под пиджаком толстый свитер. Этот свитер да обветренная, накрепко прокаленная солнцем кожа на лице только и роднят его с образами мореходов, которые сложились у Майи по кинофильмам и книгам. Никакой фуражки с крабом, ни трубки в зубах. У строителей, кстати, у отца вон, такие же обветренные лица. Обыкновенный парень. Но угадывается в нем мужская основательность. Истинность. Неважно, что перекинулись всего несколькими словами, Майя безошибочно могла сказать: слабого в обиду не даст и товарища не подведет. «А если это судьба мимо проскочила?» – взгрустнула, отчетливо сейчас его себе представив, Майя. Отец уловил перемену в ее настроении:

– Не горюй. Сгоряча не будем решать. Тебе самой медицина нравится?

– Откуда я знаю? – Майя не сразу очнулась. – Пойду помогу Вике.

Ушла на кухню, где сестра мыла посуду.

– Давай буду вытирать.

Вика ожесточенно терла губкой тарелки, ополаскивала их под горячей струей воды. На Майю не оглянулась.

– Чего ты, Вик!.. Что вы с мамой, честное слово!.. Вика домыла последнюю тарелку, сняла с крючка полотенце вытереть руки.

– А Юрий почему не пришел? – вспомнила Майя.

– Не смог. – Настораживающе однозначный ответ. Подозрительно раздраженная в нем нотка.

– Поссорились, что ли?

– Ты же знаешь, с ним поссориться невозможно. Майя знала. Редкая выдержка и болезненная реакция на повышенные голоса.

Вика увидела пятнышко на своей юбке, кончиком полотенца стала тереть.

– Что ты на меня таращишься? – Не смотрит, а видит. – Ничего не случилось. Вчера вечером заходил, обеспечил нас с Сашей продуктами минимум на неделю. Целый баул приволок.

– И ушел ночевать домой? – со значением продолжила Майя.

Не могла бы она представить, например, их отца, чтобы он приходил, приносил, а потом уходил ночевать куда-нибудь в другое место. К бабушке, скажем. Не всегда вместе жили. Диссертаций отец не писал, но если бы и писал. Странный этот Юрий.

– Он тебя любит?

К узкому Викиному лицу с прямым носом и глазами вразлет идет ее пышная, до бровей челочка. Как ее, такую, можно не любить? – полюбовалась сестрой Майя.

Вика сказала:

– Иногда мне кажется, что он никого не любит. Кроме своей музыки и математики... Да не спорь ты! Такие люди тоже встречаются. Любят то, от чего ни проблем, ни забот. Или одни приятные.

– Что ты такое, Вика, говоришь? – Майя забыла, что сама же ее и завела.

– ...Он и о себе заботится лишь постольку, поскольку без штанов ходить нельзя и на воде из-под крана долго не продержишься, – Вика явно внутри накопила, сердилась на Юрия, довел он ее своей неординарностью. – Впрочем, о других тоже не забывает. – Не понять уже, это-то ей хоть нравится? – О родителях. О нас с Сашкой. О своей первой жене... Представь себе!.. Следит, чтобы мы не таскали картошку и бутылки с минеральной водой. Благородный.

– Сама не знаешь, что говоришь! Какой же он благородный, если сегодня от одной благородно уходит, завтра ему, может быть, другая не нужна? Просто ты злишься, вот тебе и мерещится. Возводишь на человека напраслину. – Майе захотелось вступиться за Юрия.

– Возможно, – быстро согласилась Вика. – Не знаю. Пуганая ворона куста боится. И хватит о нем. Сама разберусь... С тобой бы разобраться, – полушутя-полусерьезно.

– Мне бы только во второй раз не ошибиться, – поделилась Майя искренне.

В комнате родители и бабушка вели тихий разговор. Мать выпустила пары и теперь в состоянии других тоже послушать. Вика с Майей прибирались на кухне.

Зазвонил телефон. Отец позвал Вику.

– Юрий, – предположила Майя. – Легок на помине. Оказалось, верно, Юрий. Приедет за Викой и Сашенькой, проводит их домой, сообщила Виктория, вернувшись на кухню. Легкий румянец и повеселевшие глаза выдавали ее.

– Вот видишь, – торжествовала Майя.

– Ничего я еще не вижу, – отозвалась Вика небрежно.

– Девочки! – крикнула из комнаты мать. – Чайник закипел?..

«До чего хорошо дома! – думала Майя, сидя вместе со всеми за столом, разогревшись горячим крепким чаем и несколько объевшись бабушкиным ореховым тортом. – И хорошо, когда люди друг другу нужны. Пусть, бывает, и ссоримся, и чего-то не понимаем». Вслух она сказала:

– В медицине есть три пути. Или просто лечить, ну, быть обыкновенным лечащим врачом, – пояснила она. – Или заниматься наукой, искать, как лечить эффективнее. Или, в-третьих, стать организатором, создавать условия для больных – и для самих врачей, разумеется... Не знаешь, что интересней, правда? – она озабоченно оглядела всех по очереди.

Бабушка одобрила каждое ее слово. Отец и Виктория с интересом ждали, что она скажет дальше. Но она ничего не сказала. Сегодня ей больше нечего было сказать.

– Ох ты, Майка, Майка! – вместо нее проговорила мать. – Все у тебя не как у людей!.. – Не сердилась.

1979

Content

Перуанская Валерия Викторовна Зимние каникулы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11