Дрёмова Ольга Валерьевна

Дар божий. Соперницы

Ольга Дрёмова

Дар божий. Соперницы

* * *

— Татьяна Николаевна, ну что же вы так с ними строго?

Завуч начальной школы подошла к мальчишкам-близнецам, виновато повесившим носы, и ласково провела ладошкой по голове каждого из них.

— Не нужно так строго, — ещё раз, глядя на учительницу, укоризненно проговорила она.

— Но я их ругаю за то, что они позволили себе шуметь на уроке, — произнесла учительница. На её щеках от волнения появились два тёмно-розовых пятна.

— Да что вы, Танечка, это такие мелочи, которые этим двум крошкам можно и простить, — проникновенно проговорила завуч, и брови её застыли в страдальческом изломе.

— Чем же эти «крошки» так кардинально отличаются от остальных тридцати, чтобы законы школы обходили их стороной? — удивлённо и немного обиженно спросила Татьяна Николаевна Стрешнева. Ей был очень неприятен этот разговор, потому что её отчитывали за неправомерность действий, словно несмышлёного ребёнка, в присутствии собственных учеников.

— Как, вы ничего не знаете? — понизив голос и не переставая гладить детей по голове, округлила глаза Евдокимова.

— А что я должна знать? — Учительница недоумённо посмотрела на завуча.

— Да что вы, милочка, это же почти всем известно, а вы как всегда не в курсе, — возбуждённо зачастила Наталья Эдуардовна. — Посудите сами, как им нелегко живётся, ведь ни отца, ни матери, сиротки они круглые, — сочувственно пропела она, с удовольствием наблюдая за эффектом разорвавшейся бомбы.

Близнецы на какое-то мгновение замерли, а потом, переглянувшись, враз подняли головы и озадаченно глянули на завуча.

— Что вы такое, Наталья Эдуардовна, говорите? — возмутилась Стрешнева. — Что значит, ни отца, ни матери, когда я чудесно знаю родителей мальчиков? Это замечательные, интеллигентные люди.

На перемене было весело и шумно. Маленькое автономное королевство начальной школы располагалось на втором этаже, и было абсолютно независимым государством в государстве. Здесь было всё иначе: свои законы и порядки, личные классы, отдельные праздники и даже своё расписание звонков. Ребятня визжала и с писком и грохотом переливалась из одной рекреации в другую, снося всё на своём пути.

Живые волны сталкивались, кувыркались и, словно разбившись о волнорез, распадались на небольшие группки, частенько оказывающиеся на паркете. Из-за поднятого шума порой не было слышно даже собственного голоса, не то что слов отвечающего. Проштрафившиеся озорники ставились дежурными у стен, и теперь в их обязанность входило неподвижное стояние около косяков всю оставшуюся перемену, но как только старшие отворачивались, маленькие юркие непоседы старались нырнуть в бурлящую толпу так, чтобы слиться со всеми остальными шалунами, полностью растворившись в этом море визга.

Чтобы разрядить неловкую ситуацию, Татьяна Николаевна решила отпустить близнецов. Она слегка подтолкнула их ладошкой по направлению к кабинету, словно отпуская поиграть, но Наталья Эдуардовна ещё крепче прижала к себе малышей, явно не собираясь оканчивать разговор столь нелепо.

— А что я сказала не так? — и под недоумённые взгляды близнецов она неприязненно взглянула на учительницу. — Что же я могу тут поделать, если так сложилась жизнь и всё это правда? Я согласна с вами, что Вороновские — порядочные и интеллигентные люди. Марина Геннадьевна — совершенно очаровательная, приятная женщина, а Лев Борисович — изумительный врач, как говорится, от Бога, у него в отделении ещё моя сноха рожала, а уж тому много лет как.

— Вы что-то напутали, — искоса глянув на близнецов и умоляюще посмотрев в глаза Наталье Эдуардовне, попыталась спасти положение учительница. — Эту ужасную историю я слышала, но к нашим мальчикам она не имеет никакого отношения.

Евдокимова, будто не замечая кричащего взгляда Стрешневой, чуть заметно усмехнулась и, опустив правый уголок губ, гортанно проворковала:

— Ничего я не напутала, зря вы на меня клевещете, а впрочем, что удивляться, вы меня всегда почему-то недолюбливали, хотя, заметьте, я к вам относилась достаточно ровно и справедливо. Оттого, что Вороновские хорошие люди, они, к моему глубочайшему сожалению, в большей степени родителями этих двух чудесных крошек не становятся. — И она глубоко и громко вздохнула, печально погладив мальчиков по голове ещё раз.

— Вы всё врёте! — не выдержал Гришка. — У нас есть папа и мама, а вы нарочно так говорите, только это неправда!

— Сиротинушка ты моя казанская. — Наталья Эдуардовна хотела прижать к себе мальчика, но тот вывернулся, обиженно сверкая глазами.

— Не смейте так говорить про наших родителей, вы нехорошая и злая!!! — крикнул он, сорвавшись с места, и бросился бегом в мужской туалет.

— Мы сегодня всё расскажем маме с папой, — серьёзно проговорил Андрейка, не спеша отправляясь вслед за братом.

Никто их удерживать не стал, а между коллегами повисла короткая пауза.

— Зачем вы это сделали? — укоризненно качнула головой Стрешнева.

— Во-первых, вы сами меня вынудили, а во-вторых, — успокаивающе произнесла она, — что Богом ни делается, всё к лучшему, всё равно бы они когда-нибудь узнали, и без нас с вами, так что не переживайте. — И она, покровительственно похлопав учительницу по руке, зашагала в сторону лестницы, делая по пути замечания и отдавая направо и налево ценные указания.

Стрешнева посмотрела завучу вслед и глубоко вздохнула. Бывают же на свете такие люди! Их хлебом не корми, дай только покопаться в чужой жизни и почувствовать себя хотя бы на миг Господом Богом! Вот взяла и за какую-то минуту перевернула вверх дном всё, что люди старались построить почти десять лет! Зачем, спрашивается, кто её просил влезать?

А в это время в мужском туалете второго этажа бушевали нешуточные страсти. Ревущий во всё горло Гришка размазывал ладошкой слёзы по лицу и, захлёбываясь, выкрикивал невыполнимые угрозы, потрясая маленьким кулачком в сторону обидчицы. Андрей, напротив, стоял задумчивый и озабоченный, но никаких слёз у него на лице не было. Вытащив клетчатый платок из кармана пиджака, он протянул его брату.

— Гринь, ты умойся, а то скоро звонок, да на вот, вытрись, ты небось опять свой потерял. Чего рыдать-то да грозиться попусту, давай лучше по-другому поступим.

— А как? — хлюпнул носом братишка. — Подкараулим её и побьём как следует, чтобы не врала, да? Только маски наденем, а то узнает.

— Никого мы колотить не станем, глупости не говори. Давай успокаивайся. Я другое подумал: а вдруг то, что она говорит, правда? — И он вопросительно глянул на брата.

— Ты что, с ума сошёл? — снова сжал кулаки Гришка.

— Много мы с тобой знаем, — рассудительно проговорил Андрейка. — Что кулаками-то без толку махать? Если бы всё это чистым враньём было, стала бы она, — он мотнул головой в сторону коридора, — забор городить.

— Ты думаешь, она сказала правду? — глаза Гришки расширились от ужаса.

— Вот это нам и нужно будет выяснить, — авторитетно проговорил Андрейка.

— Андро, слышь, а как мы это будем делать?

— Поживём — увидим, — серьёзно ответил братишка, беря из потной руки брата свой носовой платок. — Нет такой ситуации, из которой не было хотя бы двух выходов. Придумаем, Гринь, не грусти, не зря же мы с тобой Вороновские.

* * *

С горем пополам отсидев последние два урока, Гришка и Андрей спускались вместе со всеми строем в раздевалку. Они вышли из класса последними и пристроились в самом хвосте шеренги. Андрюшка был в глубокой задумчивости, а Гришка, более эмоциональный и взрывной, нежели братишка, до сих пор хлюпал носом и нервно сжимал кулаки.

Удачно проскочив мимо учительницы, поджидавшей их в дверях раздевалки, они, с расшнурованными ботинками и незастёгнутыми воротниками, выбежали на улицу.

Несмотря на то что завершалась вторая четверть и вот-вот должны были наступить любимые новогодние праздники, на улице мало что напоминало декабрьские студёные деньки. Глубокая оттепель растопила снег, школьный двор был покрыт противной талой жижей, воздух был влажным и тяжёлым, а по асфальту текли грязные тоненькие ручейки. Посреди всего этого серого безобразия было практически невозможным представить себе сверкающую всеми огнями нарядную новогоднюю ёлку.

Гришка волочил мешок со сменкой по самой середине слякотной лужи, с удовольствием наблюдая, как прорезиненная ткань сумки, словно катер, оставляет за собой двустороннюю волну. Для того чтобы волна была круче, ему самому приходилось, словно буксиру, идти впереди мешка, шлёпая по ручейку тяжёлыми намокшими ботинками.

Андрей старался обходить глубокие лужи, забираясь на бортики тротуара. Пытаясь удержать равновесие, он на вытянутых в разные стороны руках держал портфель и мешок и, балансируя, словно канатоходец, медленно продвигался вперёд. Возможно, он и дошёл бы до дома в относительно сухой обуви, но, заглядевшись на умывающихся в луже воробьёв, он на какое-то время потерял бдительность и со всего размаху угодил в глубокую яму около самого бортика, хорошо замаскированную корочкой талого снега. Поняв, что ботинки безвозвратно вымокли и беречь их от воды больше не имеет никакого смысла, он бросил это безнадёжное занятие и с удовольствием присоединился к затее брата.

Дорога до дома заняла не больше пяти минут, но за это короткое время мальчишки сумели промокнуть до основания. Когда Маришка открыла дверь, она пришла в неописуемое возмущение, увидев, что шарфы братьев торчат из карманов, из промокших насквозь ботинок струится вода, а мешки со сменкой своим цветом и формой больше напоминают резервуары для нефти, чем сумки для обуви. Не обращая внимания на негодование матери, ребята заполошно спорили о том, чей же катер в конечном итоге оказался лучшим, подняв более высокую волну.

— Мой был лучше, — категорично заявлял Гришка, — он в плавании был дольше, значит, более опытный, а твой позже присоединился.

— Ну и что же, что позже, — с обидой возражал Андрей, — зато у него скорость больше была, а значит, волна выше.

— Ничего не выше.

— Нет, выше.

— А ты что, измерял её?

— Значит так, — обратила на себя внимание Маришка, — меня не интересует, кто из вас первым придумал такое увлекательное занятие, а кто был вторым, теперь это уже всё равно не выяснишь. Важно другое. — И она строго взглянула на мальчишек. — Кто бы это ни был, он сегодня будет чистить всю обувь, две пары брюк и стирать промокшие мешки. Если первого мы обнаружить не сумеем, хозяйственные дела, связанные с промокшей одеждой, будут возложены на вас обоих. Но это чуть позже, а сейчас вы быстро разденетесь и отправитесь в ванную отмокать.

— Но, мам, мы же и так мокрые, куда же больше отмокать? — попытался вставить своё слово Гришка.

— А желающие поспорить будут отмокать в ванной в два раза дольше, — сказала она и, повернувшись, отправилась включать воду.

— Нет, Андро, глупая же эта тётка, завуч, так может поступать только настоящая мама, — прошептал Гришка, кивнув матери вслед.

— Это мы выясним позже, — в тон ему ответил Андрей, — а пока прикуси язык и не болтай раньше времени.

Вся семья сумела собраться за столом только за ужином; когда отец вернулся с работы, все хозяйственные дела общими усилиями уже были завершены. Мокрые вещи сохли на кухонной верёвке, к завтрашнему дню были собраны портфели, в сухих сумках лежала запасная обувь.

Вороновский был довольным и улыбчивым, сбивчиво рассказывая Маришке новости в клинике. Она слушала его внимательно, не перебивая, только время от времени вставала к плите, подкладывая добавки.

— Представляешь, Мариш, она столько раз у нас была, но все попытки оканчивались неудачей, детей спасти не могли, как заколдованный круг, понимаешь? За последние десять лет чего мы только не перепробовали. И мальчики были, и девочки, и даже один раз двойня должна была быть, но всё впустую. А тут такая деваха родилась — любо-дорого посмотреть, чудо, а не девочка, абсолютно здоровая.

— Наверное, у вас сегодня праздник был, — улыбнулась Марина.

— Да ещё какой! Когда она от наркоза отошла, попросила дочку показать, а потом как заплачет!

Мы там сами все чуть не разрыдались. Знаешь, она попросила меня девочке имя дать, говорит, чтобы счастливой была. Угадай, как я её назвал?

— Я знаю, — вмешался Гришка. — Можно я скажу?

— Все знают, — пожал плечами Андрей. — Подумаешь, тоже мне, Америку открыл. Наверное, ты, пап, её Мариной назвал, как же ещё?

— Точно, — усмехнулся Вороновский, — всё-то вы у меня знаете.

Близнецы, довольные, переглянулись, и Андрей, едва заметно подмигнув Гришке, начал, как они и договаривались между собой, аккуратно зондировать почву.

— Пап, а если ты её назвал, значит, ты теперь её родственник?

— Нет, сынок. Родственник — это совсем другое. Родственники бывают дальние и близкие, это зависит от степени родства, но все они родные друг другу.

— Это значит, у них одинаковая кровь, так что ли? — поддержал Гришка.

— Не совсем. Как бы вам это попроще объяснить? — замялся Вороновский.

— А ты объясни на конкретном примере, вот наша семья, мы же родственники? — подсуетился Андрейка, и братья с замиранием сердца уставились на отца, зная, что врать он не станет ни при каком раскладе.

— Давайте я лучше на другом примере объясню, — хотел обойти подводный камень Лев.

— А почему не на нашем? Разве у нас не одна кровь? — насел Андрей.

— Да, пап, почему не на нас, разве мы не родственники? — поддержал Гришка.

Лев и Маришка тревожно переглянулись, что не ускользнуло от внимания близнецов, и они, в свою очередь, тоже многозначительно посмотрели друг на друга.

— Может быть, в другой раз, я сегодня очень устал и хочу отдохнуть, — встал из-за стола отец.

— Давайте ставьте тарелки в мойку и отправляйтесь разбирать кровати, время уже позднее, — поддержала отца мать.

Гришка разочарованно взглянул на Андрюшку, а тот пожал плечами и состроил обиженную рожицу, давая понять, что первая попытка оказалась неудачной. Отец уже был в дверях кухни, когда Гришка, решив, что терять всё равно нечего, с трудом произнёс:

— Пап, а это правда, что мы с Андреем не ваши сыновья?

Вороновский остановился как вкопанный и замер, ощущая лопатками, что на него устремлены две пары вопрошающих глаз. У Маришки выскользнула из рук чашка и, задев о край мойки, раскололась на несколько частей.

— Что ты сказал? — произнёс Вороновский и медленно повернулся к близнецам.

— Я только спросил… — прошептал испуганный Гришка, покрываясь малиновыми пятнами. — Я ничего плохого не хотел… только спросил…

— Что… ты… сказал? — с расстановкой повторил Вороновский, внимательно посмотрел на Гришку и, отодвинув табуретку, сел обратно за стол.

— Гришка спросил, — прозвучал неожиданно звонкий, срывающийся от волнения голосок Андрея, — правда ли то, что мы не родные сыновья для тебя и для мамы?

— А вы сами как считаете? — поджал губы Лев.

— Враньё это всё, — крикнул Гришка, — это она нарочно!

— Кто это «она»? — вступила в разговор Маришка.

— Это сейчас не так важно, — остановил жену Лев, — это потом. — И он посмотрел ей серьёзно в глаза. — Ну, а ты что думаешь? — обратился он к Андрею.

— Я не знаю, мне очень хочется, чтобы это было не так, но правду знаете только вы. — Он серьёзно, не по-детски глянул на отца и, распрямив ладошки, упёр их в стол.

Маришка замерла с полотенцем в руках, не зная, как поступить, безмолвно, одними глазами, спрашивая совета у Вороновского. Тот тяжело вздохнул и, расправив ладони так же, как только что до него сделал Андрей, тихо проговорил:

— Клади, мать, полотенце и садись рядом с нами, будем разговаривать.

* * *

Три пары глаз настороженно следили за тем, что совершится дальше, и Вороновский вдруг почувствовал на себе огромную тяжесть ответственности за всё то, что произойдёт с ними через несколько минут. От его слов зависело многое, это только на первый взгляд казалось, что простой вопрос требует простого ответа и что легче всего было бы рассказать всё так, как оно было теперь уже много лет назад.

Вороновский много раз думал о том, что непременно настанет такой момент, когда придётся ворошить прошлое, объясняя многое из того, что хотелось бы не вспоминать никогда, забыть, вычеркнуть из жизни. Но ему почему-то казалось, что этот день придёт нескоро, тогда, когда ребята подрастут и с ними можно будет говорить уже на равных.

Можно было бы, конечно, откреститься от всего и, успокоив мальчишек, заявить, что вся эта история шита белыми нитками, что всё это выдумки, и ничего больше. Но шила в мешке не утаить, и, кто знает, может быть, жизнь сложится так, что этих слов ребята ему не простят никогда.

— Мне хотелось поговорить с вами об этом несколько позже, хотя бы через пару лет, когда вам исполнится лет двенадцать-тринадцать и когда на многое вы станете смотреть иначе, — начал не торопясь Лев. — Но видно, так уж вышло, что от этого разговора мне никуда не деться. История эта старая, началась она давно, ещё до вашего рождения. — Лев бросил рассеянный взгляд на сыновей и Маришку и, тщательно подбирая слова, медленно продолжал: — Под Ленинградом жил мой двоюродный брат, звали его Сергеем, у него была дочь, Анечка, милая и хорошая девочка.

Лев старался подбирать понятные для ребят слова, перекладывая старую, сотни раз пережитую историю заново, но это было совсем непросто — донести до десятилетних детей правду, не исказив её ни в чём, но и не поранив сердца ребят.

— Хорошей девочке Ане исполнилось всего семнадцать лет, когда она познакомилась с мальчиком Стасом. Ей казалось, что они полюбили друг друга. Наверное, она любила этого человека всем сердцем, потому что очень обрадовалась, когда поняла, что у них будет малыш. Но Стас этому событию был совсем не рад, и через какое-то время он, не желая осложнять себе жизнь, потребовал избавиться от ребёнка. Получив твёрдый отказ, он исчез.

— Это были наши папа и мама? — потрясённо прошептал Андрейка, и губы его мелко-мелко задрожали.

— Да, малыш, это были ваши родители, — кивнул головой Лев.

— А почему исчез Стас? Он что, струсил? И почему он бросил Аню одну? — сдвинул брови Гришка.

— Возможно, что и так, — аккуратно произнёс Лев, — а может быть, он был просто не готов взять на себя такую ответственность. Но как бы то ни было, Анна решила оставить вам жизнь и воспитать вас самостоятельно. Я думаю, это решение далось ей нелегко, ведь на тот момент она была всего на семь лет старше вас, по большому счёту она сама ещё была в какой-то степени ребёнком.

Лев замолчал и посмотрел на Маришку, переживая всё заново, и по горлу у него прокатился спазм. Видя, в каком состоянии муж, Маришка решилась продолжить сама:

— С тех пор о Стасе мы никогда ничего не слышали, он ушёл из нашей жизни совсем, решив, что вся эта история его не касается. Он так и не узнал, что вас родилось двое. За день до вашего рождения в глупой аварии погиб ваш дед Сергей, оставив Анну на свете совсем одну, потому что матери у неё не было уже много лет.

— А кем была наша бабушка, и что с ней произошло? — спросил Гришка.

— Звали её Натальей, а погибла она так же нелепо, как и Сергей, её сбила машина, когда самой Анне было столько же, сколько вам сейчас. Так вот, на следующий день, когда мы со Львом полетели на похороны вашего дедушки, в Москве произошла страшная трагедия. Родив вас, Анна умерла. Немного позже мы забрали вас к себе, и вы стали нашей семьёй, единственной и любимой, той семьёй, о которой мы мечтали много-много лет.

Марина перевела дыхание и взглядом спросила мужа, всё ли она рассказала так, как он хотел. Лев незаметно кивнул, как бы благодаря жену за помощь. Близнецы сидели потерянные и обескураженные, слишком многое свалилось на них в этот день. Наверное, Лев был прав, желая оттянуть эту беседу, потому что нервное напряжение в кухне стало таким ощутимым, словно электрические разряды можно было увидеть невооружённым глазом.

— Выходит дело, это из-за нас умерла Аня, — потрясённо проговорил Андрей и опустил голову.

Лев прикрыл глаза и страдальчески сомкнул брови, вот этого он и боялся. Не страшно было бы, если ребята что-то не поняли или даже не приняли, самое страшное заключалось в том, чтобы на всю оставшуюся жизнь над ними не повисло чувство вины за смерть матери. С этим редко справляются даже взрослые люди, не то что малыши. Лев открыл глаза и, посмотрев на ребят, решительно произнёс:

— В этом ты не прав.

— Но ведь если бы не было нас, она была бы жива до сих пор, — упрямо гнул свою линию Андрей.

Гришка растерянно хлопал глазёнками, не зная, на чьей стороне он.

— Хорошо, тогда я расскажу то, чего касаться мне не хотелось бы совсем, — решился Вороновский.

— Лев, подумай, что ты делаешь, — испуганно проговорила Маришка, — они же пока только дети!

— Ты видишь другой выход? — жёстко спросил он.

— Но им с этим жить, — не сдавалась она, — понимаешь, нельзя переносить вражду через поколения.

— Я всё понимаю, но им действительно с этим жить, поэтому они должны знать всё. Мариш, — ласково произнёс он, — я и сам не в восторге от всего этого грязного белья, мне самому противно во всём этом копаться, но ты же видишь, что без этого нам не обойтись.

Он посмотрел на ребят и уверенно произнёс:

— Могу я рассчитывать на то, что вы выслушаете всё спокойно, ни разу не перебив меня?

— Конечно, — ответил за двоих Андрей.

— Могу я потом попросить от вас ответной услуги, для меня это очень важно, мальчики.

— Пап, не сомневайся, мы всегда тебе поможем, ты же не заставишь нас сделать что-то плохое, верно? — вступил в разговор Гришка.

— Верно, — кивнул Лев.

— Тогда сначала твоя очередь.

— Хорошо, пусть моя, — согласился Вороновский. — Вы нисколько не виноваты в том, что произошло. Анна должна была остаться жить, случай был даже не так чтобы сложный. Если бы я тогда не улетел в Ленинград, всё было бы иначе, поверьте мне.

— Но почему же тогда так произошло? — поднял глаза на отца Андрей. — Если всё было под контролем, почему так?

— У нас в отделении работала врач, фамилия её была Беркутова. Получилось так, что она просто не смогла со всем этим справиться, а помочь в тот день ей было некому, — осторожно, стараясь не коснуться больной темы, проговорил Лев.

— С чем она не смогла справиться, если ты говоришь, что и справляться-то было особенно не нужно? — не понял Андрей.

— Она была не очень хорошим врачом и… — он на мгновение замялся, — наверное, не очень хорошим человеком. Так что от вас здесь ничего не зависело, ровным счётом ничего, и винить себя вам не в чем.

— Пап! А почему ты сказал, что она была? Она что, уже умерла, потому что старая? — решил прояснить всё до конца Гришка.

— Нет, сынок, старой она не была, но я очень надеюсь, что наши дороги больше никогда не пересекутся.

— Она была твоим врагом? — интуитивно произнёс Андрей.

— Наверное, так, малыш, — согласно кивнул Лев.

— А где она сейчас?

— Я не могу тебе сказать, потому что не знаю. Точно знаю, что несколько лет назад она пропала, и с тех пор её никто не видел. Ладно, я рассказал вам всё, как было. Обещание есть обещание, я своё выполнил, теперь ваша очередь. Рассказывайте начистоту обо всём, что произошло сегодня днём в школе.

Когда ребята ушли к себе в комнату, Вороновский залез в отделение бара, обычно закрытое на ключ, и достал оттуда початую бутылку коньяка.

— Мариш, давай посидим на кухне, день выдался сложным, — предложил Лев.

— Давай, — согласилась она. — Ещё неизвестно, что они там решат, — она кивнула в сторону детской, — для них это, наверное, почти как конец света.

— Всё будет в порядке, я это знаю, ведь они не только наши сыновья, они, кроме всего прочего, ещё и Вороновские.

— Скромный ты мой! — засмеялась Маришка, — не забудь разобраться с этой мудрой особой в школе.

— Вот тут ты можешь быть уверена, скоро у Евдокимовой будут огромные неприятности, я об этом позабочусь.

А за стеной, в полной темноте, натянув одеяла до самых подбородков, близнецы шёпотом держали совет.

— Гринь, а Гринь, ты не спишь? — тихонечко прошептал Андрейка.

— Нет, а ты? — так же тихо ответил Гришка.

— И я нет. Что ты про всё это думаешь?

— Про что? Про то, что папа с мамой рассказали?

— Ну да, а то про что же?

— Я думаю про то, что здорово было бы увидеть нашу маму, хотя бы на фотографии. Интересно, какая она была? Я думаю, что очень молодая и красивая, — задумчиво проговорил братишка. — Да и на этого Стаса мне тоже хотелось бы посмотреть. Знаешь, мне почему-то кажется, что не мог он быть таким уж плохим, иначе как бы его полюбила мама?

— Гринь, выбрось ты это всё из головы, я тебя про другое спросить хотел, — жарко зашептал Андрейка.

— А про что?

— Как ты считаешь, можем ли мы по-прежнему считать себя родными сыновьями или уже нет? — послышался дрожащий шёпот из темноты.

— Андро, что ты такое говоришь? Я даже и думать об этом не стану. Ты же слышал, как нас этот бросил, даже не поинтересовавшись, что с нами станется, а ведь он нам по крови первый родственник. Разве он родной?

— Нет, Гринь, не родной он нам никакой, а так, не пойми что, а не отец. Наш папа никогда бы с нами так не поступил, хотя по родству, выходит, он от нас дальше стоит.

— Да что это за такое, родство какое-то? Вот я понимаю, когда друг за друга всё можно отдать, тогда родство. Выходит, что отец или мать — это не тот, кто родил, а тот, кто вырастил и не дал пропасть. Знаешь, Андро, я вот о чём подумал. А что было бы, если бы наши родители не взяли нас с тобой из больницы?

— Что и со всеми прочими. Определили бы нас с тобой в детский дом, да и дело с концом. А там, говорят, плохо. Только знаешь, нам всё равно было бы легче, чем другим, нас ведь двое, значит, никто из нас никогда, до самой смерти, одним не будет. А мама с папой для нас всё. Они нас от беды уберегли, не дали пропасть, я за них знаешь что? — землю переверну, лишь бы они живы были.

— Я тоже, — торжественно прошептал Гришка, — землю с тобой крутить пойду, потому как они нам родная кровь, и мы для них тоже родные навсегда, на всю жизнь.

— Да, Гриш, а мы с тобой сегодня мокрые ботинки в дом притащили, только маму расстроили.

— Так мы же их помыли. А потом знаешь, Андро, не в ботинках счастье, хотя и в них тоже. Мне даже показалось, что мама не очень-то и расстроилась. Давай постараемся, чтобы она больше не нервничала?

— Давай и папу тоже постараемся не расстраивать. Давай им на Новый год подарок сделаем?

— Давай, а какой, ты уже придумал? — возбуждённо зашептал Гришка.

— А чего здесь раздумывать-то? Они за испорченную обувь переживали, вот и давай новую выправим.

— А как?

— Очень даже просто. Если старые ботинки покрасить новой краской, то они станут словно только что из магазина.

— Здорово ты придумал. Только наша акварель и гуашь долго не продержатся, до первой лужи только.

— Ты, Гринь, не переживай сильно, мы же можем у папы из гаража для хорошего дела потихонечку немного масляной краски отлить. Я думаю, для такого случая он не против будет поделиться.

— Я тоже так думаю. А если краски хватит, мы и им сапожки обновим, вот все будут рады!

— Точно. Только надо не опоздать с подарком, а то скоро Новый год, а у нас ещё только одни планы, а дела никакого.

— Давай уж и тапочки заодно все обновим, помогать так помогать, — расщедрился Гришка.

— Нет, Гринь, это мы до следующего раза прибережём, чтобы родители слишком сильно не обрадовались.

Решив, таким образом, все текущие вопросы, близнецы закрыли глаза и сладко засопели.

* * *

Когда Лев говорил мальчикам, что их родной отец, Станислав Анатольевич Неверов, исчез из их жизни навсегда, он не кривил душой, желая оградить ребят от ненужных переживаний, он на самом деле считал, что всё обстоит именно так, а не иначе, но он ошибался.

В этом году Стасу исполнилось двадцать семь. Говорят, что когда мужчина приближается к тридцати, наступает его расцвет, но никакой прелести в этом возрасте Стас, сколько ни старался, разглядеть не мог. По его мнению, судьба отнеслась к нему жестоко. Скоро тридцать, а потом, словно снежным комом, замелькает сорок, пятьдесят, шестьдесят… А что он видел? Что в его жизни было такого, что бы можно было вспомнить, чем гордиться?

Мать, будто квочка, не отставала от него ни на секунду, превращая его детство в сущий ад; иногда ему даже казалось, что она, словно блоху под микроскопом, видит его насквозь, до самых костей, выворачивая не только карманы, но и душу. Играя роль благовоспитанного паиньки, он улыбался ей, выжимая слёзы умиления милыми нужными подарками, выдающимися ему словно в награду самим Господом Богом, а не родной матерью, а в глубине душе он ненавидел её. Господи, как он ненавидел её! Его возмущало в ней всё: её слова, покровительственные жесты и бессмысленное сюсюканье, педагогические замашки и взрывы пламенного негодования, если происходило что-то не так, как было запланировано.

На фоне железной матери отец выглядел жалким размазнёй, подкаблучником, не заслуживающим звания мужчины. Мягкий, нежный, любящий свою жену Леночку до обожания, беспокоящийся о её здоровье, Анатолий казался Стасу пародией на отца и мужа. Стас, стесняясь его, доходил до абсурда, желал, чтобы он исчез из его жизни: ушёл, подал на развод, умер, наконец! Да что угодно, он готов был жить в подворотне, на помойке, только не дома, где тяжёлый кованый каблук материнского сапога вытирался о тряпку отцовской слабости.

Что они ему дали, кроме того что сумели родить? Да ничего. Те восемнадцать лет, что он с ними прожил, казались ему кошмаром, равного которому найти было сложно. Да, в юности он наделал много глупостей, но что сделали они, чтобы помочь ему, чтобы вытащить из ямы, в которую он попал?

Играя в карты, он продул приличную сумму — что было, то было, но кто из нас не совершал чего-нибудь такого, чего можно было бы стыдиться всю дальнейшую жизнь? И потом, разве это такой уж грех, учитывая возраст и обстоятельства? А что придумали они, когда ему действительно потребовалась их помощь? Кроме того, чтобы прыгать с квартиры на квартиру, убегая от кредиторов и теряя последние копейки, что ещё были в семье, — ничего.

Глаза цвета болотной тины сузились в холодную щель, а красивые губы изогнулись в презрительной улыбке. Закинув назад тёмную блестящую чёлку, Стас с горечью усмехнулся. В этом году ему исполнилось двадцать семь, а родителям уже почти пятьдесят. Интересно, они до сих пор так и не поняли, почему он в свои восемнадцать решил уйти из дома, предпочтя считаться мёртвым?

Ему двадцать семь, а что у него есть? Всё, чем он владеет, — не его, оно чужое, снятое на время. У него нет дома, нет семьи, которой он мог бы гордиться, у него нет даже воспоминаний, которые могли бы согреть душу. Девушка, избавившаяся безо всякого сожаления от его будущего ребёнка, и та бывает с ним только тогда, когда в его кошельке звенят монеты.

В восемнадцать он был глуп, отказавшись от того, что ему предлагала жизнь. Наведя справки, он узнал, что на свете существуют два человека, которые являются частью его самого, — его сыновья, Григорий и Андрей.

Как глупо устроена жизнь. Его сыновей растит докторишка, дядя той самой Аньки, родившей в свои семнадцать от Стаса и умершей прямо там же, в роддоме. Нет, эту глупую тощую особу, Аньку Светлову, мать его сыновей, Стас не жалел. Дура она и есть дура, умерла — туда ей и дорога, а вот мальчишек жаль. Этот докторишка, Вороновский, — полнейшая тряпка и нюня, такой же, как и разлюбезный папаша самого Стаса. Что он может дать мальчикам?

Вот если бы забрать их к себе, тогда не всё потеряно, ведь им всего-навсего десять, из них можно было бы сделать настоящих мужчин, пока не стало совсем поздно. Увезти бы их далеко-далеко, куда-нибудь на край земли, где всё по-другому. Григорий Станиславович Неверов. Андрей Станиславович Неверов. Тогда было бы всё иначе и жизнь имела бы смысл.

Хотя, почему «бы»? Земля хоть и круглая, но достаточно большая, и Россия — не единственная страна.

От таких мыслей Стасу стало не по себе. Вот оно, чего он искал всю свою жизнь, вот оно то, что не будет для него чужим! Это единственное, что у него есть своё и за что ещё стоит бороться.

* * *

Убедившись, что ребята сладко спят в своих кроватках, Лев возвратился в комнату и мягко повернул дверной замок против часовой стрелки. Раздался чуть слышный щелчок — дверь была заперта. Вороновский подошёл к Маришке, сидящей на диване и, устроившись у её ног на паласе, вопросительно посмотрел в глаза. В ответ Маришка слегка улыбнулась. Лев взял её за кончики пальцев и прижался к мягкой душистой ладошке щекой. Она запустила руку в жёсткую, почти седую шевелюру мужа и стала гладить его волосы. Руки жены пахли родным и таким знакомым ароматом, узнать который Вороновский мог бы из многих сотен.

Взяв Маришкину ладошку в свою, он поднёс её к губам и стал нежно целовать, наслаждаясь ощущением тепла и покоя, исходящего от неё. Закрыв глаза, он вдыхал терпкий, тяжёлый запах духов, смешанный с оттенком теплоты аромата рук. В свои поцелуи он вкладывал всю нежность и любовь человека, отдавшего себя когда-то раз и навсегда единственной любимой женщине на земле.

Обхватив ноги жены, он уткнул лицо в её колени, ощущая каждой клеточкой удовольствие от прикосновений её мягких рук. Повернув лицо мужа к себе, Маринка наклонилась и первой поцеловала его в губы.

Сейчас, в свои пятьдесят семь, Вороновский чувствовал всё острее и осознаннее, будто в какой-то момент для него вдруг приоткрылась возможность различать огромную палитру красок, звуков и эмоций. Возможно, так устроено природой, что это ощущение, непонятное в молодости, приходит слишком поздно, когда насладиться им удаётся не всем. Мы часто проходим мимо чего-то, не осознавая, насколько ценно то, что дано нам как бы само собой, но когда приходит время расстаться с этим, мы цепляемся за любую, пусть даже малую возможность обладания ускользающим мигом счастья.

Вороновский чувствовал себя человеком, оказавшимся на солнечной поляне в последние тёплые сентябрьские деньки. Он ловил эти слабые солнечные лучи ускользающего тепла, надеясь на продолжение лета и в душе понимая, что нельзя вернуть невозвратимое. Иногда бывает так, что эти крошечные подарки бабьего лета становятся во сто крат дороже щедрой июльской палящей жары.

В комнате был полумрак, горело только бра, прикрученное над креслом. В углу, около телевизора, стояла полностью наряженная новогодняя ёлка, под потолком висели разноцветные блестящие полоски мишуры. Все дожди ребята соединили в одну длинную цепочку, которую протянули, хаотично зацепляя за все предметы, находящиеся в комнате. Блестящие полоски, идущие из угла в угол, перекрещивались под потолком самым неимоверным образом, сплетаясь в блестящий шатёр звёздного неба. На пересечениях сверкающих гирлянд мальчишки прикрепили ёлочные шары, зацепив их скрепками. На оконном карнизе висела музыкальная цепочка мелких лампочек, которая могла мигать цветными огоньками в такт повторяющейся известной рождественской песенке.

Вороновский включил музыкальную гирлянду и погасил бра. Комната стала напоминать пещеру Аладдина, усыпанную блеском золота и драгоценных огней. Подойдя обратно к Маришке, он сел рядом с ней на диване и, не переставая смотреть в её блестящие глаза, начал не спеша, наслаждаясь каждым мигом, расстёгивать на ней мелкие пуговки блузки. Наверное, посадить их в таком количестве всего на одну кофточку придумал или очень большой шутник, или мужененавистник — кто-то из двух. Пуговки были маленькими и кругленькими, они выскальзывали из пальцев, не желая расставаться с петельками.

— Как ты со всем этим справляешься, ума не приложу, — прошептал со смехом Лёвушка. — Сколько же вы, женщины, сами себе придумываете лишней заботы!

— Во-первых, милый, совсем не факт, что эту модель придумала женщина, а во-вторых, если бы я расстёгивала все эти бусинки каждый раз, когда влезаю или вылезаю из блузки, у меня бы не хватило времени ни на что. Всё гораздо проще, — прошептала она, увидев вопросительный взгляд мужа, — я снимаю и надеваю её через голову, не расстёгивая.

— Ах ты, коварная женщина, что же ты не сказала мне об этом сразу? — прищурил глаза Лев.

— Потому что тебе важен результат, а мне приятен сам процесс, — заявила нисколько не смутившаяся Маришка.

Вороновский уже заканчивал своё увлекательное занятие, когда зазвенела телефонная трубка.

— Очень вовремя, — изрёк он, — я несказанно рад вашему звонку. Как же я, старый дурень, позабыл его отключить? Не будем брать, потому что никого нет дома, а кто есть, тот давно крепко спит, правда? — посовещался он с Маришкой.

— А если что-то важное? — предположила она.

— Всё самое важное находится у меня в руках и ещё там, за стенкой, — сказал он и уткнулся в бархатное плечо Маришки.

Телефон продолжал настырно дребезжать, выводя птичьи рулады.

— Любой человек, поняв, что трубку не берут, давно бы прекратил нарушать покой мирных граждан. Этот же либо настырный, либо попросту нетактичный, — резюмировал он, с досадой глядя на не прекращающую пищать трубку.

— Возможно, это звонит тот, кому необходимо нас услышать, такое тоже может быть, — сказала Марина. — Лёвушка, ты возьми, на всякий случай, трубку, а то ведь потом сам будешь голову ломать, кто звонил.

— В следующий раз я его заранее выключу, за три дня вперёд, — обиделся на телефон Лев, но трубку всё же снял.

— Алло! — несколько недружелюбно произнёс он, но, услышав голос на другом конце трубки, тут же сменил интонацию.

— Лёвушка, это ты? — Голос женщины звучал то ли расстроенно, то ли просто была плохая слышимость в трубке.

— Я, Верочка Семёновна, здравствуйте.

— Лёвушка, я звоню вам не из дома. Мы с Юрой в больнице.

— В какой больнице? — опешил Лев. — Что случилось?

— Не перебивай меня, у нас очень мало времени. Юру забрали несколько часов назад с сердцем по «скорой», по дороге врачи сумели вытащить его из состояния клинической смерти, но дела его очень плохи, говорят… — Она не удержалась и хлюпнула носом в трубку.

— Что говорят врачи?! Алло! — крикнул в трубку Лев, испугавшись, что связь прервалась.

— Они говорят, что шансов почти никаких и эта ночь станет для него последней. Я знаю, он хотел бы тебя ещё раз увидеть, Лёвушка, ты ему как сын. Сейчас он в реанимации, к нему никого не пускают, но если ты приедешь, ты же сам врач, я думаю, нам разрешат к нему пройти. Лёвушка, приезжай, пожалуйста. — И она заплакала, не в силах сдержать слёзы.

— Вера, я записываю адрес, — проговорил Вороновский. — Какая, ещё раз? Записал. Ждите, я беру машину и выезжаю.

Лев бросил трубку и, обернувшись к Маринке, побелевшими губами произнёс:

— Натаныч умирает, говорят, шансов — никаких.

Маринка ойкнула, закрыв рот обеими ладонями, и побелела так же, как муж.

— Я поехал, а ты оставайся с ребятами, — уже договаривал он, надевая в прихожей куртку, — буду звонить, жди.

Дверь захлопнулась, в тишине подъезда послышались торопливо спускающиеся шаги, а Маришка, стоя у входной двери, тихо заплакала.

* * *

На ночном шоссе машин было достаточно много, но почему-то останавливаться они не хотели. Поэтому, когда, громыхая и треща на каждой выщербленке дороги, около Вороновского заскрипели тормоза раздолбанной жёлтой «копейки», он обрадовался этому звуку, словно чему-то родному. Даже не поинтересовавшись, сколько это будет стоить, Вороновский запрыгнул в поданный «мерседес», и машина рванула вперёд.

Больше всего Москва нравилась Льву ночью. Полупустые магистрали дорог, мерцающие глаза рыжих фонарей, огни афиш и иллюминация на столбах и крышах. Но сегодня он словно не замечал всей этой предновогодней красоты города. Неподъёмным грузом лежала у него на плечах тревога за жизнь самого близкого друга. Попросив разрешения у водителя, он чиркнул зажигалкой и, нервно раскурив сигарету, глубоко затянулся.

За всю дорогу они с водителем не перемолвились ни единым словом. Получив адрес и увидев, что пассажир сильно нервничает, парень утопил педаль газа почти до отказа и выжал из своей «птички» предельную скорость. Вороновский сидел, глубоко погружённый в свои мысли, почти не замечая, что они летят на старом развалившемся рыдване со скоростью, запредельной для транспорта подобного года выпуска, и риском сломать себе шею где-нибудь на ближайшем скользком заносе. Неизвестно, что позволяло автомобилю до сих пор входить в такие виражи и не развалиться на части прямо на проезжей полосе.

Перед глазами Льва мысленно проплывали все годы, связывающие их с Натанычем крепкой мужской дружбой. «Как же так, Юрий Натаныч, что же ты творишь? Как же случилось так, что, пройдя через все возможные испытания: войну, голод, разруху, — ты выстоял, а умереть решил от сердечного приступа на больничной койке реанимации? Ты должен царапаться, ты же сильный, мне ли этого не знать, — думал с горечью Лев. — У нас ещё столько дел с тобой, старина. Ты хотел посмотреть, какими вырастут ребята, как они поступят в институт. Что же ты наделал? Почему ты сдался?»

— Прибыли, — услышал Вороновский голос мальчишки, прозвучавший словно издалека.

— Сколько я вам должен? — Вороновский полез в карман за кошельком.

— Не надо мне твоих денег, отец, не все же рвачи кругом. Тем более мне тут почти по дороге. Пусть вам сегодня немножко повезёт.

— Спасибо за такие слова, и — счастливой дороги.

На улице, у входа в приёмное отделение, Льва ждала Вера Семёновна. Глаза её распухли от слёз, в маленьком сухоньком кулачке она сжимала мокрый носовой платок. От пережитого волнения и сильного нервного потрясения она казалась серой, измученной, доведённой до грани отчаяния. Молча, не говоря ни единого слова, она судорожно всхлипнула и прижалась к влажной куртке Льва. Он обнял её, а потом, решительно взяв за руку, двинулся в приёмное отделение. Усадив Веру Семёновну на скамеечку около стены, он куда-то ушёл, но минут через десять вернулся с пропуском и белыми халатами.

— Вера, он в этом корпусе, на последнем этаже. Халатов два, на каждого, надевайте, а вот пропуск всего один, так что зайти к нему мы сможем только по очереди. Сначала пойдёте, конечно же, вы, а я подожду в коридоре, а потом поменяемся. — Лев протянул ей кипельно-белый накрахмаленный свёрток.

— Лёвушка, — рвущимся от волнения голосом спросила Вера, — что говорят врачи, есть ли у него хотя бы какой-нибудь, пусть слабый, но шанс выжить? — Она подняла красные от слёз, воспалённые глаза на Вороновского.

— Пока человек жив, у него есть шанс, а дальше — как Бог положит, — с трудом смог проговорить он. — Будем надеяться и молиться за него, больше нам ничего не остаётся.

…Вера вошла в зал реанимации, а Лев остался за дверью. Бессильно опустив руки, он сел на стул и низко склонил голову. Пытаясь вселить надежду в Веру, как-то поддержать её, он уже твёрдо знал, что у Натаныча не только нет ни единого шанса, но и может случиться так, что времени встретиться в последний раз со своим лучшим другом у него не хватит. Врачи отделения, узнав, что Вороновский в какой-то степени их коллега, ничего скрывать от него не стали.

Положение было действительно очень тяжёлым, они сделали всё, на что была способна медицина, использовали самые крайние средства и малейшие шансы, но, видимо, этого было уже недостаточно. Удивительным для всех них было то, с каким мужеством боролся за свои последние часы этот старик. Он ждал из последних сил Веру и Льва, он просто не мог уйти, не сказав им самого важного. Он держался, заставляя себя прожить хотя бы ещё несколько минут, но сил для борьбы у него оставалось всё меньше и меньше.

Лев сидел в коридоре, выкрашенном в светло-салатовый цвет, хрустел от напряжения костяшками пальцев, а в голове звучали гулкие пустые удары, отдававшиеся физической болью во всём теле. По горлу прокатывались спазмы, обжигающей волной захватывающие гортань и уходящие куда-то глубоко внутрь.

Белые потолки, халаты докторов, двери и оконные проёмы слегка пахли новой краской, вместе с этим стоял нестерпимый дух нашатыря и ещё каких-то лекарств, смешавшихся в один стойкий больничный запах. Мёртвую тишину нарушали редкие шаги сестёр, грохотом раскатывающиеся по светлым каменным плитам реанимации. Тишина давила на уши, кричала, разрезая студенистую неподвижность гудением продольных электрических ламп в коридорах под потолком. Безликие белые двери накрепко спрятали за своими запорами людское страдание и горе.

Время тянулось бесконечно, не нарушаемое ничем. Лев по-прежнему сидел на стуле у стены, ожидая появления Веры, но когда она показалась из-за дверей, то сердце его невольно сжалось от сострадания и боли. Она выглядела маленькой старушкой, согнутой и убитой беспредельным горем. В её лице не было ничего живого, вместо него была застывшая маска отчаяния и безнадёжности.

— Он ещё жив, он ждёт тебя, Лёвушка, ступай, — прошептала она одними губами и почти упала на скамейку рядом с ним. Лев протянул руку, чтобы помочь ей, но она отвела её и умоляюще повторила: — Не медли, ступай, он ждёт только тебя.

Когда Лев появился в палате у Натаныча, он не сразу его узнал. Тёмное осунувшееся лицо с заострившимися скулами, серо-жёлтые синяки под глазами, близко проступившая сетка сосудов и выражение полного торжественного спокойствия. Лев остановился, не дойдя до кровати больного несколько шагов. Веки Натаныча дрогнули, и глаза открылись.

— Подойди ближе, Лёвушка, — запёкшимися губами прошептал он, — иначе ты ничего не услышишь, и получится, что я зря тебя столько времени ждал.

Лев шагнул вперёд, сел на прикроватный стул и взял Латунского за руку.

— Старый лис! Что это ты надумал? — спокойно проговорил он, тщетно стараясь скрыть боль в голосе. — Мы за тебя перепугались. Давай теперь выбирайся скорее, мы тебе будем помогать.

— Не трать времени попусту, Лёвушка, у меня его и так в обрез. Я сам врач и всё понимаю не хуже твоего. Я боюсь не успеть, поэтому не перебивай меня, пожалуйста… Я позвал тебя по очень важному для меня делу. Прости, мне так будет удобнее, — сказал он, снова закрывая глаза и пытаясь таким образом сэкономить остаток сил. — То, о чём я тебе хочу рассказать, не известно никому, ни одному живому человеку на свете, — продолжал он с закрытыми глазами, еле шевеля слипшимися пересохшими губами, — мы с Верунчиком прожили больше пятидесяти лет, с одной стороны — это огромная цифра, с другой — словно один миг. Не успеешь обернуться, а уж и нет его, словно и не было никогда.

Натаныч на короткое мгновение замолчал, переводя дух, а потом, словно боясь не успеть рассказать всего, судорожно вздохнул и через силу продолжал, чувствуя, что времени остаётся всё меньше:

— Все эти годы я любил её беззаветно, ты знаешь сам, но есть у меня на душе грех, который ничто не властно искупить, даже моя никчёмная смерть. Не суди меня, Лёвушка, строго, строже, чем я, меня всё равно никто осудить не сможет. Существует ещё один человек, близкий мне и дорогой.

Лев удивлённо вскинул брови, а Натаныч, словно почувствовав это, дрогнул уголками губ, будто в усмешке.

— Не удивляйся, Лёвушка, тому, что я не был тем кристальным образцом, за который вы все меня принимали, и не суди строго, жизнь — она длинная. Не мог я сказать об этом Верунчику, когда мы были счастливы, не имел права, а теперь и подавно не нужно этого делать. Познакомился я с ней давно, когда в семидесятые летал на конгресс в Канаду. Мне сейчас семьдесят три, а тогда-то я был орлом. Не знаю, как вышло, но, видно, она меня крепко полюбила, потому что родила от меня дочь, не прося ничего взамен, довольствуясь только нашими редкими встречами.

— Юра, а она знала о твоей московской семье?

— Знала, но это не имело для неё значения. Виделись мы с ней нечасто, созванивались и того реже, она боялась разрушить моё счастье, и это необыкновенное чувство чистой любви она пронесла через всю свою жизнь.

— Она никогда не была в России?

— Никогда, — тихо прошептал Натаныч, чувствуя, что теряет последние силы. — У её дочери уже свой ребёнок, моя внучка, ровесница твоим мальчикам. Это всё так сложно, так завязано жизнью в один гордиев узел, что расплести теперь под силу только тебе, Лёвушка. Когда меня не станет, ты поезжай ко мне домой. Там, в нижнем ящике стола, есть второе дно, где лежит зелёная папка. В ней хранится всё, что связано с Еленой, Кристиной и маленькой Джейн.

Латунский попытался сделать глубокий вдох, но у него это не получилось, он часто и мелко задышал, стараясь справиться с наступившим приступом удушья, а потом заговорил очень скоро, глотая окончания слов и торопясь закончить.

— Возьми эту папку, Лёвушка, и сохрани её у себя, не посвящая в мою тайну никого, даже милую Маришку. Я не хочу, чтобы Вера даже случайно узнала об этом, я не хочу причинить ей незаслуженную боль. Когда ты окажешься в Канаде, отдай эту папку Кристине, там есть вещи, очень дорогие для неё. Скажи, что я благодарен ей за её любовь и за счастье быть дедом, хотя я видел мою маленькую Джейн только однажды, но я держал её на руках и был счастлив…

— Я всё сделаю так, как ты просишь, — произнёс Лев, с болью глядя в изменяющееся на глазах лицо друга. — Не беспокойся, никто от меня ничего не узнает.

— Спасибо, Лёвушка, это не давало мне покоя. Если можешь, не думай обо мне плохо, всю свою жизнь я любил только Веру, но, как видно, в мире всё устроено намного хитрее и сложнее, и мне не под силу оказалось с этим справиться.

— Успокойся, Юра, я не осуждаю тебя, жизнь действительно штука непредсказуемая.

— Передай привет Маришке и мальчишкам, вы мне все как родные. Скажи пострелятам, что дядя Юра помнит про них и смотрит на вас всех сверху…

Натаныч замолчал, дыхание его стало чуть слышным и спокойным, лицо приобрело уверенность, на нём проступило выражение того, что все земные дела завершены и все долги розданы. Он в последний раз открыл глаза, взглянул на Льва, слабо улыбнулся и одними кончиками пальцев пожал руку друга. Потом дыхание прекратилось совсем.

Натаныч лежал с широко открытыми глазами, а часы отбивали первый час последнего дня года.

* * *

Меньше чем через час Вороновский и Вера уже шли по ночному зимнему городу. Лев заботливо поддерживал Веру под локоть, говоря ей какие-то важные слова, пытаясь хоть чем-то облегчить боль потери. Она шла рядом, не произнося ни слова, только согласно кивая головой в такт их шагам.

За эти неполные три часа Москва изменилась неузнаваемо. Будто вспомнив, что на дворе последний день уходящего года, природа решила навести порядок в своих владениях. Откуда-то сверху, из тягучей сиреневой мути неба, стали падать крупные, похожие на гагачий пух, мягкие перистые хлопья. Они кружились в причудливом отсвете жёлтых и синих фонарей, исполняя удивительные вальсирующие па, а потом выстилались на земле затейливыми кружевными узорами. Часть из них тут же таяла, соприкоснувшись с влажным теплом асфальтированных дорог. Тротуары ловили снежинки, слизывая их шершавыми языками, пока не насытились окончательно, а сверху падали всё новые и новые, накрывая землю праздничной накрахмаленной скатертью.

Отсветы кошачьих глаз уличных фонарей отбрасывали замысловатые изгибы теней застывших в зимней неподвижности деревьев и кустарников. Нахлобучив в темноте на самые носы ватные шапки снега, они стали напоминать надменных дам, спрятавшихся за широкими песцовыми воротниками. Из-за таявшего снега воздух был влажным, тяжёлым и тёплым, но чувствовалось, что скоро, может быть, даже к утру, наступит похолодание.

На углу бульвара Лев остановил машину, они сели в неё, и вскоре помчались по улицам Москвы. Из окошка было видно, как один край неба, подёргиваясь розовато-глазурной дымкой, загодя готовясь к рассвету, светился изнутри; лучики фонариков раздаривали редким прохожим свои улыбки. С неба, забрасывая стёкла машин, падали крупные хлопья снега, на рябинах и боярышниках пестрели алые точечки ягод. К утру лужицы подёрнулись прозрачной ломкой корочкой льда.

Лев расплатился у подъезда с водителем и поднялся вслед за Верой в квартиру. Она повесила одежду на вешалку, аккуратно расправив её на плечиках, полуботинки встали на своё обычное место. Вообще создавалось впечатление, что Вера делает привычные будничные жесты, особо не вникая в их смысл, делает только для того, чтобы что-то делать, двигаться, не стоять на месте.

Расставив всё по своим местам, она прошла в комнату и села в кресло, безвольно уронив руки на колени. Свет из прихожей упал на блестящие ёлочные шары, висящие на духмяных зелёных ветках новогодней красавицы, стоящей почти посередине комнаты. Это была традиция дома Латунских: что бы ни происходило, Натаныч всегда ставил в комнате живую ёлку. Бывали годы, когда на неё и игрушек-то не было, тогда украшали тем, что было под рукой: скатанными шариками разноцветной фольги, оставленной ещё с лета, и самодельными игрушками.

Натаныч, словно ребёнок, каждый год радовался тому мгновению, когда придёт пора выбирать ёлку и наряжать её к празднику. Разноцветные хлопоты сливались с тонким ароматом мандаринов, усиливая ощущение огромного счастья.

Вера вспоминала время, когда, взявшись за руки, они с мужем садились на трамвай, ходивший у дома, устраивались поближе к окошку и ехали до конечной остановки, рассматривая огоньки иллюминаций, развешанные на столбах и фасадах домов. В руке у каждого был пирожок, только Вера любила со сладкой начинкой, а Натаныч уважал с мясом. Наблюдая за яркими огнями Москвы в оттаявший кружочек замёрзшего оконного стекла, они получали такое великое удовольствие, которое можно видеть во всём, когда ты молод. Они были счастливы, потому что любили друг друга и были вместе, а теперь это всё глубокое прошлое, потому что она одна.

Вороновский вошёл в комнату, держа в руках поднос с чашкой крепкого чая, и включил настенную лампу, но казалось, что Вера этого даже не заметила, она продолжала сидеть, задумчиво глядя в одну точку.

— Вера, я принёс вам сладкого чая, выпейте, пожалуйста, — попросил Лев, ставя чашку на стол.

— А ты? — оторвалась она от своих воспоминаний.

— Я должен пройти в кабинет Юры, взять кое-какие документы, он просил меня это сделать срочно, если вы, конечно, разрешите мне.

— Конечно, Лёвушка, делай так, как он тебя попросил, — согласно кивнула она. — Эти документы, я думаю, кроме него, да теперь вот тебя, никому и не нужны. А чай пусть остынет немного, — извиняющимся голосом произнесла она. Ей не хотелось обижать Льва, но ничего есть или пить сейчас она просто не могла.

— Конечно, Вера, пусть постынет, — согласился он. — Вам что-нибудь ещё сделать?

— Нет, сходи посмотри документы, а всё, что не пригодится для работы, отложи в сторону.

Вороновский тихо прошёл в соседнюю комнату, открыл нижний ящик стола, вывалил из него всё, что там лежало, и обнаружил маленькое потайное отделение, отгороженное от основного тонким слоем пропитанной лаком фанеры. Подцепив его лежавшим на столе ножом для бумаг, он слегка отодвинул мешавшую поверхность и увидел изумрудно-зелёную папку, углы которой были перетянуты тонкой круглой резинкой.

— Старый хитрый лис, — прошептал Лев, улыбнувшись одними краешками губ. — Надо же, конспиратор, какой сейф отгрохал, надёжно, почти как швейцарский банк.

Лев отложил папку, просмотрел все документы, оставшиеся после Натаныча в столе. Всё, что представляло хоть какую-то ценность для клиники, вместе с зелёной папкой, он отложил в отдельную стопку. Всё остальное, чтобы не создавать дополнительных проблем Вере, убрал обратно в стол. Может быть, когда-нибудь она пересмотрит всё это, а может, до этого богатства так руки никогда и не дойдут.

Возвратясь в комнату, он увидел, что она уснула в кресле. Гладкие седые пряди волос в некоторых местах выбились из-под пучка, узкие полоски пока ещё тёмных бровей застыли в каком-то изломе, нанося на доброе и простое лицо женщины штрихи страдания и боли.

Отодвинув подальше чашку, он накрыл её тёплым пледом и, написав записку, что завтра приедет вместе с Маришкой, положил бумагу на самом видном месте стола. Потом потихоньку оделся, сложил документы в сумку и, щёлкнув входным замком, вышел из дома.

А с неба продолжал падать снег, словно в память о Натаныче, одевая землю в холодные белые одежды.

* * *

— Вера, вы понимаете, что вы говорите? — в замешательстве произнёс Вороновский.

— Ничего такого из ряда вон выходящего я не сказала, напрасно ты думаешь, что со смертью Юры у меня что-то сместилось в голове.

Вороновский при этих словах поморщился и искоса бросил взгляд на Маришку, стоящую рядом. Та сделала лёгкий жест руками, разведя ладошки в стороны, как бы говоря: «А что я могу сделать?»

— И не нужно переглядываться, я пока в своём уме, — категорично отрезала Вера. — За то, что я говорю, полностью отвечаю. У детей долгожданный праздник, самое красивое чудо на свете — Новый год, как же ты решил, чтобы всего этого ребятня не увидела, скажи на милость? — Вера с укором посмотрела Вороновскому в глаза.

— Но ведь Натаныч…

— Что Натаныч? Ты думаешь, ему понравилось бы, узнай он сейчас о том, что ты вытворяешь? Нет, Лёвушка, ты и впрямь серьёзно думаешь, что твоего друга можно воскресить тем, что ты отнимешь праздник у его крестников?

— Но я сам не могу, поймите, Вера… — с трудом проговорил Лев.

— Да лично от тебя почти ничего и не требуется. Мы с Маришей всё приготовим и вызовем Деда Мороза. А к Натанычу всё равно раньше второго не пустят, что бы ты ни делал. Я думаю, в память о нём нужно всё сделать так, чтобы он был рад, глядя на своих крестников.

Вот так, уговорами Веры, появился в новогодний вечер в доме Вороновских Дедушка Мороз. Обычно эту роль выполнял Натаныч, стучась под самый Новый год в дверь к своим крестникам, и громовым голосом выкликал приветствие. Они, вереща на все лады, с визгом неслись к нему навстречу, по дороге подталкивая друг друга локтями. Исполняя песни, рассказывая стихи, дети вытягивали шеи и пытались засунуть свои любопытные носики в мешок с щедрыми подарками, но он был крепко завязан на два узла толстой крученой верёвкой, и раньше, чем будут рассказаны последние стихи и отгаданы последние загадки, им этого сделать никогда не удавалось.

Внеплановый вызов Деда Мороза из какой-либо фирмы оказался глухим номером, все заявки были поданы благоразумными родителями уже месяц назад, и ни в одной хоть сколько-нибудь уважающей себя организации к этой идее всерьёз не отнеслись. Пришлось напрячь все связи, для того чтобы без десяти десять в дверь позвонил старик с белой длинной бородой и переливающимися серебряными звёздами по лазурно-голубому полю.

Вороновский понял, что для самой Веры этот детский праздник тоже необходим, и перестал противиться происходящему. Женщины, о чём-то разговаривая между собой на кухне, быстро, в четыре руки, наготовили ребятне много всяких вкусностей, не забыв ни единой их просьбы.

Уже почти всё было готово и стол украшен поистине по-королевски, когда в квартире раздалась переливчатая трель звонка. Обгоняя один другого, к двери бросились близнецы. Застыв у самой двери, они приготовились к торжественной встрече Дедушки Мороза. Вороновский открыл.

— Здравствуйте, ребятки! — заученно торжественно произнёс Дед Мороз и вошёл в дом. — С Новым годом вас, с новым счастьем! А хорошо ли вы меня ждали? — раскатисто пророкотал он.

Близнецы, застывшие на месте, переглянулись и отступили на несколько шагов внутрь квартиры. Андрейка изумлённо сомкнул брови у переносицы, чем в точности напомнил Вороновского в моменты глубочайших душевных потрясений, а Гришка, крепко сжав губы, надул щёки и закатил глаза под потолок.

— Извините, — отозвался первым Андрей, — здесь вышла какая-то ошибка, нас должен был поздравлять другой Дед Мороз. Вы, наверное, ошиблись адресом.

— Я не ошибся, я пришёл к вам, ребятки, — удивился артист от такой нестандартной встречи. Он привык, что ребятишки были рады его приезду до визга, а эти двое не укладывались в общие рамки. — Какой же может быть другой дедушка, когда я один? — задал он хитрый вопрос ребятам.

— Дедом Морозом должен быть дядя Юра. Если вы уверены, что дедушка может быть только один, то вы явно лишний, — согласно кивнул головой Гришка.

— Как же так? — забеспокоился работник социальной сферы. — Кто из вас родители этих славных крошек? — воззрился он на взрослых.

— А при чём здесь родители? — насупился Гришка. — Вы же сказали, что к нам пришли, или я что-то не так понял?

— Конечно, к вам, — оживился тот, думая, что временные недоразумения улажены и всё уже позади. — А что вы для дедушки приготовили? — с натянутой радостью проговорил он.

— То, что мы приготовили, это большой секрет, — качнул головой Андрейка, — вот когда он к нам придёт, тогда мы ему и покажем, а вас мы совсем не ждали.

Дед Мороз натянуто улыбнулся, не зная, как ему быть дальше.

— Ребятки, сегодня дяди Юры не будет, — спокойно сказал Лев, — к вам пришёл гость, а вы что-то не очень дружелюбно его принимаете. Он принёс большой мешок с подарками, давайте постараемся встретить его хорошо. — Лев, не сомневаясь, что ребята его поддержат, извиняющимся взглядом попросил прощения у актёра и протянул руку в сторону комнаты, как бы приглашая его войти.

— А почему не будет дяди Юры? — Гришку не могло сбить с толку то обстоятельство, что у незнакомца за плечами был огромный, но уже почти полупустой мешок с подарками.

— Он не сможет в этот раз поздравить вас, — ответил Лев, — но передал вам большой привет и сказал, что будет всегда с вами, — с трудом, проглотив острый ком боли в горле, стараясь быть, насколько это возможно, естественным, ответил Лев.

Дети есть дети, буквально через несколько минут братья смеялись и танцевали вокруг ёлки, держась с новым знакомцем за руки, а Вороновский, прислонясь к дверному косяку, с болью вспоминал прошлый Новый год, проведённый вместе с Натанычем.

Подарки для ребят они заранее убрали под ёлку, задрапировав всё простынями, ватой и серебристыми дождиками, чтобы мальчишки раньше времени не нашли их, но близнецы уже давно сообразили, что лежит под белой тканью, решив не говорить об этом родителям, чтобы те могли быть довольны своей великой хитростью.

Свой подарок родителям близнецы спрятали намного мудрёнее, отыскать его не представлялось никакой возможности, в этом они были уверены на сто процентов.

Сегодня днём, когда взрослые вышли в магазин за необходимым к праздничному столу, они достали из прихожей две пары ботинок и два баллончика автомобильной краски. Расстелив на ступенях лестничной клетки клеёнки для труда, они скоренько подретушировали свою многострадальную обувь, перекрасив её в жёлто-чёрную гамму. Полосы вышли абстрактными и оттого ещё более элегантными. Свернув скоренько клеёночки и завернув их в газеты, они взяли пахнущую свежей краской обувь и, накрепко завязав целлофановый кулёк с подарком ярким розовым шуршащим бантом, спрятали всё это в надёжное место. Родители должны были непременно обнаружить их щедрый дар, но не сейчас, а позже.

Куранты пробили двенадцать, а в половине первого близнецы уже крепко спали, видя сладкие сны. Посидев до четверти второго за пустыми тарелками, выпив только по бокалу шампанского, взрослые решили последовать примеру ребятни.

Конечно, о том, что этот Новый год будет весёлым, не могло быть и речи, но у ребят праздник удался, по крайней мере взрослые на это очень надеялись.

Ложась спать, Маришка нервно втянула носом доводящий до исступления запах, похожий на ацетон. Надо же, Новый год, а соседи опять какой-то ремонт надумали делать, вот ведь беспокойные души! Устраиваясь поудобнее, Лев подтянул подушку поближе к уху, а второе накрыл одеялом, он всегда так ложился спать, с самого детства. Сначала раздалось медленное шуршание, а потом, неожиданно для обоих, на пол с грохотом упал какой-то предмет. Лев и Маринка испуганно подпрыгнули и тут же зажгли бра.

На полу лежал приготовленный близнецами подарок в шуршащих ленточках. Под крестовиной бантика была вложена праздничная открытка.

Дорогие наши родители, мама и папа!

Поздравляем вас с Новым, 2004 годом! Желаем вам здоровья, счастья и чтобы мы всегда были вместе.

Ваши сыновья Андрей и Гриша.

Вороновские, прочитав открытку, улыбнулись друг другу и рассмеялись своему недавнему испугу. Подняв пакет с пола, они сняли бант, готовясь внимательнее рассмотреть приготовленный подарок.

— Маришка, что бы это ни было, главное, что мы для них мама и папа, а они — наши сыновья, — сияя, проговорил Лев.

Они ещё не успели полностью раскрыть пакет, как в лицо им ударил сильный запах краски.

— Фу, химики-физики, — морщась, произнёс Вороновский.

— Сдаётся мне, я знаю, что там есть, — глубоко вздохнула Маришка.

— И что это может быть? — спросил Лев, не открывая пакета до конца. — Выдвини три гипотезы, если ты такая бабка-угадка, а я взгляну одним глазком.

— Тут и гадать нечего, — уверенно проговорила Маришка. — Судя по запаху, там твоя новая автомобильная краска.

— Если это краска, то её явно прибавилось, — отрицательно покачал головой Вороновский, взвешивая в руке тяжёлый пакет.

— Давай открывай уже, не томи, — попросила Маришка, слегка отворачивая нос от пакета.

Вороновский посмотрел вовнутрь, закрыл пакет и начал тихо смеяться. Потом не выдержал и засмеялся во весь голос.

— Маришка, — сквозь слёзы говорил он, — жалко, что за правильный ответ тебе не выдадут миллиона, и даже не принесут в студию две коробочки, ты бы непременно выиграла.

— Я угадала? — улыбнулась Маришка, пытаясь заглянуть в сумку.

— Почти, — стараясь быть торжественным, объявил Лев. — Сейчас найдётся ещё одна вещь, которая считалась без вести пропавшей и которую ты безуспешно искала всю вторую половину дня.

— Какой ты вредный, Лёвушка, дай, наконец, и мне посмотреть, что там есть, — возмутилась она.

— Смотри только не обрадуйся слишком сильно, — протянул он пакет Маришке.

Вытащив воняющую свежей краской обувь на свет белый, Маришка под пристальным взглядом мужа оценивающе посмотрела на изделия близнецов.

— Лёвушка, почти как новые получились, правда?

— Что значит почти, они новые и есть, — в тон ей проговорил он. — Старались ребята, невооружённым глазом видно, какие у нас помощники в доме.

— Хорошо, что вместе с игрушками мы догадались купить им новые ботинки, — вздохнула Маришка, созерцая произведение новоявленных художников.

— Я думаю, что новые они будут носить в будни, а эти — надевать по великим праздникам. Знаешь, Мариш, их нужно будет непременно оставить для истории, — предложил он, кивая на эксклюзив.

— Так и поступим, — согласилась она. — Но это будет потом, а пока давай вынесем их на балкон, иначе головная боль утром нам будет гарантирована.

Москва встречала две тысячи четвёртый бесшабашно и разгульно. Небо рвалось на клочки от петард и ракетниц; то здесь, то там в высоту со свистом вырывались стрелы разноцветных огней. Почти в каждом окне играла музыка, рекой лилось шампанское. Люди высовывались на балконы и при каждом взрыве ракет кричали «Ура!». Сигналили машины, сыпались на снег разноцветные кружочки конфетти, мелькали лампочки иллюминаций.

Москва встречала Новый год, ожидая, что вместе с ударами кремлёвских курантов в каждый дом придёт хотя бы немного счастья и удачи. Забыв прежние трудности и обиды, промахи и горести, Москва ликовала, словно ребёнок, в изобилии раздавая надежды, а посреди всего этого громогласного ликования в маленькой комнатке близнецов рвалась на сотни мелких кусочков обильно сдобренная слезами отчаяния, истерзанная душа Веры.

Жизнь без Натаныча не имела никакого смысла, он был не просто частью существования Веры, он был её душой, и там, у дверей больничной палаты, стояла последняя точка в жизни Веры, всё остальное было только вопросом времени.

* * *

Сорок два, конечно, не возраст, и первую седину в копне пшеничных волос закрасить не так уж и сложно, но чем закрасить почти десять лет жизни, вычеркнутых и потраченных впустую? Зеленоватые глаза Беркутовой отрешённо смотрели в экран телевизора, где под восторженные крики Канада встречала две тысячи четвёртый год.

Кроме шампанского, на новогоднем столе ничего не было. Да и зачем? Всё равно никто не придёт. Одна, в чужой стране, зарабатывающая на жизнь показом моделей женской одежды в третьесортном агентстве, Ира сама себе напоминала необитаемый остров посреди океана. Если бы не прекрасное знание английского и шикарное чувство юмора, недолго было бы и с ума сойти.

В самом деле, канадцы — странные люди, они могут громко разговаривать с тобой, жестикулируя и улыбаясь во всё лицо, они могут обсуждать планы на предстоящий выходной, рассказывая, каким чудесным был предыдущий, но они никогда не пригласят в свой круг чужого человека.

Ира чувствовала, как одиночество пропитывает всё кругом, даже воздух вокруг неё стал разреженно-стылым и пустым. Там, далеко-далеко, ещё в московской жизни, она оступилась только раз, а потом исправлять что-либо стало поздно.

Когда-то давно, почти десять лет назад, она позволила эмоциям взять верх над рассудком и попытаться отомстить ненавистному Вороновскому, отвергнувшему её любовь так грубо и нелепо, ценой чужой жизни, но вместо этого разрушила свою собственную. Предоставив всё на откуп природе, она не стала помогать матери близнецов, хорошеньких мальчишек, оставшихся по её воле сиротами сразу после рождения. Дав природе шанс довершить начатое, она фактически убила эту женщину своими руками, отняв у неё единственный шанс выжить.

На что она рассчитывала? Наверное, на то, что боль и страдания Льва излечат её раненое самолюбие, но вышло всё иначе. С этого момента её собственная жизнь покатилась под откос, словно поезд без тормозов, набирая всё большие и большие обороты и грозя полной катастрофой: шесть лет заключения, смерть матери, презрение родного сына, не желающего ничего знать о её судьбе и наконец — полное одиночество.

Неожиданно для себя Беркутова вдруг вспомнила, как когда-то давно, когда она была совсем крошкой, отец подарил ей на день рождения волшебную вещь — продолговатую зеркальную трубочку, в которой совершенно непонятным для маленькой Иришки образом складывались цветные симметричные диковинные узоры, не повторяющиеся, как ей тогда представлялось, ни единого раза. Теперь-то, конечно, ей было понятно, что весь секрет волшебства заключался в том, что горстка цветных стёклышек отражалась в специальных зеркалах, поставленных под углом друг к другу, но тогда казалось, что на всём белом свете не было вещи прекраснее, чем эта игрушка.

Всего-то и требовалось — направить закрытое полиэтиленовой крышкой дно трубочки на свет и медленно крутить её до тех пор, пока что-то не звякнет внутри, поменяв картинку на новую. Девочка поворачивала трубочку по кругу, и наступал такой момент, когда цветные стёклышки пересыпались на новую поверхность, составляя следующий замысловатый узор. Сердце Иришки замирало в упоении, а потом начинало стучать, словно негромкая барабанная дробь перед исполнением опасного циркового трюка. Удивительные восьмигранные цветы раскрывали свои колдовские лепестки, маня ребёнка в мир сказки и чуда; они снились ей даже ночью, принося с собой немного странное, почти нереальное ощущение волшебства.

Чудеса не бывают вечными, и в один из поздних ноябрьских вечеров, замечтавшись сильнее обычного, Иришка выронила из своей маленькой запотевшей ладошки крохотное зеркальное счастье. Ударившись о деревянную половицу, пластмассовая трубочка, к радости малышки, не разбилась, просто внутри её что-то звенькнуло. Облегчённо вздохнув и успокоив готовое разорваться от горя и беспокойства сердце, девочка поднесла игрушку к глазу, а второй усиленно зажмурила, направив трубочку на яркий свет люстры. Но, вопреки надеждам, в трубочке царила полная темнота, только где-то на самом дне противно скреблись о стенки разбитые осколки зеркал.

С предельной осторожностью Ира потрясла трубочку, надеясь, что та просто немножко обиделась на неё. Она даже один раз шёпотом, чтобы никто не услышал, попросила у неё прощения, обещая впредь держать её крепче, но волшебного искрящегося цветка больше не было, как и не было больше того удивительного мира, который стал для Иришки неотъемлемой частью её маленькой жизни.

Но самое страшное произошло часом позже, когда пришёл с работы отец и, открыв заднюю стенку пластмассовой игрушки, вывалил на ладонь осколки разбитого стекла и горстку цветных стекляшек, похожих на мусорный хлам. Мечта показала свою изнанку, в тот момент Иришке почудилось, что она осталась в мире совершенно одна и что волшебный свет померк не в чудесной игрушке, а в ней самой.

* * *

Третья четверть была в самом разгаре, скупое февральское солнышко бросало сквозь полуоткрытые жалюзи скромные тоненькие лучики света. Зима перешагнула через свою середину, и потихоньку, незаметно, медленными, робкими шажками в город входила весна. На земле всё ещё лежал снег; мело сечёными позёмками по голым мостовым, заставляя прохожих прятать носы в воротники курток и поёживаться от мелких режущих пригоршней снега, попадавших в лицо. Покрывались ночью прозрачными хрусткими корочками льда лужи у дорог, стучали под пронизывающим ветром застывшими гулкими ударами ветки деревьев.

Но днём уже чувствовалось, что весна где-то недалеко. Ласковое солнышко, нарушая все запреты, облизывало тёплым языком сосульки, и с них звонкими каплюшками брали своё начало первые весенние ручьи. До листьев было ещё далеко, но иногда казалось, что если прислушаться получше, то можно услышать, как бегут по стволам и ветвям деревьев жизненные соки, наполняя их силами и расправляя застоявшиеся согнутые плечи лип и тополей.

Юлька сидела на первой парте, около учительского стола, и старательно выводила строчки в тетрадке. Маленький курносый носик отчаянно морщился в такт шариковой ручке, помогая своей хозяйке в вопросе каллиграфии. Из-за солнечных лучей густые каштановые волосы казались на просвет почти рыжими. При каждом наклоне головы они непослушной волной падали на лицо, отбрасывая вокруг себя золотой светящийся ореол. Серьёзные карие глаза и упрямо сдвинутые брови дополняли портрет девчушки, носящей редкую забавную фамилию — Радуга. Она и правда чем-то напоминала радугу: весёлая, солнечная и непоседливая.

Гришка смотрел на Юльку во все глаза, словно увидел её впервые, и почему-то широко улыбался, начисто забыв о своей собственной тетрадке. Учительница диктовала дальше, а Гришка, положив подбородок на согнутую в локте руку, продолжал мечтательно любоваться Юлькой.

Андрей искоса поглядывал на брата, поджимая с удивлением губы и пожимая плечами. Какая муха укусила Гришку? Влюбился, что ли? Интересное дело, неужели другой девчонки не нашёл? Ведь знает, что они с Юлькой дружат, так ведь нет, надо обязательно встать поперёк дороги. Вон, девчонок в классе — завались, а ему пригорела именно эта. И самое занятное, что эта вертихвостка Юлька совсем не против Гришкиных охов-вздохов. Тоже мне брат называется!

Перемена на завтрак была замечательным временем, можно было безнаказанно потолкаться локтями, отвесить парочку щелбанов и выяснить все наболевшие вопросы, благо учительница, шагая впереди строя, всё равно не сможет этого увидеть. Обычно Гришка с Андреем брались за руки и, становясь в пару, оказывались неудержимыми и непобедимыми, строя ловушки и обгоняя всех впередистоящих. Сегодня строй уже двинулся к лестнице, а Гришка куда-то запропастился. Андрей поискал его глазами и, не найдя, решил, что братишка отошёл и скоро догонит класс. Не соглашаясь встать в пару ни с кем, он надёжно забронировал место рядом с собой для Гришки.

Уже спускаясь по лестнице, он вдруг увидел, что брат стоит в строю, только на несколько человек впереди, и держит за руку Юльку Радугу. Они шли, весело разговаривая, крепко сцепив ладошки и не обращая ни на кого внимания, будто кроме них двоих на лестнице никого не было. Такого не происходило ни разу за все три года школьной жизни. Конечно, можно было встать с кем-то в пару, если по какой-то причине один из братьев не пошёл в школу, но чтобы так…

Андрюшкино сердце готово было порваться на куски от нахлынувшей ревности и глубочайшей обиды. Каждой клеточкой он ощущал предательство близкого ему человека. Подступившие слёзы жгли глаза, а зубы сжались настолько крепко, что от напряжения свело скулы. Ногти впились в ладошки, оставляя малиновые глубокие метины.

— Ладно, — прошептал он, — раз ты так, мне тоже наплевать, а ещё брат называется.

Сырок, банан и запеканка на Андрюшкиной тарелке остались нетронутыми, он сумел выпить только полстакана чаю, да и то с трудом, стараясь не смотреть в сторону счастливого лица позабывшего о нём брата. Если в школе была бы Татьяна Николаевна, то, вероятнее всего, она обратила бы внимание на такую странную перестановку, но новая учительница была не в курсе отношений ребят в классе, поэтому для неё не произошло ничего из ряда вон выходящего.

Уроки тянулись медленно, доводя рассудительного Андрея до бешенства. Гришка, увлёкшись созерцанием Юльки, не перемолвился с братом даже парой слов, как будто его и рядом не было. Андрюшка хмурился всё больше, темнел лицом и сдвигал брови.

Наконец прозвенел звонок с последнего урока, и все стали спускаться в раздевалку. Быстрее всех это сделал Андрей. Наскоро одевшись, не обращая внимания на замешкавшегося где-то в дебрях раздевалки Гришку, он подошёл к Юльке, взял её портфель, и они вместе вышли из школы.

Когда Гришка, повертев головой, не нашёл своей подружки, он наконец упал с небес и вспомнил о существовании брата. Каково же было его удивление, когда Андрея тоже поблизости не оказалось. Заволновавшись, он сбегал наверх, проверить, не остался ли Андрейка на этаже. Удивлённо пожав плечами, он ринулся вниз, в раздевалку. Среди вешалок с мешками и куртками брата тоже не было видно, даже на полу раздевалки, среди сброшенной на пол одежды, потерянных варежек и шарфов, его не нашлось.

Гришка забеспокоился не на шутку. Ни разу за три года они не выходили из школы поодиночке, только если кто-то из них болел. Не зная, что и думать, забыв на время о своей прекрасной пассии, он кое-как замотал вокруг шеи шарф и вихрем вылетел на улицу. Как же он не догадался, наверное, Андрюха замёрз, ожидая его на ступенях.

Распахнув дверь школы, он в первое мгновение зажмурился, потому что в глаза ударил яркий солнечный свет, отражённый беломраморной поверхностью снега. Во дворе было полно ребятни, визжащей, бросающейся снежками, играющей в догонялки и зимний футбол. Привыкнув к солнцу, Гришка осмотрелся, но поблизости Андрея тоже не было.

Мальчишки из параллельного класса колотили мяч, ругаясь и вопя изо всех сил; родители тех, кому было далеко до школы, стояли за сеткой поля, ожидая, пока их милые чада наиграются и соблаговолят наконец пойти обедать. Кто-то на краю площадки пытался построить снежную крепость, но Андрея среди них не было. Переведя глаза ближе к выходу со школьной территории, перепуганный Гришка, в конце концов, увидел брата, и, к своему удивлению, не одного.

Юлька заливисто хохотала, улыбаясь во всё лицо, а Андрейка, словно клоун на арене, кружился с двумя портфелями в руках, изображая что-то смешное. У Гришки перехватило дыхание от обиды. Вот, значит, как! Он его ищет, с ног сбивается от беспокойства, бегает по этажам, как заведённый, а он за спиной брата в этот момент девочке глазки строит! Предатель! А ещё брат называется!

Взяв в одну руку портфель, а в другую — мешок, Гришка что есть силы рванулся вперёд, норовя проскочить между Юлькой и Андреем. Удар получился крепким: ребята, разлетевшись в разные стороны, упали в снег, а Гришка, словно торпеда, кубарем вылетел из школьных ворот.

Поднявшись и увидев, что вся его одежда вымазана грязным, исхоженным сотней ног снегом, Андрюшка бросил в сторону портфели и сумки со сменкой и, с перекошенным от злости лицом, кинулся вдогонку за братом. Гришка, припустив что есть силы, влетел во вторые ворота и повернул к входу в школу, рассчитывая на то, что Андрей не станет вступать в драку прилюдно и можно будет все недоразумения решить миром, ошибся.

Измученный переживаниями сегодняшнего дня, Андрей, догнав Гришку у ступенек, с силой схватил его за воротник и, резко дёрнув вниз, повалил на асфальт, покрытый серой массой снега. Гришка, не ожидавший такой грубости, упал, но, разозлившись, успел ударить Андрейку по ноге. Тот, не удержав равновесия, мешком шлёпнулся на землю.

Вокруг ребят моментально образовался круг любопытствующих, пытающихся снабдить полюбившегося бойца ценным советом.

— Бей его правой, Гришка, лупи, шире замах! — кричал вихрастый мальчишка в расстёгнутом пальто.

— Зажми ему шею, Андрюха, и держи крепче, он сразу сдастся! — подначивал конкурент.

— Прекратите безобразие, встаньте сейчас же! — громовым голосом увещевала чья-то мать.

— Как вам не стыдно, маленьким такой пример подавать? — захлёбывалась сердобольная бабуля, — вы же друг друга искалечите, перестаньте!

Но волна ярости и обиды уже полностью захлестнула и того и другого. Молотя куда попало кулаками, они, сцепившись в один ком, катались по грязному асфальту.

— Предатель! — пыхтел Андрей. — Получи как следует!

— Сам получи! — хрипел Гришка, с трудом отводя руку брата от лица. — Сам предатель!

Наседая друг на друга, они катались в грязи, пытаясь ударить побольнее. У Андрея была рассечена губа, и кровь, смешавшись со снежной слякотью, облепила всё его лицо, изменив внешний вид до неузнаваемости. У Гришки был разбит нос, и, чувствуя языком солоноватый привкус собственной крови, он со страху подумал, что у него искалечено всё лицо. Шапки и шарфы драчунов отлетели далеко в сторону, молния на Андрюшкиной куртке разошлась, а у Гришки был оторван правый карман и пуговицы с рукавов.

Ребята были одинаковой комплекции и приблизительно одинаковой силы. Худые, вёрткие, словно ужи, обозлённые и обиженные друг на друга, они не собирались расходиться по-хорошему или уступать, поэтому драка грозила затянуться надолго.

Надежда Константиновна, спускаясь по ступеням, моментально поняла, что кто-то из школьников решил выяснить отношения, но сразу было не разобрать, кто именно решился на такое безобразие почти у самого входа в школу. Подойдя ближе, она с удивлением узнала своих недавних друзей.

— Ну-ка, прекратите это хулиганство немедленно, и оба подойдите ко мне! — Голос её прозвучал звонко и неожиданно гневно.

Драчуны остановились и с неохотой, в последний раз пнув друг друга, поднялись на ноги. Они старались всем своим видом показать, что если бы не подоспевшая учительница, то противнику бы не поздоровилось.

— Я с тобой ещё разберусь, — буркнул Андрей, вытирая рукавом кровоточащую губу.

— Смотри, как бы плакать не пришлось после такой разборки! — огрызнулся Гришка, размазывая кровь по всему лицу.

— Оба взяли портфели и — в школу, немедленно! — скомандовала учительница, тряхнув драчунов за воротники. — Я вас жду.

Ребята отправились за портфелями, перекидываясь угрозами, но побаиваясь начать новую драку в присутствии учительницы. Когда они возвратились с портфелями в руках, Надежда Константиновна заставила их поднять шарфы и шапки и проследовать за ней в школу. Поскольку официальная часть представления была окончена и ничего нового в ближайшем обозримом будущем не предвиделось, толпа зевак на улице стала постепенно редеть, а потом, так и не дождавшись продолжения, разошлась вовсе.

Учительница взяла на вахте ключи и вернулась в класс, ведя за собой проштрафившихся драчунов. Заставив их снять куртки и умыться, она оставила их в классе, строго-настрого предупредив о последствиях новой драки, а сама пошла в учительскую звонить.

Гришка и Андрей, надувшись, словно мыши на крупу, сидели у разных окон, выходящих на площадку, и не разговаривали между собой. Отвернув друг от друга головы, они сквозь стёкла классного кабинета, словно через тюремные решётки, смотрели на то, что творилось на улице.

А на улице визжала ребятня, падая на снег и поднимаясь снова. Снег не был особенно липким и, несмотря на небольшую плюсовую температуру, плохо лепился в снежки. Белые искрящиеся комочки разлетались по пути в мелкую блестящую пыль и рассыпались невесомыми крупинками светлой муки, так и не успев долететь до цели.

Двадцать минут заточения близнецы провели в полнейшей тишине. Потом в пустом коридоре этажа послышались две пары шагов и что-то объясняющий голос учительницы. Братья напряглись. Одни шаги звучали тоненько и часто, отбивая узким каблучком звонкие удары, а другие — глухо и мягко, соприкасаясь с поверхностью пола почти неслышно. Гришка с Андреем, не отходя от окон, повернули головы к дверям.

Чёткий стук каблучков замер у самой двери, и в кабинете первой показалась учительница, следом за ней широкими шагами в комнату вошёл отец.

* * *

Мальчишки первый раз за последние двадцать минут переглянулись. Да, дело пахло керосином! Если бы пришла мама, всё было бы проще, а так школьные проблемы грозили вылиться в большие домашние неприятности. И где только учительница откопала отца, ведь он целыми днями на работе! Чтобы он находился в свой выходной днём дома — невероятное событие. Надо ж было такому случиться, чтобы всё так состыковалось!

Мальчишки низко опустили виноватые головы, опасаясь встречаться взглядом с отцом. Он, видимо, был не настроен выяснять отношения сию минуту, потому что, войдя в класс, почти сразу заявил:

— Разбираться будем дома, а сейчас — шагом марш вниз. Чтобы оделись и ждали меня на скамейке. Мне нужно зайти к директору, но надеюсь, это ненадолго, а потом вместе пойдём домой. Вопросов нет?

Отец нисколько не повысил голоса, но оба почувствовали, что он сильно не в духе и разговор дома предстоит не из лёгких. Кивнув головой в знак согласия, братья схватили портфели и, попрощавшись с учительницей, бочком выскользнули из класса. Сначала их шагов не было слышно, до того они старались идти незаметно, потом шаги зазвучали громче и увереннее, пока не перешли в оглушительный топот где-то около лестничного пролёта.

Вороновский и учительница, переглянувшись, улыбнулись.

— Что делать, мальчишки! — извинился Лев.

— Да я всё понимаю, они просто не могут усидеть на месте. Извините, что побеспокоила, в принципе, ваши сыновья учатся не в моём классе, я только временно заменяю их учительницу.

— Не нужно ни за что извиняться, вы поступили абсолютно правильно, тем более что мне самому было необходимо вырваться в школу. У меня так редко получается, чтобы я днём оказался дома, просто по пальцам пересчитать можно, честное слово. Я хотел встретиться с вашим начальством полтора месяца назад, но всё никак не получалось. То мне с работы не уйти, то директора нет на месте, так что я всё равно сегодня бы пришёл. А вышло, что одним выстрелом двух зайцев убили. Вы извините, я пойду, а то мне ещё по делам, а ребята запарятся меня внизу в одежде ждать. Спасибо вам большое, всего доброго.

— Всего доброго, — ответила учительница, — только вы уж их очень сильно не ругайте.

— Хорошо, обещаю, — кивнул он и вышел.

Кабинет директора находился на первом этаже, вход в него преграждала секретарь, женщина невероятно грузного телосложения, с тугим пучком волос на голове и маленькими острыми глазками. Не успел Вороновский открыть дверь, как она, вытянув в его сторону шею, спросила:

— Мужчина, вам чего?

— Я к директору, у неё свободно?

— Вы записывались на приём?

— Нет.

— Население она принимает по средам с шестнадцати до семнадцати, — категорично произнесла секретарша, явно рассчитывая на то, что этого с посетителя будет достаточно и он повернёт восвояси.

— Я не могу записываться заранее, у меня ненормированный рабочий день, так что мне придётся зайти сейчас, — отозвался Вороновский, берясь за ручку двери.

— Мужчина! — истерично взвизгнула пышная дама, — я же вам уже один раз сказала, что у директора сегодня неприёмный день, это значит, что она никого не примет и исключения для вас не будет. Ясно?

Она встала, колыхнув студенистой массой телес, пытаясь преградить невменяемому посетителю вход в святилище, но Вороновский оказался проворнее, успев открыть заветную дверь первым.

— К вам можно? — заглянул он в огромный пустой кабинет. За столом, вдалеке от двери, сидела женщина лет сорока пяти и что-то быстро писала в толстой тетради.

— Пожалуйста, — пригласила она.

Дверь за Вороновским бесшумно закрылась, оставив возмущённую секретаршу, испепеляющую его спину яростным взглядом, с той стороны.

По сравнению с шумными школьными этажами в кабинете было как-то особенно тихо и спокойно. Огромный рабочий стол был загружен бумагами, но они не громоздились кое-как, в беспорядке, а возвышались ровными сложенными стопочками. Светлые жалюзи на окнах, толстый ковёр под ногами и огромное количество цветов. Цветы были везде: они свисали со шкафов и стен, заполняли всё пустое пространство широких гладких подоконников и даже стояли на полу, устроившись в глубоких керамических блестящих горшках.

Дверь, видимо, была дополнительно обита каким-то звуконепроницаемым материалом, потому что тишина, стоявшая в кабинете, казалась просто нереальной. Белые пластиковые панели были прикреплены от пола до потолка, поэтому казалось, что кабинет больше, чем он был на самом деле. За стеклянными дверками шкафов хранились памятные для школы вещи: грамоты, кубки, дипломы. Мебель, стоящая у стола, была обита добротной вишнёвой кожей, придавая комнате вместе с безукоризненной полировкой торжественно-парадный вид.

То ли из-за этого парадного вида помещения, то ли из-за тишины, царящей здесь, ни одному посетителю никогда не приходило в голову разговаривать в кабинете на повышенных тонах.

Войдя в кабинет и негромко поприветствовав директора, Вороновский остановился.

— Простите, я заработалась, вы по какому вопросу пришли? — слегка извиняющимся голосом проговорила директор. По её лицу было видно, что она чрезвычайно занята и не может себе позволить тянуть время, разгадывая, кто перед ней стоит.

Евгения Игоревна Гончарова была директором этой школы уже много лет. Наверное, школа — болезнь, потому что входит в кровь, сливаясь с человеком, растворяясь в нём. Те, кто не выдерживает этого своеобразного экзамена, уходят, а те, кто остаётся, срастаются с ней и не мыслят своей жизни без неё. Вот так произошло и с Гончаровой, которая пришла сюда много лет назад и осталась. Она никогда не придиралась к людям по мелочам, не испытывала удовольствия при мысли, что имеет власть над ними, старалась по возможности избегать конфликтов и всегда приходила на помощь тому, кто в этом больше всего нуждался.

Удивительный факт, но, помимо того, что она была умелым руководителем и просто порядочным человеком, она была ещё и очень интересной женщиной. С первого взгляда Вороновский отметил её необыкновенные глаза. Тёмно-карие, почти чёрные, с каким-то странным стальным отблеском, они сразу привлекали внимание собеседника. Чёрные, словно вороново крыло, волосы были аккуратно уложены в стрижку «каре». Аккуратные, изящные черты лица, почти греческий строгий профиль и какой-то лёгкий азиатский налёт аристократичности.

— Извините, наверное, я не вовремя, но другого времени у меня просто не представится. Моя фамилия Вороновский, зовут меня Лев Борисович, я заведую одной из кафедр крупного гинекологического республиканского центра.

— Прошу вас. — Директор протянула руку, поднявшись навстречу гостю, и указала на кресло, стоящее около её стола.

— Меня к вам привело очень серьёзное дело, оно касается моих детей, Андрея и Григория, которые учатся в третьем классе у Стрешневой Татьяны Николаевны.

— В чём, собственно, дело? — Евгения Игоревна положила ручку на стол и очень внимательно посмотрела на визитёра.

— Дело в том, — начал Вороновский, — что полтора месяца назад, в самом конце декабря, завуч начальных классов позволила себе заявить моим детям, что они не являются мне родными сыновьями.

Директор непонимающе взглянула на Вороновского.

— Вы говорите о Наталье Эдуардовне? — непонимающе проговорила директор.

— Да, речь идёт именно о ней. — Вороновский старался не показывать виду, но, вспоминая всю эту неприятную историю и думая о том, что всё могло бы закончиться много хуже, он начинал трястись мелкой дрожью, руки сами непроизвольно складывались в кулаки. — Я не могу вам сказать, с какой целью это было сделано, но у меня есть свидетель, классный руководитель мальчиков, при которой весь этот разговор и происходил. Она, как могла, пыталась пресечь попытки завуча, но, видимо, желание учительницы посмотреть на реакцию ребят было гораздо сильнее, чем здравый смысл и элементарная человеческая порядочность.

— То, что вы рассказали, ужасно, — с расстановкой произнесла директор, — мне даже не верится, что всё это могло произойти в нашем коллективе. Наталья Эдуардовна — педагог с огромным стажем, работающая в нашей школе не одно десятилетие, и никогда она такого не допускала.

— Вы подвергаете мои слова сомнению? — обиделся Вороновский.

— Боже меня упаси, наверное, у вас есть основания прийти ко мне, просто всё так невероятно…

Она встала из-за стола, подошла к окну и сквозь прорези жалюзи взглянула на школьный двор.

— Как вы считаете, не было ли у Евдокимовой каких-то особых причин так поступить? И ещё, мне непонятно, откуда у неё появилась подобная информация. Ведь то, что она сказала, это правда? — Директор повернулась лицом к Вороновскому и прямо взглянула ему в глаза.

— Да. Это правда, я усыновил этих детей сразу после их рождения. Племянница умерла в родах, и мы пошли с женой на этот шаг обдуманно, не с бухты-барахты. Что касается Евдокимовой, то у меня есть единственное предположение. Татьяна Николаевна сказала, что в беседе с ней Евдокимова обмолвилась, будто бы в то же самое время, когда происходило усыновление мальчишек, в нашей клинике рожала её сноха. Сам напрямую к этой больной я отношения не имел, её курировал один из наших сотрудников. История эта старая, я заглянул в архив и выяснил, что у снохи Евдокимовой должны были родиться две девочки, но одна из них была очень слаба и умерла, еще не родившись, в утробе матери. Видимо, в смерти своей второй внучки Евдокимова винит нас, и меня в том числе, поскольку тогда я был заместителем заведующего отделением, в котором всё это случилось. Поверьте, наши сотрудники бьются за каждую жизнь, и если так произошло, то помочь ей было не в наших силах.

— Страшно подумать, — задумчиво проговорила директор, всё так же глядя на школьный двор, — какую травму можно нанести детям таким неосторожным высказыванием, тем более если это всё проделано, как вы говорите, намеренно. Значит, вы считаете, что особых поводов ненавидеть лично вас у неё не было.

— Я думаю, что так. Вы меня, конечно, извините, но разве это имеет хоть какое-то значение? Есть повод, нет повода, разве это даёт право учителю поступать подобным образом?

— Вы совершенно правы, этот аспект не имеет весомого значения в данной ситуации. Мне хотелось бы вас спросить, Лев Борисович, а почему вы так долго не приходили, и что заставило вас пойти на этот разговор сегодня, ведь, насколько я поняла, прошло уже больше полутора месяцев?

— Понимаете, во-первых, я человек очень занятой, порой дела в клинике складываются так, что люди, нуждающиеся в моей помощи, не могут ждать. С этим связан напрямую вопрос о свободном времени. Часто я работаю даже без выходных, появляясь дома тогда, когда все нормальные люди видят уже седьмые сны. Два раза я освобождался раньше, но этого, видимо, было недостаточно для того, чтобы застать вас на рабочем месте. Сегодня первый день, когда я смог вырваться сразу после операции и прийти домой раньше обычного. А во-вторых, мы с Маришкой решили, что должно пройти достаточно времени, чтобы ребята смогли хотя бы немного прийти в себя и позабыть про эту историю. По крайней мере так нам посоветовала учительница детей.

— Вы говорили с ней об этом случае?

— Да, она позвонила нам домой спустя день после происшествия.

— Интересно, почему она не пришла с этим ко мне, я бы могла заняться этим раньше.

— В этом есть и моя вина, я просил её этого не делать, мне хотелось первому переговорить об этом с вами и, если честно, посмотреть на вашу реакцию своими глазами.

— А какой реакции вы от меня ожидали?

— Я думал, что, по сложившейся традиции, вы могли бы сделать замечание завучу, так сказать, не вынося сор из избы, встав на её сторону.

— Да, так обычно и поступают, вы правы, но случай необычен. Я считаю действия Евдокимовой, мягко сказать, аморальными. У меня, к сожалению, не так много времени, как хотелось бы. Что вы предлагаете конкретно?

— Этот работник профессионально непригоден для работы с детьми.

— Вы понимаете, что такими кадрами я разбрасываться не могу? — чуть жёстче спросила она.

— Понимаю, но вы же сами сказали, что здесь случай особый. Речь идёт о профессиональном преступлении, направленном против детей. Иначе, как мне это ни прискорбно говорить, я вынужден буду обратиться в суд.

— Это ваше решение?

— Да.

— Я поняла вашу позицию, Лев Борисович, и целиком её поддерживаю, но боюсь, что возникнут трудности определённого порядка, которые я сейчас называть не стану. Давайте договоримся так. Вы или ваша жена, если вы не сможете по каким-то причинам подойти сами, придёте в этот кабинет ровно через неделю, и мы продолжим начатый разговор. Мне необходимо время, чтобы во всём этом разобраться досконально.

— Ничего не имею против, — ответил Вороновский. — Ровно через неделю я постараюсь прийти сам. Всего доброго.

Вороновский вышел из кабинета, не обращая внимания на разъярённую фурию у дверей, и направился к выходу, когда по селекторной связи услышал:

— Алла Игнатьевна, Евдокимову ко мне в кабинет, срочно!

— Бегу, — ответила секретарь и неожиданно для Вороновского весьма лихо сорвалась с места. Глядя на её бесформенные габариты, ни за что нельзя было бы ожидать от неё такой прыти, и Вороновский подумал в который раз, что внешность бывает весьма обманчивой.

На скамейке первого этажа сидели Гришка с Андрейкой, притихшие, слегка испуганные, явно дожидающиеся отцовской нахлобучки. Подойдя поближе и увидев их несчастные мордашки, Лев чуть не засмеялся от нахлынувшего чувства теплоты и сострадания к двум мученикам.

— А не пойти ли нам втроём, чисто мужской компанией, в кино, как вы считаете? — спросил он, с удовольствием наблюдая за тем, как проясняются их лица.

— А как же разговор? — поднял на него свои сияющие глаза Гришка.

— Я думаю, он от нас никуда не убежит, поговорить мы с вами сможем и вечером, — резонно ответил он.

— А как же мама, она же нас ждёт? — испуганно возразил Андрей.

— Я думаю, что и этот вопрос можно уладить, — успокоил его отец, доставая мобильник. — Или вам будет тяжело нести рюкзаки? — нахмурился он, делая вид, что об этой очень важной стороне вопроса он случайно забыл.

— Да что ты, па, чего там нести-то? — воскликнул Гришка.

— Ерунда, — поддержал брата Андрей.

— Но там придётся сидеть вместе, а вы вроде бы в ссоре?

Ребята хотели что-то ответить, но, переглянувшись, замолкли, а потом, посмотрев на отца и поняв, что он над ними смеётся, дружно расхохотались.

— Пойдём, а то опоздаем, — потянул его за рукав Гришка.

— Правда, билетов может не хватить, пойдём скорее, там такая киношка классная идёт! — нетерпеливо присоединился Андрей.

— Ну ладно, тогда давайте поторопимся, — согласился Лев, надевая перчатки.

В это время в кабинете директора сидела завуч и изумлёнными глазами смотрела на лист бумаги и ручку, лежащие на столе.

— Вы серьёзно мне это предлагаете? — возмущённо произнесла она.

— Разве похоже, что я вызвала вас для того, чтобы повеселиться? Серьёзнее не бывает. Сейчас вы возьмёте ручку и напишете заявление об уходе по собственному желанию. Знаете, у меня эта история в голове не укладывается. Как вы могли на такое пойти? — холодно проговорила директор.

— Я не пойму, из-за чего подняли весь этот шум, я что, сказала неправду? — Она с обидой поджала губы и с укором посмотрела на директора. — Если вы по всякой ерунде станете увольнять людей, проработавших в школе с моё, вам не с кем будет работать. Подумаешь, проблему нашли!

— Это решаемая проблема. Сейчас вы напишете заявление, и она сама собой сойдёт на нет. Если вы даже не можете понять, о чём идёт речь, вам действительно нечего делать в школе.

— А если я не стану писать? — спокойно спросила она, отодвигая от себя лист и ручку.

— Тогда отец детей подаст на вас в суд. Нашей школе не нужны лишние проблемы, поэтому вы сейчас всё напишете так, как положено, — уверенно надавила она.

— Запомните, — сказала завуч, вставая и отодвигая ногой стул. — Я по своей воле отсюда никуда не уйду. Я здесь работала, когда вы ещё школу не окончили, так что вы мне не указ. Хотите уволить — пробуйте, сомневаюсь, что у вас это получится, а я помогать вам в этом не намерена.

Она с презрением глянула в глаза Гончаровой, развернулась спиной и, не попрощавшись, вышла из кабинета, со всей силы хлопнув дверью.

* * *

Марина из-за шторы видела, как её ненаглядные мужчины возвращались из кинотеатра домой, но, чтобы не смущать их лишний раз, лишая ощущения полной жизненной самостоятельности, она на всякий случай отошла от окна подальше. Любимые макароны по-флотски дымились в огромной чугунной сковороде, занимавшей добрую половину плиты; на столе были разложены приборы, расставлены чашки, в общем, все было готово по полной программе к встрече враждующих сторон и добровольного миротворца в лице главы семьи.

Ребята помыли руки, сели за стол и, нахваливая от души мамину стряпню, принялись уничтожать стратегические запасы «флота». Как близнецы ни старались, по очереди бросая через стол реплики, родителям было ясно, что ни о каком перемирии не было даже речи. Мальчишки сидели, яростно работая ложками, в основном уткнув носы в тарелку и не говоря друг другу ни слова. Когда же их взгляды случайно пересекались, между ними словно пробегал электрический разряд: на миг они оба непроизвольно задерживали дыхание, бледнели и старались поскорее отвернуться, чтобы не дать родителям повода для подозрения и беспокойства, продолжая стучать ложками в ускоренном режиме.

Несколько раз Маришка и Лев понимающе переглядывались и недовольно вздыхали, в уме прикидывая, как лучше разрядить ситуацию. Видимо, ссора вышла действительно серьёзной, если мальчишки, не сговариваясь, начали скрытничать, впервые не допуская старших в свой детский мир. Если раньше и происходила какая-то ссора, всё было ясно и понятно ещё до того, как она выливалась во что-то стоящее, виновнику неприятностей выносилось порицание и доступно объяснялась причина недовольства окружающих.

В этот раз всё было иначе. Внешне казалось, что конфликт был уже полностью исчерпан и томагавки глубоко закопаны в землю. Коллективная мужская вылазка должна была поставить жирную точку в деле примирения враждующих сторон. Но выходило всё по-другому, странно и непредсказуемо. Мальчишки усиленно делали вид, что статус-кво восстановлено и всё в полном порядке, но старшие чувствовали: на этот раз вопрос не был пустяковым, поэтому вечером, уже после ужина, поняв, что с мёртвой точки так ничего и не сдвинулось, Вороновский, слегка кивнув Маришке головой, отправился в детскую.

Каждый день из года в год происходило приблизительно одно и то же. Когда наступало время ложиться в постель, у каждого из мальчиков вдруг невзначай находилась масса срочных дел, о которых они по какой-то невероятной случайности просто забыли в течение дня или на них совершенно не хватило времени, потому что, помимо них, существовали не менее важные и неотложные вопросы.

Каждый раз, пытаясь уложить близнецов в постель, Маришка затрачивала почти час на то, чтобы свет в комнате наконец-то погас. К слову сказать, то, что в комнате не горел свет, ещё совсем не означало, что Гришка и Андрей угомонились. Случалось, в тишине квартиры было слышно, как они переговариваются шёпотом, называя ходы шахматной партии, которую доигрывают устно, закрыв глаза и представив игровую позицию в уме. Иногда это было что-то другое, необязательно шахматы, но непременно запрещённое и во что бы то ни стало после отбоя.

Сегодня свет был погашен в считанные секунды, и в комнате, как ни прислушивались родители, царила полнейшая тишина. Вороновский постоял немного за дверью, рассчитывая услышать что-нибудь, что явилось бы предлогом для внеочередного вторжения, но потом, бросив это бестолковое занятие, открыл дверь и шагнул в темноту.

На первый взгляд неискушённому человеку могло показаться, что дети крепко спят, отвернувшись к стенкам и уткнувшись носами в подушки, но Вороновский, войдя в комнату, сразу понял: это не так. Оба брата лежали неподвижно, затаив дыхание, и всем своим видом стремились показать, что отец немного опоздал и его визит крайне неуместен.

— Значит, почти спим? — поинтересовался Лев, присаживаясь на стул около письменного стола.

Из коридора падала узкая полоска электрического света, как бы разрезая пространство комнаты на две равные половинки. Андрей засопел, ничего не ответив; Гришка, мотнув головой, тоже промолчал, только закопался в подушку ещё глубже.

— Я, наверное, облегчу вам жизнь, сказав, что внешняя сторона конфликта мне уже известна и в этом плане вам ничего не нужно мне объяснять, — продолжил Вороновский так, будто на свой первый вопрос получил утвердительный ответ. — Мне не ясно только одно. Я понимаю, жизнь так устроена, что не всегда тишь да гладь, да божья благодать. Но я даже не могу измыслить такой причины, которая могла бы разрезать меньше чем за день родных людей настолько, чтобы они стали вдруг непримиримыми врагами.

Он помолчал немного, ожидая ответа на свои слова, но мальчишки упрямо молчали, думая каждый о своём и затаив друг на друга глубокую обиду.

— Насколько я понимаю, вам сказать мне нечего? — спросил он. — Лично для меня нет ничего в мире, что смогло бы заставить меня разлюбить вас и Маришку. Такой причины просто нет, вы — это часть меня самого, вы — самое дорогое, что есть у меня в этой жизни, и что бы ни случилось, до конца моих дней вы останетесь единственным, святым и неприкосновенным.

Он замолчал, взвешивая дальнейшие слова, как вдруг в темноте, шмыгнув от обиды носом, раздался Гришкин срывающийся голосок:

— А предательство не может быть такой причиной?

Андрей насторожился, потихоньку стянув с уха уголок ватного одеяла.

— Предательство? — Вороновский задумался. — Предательство — может. Только я никогда не поверю в то, что кто-то из вас смог предать брата.

— Можешь не верить, — буркнул Гришка. — Я тоже не верил, пока своими глазами не увидел, как это бывает.

— Ты на свою сторону одеяло-то не перетягивай, — сел на кровати Андрей. — Это ещё кто кого предал — вопрос.

— А что здесь неясного? — огрызнулся Гришка, — по-моему, яснее не бывает. — Он тоже сел на кровати, завернувшись в одеяло, словно в кокон.

Вороновский понял, что сейчас, если он не вмешается, снова произойдёт столкновение. Мальчики сидели на своих кроватках, уставившись друг на друга и яростно сверкая глазами.

— Я могу узнать, что каждый из вас подразумевает под словом «предательство»? — осторожно произнёс Лев. Боясь потерять столь дорогую зацепку, позволяющую продолжить разговор, он подумал о том, что одним неаккуратным словом он может совершенно ненамеренно снова порвать тоненькую ниточку, вытянутую им из клубка мальчишеской обиды.

— Если за твоей спиной родной брат уводит друга, разве это не называется предательством? — Губёшки Андрея задрожали, сложившись в узенькую полосочку, пока, поджавшись, не исчезли окончательно.

— Странно, что ты решился рассказать про себя, — повернулся к брату Гришка.

— А я не про себя, я о тебе речь вёл, — возразил Андрей.

— Во-о-от, значит, до чего доехали, — протянул обиженно Гришка, — всё с ног на голову встало. Сам с моей подружкой ушёл, даже не вспомнив обо мне, а я, значит, предатель, так выходит дело?

— Я с ней дружил ещё тогда, когда ты с замотанным горлом дома сачковал! — парировал Андрей.

— Она меня в пару на большой переменке выбрала, вот ты и взбесился! — крикнул Гришка, всем своим видом давая понять, что уж его-то обмануть не удастся, несмотря на все потуги брата. — Может, отец и купится на твоё враньё, только не я!

— Да ты обо мне вообще забыл, стоило этой фифочке в юбочке тебе глазки состроить! — взбеленился Андрюха. — Что, на бантики потянуло? Давно в дочки-матери не играл, соскучился по куколкам?

Видя, что ссора набирает обороты, Вороновский улучил секунду затишья и вмешался:

— Я думаю, что узнал вполне достаточно, чтобы составить своё мнение. Вас я уже выслушал, теперь ваша очередь слушать. Я глубоко потрясён тем, что произошло, потому что более гадкой причины разорвать мужскую дружбу, чем наивные женские глазки, пожалуй, трудно найти на всём белом свете.

Мальчишки замерли с открытыми ртами, совсем не ожидая такого начала выступления отца. Странно было даже не то, что он говорил, а то, как он всё это произносил. Казалось, он говорит не с детьми, своими сыновьями, почти в семь раз моложе его, а с равными людьми, с мужчинами, такими же, как он сам. Почувствовав перемену в интонациях отца, мальчики замерли, боясь шелохнуться и жадно ловя каждое слово, стараясь не пропустить ничего.

— Я многое видел и много истоптал дорог, но более надёжного способа разрезать двоих мужчин, наверное, на земле ещё не придумано. Каждый мужчина, независимо от того, стар он или молод, устроен так, что всю свою жизнь он должен доказывать всем, и в первую очередь самому себе, что он лучший. Когда дороги двух соперничающих сторон пересекаются, приходит беда, и чем сильнее характеры противников, чем больше у них желания вырвать победу, тем беда страшнее. Но самое плохое, если скрестились дороги двух людей, роднее которых друг для друга никого и на свете не может быть.

Мальчишки сидели не шевелясь, чувствуя, как гулко бьются их сердца.

— Слава Богу, что эта история произошла с вами сейчас, пока вы ещё малы, и вам, по большому счёту, делить нечего. Было бы намного хуже, если бы всё это случилось с вами, когда действительно для этого нашёлся бы серьёзный повод.

— А разве сейчас не такой случай? — тихонько проговорил Гришка.

— Нет, — уверенно сказал Вороновский. — Нет, — ещё раз повторил он. — Это ещё не любовь, это, на ваше счастье, просто обида. Ведь дружить можно было бы и втроём, правда?

— Правда, — сознался Андрей, — просто нам это почему-то не пришло в голову.

— Тогда это не беда, назовём всю эту историю недоразумением, хорошо? А недоразумение в любой момент можно исправить. Сейчас важнее другое.

— Что? — почти в один голос произнесли ребята.

— Я хочу, чтобы вы на всю свою жизнь запомнили, что важнее семьи, что бы там ни случилось, ничего быть не должно. Понимаете, мы все, четверо, родная кровь, одно неделимое целое, которое никто и ничто не в состоянии сломать: ни расстояния, ни время, ни обстоятельства. Если когда-нибудь вам в жизни станет сложно, вспомните о том, что вам говорил отец, когда вы ещё были детьми: нет ничего дороже родных людей, — и тогда всё у вас обязательно получится. Обещаете?

Братья кивнули в ответ, а Лев не торопясь вышел из комнаты и потихоньку прикрыл за собой дверь.

Прошло несколько минут, в течение которых в комнате мальчиков было тихо. Потом Гришка снова сел на кровати. Услышав шевеление, Андрей откинул одеяло и последовал примеру брата.

— Андро, а может, это правда глупость, с Юлькой-то? — робко проговорил он.

— А то нет, мы с тобой сегодня походили на двух дурачков из одной сказки. Гринь, больше этого никогда не произойдёт. Мы — братья, давай не будем об этом забывать, и тогда у нас всё получится, папа ещё никогда нас не подводил.

— Давай поклянёмся, что запомним его слова, — предложил Гришка.

— Давай, — согласился братишка. — Мир?

— Навсегда, — торжественно прошептал Андрей.

Ребята пододвинулись к краям кроватей и, вытянувшись в струнку, коснулись рук друг друга. Потом, откатившись обратно, накрылись одеялами и вскоре, успокоившись, мирно засопели.

Вороновский, войдя в комнату и поймав обеспокоенный взгляд Маришки, сел на диван и, улыбаясь, произнёс:

— Уснули наши донжуаны, а я ощущаю себя почти Макаренко в молодые годы. Знаешь, я иногда им страшно завидую, у них впереди ещё столько интересного, их дорога только начинается.

— Не спеши ставить крест, твоя ещё тоже не закончена, и неизвестно, что впереди.

— Да что уже может быть впереди, только воспоминания о том, что было в прошлом, — отшутился он.

Если бы он только мог предположить, насколько права была Маришка и какой крюк сделает вскоре его собственная жизнь! Но если бы мы знали все тропинки своей жизни, то из них не сплелась бы ни одна стоящая дорога.

* * *

— Я хотела уладить всё по-хорошему, без лишнего шума, но она отказалась писать заявление наотрез.

Евгения Игоревна встала из-за стола проводить гостя до дверей кабинета. Она была небольшого роста, Вороновский был её выше почти на полторы головы, и оттого она казалась рядом с ним не просто маленькой, а почти кукольной. Во второй раз Вороновский подумал о том, какие необыкновенные у неё глаза. Карий цвет был настолько глубоким, что зрачки полностью сливались с радужной оболочкой, и окунувшись в омут этих замечательных глаз, можно было так и не добраться до их дна.

— Спасибо вам за всё, и в первую очередь, за поддержку, — с благодарностью произнёс Вороновский. — Я понимаю, насколько болезненным может оказаться для школы подобный инцидент, поэтому не хочу скандала, наверное, так же, как любой разумный человек на моём месте. Но оставлять всё как есть я тоже не намерен. У меня к вам встречное предложение.

Гончарова вопросительно посмотрела на Вороновского.

— Теперь я попрошу у вас неделю времени. Ровно через неделю, если у меня ничего не выйдет, мы перейдём к крайним мерам, но возможно, что этого и не потребуется.

— Хорошо. Обидно, конечно, что всё так складывается, но мне тоже потребуется никак не меньше недели, чтобы было вынесено коллективное постановление педсовета школы. Только после этого решится вопрос об увольнении. Единственное, что я вам могу пообещать, так это то, что уже ни при каких обстоятельствах увольнения Евдокимовой по собственному желанию не будет, — согласилась она. — Не навредить — главная заповедь не только врача, но и учителя. Если человек не любит детей, не жалеет их, он должен уйти.

Обе входные двери департамента образования хлопнули почти в унисон, и по параллельным лестницам зазвучали шаги.

По левой лестнице тонкие каблучки неспешно отстукивали звонкие короткие удары, разнося раскатистое эхо шажков по пустым гулким коридорам, добротные каменные ступени создавали дополнительный эффект акустики. Редкие посетители, спускавшиеся навстречу, старались крепче держаться за перила, потому что отполированные до блеска ступени были покатыми и очень скользкими. Здание было построено много лет назад, тогда, когда архитекторы ещё не экономили на высоте потолков, запихивая людей в низенькие убогие коробочки типовых квартир, поэтому лестничные пролёты были крутыми, высокими, с резкими выступами гранитных ступеней и лакированными длинными деревянными перилами, являющимися не символическими украшениями площадок, а необходимыми приспособлениями для подъёма на верхние этажи.

По правой лестнице раздавались лёгкие пружинящие широкие шаги. Человек шёл ритмично, не задерживаясь ни на одном пролёте, явно привычный к частому передвижению по этажам пешком. Мягкая прорезиненная подошва ботинок почти не издавала никаких звуков, крепко сцепляясь со скользкой поверхностью камня.

У заветного кабинета Вороновский оказался в тот момент, когда узкие каблучки Евдокимовой преодолевали последний лестничный марш четвёртого этажа. Повернув в коридор, Наталья Эдуардовна увидела, что она опоздала буквально на каких-то несколько секунд. Нужная ей дверь только что закрылась за мужчиной в зеленоватом костюме. Очень некстати, придётся теперь ждать. Надо же, как неудачно, весь коридор пуст, а он направился именно сюда. Приди она минутой раньше, и ждать пришлось бы ему, но ничего страшного, в конце-то концов, можно будет отдышаться.

Силуэт вошедшего перед ней человека издалека показался Евдокимовой знакомым. Она задумалась, стараясь припомнить, кто бы это мог быть, но потом, пожав плечами, решила не заниматься ерундой. Какая разница, кто это был, может, просто почудилось.

Может, и к лучшему, по крайней мере есть время подумать о том, как представить ситуацию в более выгодном для себя свете. Давненько она подумывала о том, что от завуча до директора один шажок. Может, это и есть её шанс? Пожалуй, она сама так и не дошла бы до своей покровительницы, всё дела, дела, какие-то заботы, времени совсем нет. Но раз так всё сложилось и она здесь, нужно быть полной дурой, чтобы не воспользоваться случаем. Почему бы, собственно, и нет? Произвол директора, самоуправство, нарушение прав личности — да сколько угодно поводов для увольнения. Правда, Гончарова моложе её, ну так что ж, она ж не замуж собралась, десять лет туда, десять — обратно, не велика разница.

Устав от раздумий и бесполезного подпирания стен, Евдокимова сделала глубокий вдох, окончательно восстанавливая дыхание. Покопавшись в сумочке, она нашла пудреницу; повернувшись к свету окна, щёлкнула крышкой округлой коробочки. Вытянув шею, поднесла зеркало ближе к лицу и, слегка поворачивая голову из стороны в сторону, оглядела свой внешний вид.

Волосы, много лет подряд подвергавшиеся нещадной химической завивке, были выкрашены в нейтральный тёмный цвет и уложены с аккуратностью, волосинка к волосинке. К великому сожалению, такая строгость в причёске была вынужденной. То ли годы давали знать своё, то ли от частых химий, но волосы заметно поредели, и без утомительной ежедневной процедуры укладки напоминали коротко остриженный искусственный мех, свалявшийся от долгого лежания в тёмном уголке старого гардероба. Зато после укладки они принимали форму округлой ровной шапочки, не доставляя хозяйке ни малейших проблем своим непослушанием до самого вечера, так что, как говорится, в каждом минусе обязательно есть свои плюсы, нужно только уметь воспользоваться ими. А пользоваться ими Евдокимова умела в совершенстве. Небольшие морщины были выровнены толстым слоем тонального крема; брови выщипаны в тонкую изогнутую дугу, дорисованную карандашом до нужной длины, а накрашенные в несколько слоёв ресницы делали её значительно моложе, позволяя скинуть по крайней мере лет пять-шесть. На самом деле, её можно было бы назвать даже симпатичной, если бы не яркий контраст вечно улыбающихся губ, подведённых агрессивно-алой помадой, и холодного, жестокого в своей неподвижности выражения глаз.

Одобрительно кивнув, она слегка улыбнулась своему отражению в зеркале. Вытащив ярко-алую губную помаду, она растянула губы и подправила потерянный цвет. Потом, тщательно потерев одну губу о другую, издала еле слышный щелчок, внешне похожий на поцелуй, окончательно выравнивая поверхность. Сложив губы трубочкой, проверила, не осталось ли неокрашенного сектора, и только после этого закрутила помаду и бросила её в сумочку.

Сумка висела на локтевом сгибе, а пудреница была крепко зажата в ладони левой руки. Правой она взяла пуховку, собираясь изничтожить заблестевшее пятнышко на кончике носа. Коридор был абсолютно пуст, видимо, потому, что было ещё раннее утро и не все кабинеты приступили к работе. Пустыми были даже кожаные стулья, стоящие около окон вдоль всего коридора. Лёгкими движениями кисти Евдокимова принялась наводить марафет своей «великолепной фотографии», когда за её спиной отворилась дверь и в проёме показался мужчина в зеленоватом костюме.

Не поворачиваясь, а просто посмотрев в зеркало, Евдокимова сумела оценить качество костюма. Мелкий диагональный рубчик упругой ткани произвёл на неё хорошее впечатление. Белая накрахмаленная рубашка, слегка ослабленный узел дорогого галстука — всё было к месту. Изменив угол наклона зеркала, Евдокимова едва заметно усмехнулась: ну и чем она не Шерлок Холмс? Но, когда Наталья Эдуардовна увидела лицо респектабельного господина, внешний лоск её словно испарился: она вспомнила, где она встречалась с этим отвратительным типом, никогда не идущим на компромисс и не уважающим признанные школьные авторитеты. Это был отец близнецов, Вороновский Лев Борисович, собственной персоной.

* * *

— Анастасия Аркадьевна, к вам можно? — Евдокимова заискивающе улыбнулась и, не дожидаясь разрешения, переступила порог кабинета.

— Вы на приём? — Ледяной голос Свияжской ремнём с размаху хлестанул слух.

— Вы… меня не узнали? Это же я, Настенька, здравствуйте, моя дорогая. Ну и заработались же вы! — Евдокимова сделала ещё несколько шагов и, подойдя к столу, собралась усесться. Она, всё так же продолжая улыбаться, уже отодвинула стул, как над самым ухом прозвучало нечто, никоим образом не укладывающееся в голове:

— На приём существует предварительная запись. Производится она у секретаря в книге регистрации. Будьте любезны записаться на свободное число, а сейчас я попрошу покинуть кабинет и не мешать мне работать. Извините, острая нехватка времени, знаете ли.

— В чём дело? — вскипела Евдокимова. — Что наговорил вам обо мне этот мужлан?

— Вы о ком? — впервые подняла глаза от бумаг Свияжская.

— О Вороновском, конечно, о ком же ещё! Он успел проскользнуть к вам в кабинет и наговорить обо мне не бог весть что, а вы приняли его слова за чистую монету! Боже мой, Настенька, какой же вы, оказывается, святой и наивный человек!

— Если у вас неважно с памятью, то могу напомнить, что меня зовут Анастасией Аркадьевной, и вы пришли в серьёзное государственное учреждение, а не на домашнее чаепитие по случаю рождения двоюродного племянника — это во-первых.

— Но…

— Во-вторых, предварительную запись на приём производит секретарь, ваша фамилия на сегодняшний день в списке не значится.

— Всё правильно, — попыталась прервать её Евдокимова, — я, так сказать, неофициально…

— Далее, с кем я говорила и о чём говорила, вас касаться не должно ни с какой стороны. Если вас всё же этот вопрос каким-то образом затрагивает, то, с моей точки зрения, человека умнее, порядочнее и достойнее, чем доктор Вороновский, отыскать сложно. Я глубоко убеждена, что он не может пойти на обман и что только крайние обстоятельства могли заставить его обратиться ко мне за помощью.

Несмотря на то что фрамуга была полуоткрыта, Евдокимовой показалось, что в кабинете очень душно. Откровенно не ожидавшая подобной отповеди, она испугалась. Надо же, как всё бестолково складывается! Ещё несколько дней назад они пили с Настенькой чай, по-соседски болтая о всяких женских пустяках, а теперь — на тебе, запишись на приём. Интересно, откуда она знает Вороновского? Нет, что ни говори, а Москва — это просто большая деревня.

— Анастасия Аркадьевна, — как можно более убедительно постаралась произнести Евдокимова. — Упаси меня Бог плохо говорить про этого достойного человека, видимо, мы просто не так поняли друг друга. Дело в том, что между нами произошло досадное недоразумение, и только. Я зашла к вам не как официальное лицо, вы не о том подумали, милая. Да мне бы и в голову не могло прийти выяснять отношения, просто мне нужен ваш совет.

Видя, что Свияжская не возражает и не выпроваживает её за дверь, Наталья Эдуардовна, слегка осмелев, присела на ближайший стул и продолжила:

— Понимаете, на основании детских слов трудно представить объективную картину происходящего и, уж тем более, сделать какие-то справедливые выводы. Дети часто преувеличивают или, наоборот, умалчивают о чём-то. Я думаю, что вся суть произошедшей истории в том, что уважаемый Лев Борисович сделал поспешные заключения, опираясь только на детские эмоции и слова. Вот и всё. Если вы мне уделите всего несколько минут, я смогу вам всё объяснить и, уверена, недоразумения отпадут сами собой.

Евдокимова остановилась, ожидая слов Свияжской, а та, с интересом посмотрев на неё, скептически произнесла:

— Как мило, Наталья Эдуардовна, что вы готовы пожертвовать собственным временем, чтобы разрешить ситуацию. Жаль только, что этого времени нет у меня.

Она опустила глаза в документы и стала работать специальным маркером, выделяющим основные места в тексте, показывая таким образом, что она крайне занята и не располагает временем на пустую болтовню.

— Я могу рассчитывать на то, что, записавшись к вам на приём, встречу более внимательное отношение к моей просьбе? — сухо спросила Евдокимова.

— У нас здесь не челобитная палата, в которую приходят с протянутой рукой. Ваш вопрос будет рассмотрен в общем порядке в соответствии со всеми правилами.

— В соответствии с теми же правилами я имею право обратиться в вышестоящую инстанцию, если нижестоящая проявляет недостаточное внимание к моему вопросу. — Глаза Евдокимовой зло сверкнули.

— Имеете полное право, — спокойно отозвалась Свияжская, даже не подняв головы от бумаг, — а сейчас освободите, пожалуйста, помещение, вы мешаете рабочему процессу.

— Я этого так не оставлю, — спокойно и ровно произнесла Евдокимова. — Вы считаете, что каждая шишка на болоте — уже гора, ан нет, не всё так просто. Я бы очень советовала запомнить сегодняшнюю встречу, — пригрозила она, — вы ещё неоднократно пожалеете, что обошлись со мной так некрасиво. Мы взрослые люди и должны поступать подобающе.

— Вот именно, а вы, Наталья Эдуардовна, к сожалению, об этом забыли.

— Ты ещё пожалеешь, что на свет родилась! — Лицо Евдокимовой невольно искривилось, и, не в силах больше сдерживать себя, она вылетела в коридор, громко хлопнув дверью.

Надо же, до чего все кругом распустились! Каждый творит то, что ему заблагорассудится. Все стали грамотными, куда деваться! Родители обнаглели — и вот ходят, жалуются, требуют чего-то немыслимого. Школа им вечно должна и обязана, учитель — давно не авторитет, лезут не в свои дела, куда их никто не зовёт. Когда это раньше было видано, чтобы учитель перед каждым сопляком дрожал? Да раньше учителя были самыми уважаемыми людьми в городе, с ними считались, уважали, кланялись в пояс. А теперь что? Куда мир катится?

Взять опять же эту куклу из департамента. Чем таким её этот Вороновский купил, чтобы она в одну секунду своё мнение поменяла? А может, и не меняла она его вовсе, а просто денег просит? Конечно, как же я сразу-то не сообразила. Если у человека возникли затруднения, которые требуют дополнительных хлопот вышестоящих, то не станут же они, эти самые вышестоящие, трудиться из великой любви к человечеству даром? Ох, старею, наверное. Глупо было закатывать скандал. Но Свияжская сама хороша. Что ей стоило сказать, что сейчас почём, или намекнуть, а то догадайся, мол, сама, Евдокимова. А я маху дала, как пить дать маху дала. И что теперь делать прикажете?

Так вот чем этот докторишка на своём настоял. Разумный ход, надо признать. Выходит, он сообразил быстрее. Обидно-то как, и словами не скажешь! Ладно, что теперь после драки кулаками махать, нужно исправлять ситуацию. Пойду завтра на поклон, и всё уладится. А когда всё встанет на свои места, вот тогда и повоюем, тогда и посмотрим, чья возьмёт, доктор Вороновский.

* * *

Наступил переменчивый март, и природа вдруг вспомнила, что на земле бывает зима. Уже отстучали капели, отзвенели ручьи, уже казалось, что скоро в город войдёт долгожданное лето, набросив изумрудную духмяную шаль на дворы и скверы, но снова улицы и проспекты накрыло белой вязаной накидкой зимы. Резкий пронзительный ветер сдувал мелкую острую пыль снега, оголяя продрогшую землю, снимая с неё последние тонкие покровы. Чернели простывшие до ледяного звона клоки пустырей, звенел по холоду прозрачный студёный воздух, разнося далёким эхом голоса и звуки. Редкими рваными бирюзовыми прорехами топорщилось серое набухшее небо, будто разорванное надсадной хрипотой воронья.

Евдокимова пила на кухне кофе, обжигая губы крепким горячим напитком. Подобное развлечение она позволяла себе нечасто, потому что гипертония и кофе — понятия несовместимые. Искусственные растворимые кофейные напитки она не признавала, называя их помойной мешаниной, и предпочитала только то, что варила сама лично в старинной медной турке на огне.

Вообще, с точки зрения Натальи Эдуардовны, священнодейственный ритуал приготовления кофе был подвластен далеко не каждому. Засыпать измельчённые зёрна в посудину и вскипятить их на огне, несомненно, смог бы любой, но… Всё упиралось в это самое «но». Напиток должен был быть непременно крепким, терпким и без сахара. Всякие добавки в виде молока или мороженого, по твёрдому убеждению Евдокимовой, обязательно испортят его, полностью перечеркнув волшебную ауру аромата зёрен. Алюминиевая посуда тоже не годилась в дело, потому что придавала определённый привкус окиси металла и запах дешёвой второсортной забегаловки.

Однозначным было то, что маленькая чашка настоящего божественного напитка, употребляемая даже раз в неделю, была для неё гораздо желаннее, чем ежедневные литры вонючего заменителя, осаживающегося на языке кислой оскоминой. Мало того, процесс поглощения свежесваренного кофе, так же как и приготовления такового, был для неё своего рода ритуалом, понятным только людям с высокой организацией интеллекта. Перехватывание глотков и кусков на ходу являлось для неё несусветной дикостью доисторического человека, жевавшего, где получится и когда получится.

Себя Евдокимова, безо всякого сомнения, относила к тем, кто может отличить чёрное от белого и выбрать только самое лучшее. Тонкая, китайского фарфора чашка казалась почти прозрачной, чётко вырисовывая на просвет уровень напитка. Белоснежный фон чашки и тонкая золотая окантовка выгодно подчёркивали плавный рельеф и благородную форму посуды. Мизинец правой руки был слегка отставлен в сторону, что само по себе должно было символизировать аристократическую сущность человека, наслаждавшегося столь изысканным лакомством.

Евдокимова попивала кофе и задумчиво смотрела в окно. Положительно, с тех самых пор, как ей пришлось уволиться из школы, жизнь потекла более размеренно, но, если уж быть совсем откровенной, и более скучно. По своей натуре она была человеком действенным и деловым, не мыслящим своё существование без власти над людьми. Теперь она чувствовала себя не только несправедливо обиженной и униженной, но и оторванной от жизни. Помнится, она когда-то говорила, что будет счастлива, когда наконец можно будет, никуда не торопясь, встав утром, выпить на кухне чашку ароматного кофе. Такое время наступило, но оно совсем не обрадовало её, скорее наоборот — вызвало волну горького разочарования. Ужасно было не то, что её уволили, и даже не то, по какой статье ей пришлось покинуть место работы. Обидно было чувствовать, что ты уже не участвуешь в гуще событий, а находишься где-то поодаль, всеми забытая и никому не нужная. Конечно, она была вполне адекватным и здравым человеком, и ей никогда не могло прийти в голову, что все, кто ходил к ней на поклон, забрасывая подарками и цветами, делали это от души. Конечно, нет; каждый преследовал свою цель, это понятно и объяснимо, но за три недели, что она была не у дел, в доме не раздалось даже десятка телефонных звонков, те же, кто попадал к ней, чаще всего ошибались номером и, извинившись, вешали трубку.

— А я-то, глупая, думала, что незаменима, что стоит мне только уйти, как привычный ритм школы рухнет, похоронив под своими обломками всех моих обидчиков, — горько проговорила она. — Я-то думала, что я — главный винтик в этом механизме, что, не стань меня, им придётся туго. Ошиблась, надо полагать. Как известно, незаменимых нет.

Часы на стенке буркнули, перекинув стрелки через очередной минутный рубеж.

— Глупо всё вышло, теперь хоть локти кусай, а ничего уже не поправить, — вздохнула она, ставя пустую чашку на кухонный стол. — А ларчик просто открывался: внучке этой шишки на ровном месте, Анастасии Аркадьевны, скоро исполнится год, а родилась она на операционном столе у этого докторишки, Вороновского. Не знала я этого, не знала. Ловко же он подсуетился, а главное, вовремя. Что ж, долг платежом красен. Только пусть теперь исусика из себя не строит. А то раскроет наивные глаза, посмотрите, мол, какой я святой, весь из себя правильный. На самом деле — такой же, как и все остальные. Когда нужно, знает, на какую кнопку нажимать.

Часы, зацепившись стрелками, ржаво скрипнули.

— Вот гадость какая, — недовольно пробубнила Евдокимова, вставая поправить циферблат.

Часы были действительно очень старыми, и давно пора было выбросить их на помойку, тем более что в пакете на антресолях пылились новые, подаренные любимыми коллегами по случаю выхода на заслуженный отдых. Но их Евдокимова невзлюбила с самой первой минуты, как они попали к ней в руки. Вспоминая, как её поздравляли коллеги, пряча улыбку облегчения за серьёзными выражениями лиц и радуясь от души её уходу, их фальшивые внимательные глаза, Евдокимова приходила в состояние полной взвинченности. Да провались они все вместе с их подарками и речами!

Но самую большую обиду нанесла, конечно, эта свистушка, что живёт двумя этажами выше. Вроде соседи, вместе пили чай и обсуждали всякие дела, а тут на тебе, запишитесь на приём в порядке общей очереди. И ведь знала, гадюка, что ничего ей не станется, не пойдёшь ведь плевать против ветра, они же все там — круговая порука, уж кому-кому, а Евдокимовой об этом известно не понаслышке.

— Ладно, милочка, вот с тебя-то мы и начнём, — довольно проговорила она, беря с подоконника пачку сигарет. — И чего только в жизни не бывает, правда? Ай-ай-ай, какое несчастье скоро произойдёт, вы только подумайте, какая страшная случайность! Только каждая случайность нуждается в том, чтобы ей немного помогли.

* * *

Нарядившись в один из лучших парадно-выходных костюмов по случаю намечающегося акта справедливого возмездия злым людям, Евдокимова вышла на балконный проём лестничной клетки, который был всегда открыт на случай экстренной поломки обоих лифтов или какой другой внештатной ситуации. Этим милым местечком она пользовалась достаточно часто потому, что здесь обычно никогда не было народа, и ещё потому, что она безумно боялась оказаться внутри маленького зависшего между этажами пространства кабины лифта.

Нельзя сказать, чтобы страх перед замкнутым пространством, высотой, темнотой и прочими мелкими неудобствами был настолько силён, что заставлял забывать обо всём, подчиняясь только силе инстинкта. Вовсе нет, такого чувства она никогда не испытывала, просто подобные ощущения были ей глубоко неприятны, и она старалась в меру своих сил и возможностей не подвергать организм лишний раз стрессу; слава тебе, Господи, в нашей стране стрессов и так предостаточно на каждом шагу, так незачем искать себе дополнительные развлечения.

Сама Евдокимова проживала на восьмом этаже, квартира Свияжской находилась на десятом, причём, несмотря на то что окна обеих выходили на одну сторону, во двор, балконы их располагались не совсем один под другим. Ближе к лестничному пролёту, почти стена к стене, крепился балкон Анастасии, а хоромы Евдокимовой располагались несколько левее, они занимали следующие три окна. Когда они обе ещё были в хороших отношениях, они частенько переговаривались, если случайно обе оказывались на балконе.

Застегнув на все пуговицы пиджак и подняв воротник, Наталья Эдуардовна с осторожностью подошла к бортику лестничного балкона и, крепко держась обеими руками, опасливо посмотрела через бортик балкона, налево, проверяя, открыты ли в квартире форточки. Если они были открыты, то в доме со стопроцентной вероятностью кто-то должен был находиться. Если нет — возможно, что все ушли на работу, закрыв квартиру на замок.

— Денег куры не клюют, местечко-то ой какое тёпленькое себе облюбовала, — прошептала Евдокимова, прижимаясь покрепче к каменной кладке дома. — Небось открытую-то не оставишь, побоишься. У тебя ж балкон, так что залезть раз плюнуть, а девушка ты у нас крепко состоятельная. Мы ж тебя все столько лет в складчину содержали, что у тебя пол должен ломиться от всякого барахла ценного. Только не надо говорить, что ты, такая принципиальная дама, денежек в глаза не видела.

Поборов неприятное сосущее ощущение где-то на самом дне желудка, Евдокимова вытянула шею и слегка приподнялась на цыпочки, чтобы разглядеть все три окна. Форточки были закрыты наглухо, скорее всего дома никого не было. Хозяева были на работе, а дочь — в институте.

— Как и предполагалось, — довольно буркнула Евдокимова, делая несколько шагов на балкон. Сосущее ощущение почти пропало, уступив место радостной уверенности в скором успехе предприятия. — Капля никотина, говорят, убивает лошадь, — объявила она, прикуривая сигарету. — Не знаю, как там насчет лошадей, я что-то ни одной сдохшей от сигаретного дыма за всю свою жизнь не встречала, но тебе и капли не нужно, тебе одной маленькой сигареточки хватит.

Раскурив сигарету хорошенько, она снова перегнулась через балкон и прицельным щелчком послала непотушенный окурок в сторону балкона Свияжских.

— Проводил же ведь пожарник с нами беседы, говорил, что нечего на балконе всякий хлам хранить, попади туда случайно искра — беды не миновать. Надо было слушать умных людей, а то живём — каждый сам себе президент. Расставят на балконе всякую дребедень и радуются, что в квартире меньше хлама стало. Балкон — не кладовка, — спускаясь, поучительно договаривала она.

Проследив за траекторией сигареты и убедившись, что она полетела в нужном направлении действительно захламлённого балкона Анастасии, Евдокимова ушла на второй этаж. Там жила её подруга, Крюкова Зинаида Марковна, они знали друг друга уже лет двадцать, никак не меньше.

— Ой, Наталья, проходи, я только котлеты переверну, а то сгорят, внучка придёт, а у бабки есть не готово. — Последние слова доносились уже издалека. Евдокимова сняла обувь, влезла в знакомые тапочки и пошла по направлению к кухне.

— Зинаида, я тебе не помешала? — спросила она, садясь на табуретку.

— Конечно нет, что ты. Я сейчас разберусь с обедом для Люськи, мы с тобой чайку попьём, о том о сём поболтаем, — проговорила Крюкова.

Ей от души было жаль подругу, которой в результате злых козней прорывающейся по головам молодёжи пришлось уйти из школы. И семьи-то у неё толком нет, сын живёт самостоятельно, матери почти не звонит, внучку совсем не привозит. Всю жизнь с людьми, а сейчас совсем одна, трудно, поди, скучно. Да и возраст уже не тот, чтобы в любой школе с руками отхватили. Это только по телевизору говорят, что учителей нет, а сунься куда в порядочное место — так нос отвернут, ведь не восемнадцать давно, стало быть, не годишься. Абы как устраиваться, неизвестно куда, тоже не хочется, вот и мыкается человек. Да, время…

— Ну вот и готово, — улыбнулась Зинаида Марковна. — Я чайник поставила неполный, сей момент закипит.

— Да мне вроде спешить некуда, — грустно проговорила Евдокимова, произнося эти слова почти искренне.

— Беда, да и только, — посочувствовала соседка. — Крутишься, крутишься, как белка в колесе, оглянешься, а жизнь почти к концу подошла. А что делала, что успела, для чего жила — непонятно. Вроде только что внучку в четвёртый класс проводила, а уже Новый год, четырёх месяцев как не бывало. Повернёшься в другую сторону — март, ещё двух нет. Так, глядишь, и год пролетел, а ты и не заметила, что на год старше стала.

— Да, где год — там и все пять, — поддержала Евдокимова. — Подумаешь, а ведь не так много человеку по пять лет отмерено, жизнь она и вправду короткая.

Допивая третью чашку чаю, Евдокимова стала уже нервничать, что прошло так много времени, а шума — никакого (неужели сорвалось?), когда вдруг Крюкова удивлённо вытянула шею и с любопытством глянула в окно.

— Смотри, пожарные машины приехали, кажись, у нас в доме что-то горит, — обеспокоенно произнесла она, вставая и подходя ближе к подоконнику.

— К нам? — с удивлением произнесла Евдокимова, отодвигая чашку и тоже устремляясь к окну.

Из окон второго этажа открывалась прекрасная панорама всего, что творилось около подъезда. Две огромные красные машины с белыми полосами на боках остановились в нескольких метрах от дома. Не обращая внимания на случайных зевак, пожарники делали свое дело организованно и слаженно. Видимо, горело сильно, потому что оба прибывших наряда торопливо раскатывали шланги. Указывая рукой куда-то высоко наверх, они громко кричали друг другу, согласовывая свои действия.

— Кажись, над нами горит, — проследила Зинаида за направлением руки старшего. — Перекрестившись, с побелевшими губами, она испуганно посмотрела на Наталью. — Уж не у тебя ли беда, оборони Бог?

— Что ты, я же только что от себя. Уходила — всё погасила. Откуда? — уверенно возразила та.

— Накинь что-нибудь, пойдем выскочим на улицу, разузнаем, что там есть.

Наталья, сгорая от любопытства, согласно кивнула. Обе женщины выбежали в прихожую, схватили первые попавшиеся куртки и, не дожидаясь лифта, ринулись вниз. На первых этажах дыма ещё не было, и если бы не пожарные машины, то догадаться, что в доме происходит что-то необычное, пожалуй, было бы невозможно. Выскочив из подъезда, они на всякий случай отбежали подальше, мало ли что может упасть сверху.

Подняв голову к тем окнам, которые были охвачены пламенем, Евдокимова чуть не лишилась сознания. Горела её квартира. Все три окна полыхали пламенем, вырывавшимся гигантскими огненными кусками. Огромные столбы чёрного густого дыма заворачивались воронками и устремлялись в высоту, но ветер подхватывал их и укладывал то в одну, то в другую сторону. Закопчённые окна таращились на улицу пустыми глазницами вылетевших стёкол, языки огня были настолько велики, что, беспорядочными хвостами вырываясь наружу, уже лизали подошвы балкона следующего этажа.

— Да как же это?! — во весь голос завыла Евдокимова, опускаясь на ледяную землю, слегка прикрытую тонкой крупой снега. — Что же это такое?! Ну почему я?!

— Святый Боже, горе-то какое. — Крюкова, прикрывая рот краем большого цветастого платка, накинутого на плечи, готова была заплакать от испуга и жалости к подруге. — Милая ты моя Наташенька, да за что же тебе это всё? Как же ты теперь?

Седые пряди её волос выбились из-под платка. Она старалась заправить их на место, но руки, не слушаясь, дрожали, и пряди выбивались снова. Встав на колени рядом с рыдающей во всё горло Натальей, Зинаида хотела помочь ей встать, но тело подруги было неподъёмным и непослушным.

— Ты всё перепутал, это должна была быть не я, слышишь, не я!!! — кричала Евдокимова во всё горло, судорожно запрокидывая голову вверх и беспорядочно тряся сжатыми кулаками. По её лицу ручьями катились слёзы, накидывая на глаза красноватую неровную сетку лопнувших сосудов.

Налетевший неизвестно откуда ветер яростно рванул языки пламени, и они, качнувшись, взвились в высоту, сбросив вниз каскад ослепительных искр. Евдокимова закрыла глаза и навзрыд рассмеялась. Какая дикая, какая невероятная случайность! Побоявшись перегнуться через перила основательно, она промахнулась, и сигарета, подхваченная безликим ветром, пролетела мимо балкона Анастасии, угодив на её собственный. Евдокимова смеялась всё громче и громче, издавая стоны, похожие на хрипы израненного животного. Замёрзшими руками она колотила по застывшей земле, царапая их в кровь и не замечая боли. На лицо рваными клоками спадали спутанные мокрые пряди волос. Грязными, испачканными в истоптанной мерзлоте ладонями она проводила по щекам, пытаясь вытереть слёзы, струящиеся бесконечными потоками.

— Будь ты проклят, — вдруг прохрипела она. Зинаида Марковна, стоявшая рядом на коленях и державшая её за локоть, вдруг с ужасом увидела, что глаза Евдокимовой с вызовом смотрят в горбатое мартовское небо.

* * *

С Нового года в школе появился учитель физкультуры. Высокий, стройный, широкоплечий, он сразу сразил наповал всю женскую половину без исключения. Мужская половина отреагировала на его появление неоднозначно. Одни старались его игнорировать: глядя на ослепительную улыбку и рельефные мышцы, они прятали завистливые взгляды под презрительно сжатыми губами и, пожимая плечами, натянуто посмеивались вслед. Другие, особенно малыши, любовались преподавателем откровенно, не скрывая своего восхищения и наивного детского восторга. Отношение было разным, но одно можно было сказать точно: все родители маленьких спортсменов знали, какой замечательный человек — новый учитель, какой он улыбчивый, добрый и интересный.

Слушая восторженную Гришкину трескотню за ужином, Маришка и Лев улыбались, переглядываясь между собой и радуясь, что наконец-то в школе появился человек, способный привить малышам любовь к спорту.

— Мамочка, он тако-о-ой! — округлил глаза Гришка. — Ты даже не представляешь, какой! Сегодня мы лазили по канатам, и он сказал, что я самый лучший в классе, понимаешь, самый-самый!

— А тебе он не сказал ничего? — Лев взглянул на Андрейку, ковыряющего в тарелке сочную сардельку.

— Почему же, мне он сказал то же самое, что и Грине, — неохотно откликнулся тот.

— Почему же тогда ты не расскажешь нам с мамой обо всём этом сам? — насторожился Лев. Ему не понравился ответ Андрейки, было в его тоне что-то такое, что настораживало.

— Так вам же Гришка всё вытряхнул ещё с самого порога, а теперь повторяет, наверное, на тот случай, если вы не запомнили, — откликнулся Андрейка, но глаз от тарелки так и не поднял.

— Он не хочет об этом говорить, — вдруг сказал Гришка, но, посмотрев на брата, тут же прикусил язык.

— Почему? — Вороновский посмотрел на Андрея внимательно, ожидая разъяснений, но тот неожиданно отодвинул тарелку.

— Я наелся, мам, спасибо. Можно мне идти?

— На здоровье, — автоматически отозвалась Маришка, глядя, как Андрейка встаёт и уходит в детскую.

— Может быть, ты объяснишь, что это означает? — Вороновский посмотрел на Гришку, но тот, втянув голову в плечи, отрицательно покачал головой. — Почему Андрей не стал с нами разговаривать, что-то случилось в школе?

— Я не знаю, — опустил глаза тот, и Маришка со Львом поняли, что от Гришки добиться ничего не удастся.

— Странная история, — задумчиво проговорил Лев, когда мальчишки уже погасили свет и легли спать.

Вороновские сидели в большой комнате. О чём-то вещал телевизионный ящик, рассказывая в очередной раз о свалившихся на людей бедах, но сегодня он старался абсолютно зря: слушать его никто не собирался. Щёлкнув кнопкой, Лев повернулся к Маришке и в полнейшей тишине, повисшей в комнате, спросил:

— Может быть, ты мне что-то прояснишь, что происходит с ребёнком?

— Знаешь, я тоже многого не понимаю, но это каким-то образом связано с новым учителем физкультуры.

— Интересно получается, — растерялся на мгновение Лев, — и каким же образом?

— Как только разговор заходит о нём, Гришка расцветает и тут же начинает нести всякую околесицу, а Андрей мрачнеет, замыкается и отказывается говорить о нём наотрез.

— Что бы всё это значило? — поразился Лев.

— Я сначала думала, что, может быть, Андрея кто-то обидел в школе, но он мне прямо заявил, что его никто не обижал. Знаешь, Лев, у меня есть кое-какие соображения на этот счёт, но не могу утверждать, что это не плод моей фантазии.

— Поделись.

— Несколько дней назад, когда ты был на ночном дежурстве, значит, когда это было?

— В прошлую пятницу? — подсказал Лев.

— Наверное да, потому что на улице погода была совсем плохая, лыж не было, и мальчишки занимались физкультурой в зале. Да, наверное, это в пятницу и было.

— Что было-то? — поторопил Лев.

— Не перебивай, — попросила Маришка. — Так вот, уложила я их спать, а сама села за вязание. Гришка не любит засыпать в темноте, поэтому он часто оставляет щёлочку в двери, чтобы был виден свет из прихожей. Сначала было тихо, а потом что-то у них там произошло, наверное, забыв об открытой двери, они стали говорить достаточно громко. Знаешь, я бы пресекла это безобразие быстро, но, когда я подходила к двери, мне показались странными их слова, и я решила не входить к ним, а немножко подождать.

— И что они говорили? — напрягся Лев.

— Что сказал Гришка, я не поняла, потому что из комнаты мне было плохо слышно, а вот что ответил ему Андрей, я слышала хорошо.

— И что же он ответил?

— Он сказал, что «он» — человек подлый, это по глазам заметно, и ещё что «он» лебезит перед Гришкой неизвестно зачем, а Гришка уши якобы развесил и рад-радёшенек, и что всё это ужасно. Я сначала не поняла, кого они имели в виду, а потом оказалось, что говорят они про нового учителя.

— Глупость какая-то, Мариш, — мотнул головой Лев, — зачем учителю лебезить перед Гришей? Может, всё гораздо проще, у Гришки что-то вышло, а у Андрея — нет, вот он и позавидовал брату? — выдвинул гипотезу Лев.

— Всё может быть, конечно, но Андрею этот человек страшно не нравится, только я не пойму, чем именно, зато Гришка от него в полнейшем восторге. Лев, знаешь, мне что-то неспокойно, сейчас столько дурного в мире происходит. — Маришка замялась. — Учитель физкультуры, маленькие мальчики… Знаешь, мне всякая дрянь в голову лезет.

— Ну, ты уж совсем с ума-то не сходи, — остановил жену Лев, — что за мысли такие отвратительные, разве можно плохо думать о человеке только потому, что он не приглянулся Андрейке?

— Знаешь, Лёвушка, Гришка — восторженный, легковерный мальчик, живущий эмоциями, его ничего не стоит развернуть к себе лицом, а Андрейка — другое дело, его на мякине не проведёшь. А вдруг действительно что-то не так?

— Что может быть не так, объясни мне толком, — занервничал Лев.

— Если бы я знала, я бы давно всё рассказала.

— Тогда что ты хочешь от меня?

— Может быть, тебе стоит пойти в школу, познакомиться с ним поближе?

— И что я ему скажу? Извините, у моей жены дурное предчувствие? — начал сердиться Лев.

— Не говори глупостей, Лев, причину найти всегда можно, и не мне тебя учить, что сказать, просто познакомься с ним, только и всего, — попросила она.

— Тогда ты прекратишь волноваться?

— Обещаю, — улыбнулась Маришка, и Лев с удовольствием увидел, как просияло её лицо.

— Ладно, мне не сложно, тем более что завтра мне на работу с обеда, — проговорил он.

На следующий день зайти в школу у Вороновского не получилось. Срочный звонок из клиники выдернул Вороновского из постели ни свет ни заря. Даже не окончив завтрака, Лев выехал в больницу. Конечно, Маришке хотелось бы не затягивать знакомство с новым учителем, но особенно она волноваться не стала: раз Лев обещал, значит, сделает, а в суете неотложных бытовых дел, закрутившись, через пару дней и вовсе забыла о своей просьбе.

Но другой человек, новый учитель физкультуры, ничего не забывал и старался ничего не упускать из виду, его глаза тёмно-болотного света радостно сверкали из-под чёлки, потому что всё шло так, что лучшего и пожелать было бы сложно.

* * *

Наверное, разговор за ужином не стал бы для Вороновских загадкой, если бы они знали о том, что произошло с их мальчиками за две недели до этого.

…Когда закончился урок физкультуры, новый учитель попросил братьев задержаться и помочь ему разобраться с матами, лежащими на полу спортивного зала. Сегодня класс отрабатывал кувырки, поэтому полоска спортивных матов пролегла от самого входа до шведской стенки, и разбирать всё это богатство одному, видимо, было проблематично.

На просьбу учителя Гришка откликнулся с восторгом: ещё бы, помочь было не сложно, а перспектива остаться с любимым преподавателем почти наедине была необычайно привлекательной. Андрей предпочёл бы отказаться, этот человек был ему чем-то неприятен, но ослушаться он не посмел и, сжав губы, принялся за дело, стараясь как можно скорее освободиться от тягостной повинности. Конечно, растащить маты — труд небольшой, да и времени на это много не требуется, но почему-то всё Андрейкино существо восставало против этого человека. Андрей и сам не знал, за что он невзлюбил учителя, относился тот к братьям вроде бы ровно, всегда был приветлив и спокоен, но, глядя на него, Андрея всего переворачивало, заставляя вжимать голову в плечи и заранее принимать оборонительную позицию.

Закончив работу, мальчишки побежали в раздевалку. Комната была пуста, физкультура стояла последним уроком, и, судя по всему, все одноклассники уже ушли. Одевались ребята молча, только Гришка что-то тихонечко мурлыкал себе под нос, когда в раздевалку зашёл учитель. Андрей, мельком взглянув на него, продолжил завязывать шнурки, а Гришка, радостно улыбаясь, посмотрел ему в лицо. Окинув взглядом раздевалку и поняв, что более удачного случая может и не представиться, учитель проговорил:

— Мальчики, я могу занять у вас ещё ровно пять минут времени, или вас ждут у школы мама с папой?

Андрей не успел раскрыть рта, как Гришка выпалил:

— Никто нас не ждёт, мы уже сами домой ходим.

Андрей недовольно вздохнул, а учитель облегчённо улыбнулся и расслабил напряжённые плечи. Всё складывалось просто замечательно, упускать такой шанс было бы глупо. В конце концов, ведь не из-за маленьких противных сопляков он оказался в этой дурацкой школе; глупые, приставучие, занудливые детишки его не интересовали нисколько, ему нужны были только эти двое, все остальные казались просто досадной помехой.

— Наверное, родители вам доверяют, раз позволяют ходить одним, — аккуратно начал нащупывать почву он.

— И что с нами может случиться, наш дом в минуте ходьбы от школы? — Андрей посмотрел на учителя внимательно, и тот подумал, что в отличие от своего брата, импульсивного и нежного, этот вырастет крепким мужичком, зацепистым и упрямым.

— Да нет, конечно, ничего страшного, просто я побоялся бы отпускать своих детей одних, хотя бы до того времени, пока они не окончат начальную школу.

— Мы не ходим по одному, мы всегда вместе, — похвалился Гришка.

— Молодцы, значит, вы ещё и дружные, — кивнул головой тот. Разговор складывался так, что приступить к самому главному ему не удавалось; понимая, что время его ограничено, он нервничал, но уцепиться за что-то конкретное никак не мог.

Зашнуровав ботинки и одёрнув свитеры, мальчики встали перед учителем, ожидая его слов. На попятную идти было невозможно, к тому же могло случиться так, что второго разговора наедине больше не будет. Учитель глубоко вздохнул, потом, с шумом выпустив воздух из лёгких, решительно проговорил:

— Я должен сказать вам одну важную вещь, которая касается только нас троих и никого больше.

Андрей поднял вопросительно глаза, а Гришка, раздувшись от гордости, видимо, в предвкушении большой военной тайны, просиял:

— Какую вещь?

— Дело в том, что я ваш родной отец.

Если бы со школы упала кровля, и то её падение не произвело бы такого оглушительного эффекта. В комнате повисла тишина, только часы при входе в зал тикали, отмеряя громкие секунды бегущего времени.

Лицо Андрея побелело, а маленькие кулачки крепко сжались. Так он и знал, так он и чувствовал, что ничего хорошего от этого человека ждать не придётся! Стас видел, что губы его сузились, а крылья носа мелко вздрогнули. Опустив глаза в пол, Андрей молчал, и Неверову стало ясно, что до поры до времени отношений с Андреем не будет никаких.

Зато Гришка, сияя, словно солнечный зайчик на серебре, от восторга даже приоткрыл рот. Так вот какой он, отец! Он всегда знал, что папа не может быть плохим, просто тогда, много лет назад, случилось что-то страшное, чего им с Андрейкой взрослые не рассказали. А теперь он пришёл к ним. Какой он замечательный, и как хорошо, что у них такой отец.

— Это правда? — восхищённо произнёс он.

— Правда.

Сердца мальчишек бились часто-часто, а сердце самого Стаса готово было выпрыгнуть из груди от гордости за то, что эти двое — его сыновья. Какой он был дурак! Вот то, ради чего он будет жить, теперь всё будет по-другому.

— Вы что-то перепутали. — Голос Андрея прозвучал тихо, словно откуда-то издалека, но уверенно и твёрдо. — У нас есть папа и мама. Нашего отца зовут Вороновский Лев Борисович, ни о каком другом отце речи быть не может. — Видимо, Гришка хотел что-то сказать, но, увидев взгляд Андрея, закрыл рот и опустил глаза в пол. — Извините, пожалуйста. Если можно, мы пойдём домой, а то наши родители будут волноваться. До свидания.

Андрей, взяв Гришку за руку и закинув на плечо ранец, потянул его к выходу. Неверов молча смотрел им вслед. Не обернувшись и не добавив больше ни единого слова, Андрей исчез в дверях, зато Гришка, уходя, обернулся и, посмотрев на отца долгим восхищённым взглядом, улыбнулся на прощание.

— Один ноль в мою пользу, — довольно прошептал Стас. — Если учесть, что по одному они просто не выживут, то второе очко явно не за горами.

— Зачем ты так? — Глаза Гришки были на мокром месте, казалось, ещё мгновение, и он расплачется. В пустоте лестницы голосок его гулко отдавался от стен. — Он же ничего плохого тебе не сделал. Он ни о чём тебя не просил и ничего не предлагал, он просто хотел посмотреть на нас, поговорить, а ты сразу так…

— Чего мне на него смотреть? Гриш, о чём с ним можно говорить, ведь он же нас предал: меня, тебя, ту женщину, нашу маму, он же её бросил! Ты что, забыл? Как ты можешь вообще с ним разговаривать?

— Да ничего я не забыл, — крикнул Гришка. — Мы же не знаем, что произошло, нам же никто ничего не рассказывает. И вообще, мы узнали, что нас взяли из детского дома, по случайности! Как мы можем узнать, что было давно, нас ведь тогда ещё даже не было!

— Неправда, мы знаем много, нас мама с папой вырастили, не дали нам пропасть, они любят нас и верят нам. — Глаза Андрейки сверкнули в негодовании. — Чего ж этот физкультурник про нас столько лет не вспоминал? А ты и разнюнился: ох! ах! папочка прибыл!

— Почему ты такой злой? — хлюпнул носом Гришка. — Оттого, что я хорошо отношусь к нашему папе, да, к папе! — повторил он, увидев возмущённый взгляд брата, — к нашим родителям я не стал относиться хуже. Так в чём я виноват?

Объяснить словами то, что творилось у него внутри, Андрейка не мог, но он чувствовал, что, относясь таким образом к новоявленному папочке, Гришка совершает страшное предательство.

— Знаешь, Гриш, это твоё дело, будешь ты с ним встречаться или нет, — выдавил из себя Андрей, — только не нужно расстраивать родителей, у них и без того забот хватает. Я думаю, не стоит им ничего рассказывать.

— Я тоже так думаю.

* * *

— А может, ну их совсем, а? — неуверенно проговорил Гена Якорев, работавший в отделении Льва уже много лет. Его непослушный тёмный чуб загнулся кверху, а губы сложились в виноватую улыбку. Нерешительно потоптавшись у входа, он отошёл на несколько шагов в сторону и умоляющими глазами выразительно посмотрел на Льва. — Ну, жили же мы столько лет без этих самых выкрутасов, и ещё столько же проживём. Пойдёмте отсюда, не к лицу мне в таком возрасте срам принимать. И потом, я не обязан обучаться всяким глупостям в своё нерабочее время, что это за работа такая, когда круглосуточно человека напрягают и вьют из него верёвки? Нет, и всё тут. Сказал, не пойду, значит, не пойду, только зря ехали.

Он оглянулся по сторонам, ища поддержки у сострадательной женской половины, но Маришка и Света, Генина жена, стояли молча, еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.

Положение Гены было просто ужасно. Вся суть его мучений заключалась в том, что ровно через неделю он должен был отбыть на медицинский конгресс в Японию в качестве представителя от клиники. Затея эта ему пришлась явно не по душе. Не зная языка, обычаев, традиций, короче, почти ничего не зная о Японии, лететь туда он, разумеется, не хотел, но обстоятельства складывались так, что, кроме него да Льва, послать было абсолютно некого. Сначала Гене и в голову не приходило беспокоиться, потому что он был твёрдо уверен, что, ясное дело, полетит Лев, но неожиданно для всех Вороновский отказался, сославшись на то, что через месяц ему придётся отправиться в Канаду, куда не поехать он по вполне понятным причинам не мог.

Если честно, то причины, заставившие Вороновского лететь в Канаду, а не в Японию, были очевидны только для него одного. Обещание, данное Натанычу в последние минуты его жизни, он решил выполнить во что бы то ни стало, никого в свои дела не посвящая. Гена был не в курсе того, что произошло в реанимационной палате, а потому никак не мог взять в голову, почему Лев, уже неоднократно бывавший в Японии, знавший там все ходы-выходы как свои пять пальцев, перекидывает это на его многострадальную голову.

С языком и дорогой Гена ещё кое-как рассчитывал разобраться, всё же он летит не один, кругом будут люди, целая делегация. Отель, где их разместят, опять же русскоязычный, так что уж не так всё и мрачно, как можно было себе представить. Но здесь всплывал один достаточно нелепый аспект, который для Якорева был краеугольным камнем преткновения.

Проблема заключалась в том, что он любил вкусно покушать, а в отведённом для делегатов отеле обещали только завтраки и обеды, если, конечно, получится. Лечь спать голодным Геннадий просто и помыслить не мог. Нет, конечно, каждому представителю выделялись командировочные, они были достаточными, чтобы человек мог позволить себе зайти вечером в относительно приличное заведение утолить голод. Но вот тут-то и была «зарыта собака». Дело в том, что в большинстве заведений подавали такие блюда, употреблять которые каждый уважающий себя посетитель мог только специальными палочками для еды, а как с ними управляться, Геннадий не имел ни малейшего понятия. Нет, конечно, на кухне любого ресторанчика наверняка бы нашлись и вилки, но выглядеть на общем фоне белой вороной как-то не хотелось, легче было научиться есть палочками тут, чем выпрашивать вилку там.

Тренироваться он начал ещё два дня назад, дома. Испросив разрешения у своего младшенького, он отобрал у него из коробки два подходящих шестигранных карандаша и закрылся на кухне. Сев напротив тарелки с рисом, он лихо зажал между пальцами пресловутые деревяшки и смело погрузил их в кашу. Первая попытка окончилась позорным провалом. Мало того, что рис упорно обходил поверхность карандашей — в конце концов и сами экзотические приборы полетели в разные стороны, а у Гены на глаза от досады навернулись слёзы.

— Не ходить же мне неделю голодным! — с отчаянием проговорил он, берясь за вилку. — Нет, всё, скажу Лёвушке, что я не ходок в эту самую Японию и не ездок, пускай разбирается сам.

Ответ начальника прозвучал категорично: даже если у Геннадия начнётся малярия и чёрная оспа, вместе взятые, он переживёт это обстоятельство в Стране Восходящего Солнца. Тяжко вздохнув, Якорев покорился. Вороновский, глядя в его несчастные глаза, пожалел человека и пообещал научить его обращаться с пресловутыми палочками. Вот таким образом две семейные пары оказались поздним апрельским вечером у дверей маленького китайского ресторанчика.

Перед входом в заведение висели рыжие гранёные фонарики с мягкой подсветкой, бросающие тусклые блики на чисто вымытые ступени ресторана. Тонированные стёкла дверей украшала пара роскошных драконов в полный рост. Ветерок играл с жестяными колокольчиками, издававшими мелодичный призывный звон. Каждая трубочка голоса ветра была разной длины и имела своё собственное неповторимое звучание. При малейшем шевелении они начинали разговаривать все разом, и создавалось такое ощущение, будто под этим мягким перезвоном угадывались фразы загадочных восточных духов.

— Ген, это просто как дважды два, нужно потренироваться немного, и всё у тебя получится. Заканчивай валять дурака, пошли, — строго сказал Вороновский, поднимаясь на ступень и берясь за ручку дверей.

— Если я погибну, прошу помнить о том, что я всегда подавал огромные надежды и был всего в шаге от престижной Нобелевской премии, — стараясь поддержать свой воинственный дух, пробормотал Якорев.

— Замётано, — согласился Вороновский, пропуская его вперёд.

— Первыми дамы, — подсуетился Геннадий, подталкивая Свету локтем.

— Я всегда говорила, что ты, Геночка, джентльмен от природы, и особенно остро это проявляется в критических ситуациях, — не растерявшись, уколола жена, но, смерив оценивающим взглядом мужа, всё же сжалилась над ним и вошла в ресторан первой.

Насколько необыкновенно, таинственно и загадочно выглядел ресторанчик с улицы, настолько ординарно-бытовым и ничем не отличающимся от всех остальных заведений подобного типа он был изнутри.

Вдоль стен зала стояли обыкновенные столики, правда, стоит заметить, что скатерти, которыми они были накрыты, сверкали исключительной белизной и были накрахмалены. Топорщась упругими складками, они ровным каскадом спадали почти до самого пола, закрывая своими фалдами даже резные ножки. Над каждым столом мягким тусклым светом мерцали небольшие скромные светильники, ничуть не напоминающие помпезные фонарики у входа. В центре зала был общий свет нескольких электрических ламп, так что настенные бра были делом чисто декоративным. Окна тоже не могли похвастать пышными драпировками, как ни банально, но рядом с оконными стёклами висели простые жалюзи кремового цвета, никак не способствующие созданию восточного колорита.

Наверное, это было смешно, но, благодаря этим привычным атрибутам любого офиса, Якорев успокоился и перестал мандражировать. Окинув взглядом публику, сидящую в зале, он почему-то сразу проникся твёрдой уверенностью, что всем присутствующим глубоко наплевать, кто он и зачем сюда прибыл. Люди за столиками негромко переговаривались; выпивая что-то из крохотных стаканчиков, улыбались и брались за тонкие деревянные палочки. Перекрестив их каким-то необычным образом, они ловко подхватывали мелкие кусочки, лежащие на тарелках и, не акцентируя на этом особого внимания, словно это было самым что ни на есть обычным делом, продолжали беседу дальше.

Распорядитель встретил их приветливо, проводив к заказанному столику в самый дальний и, как показалось Гене, самый тёмный уголок зала. Вороновский что-то потихоньку сказал официанту, наклонившемуся совсем низко к заказчику. Согласно кивнув головой, он только переспросил:

— Всё в четырёх экземплярах?

Вороновский, улыбнувшись, загадочно кивнул.

— И дамам тоже? — удивился официант.

Получив утвердительный ответ, он исчез, но, даже не успев оглядеться как следует, вся компания увидела его снова, широко улыбающегося и несущего огромный поднос с большими и маленькими тарелками и тарелочками. У Маришки захватило дух при виде этого зрелища; казалось, что, если сейчас в пирамиде что-нибудь сдвинется хотя бы на микрон, всё сооружение полетит в тартарары. Но официант приближался быстрой уверенной походкой, нисколько не заботясь об устойчивости блюд.

Когда всё было накрыто и мальчик исчез, Вороновский, посмотрев на окружающих, торжественно произнёс:

— Пусть изнутри эта хибара мало напоминает Восток, но я привёл вас сюда не случайно. Во всём городе этот маленький ресторанчик славится лучшей восточной кухней и самыми умелыми поварами. Только здесь можно попробовать и оценить настоящий вкус всех тех блюд, с которыми тебе, Геночка, предстоит скоро столкнуться. Но в жизни попробовать это стоит.

Играла негромкая музыка, от принесённых лакомств поднимался дурманящий аромат незнакомых пряностей, слова Льва звучали успокаивающе, и Гена ожил окончательно.

— Лёвушка, если ты такой мудрый, расскажи, что перед нами в тарелках, — попросил он, пытаясь пристроить поудобнее палочки. Оказалось, что настоящие приборы длиннее своих карандашных собратьев, немного сплюснуты по бокам и гораздо более приспособлены для удержания их в пальцах. — Знаете, я, по-моему, начинаю приспосабливаться к этому чуду враждебной техники, — самодовольно улыбнулся он, стараясь зажать палочки как можно сильнее.

— Ты так сильно-то не жми, это ни к чему, — спокойно проговорила Маришка, слегка разжимая его побелевшие от усилий пальцы. — Наоборот, держи их свободнее, чтобы они были подвижны, иначе тебе с ними не справиться.

Гена завистливо глянул на жену, у которой с первого раза получилось всё как надо, и, глубоко вздохнув, подумал, что женщинам в основной своей массе даётся всё проще, а его жене — в особенности.

— Это национальное японское блюдо, называется суши. Суть его приблизительно в том, что сюда закладываются только очень свежие, а главное, почти сырые продукты, сохраняющие, таким образом, всё полезное, ведь ни один витамин не вываривается на огне часами, дожидаясь своего полного уничтожения. Самой важной составляющей здесь является рыба, — проговорил Лев и тоже взялся за палочки.

— Конечно, рыба, кто бы сомневался, кроме неё у них и жрать-то нечего, скоро подошвы от ботинок есть начнут, если население чуток не сократить, — важно продемонстрировал свои знания Якорев. Потом остановился, как бы переварив услышанное, поднял глаза на Льва и медленно спросил: — Ты хочешь сказать, что мы сейчас будем есть сырую рыбу?

— Ну, не совсем сырую, это уж ты через край махнул, она же засолена, — успокоил он товарища, а когда тот облегчённо выдохнул, вонзив палочки в суши, со знанием дела добавил: — Иногда для засолки достаточно двух часов, а иногда и пятнадцати минут хватает, это всё зависит от того, кто готовит, по какому рецепту, и что самое важное — из какой рыбы.

Гена, впервые справившийся с непослушными палочками, уже положил первый кусочек себе в рот, но, поняв, что он ест, готов был выплюнуть всё содержимое обратно в тарелку, и только чувство приличия не позволило ему так поступить.

Предубеждения против червяков, лягушек, змей и сырой рыбы были в нём настолько сильны, что, если бы он знал заранее, о чём пойдёт речь, он никогда бы по собственной воле не позарился на такое блюдо. Однако, заставив себя хорошенечко прожевать кусок суши, он с удивлением подумал, что, в принципе, вещь неплохая и что он с удовольствием съест ещё. Единственное, что портило впечатление от дегустации, так это стойкое желание доварить если не все продукты, содержащиеся в блюде, то уж рис-то непременно.

— Понравилось? — спросила Света, сидящая напротив него, через стол.

— Очень даже ничего, — честно сознался он.

Управляясь с диковинным блюдом, он заметил, что Вороновский налил какую-то жидкость в маленькие стаканчики совсем крошечными порциями. Мало того, что стаканчики были похожи на напёрстки, чувствовалось даже через их плотные стенки, что содержащаяся в них жидкость тёплая.

— Это что за чудо-юдо рыба-кит? — удивился Генка. — Если ты скажешь, что это водка, я тебе не поверю, хотя водка — она и в Африке водка, наверняка наши японские коллеги не чураются ничего человеческого.

— Тогда почему ты мне собрался не верить? — ухмыльнулся Лев.

— Да потому что подавать водку тёплой — это же самое настоящее извращение. Сомневаюсь, чтобы кто-то мог получить от такой процедуры другое удовольствие, кроме чудовищного похмелья, граничащего с отравлением.

— Ну, ты спец, тебя на мякине не проведёшь, — засмеялся Лев, поднимая над столом свой напёрсточек. — Это действительно не водка, в нашем понимании, конечно. Для японцев это самая настоящая водка. Называется она у них — саке, делается на основе риса, а подаётся, что поделаешь, таков национальный обычай, всегда маленькими порциями и всегда тёплой. Увлекаться саке крайне опасно.

— Голову снесёт? — поинтересовалась Света.

— На счёт три-четыре, даже не сомневайся, — утвердительно кивнул головой Лев.

— Я слышала, что самое сильное алкогольное опьянение наступает тогда, когда пьёшь напёрстками, — проговорила Маришка. — Я где-то читала об этом.

— Если только читала, то, честно скажем, тебе крепко повезло, — ответил Геннадий. Они почему-то переглянулись со Львом и, не удержавшись, неприлично громко рассмеялись.

— Так-так-так, — подозрительно протянула Маришка, перекинувшись взглядами со Светой и понимающе покачав головой. — Мы с тобой, значит, теоретики, а эти гаврики, надо полагать, грамотные практики, как ты считаешь?

— Нечего счёты сводить, — вмешался Гена, пытаясь выровнять пошатнувшееся положение. — Давайте лучше выпьем за прекрасных дам. Вороновский, вставай, мы ж с тобой почти гусары, — разошёлся он.

— Ну, раз гусары, — поднялся Лев, — значит, стоя. За вас, барышни.

Он не торопясь опрокинул стаканчик и, выдохнув, сел на место. По его лицу нельзя было определить, какое впечатление на него произвёл напиток, зато по Гениному лицу можно было читать, словно по открытой книге. Проглотив мизерную порцию саке за один присест, он застыл, будто ожидая, пока содержимое стопки упадёт на дно желудка, а потом, сморщившись, словно проглотил живую мышь приличного размера, скукожился так, что каждой чёрточкой своего лица стал напоминать мопса в момент чихания. Упав на стул, он зажмурился и ещё долгое время не мог открыть глаза, переваривая каждой клеточкой своего тела столь несуразное сочетание вложенных в закладку саке продуктов.

— Мать их так! — наконец выдохнул он, вытирая выступившие слёзы носовым платком. — Такое дело, будто скрестили орла с гиппопотамом, убили его на самом краю болота, дали ему пару недель для того, чтобы он основательно протух, ощипали перья, а потом на мясе этого чуда поставили брагу.

Перекрывая общий смех, бедолага добавил:

— Я вам вот что скажу. По сравнению с этим пойлом самогонка моей тёщи — просто напиток богов. Жаль мне япошек: во многом они впереди планеты всей, вон учиться к ним летим, а ничего-то они в водке не понимают. Нет, Лёвушка, столько в мире денег не напечатали, чтобы я их саке ещё хоть раз на грудь принял.

— Если тебе не понравилось, не пропадать же вечеру, когда ещё в ресторан попадём, — спокойно произнёс Вороновский, — давай бутылку водки закажем, что ли.

— А у них есть? — с подозрением переспросил Геннадий.

— У них всё есть, даже щи и пельмени, если, конечно, желаешь.

— Мало того, у них можно заказать почти любое блюдо европейской кухни, — проговорила Маришка, — ведь у всех свой вкус.

Генка застыл, а потом, сощурив глаза, ответил:

— Как же, станут тебе европейцы макароны палочками кушать, держи карман шире! — Он победоносно глянул на друзей, всем своим видом торжественно показывая, что он внимателен как никто и обмануть его не удастся.

— Зачем же макароны есть палочками, — проговорил Лев, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться, глядя на обескураженное Генкино лицо, — для этой цели в ресторане вилки имеются.

— И вы молчали? Я думал, что человеческих вилок здесь в принципе не существует, — прошептал потрясённый до глубины души Якорев.

— Только не надо обижаться. Рассуди здраво, Геночка, какой смысл имела бы поездка почти на другой конец Москвы, если бы целью всей честной компании было выпить бутылку хорошей русской водки, этим и дома можно заняться, я что-то не так понимаю? — вмешалась Света.

— Так, всё правильно, но всё-таки… — не желал сдаваться Генка.

— Всё-таки ты узнал, что такое настоящая японская кухня, — подхватила Маришка, — и теперь не попадёшь впросак ни в какой ситуации.

— А ещё ты не умрёшь с голода в Токио, даже если там будут закрыты все европейские забегаловки, — заговорщически подмигнул Лев.

— А таковые там имеются? — с надеждой посмотрел на него Генка.

— Да сколько угодно, — ответил Лев, и Генка облегчённо выдохнул.

— Тогда ещё по стаканчику? — спросил он, кивая на откупоренную бутылку саке.

— Даже так? — удивился Лев.

— Когда я в Японии окажусь, сравнивать нужно будет профессионально, — со знанием дела заявил Якорев, — так что давайте начнём набирать опыт не мешкая, до отлёта всего ничего, а перепробовать ещё нужно столько! Только, пожалуйста, Лев, в целях улучшения дегустации продуктов, если тебе не составит большого труда, попроси принести с кухни вилки.

* * *

Беркутова крутилась на кухне, когда раздались странные телефонные звонки. Обычно они были более короткими, а сейчас создавалось такое ощущение, что звонят из другого города. Кто бы это мог быть? Конечно, сам аппарат в доме присутствовал, но звонили Ире крайне редко, в основном с работы, когда нужно было выйти за кого-нибудь в дополнительную смену, или по каким-то причинам показ переносился на другое время. Взяв трубку, она удивлённо прислушалась к приятному мужскому голосу, доносившемуся чуть издалека.

— Здравствуйте, я мог бы поговорить с Беркутовой Ириной Анатольевной? — Голос был мягким, немного бархатистым и молодым.

— Я вас слушаю, — растерянно произнесла Ира, стараясь узнать интонации, но они были абсолютно незнакомыми. Нет, с этим человеком она никогда раньше не говорила.

— Ирина, ещё раз здравствуйте. Вы меня не знаете, но скорее всего несколько лет назад вы обо мне слышали.

— Вы кто? — насторожилась Ирина. Даже от скуки она не любила заниматься бестолковым делом, а разговор с незнакомым человеком напоминал глупую детскую игру в кошки-мышки.

— Меня зовут Неверов Станислав Анатольевич, и звоню я вам из Москвы.

— Неверов? Как вы нашли меня, Неверов, и что вам от меня нужно? — напряглась она.

— Не стоит беспокоиться, Ирина, по пустякам. Мы оба знаем, что деньги могут многое, а большие деньги — почти всё.

— Но моего телефона в Оттаве не знает в России ни одна живая душа, — достаточно резко проговорила она.

— Зачем вам ненужная информация? Я звоню действительно по делу, которое, как я считаю, интересно не только мне, но и вам.

— И что же это за дело? — уже с некоторой заинтересованностью проговорила она.

— Не мне вам рассказывать, что я родной отец мальчиков, которые сейчас находятся у вашего злейшего врага, Вороновского. Суть дела заключается в том, что я нашёл их, мало того, один из братьев настолько привязался ко мне, что забрать его от Вороновских проблем не составит.

— А второй?

— Где один, там скоро и второй будет, они друг без друга не смогут.

— Зачем это вам?

— Знаете, это моя жизнь, и у каждого своя, правда? Я же не спрашиваю вас, зачем, выйдя из-за решётки, вы сразу побежали мстить. Это было ваше право. Я считаю, что и у меня есть права на этих детей. Вырастить их мужчинами, а не тряпками у меня получится намного лучше, чем у сердобольного профессора.

— Стас, а зачем это мне? Почему вы решили, что мне интересна ваша идея? Прошло столько лет, многое изменилось.

— Я понимаю, что вы не станете вот так, с бухты-барахты, разговаривать по душам с первым встречным, и потом, насколько я осведомлён, вы уже дважды сломали зубы об этого докторишку, или я что-то не так понимаю?

— Несомненно, разговор мне интересен, — не стала отрицать Беркутова. — И я была бы не против, если бы получилось так, что Вороновский расплатился за всё то, что он совершил по отношению ко мне. Ведь это по его милости мне организовали шестилетний курорт за решёткой. Но, честно признаться, я уже дважды обожглась и рисковать ещё раз мне просто не хочется. Потом, какую роль во всём этом должна, по-вашему, сыграть я?

— О, роль самая что ни на есть безобидная, — успокоил её Стас. — Когда я буду готов вывезти мальчиков или одного из них за границу, помимо документов, мне понадобится приглашение из какой-нибудь страны. С документами вопрос я уже решил, это просто дело времени, а вот приглашение из Канады было бы для меня совсем не лишним.

— В качестве кого я приглашу вас?

— Какая разница? Допустим, в качестве будущего мужа.

— Какая прелесть! — засмеялась Беркутова. — И сколько же вам лет, будущий муж?

— Двадцать семь, так что паспорт уже на руках, — хохотнул в ответ он.

— А что вы станете делать, когда приглашение закончится? И где всё это время вы собираетесь жить?

— Ирочка, Бога ради, не забивайте голову лишними заботами. Сейчас главное — вывезти мальчиков, на этот счёт соображения у меня имеются. Для вас лучше не касаться этих вещей, так будет больше гарантий, что вы останетесь в случае неудачи в стороне.

— Стас, вы, судя по всему, неглупый мальчик.

— Спасибо.

— На здоровье, — ответила она и продолжила: — Вы же не можете не понимать, что детей станут искать, Вороновский поднимет на ноги всех, кого будет можно, а я снова окажусь в этой истории крайней. Ну уж нет, такого финала мне не нужно.

— Ира, Вороновский о вас ничего не узнает, я обещаю. Документы будут на другого человека, концы паровоза в Канаду привести их не смогут, я продумал всё до мелочей. И потом, я увезу ребёнка только тогда, когда он захочет этого сам, так что никакой статьи о похищении не будет. Пожалуйста, Ирочка, мне нужно только приглашение, и больше ничего. Ведь это так просто! Всё остальное я сделаю сам. Вам останется только сладкое пирожное — любоваться на то, что произойдёт с вашим врагом. Вы никогда с ним больше не увидитесь. Вы в другой стране, у вас другие законы. Обещаю, что ещё до истечения срока приглашения в Канаде меня уже не будет.

Стас замолчал, ожидая ответа.

— Дайте ваш телефон, я подумаю, — проговорила Ира и, записав номер, положила трубку.

* * *

Весть о пожаре в квартире бывшего завуча по школе разнеслась мгновенно. Разговоры об этом несчастье можно было услышать повсюду: и в буфете, и в учительской, и даже в маленьком закутке перед входными дверями на первом этаже, месте, где родители прятались зимой от мороза, встречая своих ненаглядных чад.

Говорили разное, хотя отчего в действительности начался пожар, сказать не мог никто. Одни грешили на неисправность проводки, костеря местные ЖЭКи на все лады, другие утверждали, что пожар произошёл из-за неаккуратности и забывчивости самой Евдокимовой: надо же было догадаться пойти в гости к соседке, оставив включённую конфорку с кастрюлькой на огне. Другие и вовсе хватили через край, обвиняя пожилую женщину в том, что она забыла в пепельнице непогашенную сигарету. Предположениям не было конца, но, выдвигая различные, а частенько и совершенно противоположные версии, все сходились в одном: человек попал в беду, а значит, ему нужна помощь. Придя к такому решению, школа загудела словно муравейник.

От родительского комитета в каждом классе были выделены определённые средства, которые могли помочь хотя бы в первые дни после выхода Натальи Эдуардовны из больницы, где она оказалась в результате нервного срыва. Одновременно с этим, немедленно связавшись с сыном Евдокимовой, директор школы предложила помощь в ремонте квартиры силами тех же самых школьных родителей, имеющих хоть какое-то отношение к строительству. Буквально за несколько дней собственными силами школа покрасила и переклеила выгоревшее помещение. Конечно, евроремонтом это было назвать нельзя, но комнатки сияли чистотой, а окна снова глядели в мир радостно и приветливо. Только тёмные разводы на внешнем фасаде здания всё ещё напоминали о случившейся недавно трагедии.

Сын Евдокимовой, Леонид, вместе с женой Ритой изо всех сил помогали добровольным малярам и штукатурам, направленным школой в дом. Взяв отпуск, Леонид и Рита целыми днями висели на стремянках, стараясь ровнее приложить куски не желавших стыковаться в рисунке обоев. В квартире пахло краской, извёсткой и клеем, целыми днями работали дрели и молотки, стараясь успеть окончить ремонтные работы к выписке хозяйки. Внучка Катеринка была искренне расстроена тем, что ей приходилось высиживать долгие уроки в школе, вместо того чтобы вместе с родителями помогать бабушке.

Когда всё было закончено, квартирку было не узнать. Под заново выбеленным потолком крепилась новая пятирожковая современная люстра, отбрасывая мягкий кремовый отсвет на изящные обои с абстрактным рисунком. Свежие деревянные рамы, выкрашенные в белый цвет, довольно лоснились на массивных подоконниках, заставленных зеленью в цветочных горшках. Отбрасывая блестящие лучики, самодовольно поблёскивали никелированные краники на кухне и в ванной. Всё было светлым, новым, чистым, хранящим тепло человеческих рук.

Собранных денег хватило только на косметический ремонт, да и то в обрез, речи о мебели, хотя бы самой элементарной, вести не приходилось. Заглянув в мебельные магазины и убедившись, что ценники на кровати и стулья больше напоминают номера московских телефонов, всем стало ясно, что ходить туда не имеет никакого смысла.

Как быть в сложившейся ситуации? В школе все понимали, что не сможет же человек, выйдя из больницы, спать и есть на полу, пусть даже этот пол и был застелен новым линолеумом. Некоторые предлагали бросить клич, чтобы каждый принёс, кто чем богат: кто-то запасную табуретку, кто-то ложки или вилки, кто-то полотенца. Но вскоре от этой идеи пришлось отказаться. Допустим, лишние полотенца или чашки могли сыскаться, пожалуй, в каждом доме, но вот чтобы запасную кровать или плиту найти, это, конечно, выглядело маловероятным.

Тогда кто-то из ребят предложил поставить на первом этаже у входа в школу большую прозрачную пластиковую коробку с прорезью, чтобы каждый желающий, кто сколько сможет, лично от себя мог опустить деньги, на которые можно будет купить самое необходимое в доме.

— Представляешь, пап, — взахлёб говорил Гришка, уплетая за обе щеки ужин, — она такая большая, эта коробка, как раз мне по пояс будет. И знаешь, каждый день там всё больше и больше денежек.

— А ты не ошибаешься? — улыбнулся отец.

— Как же можно ошибиться, если она прозрачная, — вступил в разговор Андрей, — там же всё видно. Мы каждый день бегаем смотреть.

— Ну а вы сами не хотите что-нибудь туда положить? — спросила Маришка, добавляя мяса в Гришкину тарелку.

— Кому, ей?! — застыл тот с вилкой в руке. — Да никогда. Мне для неё ломаного гроша жаль будет, она же такая противная и злая. А то, что мы к коробке с Дрюней бегаем, так нам просто интересно, насколько она за прошедший день наполнилась.

Вороновский перевёл взгляд на Андрея. Тот сидел по своему обыкновению молча, ничем не выказывая эмоций, и не спеша ковырял вилкой в тарелке.

— Ты тоже так считаешь? — поинтересовался Лев.

— Я вообще ничего не считаю, — угрюмо ответил он. — Я просто не хочу говорить на эту тему. Вон, пусть Гришка говорит, у него это здорово получается.

— Так не бывает, чтобы у человека не было никакого мнения, — проговорил Лев, отодвигая пустую тарелку.

— Ещё положить? — предложила Маришка, но он только отрицательно покачал головой.

— Спасибо, я сыт. Если не сложно, поставь чайник, — попросил он, внимательно наблюдая за сыном. — Бывает, Андрей, что человек скрывает по какой-то причине свою точку зрения или просто не хочет её высказывать, а так, чтобы мнения не было совсем, прости, но так не бывает.

— Тогда считай, что сейчас как раз такой случай, когда я не хочу высказывать своё мнение, — упрямо повторил он, не поднимая глаз от тарелки.

— Можно поинтересоваться, почему?

— Пап, зачем всё это, ты и сам знаешь, почему. Гришка правильно сказал, она к людям чёрствая и глухая, она надо всеми издевалась, когда у неё власть была, так почему же теперь мы должны на задних лапках прыгать, показывая, какие мы добрые и хорошие?

— Но ведь человек попал в беду, — удивился Лев, — ей же плохо, значит, мы должны помочь, пожалеть её.

— Она нас жалела? — Андрей не спеша оторвался от тарелки и посмотрел на отца в упор.

— Сынок, так нельзя, — не выдержала Маришка, потрясённо глядя на Андрея. — Мы же всегда учили вас доброте, пониманию, сочувствию, наконец. Откуда в вас это?

— Зло можно искоренить только ответным злом, добро — слишком слабое лекарство для таких, как она, — упрямо повторил Андрей.

Маринка оторопело посмотрела на мужа, не зная, что говорить в таких случаях. Она понимала неправоту сына, но, растерявшись, не знала, как ему доказать обратное.

— Понимаешь, в чём дело, Андрей, — начал разговор Лев, — не всегда на зло следует отвечать ещё большим злом, хотя, не спорю, иногда это просто необходимо. Иногда случается так, что, раз за разом собирая для ответного удара всё большие силы, мы сами для себя выстраиваем нескончаемую пирамиду зла. Маленькие пирамидки, объединившись между собой, выстраиваются в большую, а зло, сделав очередной круг, возвращается к нам обратно. Эта цепочка может стать нескончаемой, если не найдётся кто-то, кто сможет её оборвать, отняв силы у зла и передав их добру.

— Папа, это в сказках добро всегда побеждает зло, а в жизни всё совершенно иначе, — возразил Андрейка. — Посмотри за окно, там другая жизнь. Зло, несомненно, сильнее добра, выживает там только тот, кто научился идти по головам остальных. Я не желаю играть в благотворительность и не позволю делать это Гришке.

Маришка и Лев потрясённо молчали, глядя на сына и не узнавая его. В какой-то момент им показалось, что перед ними совсем другой человек, ставший вдруг незаметно взрослым, независимо от их желания и даже вопреки ему.

— Я не хотел начинать этот разговор, ты сам настоял на том, чтобы я высказал своё мнение, — как бы в извинение за свои слова произнёс Андрей, уверенно глядя на отца.

— Ты во многом не прав, — вздохнув, проговорил Лев, — хотя я и уважаю тебя за то, что у тебя есть своя позиция. Только, сын, учти, думая, как ты, недолго и озлобиться. Самые несчастные люди на земле — это те, кто озлобился, кто не видит, как прекрасна жизнь. Не замечая красоты, доброты, тепла, они обкрадывают самих себя, лишая радости дарить, любить и быть любимыми. Для чего мы живём, если нашей единственной целью станет посильнее ударить ближнего, обидеть слабого, перепрыгнуть через упавшего и пойти дальше? Я всю жизнь потратил на то, что помогал всем, не деля людей на плохих и хороших. И знаешь, сынок, я никогда об этом не жалел.

— Ты думаешь, что простить кого-то — это доставить в первую очередь радость самому себе? — неуверенно покосился Андрейка.

— А ты не думай. Нечего гадать, возьми и попробуй сам.

Вороновский вытащил из кармана рубашки две купюры по сто рублей и протянул их ребятам.

— Завтра вы опустите эти деньги в прозрачную школьную копилочку, а вечером мы поговорим ещё. Только я попрошу вас вот о чём. Помогая человеку, даже тогда, когда вам придётся для этого переступить в чём-то свои принципы, постарайтесь всей душой простить его и пожелать ему добра. Добро, сделанное от души, всегда найдёт дорогу к сердцу другого человека, я это знаю точно.

Следующим вечером собраться всем за одним столом не удалось, потому что неотложные дела задержали Вороновского в клинике надолго, но, поужинав и потихонечку заглянув в комнату к сыновьям, он обнаружил, что те ещё не спят, дожидаясь времени, когда можно будет без помех поговорить с отцом.

— Знаешь, пап, — тихонечко проговорил Андрейка, — ты был вчера полностью прав. Делать добро даже приятнее, чем самому получать от кого-то подарки.

— Мы были сегодня такие гордые, па, — подхватил Гришка. — Пускай больше у неё не будет беды, и пусть в этом будет немножечко и нашей заслуги. Ведь беда может прийти к каждому, правда?

— Правда, малыш, — счастливо улыбнулся Лев. — А если эту беду разделить на много человек, то от неё ничего не останется.

— Значит, добро сильнее зла, несмотря ни на что? — спросил Андрей.

— Сильнее, — убеждённо ответил Лев. — Добро вообще непобедимо, если рядом с тобой добрые люди, запомните это навсегда.

Евдокимова сумела выйти из больницы только через три недели, когда уже оправилась совсем. За это время к ней несколько раз приезжали Лёня с Ритой, и даже однажды в палату пропустили Катеринку. Забирая мать домой, Леонид ни словом не обмолвился о приготовленном подарке. Наталья ехала, с грустью глядя в слегка запотевшее окно автомобиля и размышляя над тем, как ей теперь жить дальше. Дождь барабанил по стеклу, и в полном молчании пролетали улицы и переулки.

Лёнька, поглядывая в зеркало заднего вида, наблюдал за выражением лица матери. Ему безумно хотелось утешить её, рассказать, как много за этот месяц было сделано и сколько добрых и хороших людей помогало им в этом, у него просто язык чесался выложить сразу всё, но это была не только его тайна. Пообещав ничего не говорить раньше времени, он держал слово, но удавалось ему это с великим трудом.

Наталья Эдуардовна, выйдя из машины, даже не стала глядеть на свои почерневшие окна, до того больно и горько было у неё на душе. Поднявшись на этаж по лестнице, она заметила, что дверь в её квартиру поменяли. Усмехнувшись, она с отчаянием подумала, что Лёнька выбросил деньги впустую, потому как прятать за такой красотой было теперь абсолютно нечего.

Когда отпирали новую дверь, сердце женщины готово было разорваться на части от предчувствия того, какое зрелище ждёт её за порогом, но, шагнув в квартиру, она замерла на месте, поражённая увиденным. Торопливо сбросив туфли, она, как была не раздеваясь, прошла в комнату, а потом на кухню. Ничего не понимая и не в силах произнести хотя бы слово, она вернулась в прихожую и выжидающе посмотрела сыну в глаза.

— Мама, тебе просили передать, — улыбнулся он, протягивая матери белый пухлый конверт.

Руки её тряслись, от этого она никак не могла справиться с непослушной бумагой, и сыну пришлось самому открыть его, а только после этого отдать в руки матери. Внутри оказалась большая пачка сложенных листов. На первом ровными строчками было отпечатано всего несколько слов.

Дорогая Наталья Эдуардовна!

Надеемся, что Вам понравится наш подарок. Знайте, что Вы не одна и мы всегда придём к Вам на помощь, если она Вам потребуется. Всё будет хорошо.

Ваши коллеги, ученики и их родители.

На следующих листах было много пожеланий и несколько сотен детских росписей. Наталья побледнела, сложила листы обратно в конверт и проговорила, обращаясь к сыну:

— Лёнечка, ты не обижайся, но я должна побыть одна.

Потом она прошла в комнату и прикрыла за собой дверь. Понимая, что творится с матерью, Леонид настаивать не стал, а отправился на кухню ставить чай.

Евдокимова, сев на стул у окна и крепко прижав конверт к груди, смотрела на капли дождя, стекавшие тонкими искривлёнными дорожками по стеклу новых окон. В душе у неё творилось что-то непонятное.

Боль смешалась со стыдом и отчаянием, и Наталья Эдуардовна вдруг поняла, что её собственная жизнь утекла не в то русло. Осознание вины навалилось внезапно и непрошено. Почему же за столько лет она не поняла простой и доступной истины; что жизнь соткана из доброты и любви? Если бы хоть что-то можно было вернуть назад…

По щекам её вдруг потекли такие же неровные дорожки слёз, что и капли за окном, но теперь это уже была не тяжесть отчаяния, а великое чувство очищения человеческой души.

* * *

У Якоревых было шумно и весело. В эти выходные у них собралось почти всё отделение клиники, в котором уже много лет работал Геннадий. Так уж было принято, что когда кто-то уезжал или возвращался из командировки, то провожали его и встречали все вместе, собираясь дома у виновника торжества. Светлана всё приготовила заранее, накрыв стол белой скатертью и разложив сверкающие столовые приборы около каждой тарелки. Сейчас оставалось нанести самые последние штрихи: нарезать хлеб, достать из морозилки кубики льда и откупорить бутылки. Пока Светлана суетилась по хозяйству, Гена, важно восседая в центре дивана, давал комментарии к фотографиям, привезённым им из Токио в несметном количестве.

— Вот это остров Хонсю, так он выглядит сверху, из окошка самолёта. Не очень чётко, правда, но всё равно здорово. Между прочим, для тех, кто не знает, — важно сообщил он, — Токио, столица Японии, находится в юго-восточной части острова Хонсю, на равнине Канта, у Токийского залива. А вот сам залив, видите, такая более светлая полоса дугой у самого побережья.

— Это ты где? — спросил Серёга Тищенко, берясь за следующий снимок. В отделении он работал уже много лет, но в Японии ему пока побывать не пришлось.

— Это международный аэропорт Нарита. На самом деле мы должны были приземлиться в другом аэропорту, Ханеда, но почему-то он отказался нас принять, вроде как погодные условия не позволили, и нас отправили сюда.

— Это что же, центральная улица? — Тётя Сима подвинула поудобнее сползающие на нос очки. Вообще-то, она их почти никогда и не носила, так только, если уж требовалось прочитать что-то совсем мелкое, или как сейчас, разглядеть получше мелкий снимок.

— Угадали, Серафима Ивановна, это у них центральный проспект. Первоначально Токио назывался Эдо и был основан ещё в середине пятнадцатого века, а столицей Японии, тем самым Токио, который известен нам сейчас, он стал почти в конце семнадцатого века. До этого был даже резиденцией императоров Тогука… нет, Токуга… тьфу, — под общий хохот отчаянно произнёс Геннадий, — весь язык свернул, пока тренировался, но уж больно мудрёные у них фамилии, так и не смог выучить. В общем, была там одна династия императоров, правивших много лет.

— Почему ты здесь такой серьёзный? — поинтересовалась Светочка, угнездившаяся в небольшом пространстве между основательным Серёгой и мягким подлокотником дивана.

— Будешь серьёзным, — многозначительно сложил брови Якорев, — это же мы на экскурсии в их главном буддийском храме, Каноне, только это уже не в Токио, а в Асакуса. Ой, как же там красиво и ещё немного страшно. У них всё не так, как у нас. Понимаете, я и сам не до конца всё уяснил, там так всё запутано. Только вроде у них самым главным является учение о четырёх благородных истинах.

— Это каких же? — заинтересованно проговорила Маришка, ни разу не бывавшая в буддийских храмах и видевшая их только по телевизору.

— Вроде бы у них там есть страдание, его причина, состояние освобождения и путь к нему. Но что уж совсем для нас, европейцев, чудно в этой религии, так это то, что у них напрочь отрицается душа, зато есть некое человеческое «я», которое определяется набором драхм. У них нет противопоставления духа и материи, у них даже нет бога как творца и, безусловно, высшего существа, в общем, всё запутано до безобразия, зато очень красиво.

Все на какое-то мгновение затихли, обдумывая слова Якорева, когда в комнату вошла Светлана, неся на огромной плоской тарелке целую гору пирожков. Увидев всеобщую растерянность, она с укором взглянула на мужа:

— Ну что, философ, всех уморил своими рассказами? Если остались живые, прошу за стол, у меня всё готово.

Ребята, шумно выражая эмоции, задвигали стульями и вскоре уселись вокруг роскошно накрытого стола. Светлана всегда хорошо готовила, но тут она постаралась превзойти саму себя. Кроме известных и всеми любимых салатиков и прочих закусок, на столе стояло несколько тарелок с неизвестным содержимым.

— Это что за зверь? — спросила тётя Сима, кивая на диковинное блюдо. — Даже и не пойму, что там такое.

— Все вопросы к Геночке, — ответила Светлана, пододвигая наконец свой стул и усаживаясь поближе к столу. — Он привёз мне рецепты, а я только исполнитель.

— Геннадий, колись, — потребовал Серёга, отважно подцепляя неизвестное кушанье.

— Это одно из национальных блюд японской кухни. В основе его лежит, конечно же, рыба, у них вообще почти всё приготовлено из рыбы. Необычность этого блюда в том, что рыба пропитана специальным соусом, настоянным на специях, состав которых не разглашается. Всё очень просто, — объяснил он, — хочешь — покупай, не хочешь — не бери, но тайну компонентов тебе никто открывать не собирается.

— А это что? — с опаской произнесла тётя Сима, снимая крышку с дымящегося горячего блюда.

— Это такой шашлык из рыбных деликатесов на змеином соусе.

— На каком? — поперхнулся Серёга.

— Шутка, — рассмеялся Генка, — расслабься, дружище. Это кислый соус на лепестках специальной вишни, растущей только в Японии.

— Сакура, что ли? — спросила просвещённая Светлана. — Этого не может быть, это дерево священное, японцы его не используют в пищу, они дышать на него и то боятся, не только есть, наверное, это что-то другое.

— Там есть такие хитрецы, которые делают экстракт на основе лепестков местной войлочной вишни или что-то в этом роде. Вкуснота необыкновенная, советую попробовать. Если честно, — сознался Геннадий, — я не в ладах с японским, вон Лев знает, — кивнул в сторону Вороновского, — а местные жители, торгующие всякой экзотикой на рынке, не в ладах с английским. Может, конечно, они просто ваньку валяют, прикидываясь неграмотными, чтобы с нами, приезжими, никаких дебатов не вести, кто их знает, только из них ничего клещами не вытащишь. Мяу-мяу, и всё тут. Холоса, бели, холоса, — больше ничего не в состоянии сказать. Но наши, кто там не первый раз был, брали эту приправу на ура, так что, должно быть, вкусно.

Пирушка подходила к своему финальному завершению: салаты были съедены, шашлык, кстати сказать, очень недурной, тоже бесследно канул в небытие, чай выпит. Фотографии обошли всех присутствующих по кругу уже второй раз, когда Гена неожиданно встал и, прокашлявшись, произнёс:

— Дамы и господа, леди энд джентльмены, сэры энд… прилагающиеся к ним дамские элементы! Я хочу сказать, что поездка моя удалась, — проговорил Гена, успокаивая жестами рук поднявшееся было благородное негодование в женской половине общества. — Улетев впервые так далеко от дома, я получил массу незабываемых впечатлений. Конечно, если честно сознаться, сначала было немного страшновато, как я там да что я там, но потом освоился, и мне всё очень понравилось.

— С боевым крещением тебя, — вставил Тищенко.

— Спасибо, — ответил довольный Геннадий. — Так вот, я многое увидел, многое узнал, и мне захотелось привезти каждому из вас что-то, что являлось бы небольшим кусочком Японии. Я долго думал над тем, что бы понравилось или поразило вас, и вот… — сделал торжественную паузу Якорев, извлекая из гардероба большую сумку, — что из этого вышло.

Ребята затихли, заинтригованные его действиями, а он, глядя на тётю Симу, проговорил:

— Начну с вас, Серафима Ивановна, как с самого старшего представителя нашего отделения. Вот здесь, — Гена достал чёрную жестяную коробку, на которой жёлто-оранжевым цветом были выведены какие-то загадочные иероглифы, — самый полезный чай во всей Японии. Говорят, что если его правильно приготовить, он прибавляет силы и даёт молодость. Заваривать его сложно, там даже специальная инструкция есть, но если это дело освоить, человек сможет всем болезням сопротивляться.

— Ой, удружил, — прослезилась тётя Сима, беря в руки коробку. — Спасибо тебе, что не забыл обо мне. — Она подошла и звонко чмокнула Геннадия в щёку. — Вот научусь, как надо, натренируюсь дома, буду и вас угощать, — пообещала она.

— Пейте на здоровье, — ответил Генка, залезая в сумку опять. — Теперь тебе, Светочка, — торжественно провозгласил он, разворачивая перед глазами изумлённых друзей искрящуюся шёлковую ткань.

На светло-розовом блестящем поле роскошного кимоно были изображены ветки той загадочной вишни сакуры, о которой сегодня она вспоминала. Крупные тёмно-розовые нежные лепестки, много темнее самого материала, были матовыми, а чёрные искривлённые ветви вишен выделялись причудливым замысловатым узором, сплетаясь между собой.

— Какая красота, — не удержалась Маришка, — прямо неземная!

— Всё, — подвёл итог Серёжа, — Светочка теперь ни посуду мыть не будет, ни шарлотки печь, она у нас теперь может только у зеркала стоять и собой любоваться, поскольку в этом наряде тянет никак не меньше, чем на особу императорской крови.

— Ну тебя, — смутилась Светлана, — спасибо, Ген, мне всегда хотелось такое чудо примерить хотя бы один разочек.

— Теперь твоё, — засиял Гена, — носи хоть круглосуточно. Марин, а тебе я отыскал то, что является диковинкой даже в самой Японии.

Он с осторожностью достал из сумки какой-то большой свёрток, замотанный во много слоёв мягкой обёрточной бумаги. Развернув его, он ухватил за горлышко и вытащил длинную и очень странную бутылку. Она была винтообразной формы, словно пара перекрученных между собой верёвок. Внутрь её были вложены какие-то яркие не то ягоды, не то овощи, своим внешним видом напоминавшие небольшие круглые перцы, висящие единой виноградной гроздью. По дну бутылки и по бокам вились загадочные изумрудно-болотные травы и листья, названия которых никто за столом не знал. Раствор имел тёмно-янтарный оттенок, насыщенный и тёплый, не похожий ни на что виденное ранее.

— Что это такое? — удивилась Маришка, беря с осторожностью бутылку в руки.

— Еле довёз, боялся, разобью, всю дорогу на коленях держал, даже в багаж не стал сдавать.

— Все двенадцать часов? — не поверил Серёга.

— Даже немного больше, — честно ответил Генка. — Это, Маришка, декоративный элемент любой японской кухни. Что там есть внутри, я тебе сказать не могу, какой-то замаринованный заморский продукт, наверное, как наш помидор или перец. Я думаю, открывать и есть не стоит, по крайней мере в Японии я с этим не встречался, эта штука стоит просто для красоты.

— Спасибо, Геночка, очень необыкновенная вещь, — поблагодарила Маришка с сияющими глазами, прикидывая, как здорово будет смотреться это яркое украшение на подоконнике в кухне.

— Мариш! Суть необыкновенности этой вещи состоит не в его яркости и экзотичности.

— А в чём?

— Присмотрись внимательнее, горлышко этой витой бутыли чрезвычайно узкое, а предметы, помещённые в неё, намного больше по объёму, почти втрое, особенно там, где самое широкое место, на дне. Видишь, нижний шарик занимает почти всю поверхность дна.

— Ой, — изумилась Маришка, — а я сразу и не обратила на это внимания. А как же они так смогли сделать?

— Они прикрепляют эти бутылки к растениям в тот момент, пока ещё есть возможность опустить плоды в бутылку, то есть тогда, когда они находятся ещё практически в состоянии завязи. Бутылка прозрачная, солнечный свет, необходимый для развития плодов, попадает сквозь стекло, а корень питается от земли очень даже полноценно, поэтому они растут в бутылке так же, как и их незакупоренные сородичи.

— А как же они становятся консервами? — резонно поинтересовалась Маришка.

— Дорастив плоды до определённого размера, гроздь срезают, а потом аккуратненько, пинцетиком, декорируют всё это листьями. Потом, я думаю, поступают приблизительно так же, как моя Светлана, когда маринует огурцы: стерилизуют, заливают, закрывают, и — готово.

— Надо же, чего только не бывает на свете! — восхитилась Маришка.

— Серёга! — громко воскликнул Якорев, — теперь твоя очередь принимать дары волхвов.

— Я весь внимание.

— Наверное, ты неоднократно слышал, что в Японии существует национальный обычай харакири, с моей точки зрения, весьма варварский, но считающийся самым обыкновенным делом в самой стране.

— Я не понял, какое отношение харакири имеет ко мне, разве я достоин подобной участи?

— Харакири — это, конечно, древний обычай. Для этого у них существовал даже специальный короткий меч, слегка сжатый по краям. Сейчас это уже далёкое прошлое, и эти мечи не используются, они стали чем-то вроде раритета, но до сих пор во многих домах они вывешиваются на самом видном и почётном месте, как бы символизируя порядочность и честность его хозяина. Серёга, я привёз тебе такую штуку, — гордо провозгласил Генка, — потому что всегда считал тебя достойным человеком. Я думаю, живи ты в Японии сейчас, тебе в доме держать его было бы не стыдно.

— Спасибо тебе, Ген, и за подарок, и за твоё мнение обо мне, — серьёзно произнёс обычно весёлый Сергей.

— Лёвушка, остался ты один обойдённый моим вниманием. Я вот рассказывал ребятам, как ты надо мной в ресторанчике потешался, они животы со смеху надорвали. — Все загудели, вспоминая этот эпизод.

— Ген, тяжело в ученье — легко в бою, это ещё великий Суворов изрёк, — проговорила Светлана.

— Вот именно, — подхватила Маришка, улыбаясь во всё лицо.

— Это всё понятно, — согласился Геннадий, — но есть другая поговорка: долг платежом красен.

— Давай считать, что ты мне ничего не должен, — решительно проговорил Лев, испуганно замахав руками, но глаза его светились мягким весёлым светом, потому что он догадался, что его друг наверняка придумал что-нибудь эдакое, достойное ответа.

— Дорогой Лёвушка, я безропотно молчал, когда ты поил меня тёплой рисовой баландой, убеждая в том, что это самая настоящая водка; я ел сырую рыбу с неизвестным именем, обламывая зубы о непроваренный рис; я пытался удержать в руках палочки, выбивающие азбуку Морзе в моих сведённых судорогой пальцах. На тарелке синим пламенем горел костёр, из чашек шёл непонятный дым, но я крепился изо всех сил, принимая в расчёт то, что было, по твоим словам, производственной необходимостью.

— Я в полной мере оценил силу твоих страданий, — покаянно опустил голову Лев.

— Час расплаты наступил, — провозгласил Генка, вытаскивая из сумки невысокую бутылку, похожую на обыкновенную водочную тару.

Сначала никто не понял, в чём суть подарка, но, присмотревшись внимательнее, все разинули рты. В бутылке, наполненной прозрачной желтоватой жидкостью, была замаринована самая настоящая змея, свёрнутая упругими кольцами. Мелкие чешуйки кожи, переливаясь на свету, бросали тонкие лучики блестящих отсветов. Её глаза были безжизненными, потухшими, но от этого устрашающий вид нисколько не изменился.

— Ты хочешь сказать, что это пьют? — пробормотал Серёга. — Или никто этого точно не знает, потому что после подобной дегустации поделиться опытом просто некому?

— Она настоящая? — Тётя Сима потрясённо приложила обе руки ко рту.

— Надеюсь, что ты брал это в государственном магазине, — заметила оптимистичная Светочка.

— Один — один, — подвёл итог Вороновский, резким движением свинчивая крышку, а потом осторожно придерживая бутылку за горлышко. — Я знаю, что это такое, поверьте мне, вещь потрясающая. Это действительно разновидность водки, очень дорогая и высоко ценящаяся в Японии и на всём Востоке. Змея там настоящая, причём одна из самых ядовитых на Земле.

— Вы оба сошли с ума, — проговорила Светлана, испуганно глядя на действия Вороновского.

— Лучше сходи, Светик, за рюмками, только не очень большими, её пьют потихоньку, а то бобо может выйти.

— Ни за что, — наотрез отказалась Светлана, — только через мой труп.

— Трупов не будет, я тебе обещаю, — засмеялся Лев. — Прежде чем змею замариновать, весь яд из неё изъяли, так что она абсолютно безопасна, я бы даже сказал, что эта водка более приемлема для употребления, чем наша питьевая московская вода из-под крана. То, что вокруг чучела, — необыкновенный целебный настой на травах, излечивающий более сотни болезней, лекарства от которых у официальной фармакологии пока нет.

— А ты твёрдо уверен, что это именно тот напиток, о котором ты ведёшь речь? — спросил Серёга.

— Конечно.

— Ты это уже пил? — почти по буквам проговорила потрясённая до глубины души Маришка.

— И не единожды, — спокойно ответил Лев. — Как видишь, жив-здоров.

Наливая рюмку себе и ухмыляющемуся во весь рот Гене, Вороновский, посмотрев на окружающих, спросил:

— Может быть, кто-то ещё решится составить нам компанию?

Сначала все молчали, а потом вдруг неожиданно для всех раздался голос тёти Симы:

— А что, я, пожалуй, не откажусь. В жизни всё нужно попробовать, когда ещё такую диковину увижу!

— Ай да тётя Симочка! — восхитился Вороновский, — с тобой хоть в разведку, хоть в болото, никуда не страшно.

— Тогда и я, — робко проговорил Серёга. — Если помрём, так все вместе, одной компанией веселее будет.

— Решился? — переспросил Геннадий.

— Ты наливай, а то я, не ровён час, передумать могу, — попросил он, глубоко дыша.

— Всё, добровольцев больше нет? — изрёк Гена, наполняя Серёгину стопку почти до краёв.

— Мы останемся на тот случай, если вас откачивать придётся, — не растерялась Маришка.

— А я бы тоже попробовала, — вдруг проговорила Светочка, работавшая в крепком коллективе мужчин уже не один год и не желавшая отрываться от компании. Покинув женский лагерь, в котором теперь остались только Якорева и Вороновская, она обратилась к мужскому обществу: — Насколько я понимаю, змея — это просто антураж, от неё ни вреда, ни проку?

— Тогда нас с тобой, Светик, останется всего двое, — обречённо сказала Маришка, глядя на жену Якорева и ища поддержки хотя бы в ней. — Я имею в виду тех, кто психически уравновешен и имеет достаточные тормоза для того, чтобы вовремя остановиться.

— Ну нет, Маришечка, я своего Геночку одного не отпущу. А вдруг и правда помрёт, тьфу-тьфу-тьфу, чтобы Бог не услышал.

— Значит, вы все решились? — Глаза Маришки стали похожи на две спелые вишни, до того они потемнели от испуга.

— А разве ты не жена декабриста, Мариш? — спросил, незаметно посмеиваясь, Лёвушка. — Ведь ты же жена врача, я всегда думал, что это приблизительно одинаковые вещи.

Маришка шумно вздохнула и, оглядев окружающих, с уверенностью произнесла:

— Нет, Вороновский, ты не совсем прав: жена врача — это ещё хлеще, чем жена декабриста, потому что у них хоть выбор был, а у нас его нет. Наливай, помирать — так с музыкой.

— Зачем же сразу помирать? — не согласился Лев, доливая остатки настойки в Маришкину стопку. — Мы ещё поживём.

— У нас ещё много дел, — подхватил Геннадий.

— Тогда начнём с самого неотложного, — авторитетно заявила тётя Сима, поднося свою стопку к центру. — Ну что, ребятки? За то, что было, то, что есть, и то, что нам ещё неведомо.

* * *

Как только Лев перешагнул порог квартиры, Маришка сразу увидела, что он чем-то расстроен. Брови его почти сошлись на переносице острым углом, а уголки губ опустились книзу. Маришка обеспокоенно посмотрела на Льва, но спрашивать ничего не стала, решив дождаться, пока он всё расскажет сам. Ждать пришлось недолго. Сняв верхнюю одежду и ополоснув руки в ванной, Лев пришёл на кухню и начал разговор.

— Знаешь, Мышка, Павел подал заявление об уходе, — произнёс он.

— Как об уходе? — Маришка, переворачивающая в этот момент картошку на сковородке, подняла глаза и на какое-то мгновение даже позабыла об ужине. — Бессонов? Пашка? Не может быть, вы же столько лет вместе проработали. Может, у него что-нибудь произошло и он сделал это сгоряча, не подумав?

— Да нет, Мариш, всё намного серьёзнее, — вздохнул Лев и, не торопясь, стараясь ничего не перепутать и не упустить, начал рассказ.

…Павел Игоревич Бессонов работал в клинике давно. Вся его жизнь, насколько он себя помнил, была связана с медициной. Ещё с пелёнок он решил, что будет доктором, и с тех пор не изменял своему пристрастию. Нельзя сказать, чтобы он был одержим выбранным делом или что был врачом от Бога, вовсе нет. По большому счёту, Бессонов даже не любил своей работы, он просто добросовестно относился к обязанностям и не представлял себе существования на другом поприще. Для него было ясно, как белый день, что он мог стать только врачом. Отчего происходила подобная уверенность — непонятно, но факт оставался фактом.

Сказать, что он был совсем равнодушен к пациентам, значит, покривить душой. Стараясь помочь людям, он делал всё, что от него зависело, но, когда смена заканчивалась, он выходил из отделения и, напрочь позабыв об их судьбе, занимался только собственной. Он не понимал коллег, которые растрачивали жизнь, отдавая её по кусочку чужим людям.

Осуждать Бессонова было сложно, да и, по большому счёту, не за что. Он был всегда спокоен, собран, сдержан, просто работа в клинике не была его жизнью, как медицина не стала настоящим призванием. Если бы он решил для себя, что занимает не своё место, то наверняка ушёл бы, причём без сожалений и бесполезных внутренних метаний, но дело в том, что для этого нужно было сделать осознанный выбор в пользу чего-то другого, а этого другого не было.

Практиковал он успешно, жалоб от пациентов на него не поступало никогда, но для ребят, работавших в отделении, он всегда оставался чужаком. Сначала они пробовали растормошить Павла, принимая его необщительность за излишнюю стеснительность и приглашая на совместные вечеринки и пикники. Но, видимо, Бессонову совсем не требовалось их общество, и он отказывался от встреч, изобретая каждый раз какой-нибудь благовидный предлог. Сначала ребята сочувствовали его занятости и, утешая тем, что вечеринка не последняя, обещали позвать в следующий раз. Потом приглашать стали реже, да и то больше для формальности и очистки совести, заранее зная, какой последует ответ, а потом и вовсе про него забыли, не считая нужным звать человека, не заинтересованного в этом ни на грамм.

Бессонов не держал обиды на коллег, они имели право развлекаться, как им будет угодно, просто ему такая жизнь была ни к чему, он был другим.

На столе Бессонова зазвонил внутренний телефон.

— Алло!

— Павел Игоревич, к вам пришли родственники Смирновой, они внизу, пустить? — дежурная по регистратуре, Клавдия Ивановна, покрепче прижала трубку к уху плечом, а сама раскрыла журнал, проверяя записи за предыдущие сутки.

— Пусть пройдут, только минут через пять-десять, я у себя, — спокойно отозвался Павел Игоревич и повесил трубку.

— Смирновы! — крикнула регистратор, вытягивая шею к окошку. — Через десять минут доктор вас будет ждать у себя, пятый этаж, пятьсот восемнадцатая комната. Только переобуйтесь, у нас так не ходят.

— Ой, а мы не знали, — виновато сказала пожилая женщина, видимо, мать больной, — Что же делать? Нас теперь не пропустят? — В лице её читались явные огорчение и тревога.

— Почему не пропустят? Пропустят, — доброжелательно улыбнулась Клавдия Ивановна, — только тогда вам придётся при входе у охранника бахилы купить и на обувь сверху надеть. Пять рублей пара.

— Замечательно, спасибо вам большое! — обрадованно проговорила другая женщина, помоложе, аккуратно поддерживающая пожилую под руку. — Ну, вот видишь, мама, ты зря волновалась, сейчас переобуемся, пойдем поговорим с доктором, может, Катюху увидим.

Они удалились по направлению к лестнице. Ещё слышались их голоса, когда к Бессонову пришли ещё двое посетителей.

— Алло, Павел Игоревич, это опять Клавдия Ивановна с первого этажа.

— Я вас слушаю, что-нибудь не так? — Голос его был спокоен, а манера обращения — предельно корректная и выдержанная. Но почему-то Холодовой после разговора с этим доктором становилось всегда как-то не по себе.

— Да нет, всё в полном порядке, просто к вам ещё родственники, Буровы. Сказать, чтобы подождали, или тоже пусть поднимаются?

— Клавдия Ивановна, будьте любезны попросить их подняться на этаж, только тоже не сразу, хорошо?

— Как скажете, — облегчённо закончила разговор она и поспешила повесить трубку.

Посмотрев на мужчину и женщину, по виду супружескую пару, стоящую за стеклом, она громко проговорила:

— Пятый этаж, пятьсот восемнадцатая комната, минут через десять доктор просил подняться, так что не спешите и переобуйтесь пока.

— Спасибо, — поблагодарил мужчина, и они отошли к креслам. Пока они переобувались, от нечего делать Клавдия Ивановна исподтишка наблюдала за ними.

Лет, наверное, сорок пять, а может, и все пятьдесят, к дочке пришли. Точно, Бурова Марина, пятьсот двадцать шестая. Интересно, зачем Бессонов столько народа навызывал, или так сложилось, что в один момент пришли? Одеты-то как здорово, наверно, состоятельные! У него костюмчик — шик, а у ней плащ кожаный, аж до пяток, небось столько стоит, сколько мне за год не заплатят. Да ладно, будет тебе, Ивановна, завидовать, грех! Если хотя бы у одного из двоих есть — и то хорошо, куда лучше, чем когда ни у того, ни у другого, пусть хотя бы она носит.

Посетители переоделись и, сдав одежду в гардероб, отправились наверх, а мать с дочерью временно вернулись к банкетке, стоящей у окна, неся в руках зеленоватые целлофановые больничные бахилы.

Наверное, мать неважно себя чувствует, раз ботинки стоя надеть не может, а дочка — ничего, молодец, матери помогает. Вот что значит дочка, а не сын, от них разве чего дождёшься? Им самим всю жизнь помогать надо. Хотя, дочки тоже разные бывают, да и сыновья порой такие встречаются, что мать всю жизнь как за каменной стеной. А одёжка на них попроще будет, знать, не богатые. Ладно, хватит по сторонам глазами хлопать, дела-то за меня никто не переделает.

Регистратор опустила глаза в журнал, а мать с дочерью не спеша отправились к лифту. Кнопка вызова горела оранжевым светом, наверное, на лифте поднималась та семья, что опередила их, разобравшись со сменной обувью быстрее.

— Постоим или станем пешком подниматься? — спросила мать.

— Мы же не опаздываем, подумаешь, посидим на этаже несколько минут, подождём, пока доктор с ними поговорит, а потом он к нам подойдёт, — успокоила её дочь. — Ты же слышала, он на месте, о нашем присутствии знает, так что не стоит волноваться напрасно.

— Видишь, какая я нескладная стала, без меня ты бы уже давно на месте была, — проговорила мама.

— Ты опять за своё? — нахмурилась дочь.

— Ладно, ладно, не сердись, больше не стану.

— Так, — проговорил Павел Игоревич, складывая документы обратно в папку. — Сначала — Смирновы, вот её бумаги. Потом у меня будут Буровы, это — её. На сегодня — всё, больше никого не предвидится, по крайней мере приёмных часов сегодня нет, а я больше никому встречи не назначал.

На столе и на полках шкафа, стоящего у окна, царил полнейший порядок. Всё лежало на своих местах, ничего не было перепутано или утеряно, все бумаги были надёжно склеены или скреплены стиплером и находились в отдельных файлах. Бессонов любил порядок, он всегда считал, что любое безобразие или недоразумение начинается с беспорядка на столе.

Закрыв за собой дверь, он проследовал в зал ожиданий, находящийся в центре этажа, почти у самого выхода на лестничную клетку. Огромное толстое стекло закрывало фасадную часть комнаты от самого пола и до потолка. Сквозь него было видно, что левый угол помещения занимает чёрный диван, обтянутый блестящей, уже вытертой во многих местах кожей. Вдоль широкого окна в больших и маленьких горшочках располагались цветы. Видимо, в этой комнатке им нравилось, потому что многие из них цвели, раскинув в стороны зелёные восковые листья.

В правом углу стояло несколько больших напольных кадок с массивными стволами экзотических растений. Предметом гордости всего отделения была пальма, подаренная посетителем лет восемь назад. Тогда и пальмой-то её ещё назвать было сложно. Никто не знал, что не особо крупный побег в горшочке средней величины так разрастётся, что менять ему квартиру придётся чуть ли не трижды в год. Любовно разговаривая с пальмой, каждую неделю уборщица проводила влажной тряпкой по её огромным листьям, слегка похожим на резные зонтики, и подвязывала тяжёлые у основания зелёные стволики специально нарезанной в длинные полосы мягкой фланелевой тканью.

Короткие прозрачные шторки слегка прикрывали подоконники, не касаясь радиаторов, накрытых пластиковыми ящичками с мелкими прорезями по бокам. Светлый, почти белый линолеум подчёркивал чистоту комнатки, наполняя её теплом и уютом.

Когда Бессонов открыл стеклянную дверь помещения и вошёл в комнату, супружеская пара поднялась ему навстречу.

— Здравствуйте, Павел Игоревич, — негромко проговорил мужчина, а женщина, стоявшая рядом, кивнула головой.

— Здравствуйте, садитесь, пожалуйста, — обратился к ним доктор, ставя свой стул напротив дивана. — Разговор у нас предстоит сложный, я вызвал вас вот по какому делу. Ваша дочь, находящаяся сейчас в пятьсот двадцать шестой палате, серьёзно больна, и вы должны непременно об этом знать. Ситуация, я бы сказал, критическая.

— Господи, что с ней такое? — побелела женщина.

— Когда она поступила к нам четыре недели назад на сохранение, диагноз местной женской консультации выглядел обычно — угроза выкидыша. Но за это время изменилось многое и, к сожалению, не в лучшую сторону.

Лицо женщины покрыла бледность, мужчина взял её за руку и крепко сжал её ладошку в своей.

— Нина, успокойся, — твёрдо сказал он. Обменявшись взглядом с врачом, он посмотрел в лицо жене и настойчиво проговорил: — Мы должны знать всю правду, это же наша дочь. Держи себя в руках.

— Да, всё в порядке, — напряжённо проговорила она, пытаясь справиться с волнением.

— Я могу говорить всё, как есть, ничего не скрывая? — спросил Павел.

— Вы должны нам сказать всё, ведь мы за этим пришли, — с расстановкой проговорил отец. — Доктор, простите мою жену, но девочка у нас одна, она поздняя, и с ней у нас связано всё, что только есть на свете, она для нас самое дорогое в жизни, поэтому Нина так переживает. Я прошу вас не скрывать ничего.

— Хорошо, — согласился Павел. — Я бы, наверное, не решился вас беспокоить, но дело действительно серьёзное, не терпящее отлагательств, и без вашей помощи девочке не выбраться.

При этих словах Нина вздрогнула, словно от удара плетью, и подняла на доктора испуганные глаза, полные слёз. Отец крепко сжал губы, и желваки на его скулах заходили ходуном.

— Говорите, доктор, мы вас внимательно слушаем, — произнёс он, старательно выговаривая слова. Давалось ему это нелегко, от волнения лицо будто свело судорогой, а сердце было готово выпрыгнуть из груди.

— Мы провели полное обследование организма, в том числе и компьютерное, — начал Павел. — На стадии исследования почек анализы показали, что правая почка почти не функционирует, а левая работает, но не в полную силу, не справляясь с выпавшей на неё нагрузкой, вот откуда постоянные боли в спине, тошнота, отёки и отторжение пищи.

— Как же так, мы приходили к ней совсем недавно, и вы говорили, что, за исключением небольших отклонений, у неё всё в порядке, — растерянно проговорил отец.

— Болезнь вашей дочери прогрессирует быстро, не забывайте о том, что она беременна и в её положении нагрузка на почки усилилась в несколько раз. Мало того, нужно считаться и с тем, что сейчас ей разрешены не все лечебные препараты. К сожалению, всё то, что могло бы кардинально повлиять на работу почек, для неё в данный момент под запретом, иначе пострадает плод.

— Но когда женщина в положении, тошнота, усталость спины, отёки — дело обычное, — попыталась уцепиться за ниточку мать. — Я сама была в такой же ситуации, но, как видите, всё прошло благополучно.

Она, словно в чём-то извиняясь перед врачом, слабо улыбнулась и с надеждой, граничащей с мольбой, посмотрела в глаза Бессонову.

— Не стоит отодвигать существующую проблему, она уже есть, и она настолько серьёзна, что отмахнуться от неё не удастся. Если вы считаете меня некомпетентным в этой области, вы вправе попросить перевести дочь к другому специалисту, — сказал он и замолчал, ожидая ответа.

— Зачем вы так, доктор? — всхлипнула Нина, но, тут же взяв себя в руки, быстро проговорила: — Извините, если я говорю что-то не то, просто ваши слова так неожиданны, мы находились в полной уверенности, что всё идёт по плану, а оказалось… — Она снова судорожно вздохнула и, вытащив носовой платок, прижала его к носу.

— Доктор, чем мы можем ей помочь? Чем ей вообще можно помочь? — спросил Николай.

— Я вижу в этой ситуации только один выход: чтобы бороться за жизнь вашей дочери, вам придётся пожертвовать внуком. — Раздался двойной слабый вскрик, и мужчина сморщился, крепко зажмурив глаза.

— Это мальчик?

— Да. Ничего иного я предложить не могу. Срок небольшой, если дождаться исхода девятого месяца, то возможно, что внука мы спасти сможем, но только его, а возможно, потеряем обоих. Мне тяжело об этом говорить, но решать должны вы. Я сейчас выйду, а через некоторое время вернусь, вам необходимо побыть наедине.

Павел плавно повернулся и вышел, мягко прикрыв за собой дверь стеклянной аудитории, а родители так и остались сидеть, взяв друг друга за руки, с немым отчаянием, застывшим в глубине глаз.

— Как же нам быть? — нарушила молчание Нина. — Павел Игоревич сказал, что срок пока небольшой. Если мы станем тянуть, то всё может окончиться плохо. Николай, как ты думаешь, почему Марина ничего нам не говорила?

— Наверное, она сама не знает, или просто жалеет нас. Теперь, Ниночка, пришла очередь пожалеть её. Я думаю, выход очевиден.

— Но ведь это не чужой мальчик, это наш внук. Мы так долго этого ждали!

— Я знаю, родная, я всё знаю, — вздохнул Николай.

Павел широкими шагами вышел из застеклённого помещения в тот момент, когда очередные посетители, миновав поворот, показались в отдалении коридора. Узнав врача, мать с дочерью поспешили навстречу.

— Как хорошо, что нам не пришлось вас искать, ведь вы такой занятой человек! — проговорила мать, пытаясь выровнять сбившееся из-за короткого перехода дыхание. — Павел Игоревич, наша фамилия Смирновы, моя дочь, Катя, находится у вас в пятьсот двадцать шестой. Вот, Зоя сказала, — кивнула она головой на стоящую рядом невысокую молодую брюнетку, очень похожую на неё, — что вы просили прийти родственников…

— Как ваша фамилия? — побледнел Павел.

— Смирновы, — хором ответили женщины.

— Тогда… — Павел хотел сказать: «Тогда с кем же я разговаривал две минуты назад?», но вместо этого он вдруг неожиданно для посетителей закрыл лицо ладонями и тихо прошептал: — Боже мой, Боже мой, что же я наделал? Как же я теперь посмотрю им в глаза?

Два противоположных чувства боролись в его душе. Первым его порывом было сорваться с места и что есть силы бежать к несчастным людям, потрясённым до глубины души его словами. Чего бы он только сейчас ни сделал, чтобы вернуть время хотя бы на полчаса назад!

Но другое чувство, сродни трусости, прочно удерживало его на месте. Что он им скажет: извините, я ошибся? Извиняться можно тогда, когда в трамвае наступил соседу по неаккуратности на ногу, а не в том случае, когда ты сообщаешь родным о потере близкого человека. Задержись Буровы внизу хотя бы на пять минут, и ничего этого бы не произошло. Что же делать?

Теперь, в эту минуту, Бессонов ясно и отчётливо понял, что поступок его не имеет извинения. Врач, калечащий человеческие души ложью, — не врач. Конечно, можно свалить всё на ошибку, на стечение обстоятельств, на загруженность. Но главное — не в этом. Главное заключается в том, что все они: и пациенты, и их родственники, — все они для него просто чужие люди, а он чужой для них.

Ватными ногами он отмерил обратные двадцать метров, открыл стеклянную дверь кабинета.

— Простите меня, Бога ради, простите, я ошибся. Ведь ваша фамилия не Смирновы?

— Нет, мы Буровы, — боясь поверить в мелькнувшую на краткий миг безумную надежду о недоразумении, прошептал помертвевшими губами Николай.

— Тогда я говорил не о вашей дочери, родственники второй девочки поднимались с вами одновременно, но случайно задержались, и я принял вас за них.

— Какое счастье, доктор! — лучась улыбкой, проговорила Нина.

— Конечно, жаль эту девочку, — вступил в разговор Николай, — но вы нас не осуждайте, пожалуйста, мы просто очень рады за дочку.

— Осуждать? О чём вы! — горько проговорил Павел, стараясь не смотреть в лица родителей, переживших несколько минут назад такое глубокое страдание, которого бы хватило на несколько лет. — С вашей Мариной всё в полном порядке, — успокоил он их, — чувствует она себя хорошо, ребёнок — тоже, угроза выкидыша полностью миновала. Я и позвал-то вас затем, чтобы сказать, что вы можете забрать её домой, допустим, в четверг или в пятницу, как вам будет удобнее, я не имею права отпускать её одну.

— Спасибо вам, Павел Игоревич, — говорила Нина, с трудом сдерживая слёзы радости.

— Значит, в пятницу, в двенадцать, принесите её документы и одежду, — скороговоркой проговорил он и торопливо вышел.

Поговорив с Буровыми, а потом со Смирновыми, он закрылся в своём кабинете, сел за письменный стол, открыл ящик и вытащил из стопки лист белой бумаги. Через десять минут он стоял в кабинете Вороновского, а его заявление, похожее на белую заплатку на тёмной поверхности материи, ждало своей резолюции.

— Паш, что ты выдумал? — удивлённо проговорил Лев. — Что за блажь такая? Ты подумай, с кем не бывает! Ведь ты же хороший врач с большим стажем, много лет ты в клинике. Скажи, неужели ты это решил серьёзно?

— Серьёзнее не бывает. Это не моё, понимаете? Наверное, сегодняшняя история — только повод, но мне был необходим толчок, чтобы понять это.

— Неужели тебе не жалко потерянных лет?

— Будет обиднее, если я буду продолжать их терять дальше, — флегматично ответил он. — Нет, на самом деле, решение уйти далось мне не только легко, я ощутил от этого удовольствие освобождения от тяжести, столько лет давившей мне на плечи непосильным грузом. Не нужно меня уговаривать, я действительно всё решил.

— И куда же ты теперь? — с грустью поинтересовался Лев. Он понимал, что Бессонов решил верно, но ему почему-то было безумно жаль этого одинокого человека, запутавшегося в собственной жизни.

— Куда? На свободу, Лев Борисович. — Павел впервые за это время поднял глаза на Вороновского и широко улыбнулся. Улыбка вышла доброй и по-детски открытой, и Лев с удовольствием улыбнулся ему в ответ.

— А может быть, ты и прав, — задумчиво проговорил он, ставя подпись на заявлении. — Наверное, каждый в жизни должен найти свой путь.

— Тогда я иду в правильном направлении, — сказал Павел и, кивнув головой на прощание, вышел.

— Вот так всё и было, — закончил Лев.

Картошка давно дожарилась и даже успела немножко остынуть, а Маришка, стоявшая у плиты и слушавшая мужа не прерывая, чему-то улыбалась.

— Знаешь, Лёвушкин, у каждого своя жизнь, Павел большой молодец, если это понял, и вдвойне молодец, если решился что-то в своей жизни изменить. Нельзя вечно играть какую-то роль, даже в театре есть антракт и финал.

— Отшагать столько лет, чтобы понять, что всё это время ты шёл не в ту сторону? Наверное, это обидно, — пожал плечами Лев.

— Я думаю, намного обиднее понимать, что ты шагаешь не в ту сторону, но так и не суметь за всю жизнь найти в себе силы что-то изменить. Я думаю, что теперь у Павла всё будет в полном порядке, — уверенно проговорила Маришка.

— А не можешь ли ты, о моя премудрая жена, сказать мне, куда шагаю я, и правильно ли я это делаю? — улыбнулся Лев.

— Могу, конечно. Лично ты шагаешь к ужину, но делаешь это настолько медленно, что скоро, судя по всему, мне придётся разогревать его ещё раз.

— Тогда мне тоже нужно что-то изменить в своей жизни, — решительно произнёс Лев.

— И с чего ты планируешь начать преобразования?

— Пока — с жареной картошки, а там видно будет.

* * *

Поздно вечером в московской квартире Стаса раздался междугородный звонок. Стас ждал его, потому что от него зависело очень многое, но когда он наконец раздался, от неожиданности Стас вздрогнул.

— Алло?

— Станислав?

— Он самый. — Узнав голос Беркутовой, Неверов нервно сглотнул и прижал трубку ближе к уху.

— Это Ирина. Я согласна.

Беркутова повесила трубку и глубоко выдохнула. Ну что ж, Рубикон перейдён, дело осталось за немногим. Правильно она поступает или нет — рассудит время.

Решение далось ей непросто. Помимо её воли в ней прекрасно уживались два совершенно разных человека.

С одной стороны, всё её существо восставало против этого шага, понимая меру боли и разрушения, которые он за собой повлечёт. Прошло так много времени, они стали старше и мудрее. На своём собственном опыте Ирина убедилась, что ответный удар ещё разрушительнее нанесённого. Измученная душа просила ласки, любви, тепла, избавления от одиночества, окружавшего её, словно тягучий липкий туман. Что бы она сейчас только ни отдала, чтобы оказаться рядом со Львом, чтобы утонуть в глубине его бархатных глаз…

Но Вороновский искромсал её жизнь, изорвал на тонкие лоскуты, не оставив никакой надежды на взаимность. Вряд ли чувство, которое она почти десять лет назад испытывала к нему, можно было назвать любовью, хотя кто знает, что это было, любовь у каждого своя. По крайней мере чувства сильнее она не знала ни к одному мужчине.

Сначала отношения со Львом напоминали Ирине детскую игру в кошки-мышки, ей хотелось обратить на себя внимание, сломить непокорного доктора, никак не желавшего поддаваться чарам и становиться очередным экспонатом её коллекции бывших поклонников. Игра затягивала, наполняя всё своё существо азартом и восторгом одновременно, но в какой-то момент Ирина вдруг поняла, что игра закончилась.

Мысли о Льве преследовали её даже во сне, заставляя сердце сжиматься от сладкой боли, отчаяния и счастья. Его глаза, руки, такие близкие и недостижимые, сводили с ума, хотелось раствориться в нём, вдыхать запах его волос, чувствовать его силу и нежность.

Поманив призрачной надеждой, он оттолкнул её, заставив испить до самого дна полную чашу унижения и стыда. Но самое страшное было даже не в этом: в ту грозовую ночь, стоя у раскрытого настежь окна больничного кабинета, вместе с единственным поцелуем он забрал её душу навсегда. Перешагнув через её чувства, Вороновский вычеркнул её из своей судьбы с такой лёгкостью и непринуждённостью, будто она была лишней графой в нужной таблице, и только.

Прошло десять лет, но обида не уменьшилась, наоборот, словно накапливаясь, год от года обида становилась всё нестерпимей и злей. Пустота, помноженная на годы одиночества, заставляла кричать её душу, содрогаясь от незримых рыданий, и проклинать человека, забравшего её жизнь себе.

Никогда, ни разу за все эти годы он её не пожалел, тогда пусть и он на её жалость не рассчитывает. За всё в этой жизни нужно платить, Лёвушка, и платить полной меркой.

* * *

Согласно народным приметам, если первые два месяца весны были холодными, значит, май должен быть непременно тёплым, по крайней мере все очень на это рассчитывали, поднимая воротники кожаных курток и дрожа на пронизывающем апрельском ветру.

Но май мало чем отличался от апреля. По переулкам и улицам Москвы метался ветродуй, выискивая спрятанное в потаённых уголках дворов тепло. Черёмуха, обычно разбрасывающая без счёта белоснежные духмяные лепестки, отцвела в одночасье, так и не разлив в воздухе свой головокружительный аромат. Неуютно было в городе, холодно, знобко.

Через стёкла квартирных окон казалось, что деревья и дома пропитаны тёплыми лучами солнышка почти насквозь и что вода в лужах у подъездов похожа на парное молоко. Но стоило только выйти за порог, как мягкое весеннее очарование мгновенно пропадало. С высоты своей гордыни безучастное солнце наблюдало за тем, как холодные порывы ветра вылизывают неокрепшие молодые ветки сиреней, перегибая тонкие острые листочки надвое; лужи, не успевшие промёрзнуть за ночь до дна, всё же набрасывали на самые края невесомые слабые ниточки ледяного узора, приклеиваясь ими к асфальту почти до самого полудня. Нескончаемая, затяжная майская карусель цепко держала город в своих холодных руках, надёжно закрыв на семь запоров все входные ворота.

— Мамочка, ты только не волнуйся, — начал издалека Гришка, — потому что ничего страшного не произошло.

— В чём дело? — напряглась Маришка, кладя прихватку на кухонный стол и поворачиваясь к сыну.

Гришка и Андрейка стояли у дверей, держа оба дневника открытыми. И у того и у другого внизу страницы красной ровной полосой было что-то написано, по всей видимости, резолюция учительницы. Судя по взъерошенным чубчикам и поднятым в недоумении бровям было видно, что ребята чувствовали себя не в своей тарелке и страшно нервничали, боясь принести огорчение матери.

Самих замечаний в дневниках они нисколько не боялись: ведь надо же где-то учительнице писать! Нехорошо было то, что из-за этих убористых, с лёгким наклоном строк сильно расстраивалась мама. Отец — тот ничего, подпишет — только головой качнёт, видимо, вспоминая свою бурную школьную жизнь, а вот мама — другое дело.

Хуже всего приходилось тогда, когда, прочитав послание, она, отвернувшись, уходила от них куда-нибудь с глаз долой. В такие моменты ребята знали, что мама сейчас может плакать. Лучше бы выдрала или лишила мороженого, но Вороновские никогда не били детей, считая это самым недостойным делом на свете.

Чтобы не огорчать маму лишний раз, Андрейка даже приловчился расписываться под замечаниями за неё, но почему-то учительнице эта идея совсем не понравилась, и она вызвала Маришку в школу, устроив сдвоенно-комбинированное тотальное аутодафе почти с летальным исходом. После этого печального недоразумения мать взяла честное-пречестное слово, что подписываться в случае чего она будет собственноручно. К сожалению, такой момент наступил, и приключилось это скорее, чем хотелось бы.

— Что у нас на сей раз? — поинтересовалась она, расписываясь внизу страниц.

— Знаешь, мам, если честно, то мы даже не можем предположить, из-за чего весь сыр-бор, — пожал плечами Гришка.

Поскольку Григорий был от горшка прирождённым артистом, способным ввести в заблуждение любого, Маришка перевела глаза на Андрея, владеющего этим необходимым для каждого мужчины искусством не столь совершенно. Одну и ту же историю из уст братьев можно было услышать совершенно по-разному. Если Гришка всегда толковал любой факт в свою пользу, перекручивая события, выворачивая всё наизнанку и ставя происшествие с ног на голову, то Андрей сводил все искажения к минимуму, выдавая приблизительно объективную информацию, иногда даже во вред себе самому. Подобное умение частенько помогало Гришке выйти сухим из воды и вытянуть за собой брата. Зная об этом, Маришка, положив ручку рядом с дневниками, пристально посмотрела на Андрюшку и требовательно произнесла:

— Ну?

Растерянно пожав плечами, точно так же, как до него это сделал братишка, Андрейка глянул на мать и тихонько проговорил:

— Мама, мы и впрямь не знаем, в чём тут дело. Просто Татьяна Николаевна попросила задержаться нас после уроков, а потом сделала запись в дневниках, велев показать это непременно тебе, а не папе.

— Странно, — задумчиво произнесла Маришка. — Может быть, вы припомните что-нибудь такое, что могло бы навести учительницу на мысль пригласить меня в школу, причём срочно?

— Да нет же, мама, мы ничего такого ещё сделать не успели, — уверенно сказал Гришка. — Почему ты нам не веришь?

— Потому что с бухты-барахты маму в школу вызывать не станут. Вы бы лучше всё мне рассказали по-честному, я бы по крайней мере знала, к чему быть готовой, а то буду сидеть, глазами хлопать, срам один, да и только.

— Мы ничего не сделали, — отрицательно качнул головой Андрей. — Школу мы не поджигали, в драках не участвовали, в столовой хлебом не бросались, и вообще, мам, что мы, не понимаем, что ли, что до конца года две недели осталось?

— Конечно, школа — не малина, — вступился за справедливость Гришка, — но уж две-то недели как-нибудь перетерпеть можно, как ты думаешь? — посмотрел он на мать.

— Я думаю, что завтра, после четвёртого урока, меня ждёт учительница, и ещё я думаю, что не только моё, но и своё личное время она зря тратить не станет. Значит, по поводу всего произошедшего существует вполне внятное объяснение.

— Учительница нам ничего больше не говорила, просто просила показать дневники тебе.

— А есть какие-нибудь идеи по поводу того, почему не папе?

— Никаких, — отрезал Гришка, посмотрев на брата.

— Никаких, — уверенно подтвердил Андрей.

На следующий день после уроков Маришка, велев ребятам играть на школьном дворе и никуда без неё не уходить, поднялась на второй этаж к Татьяне Николаевне. Открыв дверь, она увидела, что учительница собирает в папку какие-то бумаги со стола.

— Здравствуйте, Татьяна Николаевна, — произнесла Маришка, входя в кабинет, — вызывали?

— Да, проходите, пожалуйста, Марина Геннадьевна, садитесь.

— Опять что-то мои озорники натворили? — обеспокоенно произнесла Маришка, с тревогой вглядываясь в лицо учительницы.

Обычно, если происходило что-то не столь существенное и кардинальное, Стрешнева могла позвонить по телефону, застав обязательно кого-то из родителей вечером дома, но если разговор обещал быть не только серьёзным, но и официальным (а такое случалось нечасто!), следовал вызов в школу.

— Я даже не знаю с чего начать, — «обрадовала» учительница. — Ситуация настолько неординарная, что опыта работы с подобными происшествиями у меня, признаться, маловато.

Начало прозвучало «крайне оптимистично», и Маришка почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

— Случилось что-то страшное? — робко произнесла она.

— Нет, ни в коем случае, — успокоила её Стрешнева. — Не нужно плохих мыслей, я просто вызвала вас поговорить о важном деле.

— Я слушаю, — уже спокойнее вздохнула Маришка, всё ещё с опаской продолжая сжимать ладонями край парты, за которой сидеть было очень неудобно по причине её маленького размера.

— Всё дело в том, что в школе несколько дней назад было произведено своего рода тестирование. Цель теста заключалась в выявлении интеллектуального уровня каждого учащегося класса. Эксперимент этот коснулся пока только начальной школы, но в будущем, я надеюсь, тесты разного уровня помогут учителям в корректировке школьных программ по всем классам, как в средней школе, так и в старшей. Но вернёмся к нашим детям.

Учительница открыла ящик стола и, не переставая говорить, стала что-то искать, тщательно просматривая каждый лист.

— Тест состоял из нескольких заданий, разбитых на отдельные блоки. Я сейчас объясню суть работы и дам вам посмотреть ответы ваших мальчиков.

— Они не прошли тест? — удивилась Маришка.

— Почему же, прошли, — загадочно улыбнулась учительница, — да ещё как прошли-то, администрация гудит после их прохождения, не зная, как теперь со всем этим поступить.

— Да? — только и смогла проговорить Маришка, и щёки её слегка покрылись румянцем.

— Вот, нашла, — отложила учительница два листа, хранившихся в общей пачке классных работ. — Понимаете, существует определённая система подсчёта баллов за каждое задание. Основываясь на ней, производятся вычисления, которые приводят к конечному результату, определяя процент знаний, полученных за три года. Учитывается не только объём умений и навыков, но и сообразительность, эрудиция, способность ребёнка мыслить абстрактно.

Развернув работы, учительница надела очки и, проводя пальцем по строчкам, проговорила:

— Я не скажу, что они показали низкий уровень, скорее наоборот, но некоторые их ответы были настолько невероятными, что никто из составителей программы проверки не был к ним готов. Вот послушайте, Марина Геннадьевна. Первый блок вопросов мы схематично назвали «третий лишний». Школьникам предлагалось три предмета, объединённые по какому-то определённому признаку, нужно было сообразить, что их объединяет и что в таком случае на картинке в эту схему не укладывается, то есть то, что является как бы лишним. Ненужный предмет предлагалось перечеркнуть, только и всего. Я понятно объяснила задание?

— Вполне, — согласно кивнула Маришка.

— Вот работа Андрея. Ему были предложены самолёт, вертолёт и ракета. Как лично вам кажется, что здесь лишнее? — с улыбкой спросила учитель.

— Я думаю, ракета.

— А почему?

— Она уходит в безвоздушное пространство, а самолёт и вертолёт — нет, — неуверенно ответила Маришка.

— На самом деле ответов здесь несколько. Это может быть ракета, как вы и сказали, это может быть и вертолёт, как единственный представитель пропеллера, и самолет, как транспорт, перевозящий пассажиров, да в принципе, ответ годился бы любой, лишь бы ребёнок обосновал его.

— Неужели Андрей не догадался, как это сделать? — неприятно удивилась Маришка.

— Почему же, догадался. Вот его ответ, полюбуйтесь сами, — проговорила учительница, протягивая двойной лист в ученическую клеточку.

Маришка взяла работу, развернула её к себе и прочитала три строки, написанные знакомым почерком сына.

Лишнего здесь нет совсем, разве может техника быть лишней? На то он и прогресс. За лишнее патент не выдадут и денег не заплатят, а всё, что здесь изображено, между прочим, официальные изобретения.

Маринка подняла глаза на учительницу.

— Знаете, Марина Геннадьевна, у него очень оригинальная логика, но, что самое интересное, у Григория она практически такая же. Из трёх деревьев: сосны, берёзы и пальмы, — он тоже не выбрал ни одного.

— А он почему? — спросила ошеломлённая Маришка, — тоже за прогресс голосовал?

— Нет, Гриша — за Гринпис волновался, — ответила учительница, с трудом удерживая смех. — Смотрите, что он пишет:

Лишних деревьев на земле нет, их, наоборот, не хватает, поэтому будет лучше не искать лишнее, а посадить каждому хотя бы по одному недостающему.

— На самом деле здравая мысль, — похвалила Гришку учительница, — но к тестам она никакого отношения не имеет.

— Вы только не подумайте, что они отвечали несерьёзно, наверное, они просто не поняли задания, — сделала Маришка отчаянную попытку защитить детей.

— Я ничего такого и не считаю, — вздохнула учительница. — Вот простейший вопрос: сколько тебе лет? По-моему, ничего сложного нет. — Стрешнева вопросительно взглянула на Маришку.

— По-моему, тоже, — согласилась та.

— Вот ответ Андрея:

По документам — девять, но если учесть период развития плода, то все десять.

Маришка хлопнула глазами от неожиданности.

— Вот-вот, — закивала Татьяна Николаевна, — у меня, когда я читала, была приблизительно такая же реакция. Но ответ Гриши меня просто обескуражил.

— Что же можно было придумать ещё?

— Читайте, это пятый вопрос, работа у вас в руках.

— Мама говорит, что возраст спрашивать неприлично, но уж если это так необходимо, то мне ровно столько же, сколько и Андрею, — прочитала вслух Маринка. — Боже мой, он же всё перепутал, я говорила им, что неприлично спрашивать возраст только у женщин, — попыталась оправдаться она, но, видимо, чувствовала она себя крайне неудобно, потому что щёки её из розоватых давно стали тёмно-пунцовыми.

— Смотрите, как интересно, Марина Геннадьевна, получается у них: что ни вопрос, то закавыка. С чем это связано, я вам точно сказать не могу, но если вы уверены, что отвечали они вполне серьёзно, то налицо крайне нестандартная логика мышления у обоих мальчиков. На вопрос, какой день в году является самым необыкновенным, они тоже ответили весьма оригинально.

— Наверное, Новый год или день рождения, — предположила Маринка.

— Опять мимо. У подавляющего большинства детей был именно такой ответ, но только не у Вороновских.

— А что же придумали мои?

— Двадцать девятое февраля.

— Почему?

— Вот и я спросила, почему. Оказывается, потому, что такого дня нет, он собран из кусочков излишка времени за четыре года.

— Это отец им рассказывал, — усмехнулась Маришка. — Они как-то спросили, отчего в високосном году лишний день появляется, вот он им и объяснил.

— Всё возможно, но всё-таки они большие оригиналы. Задача по математике гласила, что длина соседского садового участка — пятьдесят метров, его ширина — двадцать. Всего-то, что нужно было сделать, — вычислить площадь земли.

— И что? — замерла Маришка, заранее предчувствуя нехорошее.

— Они написали, что это сделать невозможно.

— Почему? — не поняла она. — Нужно было просто длину перемножить с шириной.

— Это мы так с вами считаем, а они написали, что условие задачи неполное. Вот, полюбуйтесь, это творение Андрея:

По существующему законодательству на садовом участке положено разместить строение, поскольку нам не дана площадь этого строения, то площадь свободной земли вычислить не представляется возможным.

— А Гриша? — с дрожью в голосе произнесла Маришка. — Он решил?

— Решил, — успокоила Стрешнева, скептически улыбаясь. — Он написал, что нечего считать соседские метры, а куда лучше заняться своими делами.

— Боже мой! — ахнула Маришка. — Ну кто их только этому учит?

— Не расстраивайтесь, дальше школы эти бумажки не пойдут. Если хотите, можете взять их на память. Вырастут большими — покажете, вместе смеяться будете.

— Мне так неудобно! — краснея ещё больше, проговорила Маришка. — Придётся их наказать.

— Поступайте так, как считаете нужным, — ответила учительница, — только вы должны пообещать мне одну вещь.

— Какую?

— Перенесите наказание на завтра, а сегодня вечером, уложив их спать, прочтите последний, двадцатый вопрос, вернее, ответ на него. Вопрос был таким: назовите самое радостное событие в вашей жизни. Знаете, Марина Геннадьевна, ответы были у всех разные: кому-то подарили велосипед, кто-то здоровался за руку с Дедом Морозом, а кто-то был в цирке, дети все разные, но ваши сыновья ответили иначе. Обещайте мне сначала прочитать их ответ, а потом решать, как с ними быть. Хорошо?

— Хорошо, — согласилась заинтригованная Маришка.

Когда дети уже спали, Маришка и Лев, усевшись в гостиной, открыли работы сыновей.

— Какой номер она назвала? — спросил Лев.

— Двадцатый.

— Значит, самое счастливое мгновение в жизни?

— Вроде да, если я ничего не перепутала.

— Смотри, Мариш!

Лев открыл листочки, где была написана совершенно одинаковая фраза:

Самый счастливый день в моей жизни я не помню, потому что был ещё маленьким, но точно знаю, что счастливее дня у меня не будет никогда, это день, когда у меня появилась моя семья.

Невооружённым глазом было видно, что этот пункт мальчишки писали вместе, подглядывая друг к другу в тетрадки, но от этого ничего не менялось. Самое дорогое для них было самым дорогим и для Льва с Маришкой.

— А ты туда же, наказывать, — буркнул Лев и повернулся к Маришке. Лицо его было серьёзно, но глаза сияли, лучась самым неподдельным счастьем. — Да лучше наших ребят в целом мире никого нет!

Потом, немного полюбовавшись корявыми мальчишескими буквами, он свернул листы вчетверо.

— Пусть действительно останутся на память, — сказал он, — не каждый день такие послания получаешь, — и, не долго думая, убрал листы во внутренний карман пиджака, висевшего на соседнем стуле.

* * *

Всего за какую-то неделю всё неузнаваемо изменилось: в город пришла настоящая, щедрая на тепло весна. Незаметно, словно по мановению волшебной палочки, дворы и скверы завернулись в тяжёлые зелёные шали листвы; покрылись нежно-сиреневой дымкой бульвары, выбросили тонкое ришелье соцветий вишни; лопнули, разлившись ароматным розовым соком, яблони. Чирикая до хрипоты, сходили с ума воробьи; прищурив глаза, млели от тепла и неги развалившиеся на тротуарах и колодцах кошки. В воздухе держался стойкий аромат молодой травы и древесных соков. Настежь распахнув ворота, город встречал приближающееся аршинными шагами лето.

Подразумевалось, что командировка в Канаду продлится недолго, всего десять дней, и первый день лета Вороновский встретит уже у себя дома, в Москве. Как и полагалось, накануне отлёта ребята из клиники провожали его всем миром. Дорожная сумка была давно собрана, во внутреннем боковом кармане дожидалась своего времени зелёная папка Натаныча.

Сегодня отец сам проводил ребят в школу. Это случалось не так уж и часто, потому что почти каждое утро он выходил на работу, когда они ещё сладко спали. Держа мальчишек за руки, он шёл уверенными широкими шагами, и по его виду каждому было понятно, что он гордится своими сыновьями и что они для него самые лучшие на свете. Высоко задрав носы и сияя, словно надраенные медные самовары, близнецы старались поспеть за размашистым шагом отца, время от времени подпрыгивая и делая короткие пробежки. В такие моменты в рюкзачках раздавалось бряканье карандашей и книжек. Миновав школьный двор, уже у самых ступеней, Вороновский остановился и развернул ребят за плечи к себе.

— Сегодня я улетаю в Канаду на конференцию, но скоро вернусь, — серьёзно сказал он. — У меня к вам будет большая просьба.

— Какая? — в один голос спросили братья. От неожиданности ответа, прозвучавшего в унисон, они даже переглянулись.

— Очень серьёзная, — с важностью произнёс Лев. В ответ на его слова две пары бровей тут же сошлись домиком на переносице. — Вы остаётесь с мамой одни. Прошу не забывать о том, что мама у нас — единственная девочка, и обижать её нельзя ни в коем случае.

— Мы знаем об этом, — важно проговорил Гришка. Стоящий рядышком Андрейка согласно кивнул головой.

— Меня не будет полторы недели, можете ли вы мне пообещать, что здесь всё будет, как надо?

— Можем, — серьёзно произнёс Андрей. — Не волнуйся и лети в свою Канаду со спокойной душой, мы постараемся тебя не подвести. За маму не бойся, мы её в обиду не дадим.

— Главное, чтобы сами не обидели, — улыбнулся Лев.

— Мы же мужчины! — напыжился Гришка.

— Это хорошо, что мужчины, — сдерживая улыбку, сказал Лев, — тогда я волноваться не стану. Что вам привезти, придумали?

— Мне толстую книгу, где всё-всё-всё про Канаду рассказывается, и чтобы там были красивые цветные фотографии, — попросил Гришка. — И ещё мне бы очень хотелось железную дорогу с настоящим паровозиком.

— Хорошо, — кивнул Лев, — а тебе, Андрей?

— А мне привези первое, что тебе очень понравится.

— А если мне понравится то, что не понравится тебе?

— Исключено.

— Ты уверен?

— Да, пап, пусть это будет сюрпризом.

— Путь будет, — согласился Лев. — А теперь бегите, а то опоздаете на урок — учительница будет недовольна.

— Хорошо, папочка, пока! — Андрей хотел обнять отца за шею, но, поглядев по сторонам и увидев общих школьных знакомых, постеснялся. Вместо этого он, словно взрослый мужчина, крепко пожал протянутую руку.

Зато Гришка, ни на кого не обращая внимания, повис у отца на шее и звонко чмокнул его в щёку.

— Мы будем ждать тебя, прилетай скорее, — прошептал он в самое ухо, — а за маму не бойся.

Потом Лев видел, как, взявшись за руки, близнецы бегом миновали ступеньки и, помахав последний раз рукой на прощание, исчезли в дверях школы.

В аэропорту было много народа. Все суетились, переходя с одного места на другое и выжидательно поглядывая на табло. Приглушённый гул голосов, отражающийся от мраморной поверхности стен и пола, напоминал гудящий улей потревоженных пчёл. Щёлкало перекидными цифрами табло, каждый раз вызывая суматошную поспешность пассажиров, желающих протиснуться к выходу на поле непременно в первых рядах; с грохотом проскакивали мимо большие стальные платформы — тележки, доверху гружённые модными твёрдыми чемоданами на колёсиках; за столиками кафешек коротали время ожидающие вылета. Около выхода плотной толпой, плечом к плечу, держали оборону крутые частники, не допускающие на свою территорию чужаков и требующие за проезд в город астрономические по любым меркам суммы.

Маришка стояла рядом со Львом, держащим на плече обыкновенную спортивную сумку. Размер поклажи был невелик, поэтому сдавать её в багажное отделение не требовалось.

Всё было давно решено и обговорено. Маришка с необъяснимой тоской часто оборачивалась и посматривала на табло, где каждую минуту происходили какие-нибудь изменения. Она и сама не могла понять, чем было вызвано это тревожное ощущение наступающей беды. Уже много лет она вот так провожала и встречала Льва из далёких поездок, и можно было смело сказать, что к этому она привыкла. Ей не внове был гул турбин набирающего высоту самолета и редкие международные телефонные звонки. Сейчас всё было так же, как всегда, за исключением того, что сердце самой Маришки стучало рваными гулкими ударами, больно отдающими в спине, и тревожная волна подсознательного предчувствия спазмами сжимала горло.

— Может быть, ты не полетишь? — Маришка подняла глаза на Льва.

— Ты предлагаешь мне двинуться в Канаду на велосипеде? — усмехнулся он.

— На катамаране, — безучастно откликнулась Маришка.

— Вот он и проявился в полной мере, твой корыстный интерес, — изрёк Лев. — Просто тебе тоже хочется побывать в Канаде, нажимая на вторые педали катамарана.

— Безусловно, ты прав, если учесть, что за всю свою жизнь я не только ни разу не побывала в этой стране, но и ни разу не крутила педали транспорта с загадочным названием — катамаран, — созналась Маришка.

«Не уезжай! — кричало её сердце, — останься со мной! Я никуда тебя не отпущу, любовь моя».

На Маришкины плечи неожиданно навалилась невыносимая слабость, разрывающая всё существо на части, лишающая всего: сил, воли, желаний. Горло перехватило жёстким железным обручем, и глаза засыпало чем-то сухим, впитавшим в себя в один момент все непролитые слёзы. Маришка чувствовала, что голосовые связки будто отекли, стали слабыми, словно ватными; противный свербящий звук, вибрирующий где-то в грудной клетке, доводил до отчаяния, а душа всё так же беззвучно кричала, но голос её, неистовый и потерянный среди других звуков, так и не был услышан.

— Внимание! Пассажиров рейса 1298, Москва — Оттава, просьба пройти…

Звенящий женский голос раздавался в глубине зала, заполняя собой все переходы, лесенки, коридоры. Маришке хотелось плотно прижать ладошки к ушам и не слышать этого звука, но вместо этого она взяла Льва за руку и крепко-крепко сжала его ладошку в своей.

— Всего десять дней, малыш, и мы снова будем вместе. — Лев прижал её голову к своему плечу и, словно маленькую девочку, нежно погладил по голове. — Не надо, а то мне будет в дороге тяжело, — попросил он.

— Больше не буду, — зябко передёрнула плечами Маришка.

Она отстранилась от пиджака мужа и посмотрела ему в глаза.

— Внимание! Пассажиров рейса 1298…

— Мне пора, Мышка. Что тебе привезти?

— Привези себя, — вырвалось у неё.

— Это само собой, — утвердительно кивнул он, и кончики его губ саркастически загнулись книзу. — Правда, поклонницы явно будут против, но ты, Мариша, можешь не волноваться, потому что ты вне конкуренции.

— Сейчас уже некогда, но, когда ты прилетишь обратно, я тебе припомню эти отвратительные слова, — в шутку надула губы она, — и непременно покусаю.

— Я согласен стать объектом твоих покусаний, но только после отбоя ребятни, — в тон ей ответил Лев. — Мариш, я пойду, а то регистрация закончится — проблемы будут, — хорошо?

— Храни тебя Бог, Лёвушка.

— Счастливо.

Он повернулся и широкими уверенными шагами стал удаляться по коридору, а Маришка, сжавшись в комок, вдруг подумала, что она его видит в последний раз.

* * *

Самолёт всё быстрее и быстрее разгонялся по взлётной полосе, и Льву казалось, что это он бежит по ровной заасфальтированной дороге, широко раскинув в стороны руки, подставляя лицо порывам шального встречного ветра. Почему-то в такие моменты он видел себя вихрастым мальчишкой, в старых залатанных джинсах и расстёгнутой клетчатой рубашонке. Глупо, конечно, как-то по-детски, но эта картинка представлялась ему всегда, с тех самых пор, когда он впервые поднялся над землёй.

Оторвавшись, самолёт стал набирать высоту; пассажиры, вжавшись в кресла, с застывшими от страха полуулыбками искоса наблюдали за поведением остальных, готовые каждую секунду удариться в панику.

«Господи ты, Боже мой! — подумал Лев, наблюдая за безрадостной картиной салона, погрузившегося в минутный выжидательный транс, — если уж написано на роду утонуть, то упасть с неба тебе не грозит. Это всё наше дорогое телевидение: информационные программы стали напоминать сериалы фильмов ужасов. Самолёты разбиваются, корабли тонут, поезда сходят с рельсов, да если каждую катастрофу на себя примерять — в два счёта в дурдом угодить можно».

Как и положено мужчине на отдыхе, первым делом Вороновский ослабил ненавистную шейную удавку, именуемую галстуком. Нащупав верхнюю пуговицу рубашки, он с трудом расстегнул её — до того твёрдой и неподдающейся была петля нового накрахмаленного воротника.

— Ещё десять минут, и общество лишится одного из своих ценных работников, — потихоньку буркнул он и, решительно сняв галстук совсем, свернул его и убрал в сумку. Почувствовав, что дышать стало легче и что самолёт, набрав высоту, выровнял положение, он впервые улыбнулся и посмотрел в иллюминатор.

Было солнечно и тепло, внизу отлично просматривался ландшафт местности. Картина напоминала архитектурный макет в миниатюре: игрушечные домики с разноцветными крышами были почти вплотную приклеены один к другому; зелёная, коротко стриженная поверхность равнины была рассечена на множество крошечных участочков, сверху напоминавших заплатки на детских вещах. Крошечное озеро, отсвечивающее на солнце, словно зеркальце, было похоже на каплю воды, по неаккуратности пролитую из чашки на изумрудное сукно стола. Всё было таким ненастоящим, крохотным, будто поделки на выставке миниатюр.

Несмотря на огромную высоту, смотреть на всё это было совсем не страшно, даже забавно, особенно здорово стало тогда, когда воздушная вата белоснежного облака закрыла панораму земли. Облако было под самолётом, под самым иллюминатором. Вороновскому пришла смешная мысль, что если бы он смог высунуть руку, то, пожалуй, дотянулся бы и отхватил на память небольшой кусочек. Облако было не таким, каким оно видится с земли. Оно не было плоским, наоборот, поверхность его, мягкая и густая, напоминала оторванные куски сахарной ваты, громоздящиеся в беспорядке друг на друге. Вязкие толстые клоки казались одновременно густыми, но очень неплотными, и Вороновский подумал, что пройтись по такому коврику он бы не рискнул.

Всё! Тринадцать часов свободы, тринадцать часов он будет принадлежать только себе самому. Лев, потянувшись и хрустнув суставами, с удовольствием вытянулся в мягком кресле и подумал о том, что время, проведённое в полёте, — только его. Внизу, на земле, было вечно некогда. Некогда подумать и помечтать, всегда дела, дела, бесконечная карусель событий, проблем, а здесь, в невольном положении оторванности ото всех и от всего, он мог безо всякой суеты насладиться одиночеством. Да, наверное, на земле ему просто недоставало немножечко одиночества, только и всего, совсем чуть-чуть, самую капельку одиночества.

Расслабившись, он прикрыл глаза, но прошло не более минуты — и беспокойная соседка слева, наклоняясь к его креслу, негромко проговорила:

— Как вы думаете, мы долетим?

— Непременно, — вежливо ответил Вороновский, с трудом разъединяя начинающие слипаться веки.

— Я так боюсь самолётов, так боюсь, что просто душа в пятки уходит. Вот. — Она расстегнула сумочку, которая оказалась сверху донизу забитой всяко-разными лекарственными препаратами. — Без неё я как без рук. Каждый раз лечу и думаю, что разобьюсь, — с придыханием произнесла она, и на глазах её появились опасные признаки мокроты.

«Только этого мне не хватало!» — с замиранием сердца подумал Лев. Тринадцать часов сидеть в запертом помещении бок о бок с экзальтированной трясущейся особой и слушать её истеричные причитания — удовольствие, честно скажем, ниже среднего.

Наплевав на все приличия и на возможность показаться невежливым, он скрестил руки на груди, засунув ладони под мышки, и, передёрнув плечами, снова прикрыл глаза. Дав таким образом понять, что продолжать беседу не намерен, Лев устроился поудобнее, пытаясь снова поймать ту волну умиротворённости и спокойствия, которую так некстати перебила трясущаяся пассажирка.

— Знаете, — словно гром среди ясного неба, над самым ухом Вороновского снова прозвучал голосок обеспокоенной дамы, — если со мной что-то случится в полёте, мама не переживёт! — И она вновь шмыгнула носом, собираясь зареветь. — Мы развелись с мужем ещё два года назад, когда Альбиночке было всего четыре. Это был ужасный человек, поверьте мне, он никогда не мог понять загадочной женской души. Ах, эта грубость, несдержанность и мужской эгоизм! У него никогда не находилось лишней минуты для духовного общения, он понимал только работу.

Вороновский подумал, что, пожалуй, ему тоже было бы сложно с такой женой выкраивать время для подобного общения. Ему даже пришла мысль, что этот жестокий заработавшийся тиран ему чем-то симпатичен, по крайней мере понять его было несложно. Стараясь не слушать назойливой трескотни этой сороки, он попытался поглубже втянуть голову в плечи, прикрывшись воротником пиджака; боясь, что сосед не расслышит её слов, заботливая дама увеличила громкость, так что её стало слышно в середине салона, и придвинулась ближе к креслу Льва.

— Это непереносимо сложно, когда круг общения — только маленький ребёнок и пустые стены; вам, мужчинам, этого не понять, как и не понять того, какую жертву приносит женщина, полностью отдавая себя семье.

Видимо, женщине собеседник не требовался, она нашла объект, который на ближайшие несколько часов не мог ускользнуть от её пристального внимания, и отрывалась на нём по полной программе за весь мужской род, вместе взятый, и за свои несколько лет несчастья.

— Если только что-то случится и меня не станет, маме этого не пережить, — проникновенно произнесла она, поднося носовой платок к глазам. — Ей одной Альбиночку не поднять. Вам совершенно неведомо, да и откуда вам знать, что такое забота о ребёнке. Вы целыми днями на работе, неделями в командировках, а в субботу и воскресенье у вас всегда находятся более важные дела, чем общение с собственными детьми! — воскликнула женщина и даже стукнула маленьким костлявым кулачком по обивке подлокотника. Глаза её гневно сверкнули, а губы, поджавшись в одну линию, сгинули вовсе. — Какое вам дело до детей, когда на носу очередные выборы и финальные матчи?!

После такой обличительной речи Вороновскому ничего не оставалось делать, как открыть глаза и повернуть голову к собеседнице.

— Простите, это вы мне? — удивлённо спросил он, во все глаза глядя на прилипчивую соседку.

— А кому же ещё? — взбешённо произнесла она.

— А по какому поводу вы всё это на меня вытряхиваете? — резонно проговорил он, опуская плечи и вылезая из своего укрытия.

— Что всё? — конкретизировала она.

— Да всё это: вашу личную жизнь, ваши проблемы и страхи, — они меня нисколько не касаются, — пошёл ва-банк Лев. — Я не намерен выслушивать всю эту болтовню только потому, что взял билет рядом с вашим креслом.

— Если вам не нравится общий салон самолёта, летайте на частном, тут уж я ничем вам помочь не могу, — моментально уцепилась она.

— Салон самолёта меня полностью устраивает, — уже громче проговорил взбешённый подобной бестактностью Вороновский, — мне крайне не нравитесь вы и ваша манера общения в частности. Мне не нравится перспектива выслушивать ваши рулады и портить себе жизнь разговором с вами на ближайшие тринадцать часов.

— А вы мне нравитесь, и даже очень, — кокетливо улыбнулась дама, заведя на мгновение глаза к потолку.

— Только этого счастья мне не хватало, — опустил руки замученный Лев.

— Что желаете? Воды, шампанского? — Голос стюардессы за спиной временно прекратил перепалку. Толкая впереди себя тележку с фужерами и стаканами, она заученно приветливо раздавала улыбки всем пассажирам салона без исключения.

— О, мне шампанского, — просияла дама. — Если у вас есть, то, пожалуйста, брют, это единственное, что способно поднять настроение настоящему гурману.

— Пожалуйста, — вежливо ответила девушка в униформе, наполняя длинный узкий фужер играющим шампанским.

— А можно мне два? — обеспокоенно проговорила женщина. С виноватой улыбкой она обернулась к Вороновскому и растерянно пояснила: — Нервы, знаете ли. Представляете, когда я пью шампанское, пузырики от него ударяют в нос и я начинаю смеяться, как ненормальная, и представляете, меня это успокаивает.

«Она ещё намерена начать смеяться, — подумал он, с тоской глядя впереди себя. — Интересно, о чём она станет рассказывать после пузыриков, о том, как она начинает от них избавляться?»

— Что я могу предложить вам? — Лицо девушки светилось неназойливой доброжелательностью, и от этого Вороновскому стало несколько легче.

«Если можно, ерша», — чуть не ответил он, косо поглядывая на соседнее кресло, но вовремя сдержался.

— У вас водка имеется?

— Имеется, какую вы предпочитаете?

— На ваше усмотрение, — галантно ответил он.

— Могу предложить «Парламент», «Флагман» или «Абсолют».

— Водка, она и есть водка, — «тактично» вмешалась деловая дама, видимо, соображающая во всех вопросах одинаково хорошо. — И вообще, это напиток плебеев, который не употребляется ни одной высокоразвитой особью.

— Послушайте, вы, особь в шляпке, — наконец не выдержал обычно спокойный Вороновский. — Если вы сейчас же не прекратите свои умственные изыскания, то я…

— И что вы сделаете?

Вороновский хотел ответить, что выбросится из самолёта от отчаяния, но тут ему в голову пришла мысль, гораздо более интересная.

— Я скину вас из самолёта на полном ходу, — стараясь казаться крайне серьёзным, пригрозил он.

На какое-то мгновение дама с фужером в руке перестала дышать, а потом, весело рассмеявшись, проворковала:

— Ну и шутник же вы, однако, дверь на ходу не открывают.

— Для вас сделают исключение, — уверенно произнёс он, с тоской глядя в глаза стюардессе, уже собравшейся покинуть салон.

Сострадательно взглянув на измученного женским обществом пассажира, она действительно ушла, но буквально через минуту появилась снова. Её взору представилась необыкновенная картина: высокий красивый мужчина сидел, полностью подняв воротник пиджака, отвернувшись к иллюминатору, ни на кого не глядя, а общительная дама «высокого интеллектуального уровня», повиснув на его подлокотнике, что-то сбивчиво объясняла, размахивая при этом руками. Раскрасневшееся лицо ораторши наводило на мысль о том, что мужчину пора было спасать, вынимая из её крепких сухоньких ручек.

— Будьте добры, не могли бы вы пройти в соседний зал с вещами? — глядя на Вороновского, спокойно проговорила стюардесса, не желая ещё больше сердить и без того пышущую огнём даму.

— С удовольствием, — моментально сориентировался он, почти вскакивая с места.

— Это надолго? — расстроилась дама.

— Думаю, до окончания полёта, — с видимым сожалением отозвалась бортпроводница.

— Ах, как жаль! — воскликнула дама. — А я ещё столько хотела вам рассказать!

— Боже упаси! — перекрестился Вороновский. Потом, отойдя на несколько шагов, он, не повышая голоса, тихо проговорил: — Девушка, я ваш должник, ещё бы немного — и я умер.

— У нас на борту есть доктор, — засмеялась она.

— Я сам доктор, но от таких, как она, спасения нет, это я вам как специалист говорю.

— Бывают такие пассажиры, что хоть караул кричи. У нас есть запасное место в соседнем салоне, проходите сюда, пожалуйста.

Лев сел на новое место и облегчённо вздохнул. У окошка расположилась пожилая женщина с книгой, а слева спал уже немолодой мужчина.

— Вот теперь порядок, — проговорил он, обращаясь к стюардессе, — спасибо большое.

— Не за что, — отозвалась та.

Всю дорогу Лев читал, думал и наслаждался такой желанной тишиной и одиночеством. Во Франкфурте самолёт произвёл дозаправку и снова продолжил полёт, а через тринадцать часов без всяких приключений приземлился в международном аэропорту Оттавы.

Сойдя с трапа и поблагодарив ещё раз свою спасительницу, он включил мобильный и немедленно набрал Маришкин номер.

— Алло, Лев, это ты? — взволнованно проговорила она.

— Конечно, я, малыш. Ты зря волновалась, я цел и невредим, мы уже сели в Оттаве.

— Я больше так не буду, — успокоилась Маришка.

— Другое дело, — согласился Лев. — А то развела, понимаешь, Ниагарский водопад.

— Так уж и водопад?

— Ну ладно, преувеличил немного, Истринское водохранилище.

— Ладно, хорошо, что ты позвонил.

— Пока, Мышка-норушка!

— Пока, царь зверей!

Лев отключил мобильный и, успокоившись окончательно, довольно произнёс:

— Самолёт улетел, поцелуи остались на лётном поле, за работу, Вороновский.

* * *

— Оттава — столица Канады — политический, культурный и один из важнейших экономических центров страны. Сам город расположен на реке Оттава, на территории провинции Онтарио, на высоте семидесяти двух метров. Климат местности — умеренно-континентальный. Средняя температура января — одиннадцать градусов по Цельсию, июня — порядка двадцати. По данным последней переписи населения, количество жителей города составляет почти миллион человек. С учётом населения пригородов эта цифра почти удваивается и на настоящий момент приближается к двум миллионам…

Гид продолжала говорить, дублируя свою речь на французском и английском, а Вороновский смотрел в окно экскурсионного автобуса на улицы Оттавы и не переставал удивляться. Стерильная чистота центральных проспектов смешивалась с грязью редких тёмных узких подворотен и закоулков, пестреющих искривлёнными мусорными бачками, расписанными разноцветными граффити. Огромные стильные небоскрёбы теснились рука об руку с приземистыми мансардами и старенькими увитыми зеленью балкончиками частных домишек.

Просевший низенький пятиэтажный домик с покатой треугольной крышей отображался в тонированных блестящих стёклах высотки, стоящей через дорогу. Словно в кривом зеркале, каждое стекло офисного этажа изламывало часть дома до неузнаваемости. Скрюченный, разбитый на сотни мелких кусков, домик походил на чёрно-белую фотографию, разрезанную на неровные прямоугольники. Изображение было неправильным, будто сложенным неопытной детской ручонкой. Казалось, что он уже раскололся на куски и вот-вот рухнет на землю, рассыпавшись миллионами зеркальных частичек.

— Оттава была основана в двадцатые годы девятнадцатого столетия, а статус города получила только в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом. До этого времени она называлась Байтауном. С тысяча восемьсот шестьдесят седьмого Оттава — столица английской колонии, или провинции Канада, ставшей непосредственно столицей страны в целом только после образования доминиона. С тысяча восемьсот девяносто девятого года город развивается по генеральному плану известного архитектора Тодди, а позднее его продолжателя, Груббера. Для облика Оттавы характерно обилие воды и зелени, у нас сто тридцать четыре парка. Один из них вы можете наблюдать из окон с правой стороны по ходу движения автобуса…

Вороновский посмотрел в окно и чуть не охнул от восхищения. Изогнутые полукругом каменные ладони канала поднимались высоко над рекой. Резные бортики чугунных ограждений надёжно отделяли пешеходную часть парка от водной. Маленькие толстощёкие фонарики поблёскивали намытыми до зеркального блеска круглыми стеклянными боками. Вдали, за рекой, виднелся фасад какого-то дома, больше похожего на средневековый замок, упирающийся острыми готическими верхушками в сочную синь майского неба, а по обеим сторонам самого канала раскинулся каскад деревьев с разноцветным ковром причудливых листьев.

Не было ни единого облачка, и каждый листочек прорисовывался отдельно, ложась на картину мягким мазком кисти художника. Необычный каскад красок начинался у верхушек деревьев и заканчивался почти у самой воды. Низко наклонясь, перекинувшись через витые ограждения, зелёные ветви почти касались её серебристой поверхности. Средний слой казался желто-лимонным. Молодые листочки неизвестных деревьев тянули свои клейкие резные ладошки к свету, выбрасывая ввысь золотистые стрелы свечей. Верхний ряд листьев был необыкновенного тёмно-бордового цвета. Свежие побеги красных клёнов, подсвеченные солнечными лучами, казались облитыми тягучим вишнёвым сиропом варенья.

— Парковая система дорог связана с сетью улиц Оттавы, расположенных в шахматном порядке. Главные торговые улицы расположены в основной своей массе вдоль реки.

— Интересно, а что это за здание слева? — спросил мужчина, сидевший прямо перед Вороновский и беспрестанно щёлкавший фотоаппаратом.

— Среди административных зданий, находящихся в центре города, на правом берегу реки Оттава, выделяется неоготический комплекс парламента, — отозвалась гид, женщина среднего возраста, с тугим пучком волос, забранных большой деревянной заколкой, похожей на спицу для вязания. Белая металлическая оправа узеньких очков сверкнула в луче света солнечным зайчиком. — Здание парламента сгорело в тысяча девятьсот шестнадцатом году, но было выстроено заново в тысяча девятьсот девятнадцатом — тысяча девятьсот двадцать седьмом годах архитектором Пирсоном.

Из своего окна Льву было видно, как почётный караул, высоко поднимая ноги и вытягивая лаковые мыски парадных сапог, отчеканивал шаг на тротуаре около здания парламента. Ярко-алые униформы караульных были перетянуты белоснежными лентами и усыпаны рядами золотых пуговиц, блестящих на солнышке, словно надраенные монетки. Чёрные высокие головные уборы чем-то отдалённо напоминали папахи черкесов.

Французская речь гида звучала привычной переливчатой мелодией, и Вороновский в который раз пожалел, что этот язык он знает несколько хуже английского. Общий смысл фраз понимал, но какие-то нюансы оставались для него неясными. Нет, что бы там ни говорил гид, Канада — скорее французская страна, нежели английский доминион. Вывески магазинов, газеты и даже меню ресторанов — всё было в основном на французском.

— Промышленные предприятия главным образом в пригородах Хал, на левом берегу реки Оттава, на территории провинции Квебек, Иствью… Аэропорт Аплейдс… Национальный центр искусств, — голос гида утонул в шуме автомобильных гудков.

— Смотри-ка, Канада, а пробки как у нас, в Питере! — обрадовался сосед Вороновского, вытягивая голову и чуть ли не прижимая щёку к оконному стеклу.

Гид недовольно сдвинула брови и, пропустив реплику пассажира, продолжила:

— В городе два всемирно известных университета: Оттавский, основанный в тысяча восемьсот сорок втором году, и Карлтонский, основанный ровно через сто лет, в тысяча девятьсот сорок втором…

«Интересно, почему так волновалась Маришка? — вдруг ни с того ни с сего подумал Лев. — Через неделю я уже буду дома. Надо им сегодня позвонить, разузнать, как они там, только бы не перепутать, в какую сторону нужно сдвигать время, а то испугаю их среди ночи».

Автоматически взглянув на часы, он увидел, что секундная стрелка стоит на месте.

— Что за дела? — изумлённо прошептал он. Ещё ни разу за десять лет, что часы были у него на руке, не было такого, чтобы они остановились.

Постучав ногтем по стеклу циферблата, он тряхнул для верности рукой, ожидая, что часы пойдут, но они стояли на месте, как и прежде, уцепившись обеими стрелками за самый верх — цифру двенадцать.

— Королевское научное общество Канады, Национальный научно-исследовательский совет, Научно-исследовательский институт атомной энергии Канады, Геологическая служба Канады и другие научные учреждения…

Странно, вроде бы ни обо что их не ударял, в воду они не попадали, хотя они же противоударные…

— Национальная научная библиотека, Публичная библиотека, Национальная библиотека. Из музеев наиболее интересным является Национальный музей Канады, включающий Национальный музей естественных наук…

— Похоже, у них тут всё национальное, — не унимался сосед с кресла впереди, — достукаются, у нас в семнадцатом году тоже было всё национальным, и к чему приплыли?

— …также Канадский военный музей, Национальный музей науки и техники, Национальная галерея Канады, широко и полностью освещающая канадское и европейское искусство, Национальный музей человека и Национальный музей авиации.

Экскурсовод остановилась и, взглянув на часы, произнесла:

— На этом наша экскурсия завершена. Вы находитесь около центрального торгового комплекса Оттавы, где расположены павильоны ведущих фирм страны. Автобус будет ждать вас на площадке за универмагом, ровно через два часа, в пятнадцать ноль-ноль, отправится обратно к вашей гостинице. Я прошу не опаздывать. Всем опоздавшим придётся добираться до гостиницы самостоятельно. Желаем приятного отдыха.

Заученным жестом женщина улыбнулась всем и одновременно никому и, отложив микрофон в сторону, стала что-то искать в сумочке.

Поблагодарив экскурсовода за интересный рассказ, Вороновский спустился по автобусным ступенькам и оказался на улице, почти у самых дверей стильного здания из стекла и металла. Два часа свободного времени у него было на то, чтобы выбрать мальчишкам подарки и позвонить Маришке. Жалко, часы встали, придётся ориентироваться на те, что будут в здании универмага, а то, оторвавшись от группы, недолго угодить в какую-нибудь историю. Ещё раз, отдёрнув рукав пиджака, Лев глянул на наручные часы и с изумлением заметил, что секундная стрелка движется в обратную сторону.

— А говорят, нельзя повернуть время вспять, — недовольно качнул головой он и, одёрнув рукав, вошёл в здание торгового центра.

* * *

Массивная стеклянная дверь магазина сделала полукруг, плавно повернувшись вокруг своей оси и подтолкнув Вороновского в спину. Шагнув вперёд, он оказался в незнакомом городе.

Торговые палатки и павильончики разбегались ровными полосками рядов, уходящих так далеко, что казалось, этим улочкам нет конца. Звук человеческих голосов сливался в один неумолчный гул, временами перекрывающий лёгкую незатейливую мелодию, звучащую из динамиков. Несмотря на то что за день здесь проходили многие тысячи остреньких шпилечек и весомых квадратных каблуков, поверхность мраморных плит пола блестела, словно нетронутая гладь ледяного рождественского катка. Каскады фонтанов, расцвеченных в разные цвета, подчёркивали сочную зелень пальм и остролистов. Бесшумные лифты с прозрачными стенами плавно курсировали вверх и вниз; пахло корицей, ванилью и чем-то ещё — неуловимым, но очень знакомым.

— Ничего себе магазинчик! — искренне поразился Вороновский, оглядываясь по сторонам. — И на всё это нам дали два часа? Да здесь два года можно ходить, и в одном месте так и не появиться дважды. Я знаю, что нужно мне купить в этом торговом Вавилоне в первую очередь, — компас!

Входящий поток подхватил Льва и вместе со всеми прочими откинул далеко вправо, к центральному фонтану. По-видимому, на этом пятачке разворачивалось что-то интересное, потому что он был окружён плотной толпой праздношатающихся любопытных зевак.

Маленькие покупатели, сидя на папиных плечах высоко над землёй, заливисто смеялись, восхищённо показывая на что-то пальцами. Публика постарше старательно вытягивала шеи. Было видно, что и она переполнена эмоциями, но, в отличие от малышей, не обременённых комплексами и условностями взрослой жизни, старалась вести себя сдержанно, как и подобало солидным тётенькам и дяденькам.

Вороновский, заинтригованный сверх меры, постарался протиснуться ближе, но плотная людская толпа расступаться не желала, и поэтому Льву ничего не оставалось, как последовать примеру многих, вставших на мраморный выступ с торца фонтана.

Поднявшись наверх, Лев увидел, что фонтанчик занимает не всю поверхность огромного мраморного круга, струи воды били только в центре, образуя подобие бурлящего горного гейзера. У самого края была почти ровная водная гладь, переливающаяся через края чаши, а между ними широкой полосой, возвышающейся сантиметров на сорок над водой, бежала серпантином железная дорога.

Пузатый красный паровозик тащил на себе целый состав из семи вагонов, подрагивая на каждом повороте и истошно гудя каждый раз, попадая в тёмный горный тоннель. Он был почти живым и, устав, каждый раз замедлял ход на крутом подъёме, выпуская от усердия клубы густого чёрного дыма. Прозрачные горные озёра сменялись изумрудной зеленью перелесков; станции, шлагбаумы, тоннели — всё было настоящим, реальным, только очень маленьким. Паровозик и вагончики, каждый длиной с ладошку, были прорисованы настолько чётко и старательно, что не составляло никакого труда разглядеть все детали, даже серебряные шурупчики на дверках и прямоугольное зеркальце машиниста.

Глядя на это великолепие, Лев почувствовал себя маленьким мальчиком, попавшим в сказочный мир, и ему очень захотелось вернуться на много лет назад, в своё детство. Тогда не было таких игрушек, о таких вещах в те страшные послевоенные годы не то что не мечтали, даже и не слышали. Они с отцом строили свою дорогу, где рельсы клеились из спичек, а паровозик, выструганный из дерева, приезжал на станцию, склеенную из огромных спичечных коробок. Выкрашенная зелёнкой вата заменяла деревья, палочки для счёта гордо назывались шлагбаумом. Паровозик приходилось двигать рукой с огромной осторожностью, потому что спичечные рельсы могли в любой момент разлететься на отдельные кусочки.

Лев вспомнил, как он был счастлив даже таким незамысловатым игрушкам, и улыбнулся.

Гришка просил железную дорогу, конечно, такая огромная ни к чему, она просто не поместится в квартире, но немного поменьше купить всё же стоит, пусть в его детстве будет то, чего не было у него самого. Зайдя в отдел игрушек, он увидел целый стенд таких паровозиков различных моделей и размеров. Удовольствие было не из дешёвых: то, что помещалось в комнату мальчишек, съедало почти половину наличности Льва, но он купил подарок, не раздумывая и нисколько не сожалея о потраченных деньгах.

Книга — красивое иллюстрированное издание обо всей Канаде — нашлась достаточно быстро: в книжном отделе выбор был огромным, а вот с подарком для Андрея пришлось повозиться подольше.

Уговор между Львом и Андрейкой был простым: привезти то, что поразит Льва, но не с первого раза, а со второго. Забавный мальчишка, всегда что-нибудь да придумает! Справедливо решив, что железная дорога была первым поразительным открытием, Лев направился вдоль прилавков, оценивающе разглядывая всё то, что на них лежало.

Сумка росла и раздувалась, толстея с каждой минутой: кроссовки для ребят, модный плащ для Маришки, шикарная мягкая шерсть для тёти Симы, бинокль для Генки, смешное зеркало для Светочки и сомбреро для Серёги Тищенко — куплено было всё, за исключением подарка для Андрейки. Вещи, лежащие в необъёмных пакетах, были качественными, красивыми и порой забавными, но ничего, что поразило бы его так же, как железная дорога, на пути Вороновского не встретилось. Он уже отчаялся и, посматривая на огромные настенные часы с длинными фигурными стрелками, решил, что купит первое, что попадётся ему под руку, как глаз его остановился на необыкновенной вещи.

В отделе музыкальных инструментов висел предмет странной формы: к плоскому приплюснутому барабану был пристроен несуразно длинный гитарный гриф с колками. На передней панели была проделана узкая овальная щель, и туго натянутые струны отдавались странным приглушённым металлическим звуком редкого тембра. Если бы с этого сооружения можно было бы свинтить гриф со струнами, то остался бы точно такой же барабан, который Вороновский помнил по детству. Он лежал на полке в шкафу пионерской комнаты школы, вызывая восхищённые и слегка завистливые взгляды мальчишек. По бокам его шли круглые вертикальные палочки, служившие креплением основе и поблёскивающие на солнышке жёлтым металлическим блеском. Точно такие же золотистые палочки были и здесь, и это ощущение знакомой с раннего детства вещи было до того сильным, что Вороновский невольно засмеялся.

— Интересно, что это за балалайка такая мудрёная, — вслух проговорил он.

— Сами вы балалайка, гражданин хороший! — с укором отозвался на его слова продавец. — Что ж это вы, с виду такой респектабельный, а балалайку от банджо отличить не смогли? — В его словах зазвучала обида. — Весь мир знает, что это такое, а как наши увидят его, так обязательно каким-нибудь непотребным именем назовут: то балалайкой, то барабаном на верёвочке, а один турист сказал, что я ему скрипку бракованную подсунуть хочу. Чего только не напридумывают, такой ерунды!

— А вы что, русский? — удивился Вороновский.

— Все мы в какой-то степени русские, кто-то больше, кто-то меньше, — протяжно отозвался тот, — здесь половина Канады с иорданским профилем и хохляцким акцентом ходит, так ведь все люди — братья, это ещё дедушка Ленин говорил, разве не так?

— Так, — хмыкнул Лев, — просто неожиданно услышать здесь русскую речь, всё по-французски да по-английски.

— Может, конечно, и так, это смотря куда ходить. Если в университеты да музеи — тогда да, а если на развалы и толкучки — так тут все наши. Ну, банджо-то будете брать? Самая что ни на есть Канада будет, зашибись, а не подарок!

— Говорите, Канада? — Вороновский ещё раз оценивающе взглянул на мудрёную гитару.

— Канадский фольклор в чистом виде, — утвердительно кивнул головой продавец и выжидающе уставился на Льва.

— Ну, если фольклор, тогда заверните, — согласился Лев. Время поджимало, а хотелось ещё успеть подняться на лифте и посмотреть на всю эту красоту сверху.

Обвешавшись кульками, пакетами, сумками и сумочками, Вороновский напоминал сам себе хорошую ломовую лошадь, телега которой загружена под завязку.

— Ещё один свёрточек, и я умру, — тихо проговорил он, направляясь к лифту. Если бы от него зависело, то он привёз бы с собой только фотографии и книгу, но ребята ждали подарков, и с этим приходилось считаться. Чувствуя себя немного не в своей тарелке, Вороновский обернулся, но, оглядевшись по сторонам, понял, что он такой здесь не один. Народ, увешанный покупками с головы до пяток, дефилировал в совершенно произвольном направлении и нисколько по этому поводу не комплексовал. Вздохнув свободнее, Лев встал у лифта и начал ждать.

В огромные, от пола до потолочных перекрытий, окна универмага светило прохладное канадское майское солнышко, но здесь, внутри, оно казалось тёплым и ласковым. Проходя через стекла, лучи не «ломались», а падали прямыми упругими полосочками, похожими на туго натянутые гитарные струны. Казалось, что можно взять и уцепиться пальцем за эту струну, и от неё посыплются мелкие золотистые искорки. Сверху плавно спускалась кабина лифта, а в лучиках солнца танцевали зажигательную румбу тысячи мелких пылинок.

Вороновский поднял голову и увидел пол кабины, медленно опускающийся книзу. На платформе стояла какая-то женщина, но лица её пока не было видно. Яркие потоки солнечных лучей беспрепятственно проникали сквозь тонкую ткань лёгкого платья. Точёные длинные ноги, покатая линия упругих бёдер, узкая талия и безупречная форма груди. Лифт ещё не опустился до конца, но в ушах Вороновского наступила гулкая томительная тишина. Кругом пропали все звуки, кроме глухих ударов сердца, отдававшихся пульсирующей болью в каждом уголке его тела.

Этого не может быть, потому что это однажды уже случилось с ним, там, в прежней жизни, много лет назад. Он вспомнил, как в свете солнечных лучей любовался этой женщиной, замирая от щемящей боли и моля Бога продлить это удовольствие. Запах её волос цвета переспелой пшеницы, пахнущих грозой; хрупкие податливые плечи, тонкие пальцы рук и глаза цвета морской волны. Господи, как давно это было!

Лифт опускался всё ниже, а глаза Льва поднимались всё выше, охватывая её стройную фигуру целиком. Здравый смысл советовал Вороновскому развернуться и отойти хотя бы на пару шагов, пока ещё не стало слишком поздно. Затеряться в этом людском потоке, смешаться с толпой, и — всё пройдёт стороной, всё будет, как прежде. Но ноги его намертво приросли к полу, и разум перестал повиноваться.

Эта женщина пронеслась по его жизни, сжигая всё на пути ненавистью, разрушая, разбивая и топча ногами то, что было ему дорого, но разуму было не под силу победить что-то горячее и дикое, ворвавшееся в кровь и душу Вороновского за несколько секунд и скрутившее его волю в один тугой узел. Он хотел испытать эту сладкую боль хотя бы ещё раз, вдохнуть запах её волос, ощутить её тёплое дыхание на своей груди. Это чувство было сильнее его, сильнее всего, что его окружало, сильнее долга, чести, времени. Когда-то он желал эту женщину до отчаяния, до крика, до безумия, и вот теперь, словно и не было этих десяти лет, время повернуло вспять, и всё начиналось заново.

* * *

— Тьфу ты! — Маришка неловко повернула намыленную чашку, и она, выскользнув из рук, ударилась о кран мойки и раскололась на мелкие кусочки. — Что за день такой, всё из рук валится, — пожаловалась она вслух неизвестно кому. Говорят, что разбить чашку — к счастью, но, вопреки сложившемуся стереотипу, в разбитой посуде Маришка, как ни старалась, ничего симпатичного углядеть не могла.

В доме она была совершенно одна: Лёвушка ещё не вернулся из канадской командировки; мальчишки, по причине хорошей погоды и первого дня летних каникул, играли во дворе в футбол.

— Даже не на кого свалить! — иронично заметила она, закрывая воду и стараясь вытащить осколки так, чтобы не порезать руки.

Несмотря на ироничный тон, настроение у неё было никудышным, ну просто отвратительным. Неизвестно почему, последние несколько дней в голову лезла всякая ерунда. Если бы что-то конкретное случилось, тогда ещё понятно, так ведь нет, ничего такого, что могло бы встревожить её, не произошло, даже намёка не было на какие-нибудь неприятности, а под ложечкой щемило, доводя до состояния, близкого к обмороку. Два дня назад она даже решила в профилактических целях принимать на ночь небольшую дозу корвалола, но то ли доза была рассчитана неверно, то ли двух дней было недостаточно, только корвалол оказался для Маришки, как мёртвому припарка, абсолютно бесполезным.

Почему она психовала, оставалось загадкой. Лёвушка ежедневно отзванивался на сотовый, судя по его словам, там всё было в порядке, о своих медицинских семинарах он вообще говорил взахлёб и с придыханием. Мальчишки окончили год прилично, без троек, пополам четвёрок и пятёрок, и оба безо всяких видимых затруднений были переведены в следующий класс. Родители тоже звонили не так давно, они разобрали старый сарай и наняли рабочих ставить новый. Мать сказала, что у них всё слава Богу — огород засадили полностью, отцу прибавили пенсию. Тогда что? Если бы знать, что, — так, может, и нервничать бы не пришлось.

Маришка не могла сказать, что она больна, нет, здоровье было в норме, но постоянное ощущение тревоги и беспокойства не покидало её ни на минуту. Чувство страха появилось у неё в тот день, когда она провожала Льва в аэропорту, да так и не ушло. Чаще, чем обычно, она поглядывала в окно, обводя привычную картинку двора беспокойным взглядом; от каждого телефонного звонка вздрагивала, ожидая плохого известия; дошло до того, что она стала бояться собственного дома.

Придя к выводу, что так недолго и с ума сойти, она отодвинула подальше бесполезный корвалол и приняла решение отправиться к врачу. Правда, кто отвечает за подобные проблемы, она точно не знала: то ли психотерапевт, то ли невропатолог, а может, и вовсе психиатр. Как известно, благими намерениями дорога в ад вымощена, и поскольку врач был далеко в поликлинике, а соседка рядом, за стеной, начать своё лечение Маришка решила с неё. С умными людьми и посоветоваться не грех.

— Понимаешь, всё мне что-то чудится, — объясняла она, заваривая пакетик чая в большом бокале с красивой картинкой лотоса на боку. — Проснусь ночью, лежу, как сова, глазами хлопаю, а сна — ни в одном глазу нет. Что бы это могло быть, как думаешь, Вет?

Виолетта была на три года моложе Маришки, но в житейских делах смыслила иногда даже больше, чем подруга.

— Ты пробовала на ночь успокоительного накапать? — первым делом поинтересовалась она.

— А то нет, — проговорила Маришка, огорчённо вскинув плечи. Маленькой чайной ложечкой она вытащила дольку лимона, пока чай не стал окончательно кислым. — Пробовала, не помогает.

— Может, это климакс такой чудной? — понизила голос Виолетта, несмотря на то что в квартире они разговаривали с глазу на глаз.

— Ах, если бы! — возмутилась та, откладывая ложку в сторону.

— Тогда, я так мыслю, не с врачей нужно начинать. — Вета авторитетно кивнула и, важно поджав губы, со знанием дела закатила глаза в потолок.

— А с кого? К бабке, что ли, какой сходить? — не поняла Маришка.

— У тебя что, деньги лишние? Тогда лучше отдай мне, — резонно проговорила Виолетта, дивясь наивности подруги. — Ты в чём-то такая умная, а иногда такую ерунду скажешь, хоть уши зажимай. При чём тут эти шарлатанки?

— Говорят, помогает иногда, — пожала плечами озадаченная Маришка.

— Говорят, кур доят. Кому помогает? Ты кого-нибудь в своей жизни встречала, кому бабкины заклинания хоть раз помогли? Нет. И я — нет. В церковь надо идти, а не по бабкам мотаться, трудовым заработком делиться не пойми с кем.

Маришка задумчиво подняла глаза на подружку:

— Как же это я сама не сообразила такой простой вещи?

— Потому что одна голова — хорошо, а две — лучше, — ответила довольная Вета. Маришу она знала уже много лет, почти всегда в трудной ситуации они помогали друг другу чем могли.

— Завтра и схожу, — решительно произнесла Маришка.

— Чисто русское решение вопроса, — заметила Ветка, скептически поглядывая на подругу. — Ты ещё скажи, что нечего откладывать на завтра то, что можно сделать послезавтра. А что мешает тебе сегодня пойти?

— Ничего, — недолго подумав, произнесла Маришка.

— Вот и ступай, — подытожила Ветка.

Вернувшись от подруги, Маришка взяла с собой деньги, лёгкую тёмную косынку и, посмотрев в окно и убедившись, что с ребятами всё в порядке, отправилась в церковь.

Здание небольшой церквушки было за соседними домами, во дворе, так что дойти туда не составляло труда, но почему-то изо дня в день бытовые заботы и проблемы изматывали настолько, что времени ни на что не хватало.

«Правильно говорят, что гром не грянет — мужик не перекрестится, — подумала Маришка, выходя из дома. — Чаще всего мы о Боге вспоминаем только тогда, когда нуждаемся в его помощи».

Дорога до церкви заняла не больше пяти минут. Перекрестившись на икону над входом и накинув на голову платок, Марина подала милостыню вездесущим бабулям с протянутой рукой и вошла в церковь. Пройти мимо старого человека с дрожащей вытянутой ладонью в черте города или метро бывает много легче, чем отказать в милостыне у церковной паперти. Почему так происходит? Возможно, подавая у ступеней храма, мы пытаемся задобрить Бога? А возможно, вспоминаем о своих грехах и силимся купить индульгенцию на их отпущение у собственной совести.

В церкви было необычайно тихо и почти пусто, только тонкие церковные свечи изредка потрескивали, освещая святые лики за стёклами тяжёлых золотых окладов. Пахло ладаном и воском. Под тёмным сводом церковного купола святые лики казались строгими и безупречными, холодно взирающими на грешных и суетных людей с высоты. Марина вдруг почувствовала себя неуверенной и одинокой. Её шаги гулко разносились по нахоженным плитам церкви, отдаваясь эхом во всех пределах, холодом и безмолвием веяло от тусклых лампад.

Подойдя к иконе Казанской Божьей матери, Марина тихо прошептала молитву и, трижды мелко перекрестившись, зажгла свечу от той, что уже горела. Маленький тонкий огонёчек с шипением разгорелся и вдруг вспыхнул, освещая вокруг себя ровное пространство. Вздохнув легко и свободно, Маришка вдруг почувствовала себя тепло и уверенно. Она была в центре этого огонька, его ладошки окружали её, рассеивая мрак и отчаяние, словно ладони самого Бога. Почувствовав, что страх неизвестного отступает перед живительной силой маленького светлячка, она поднесла низ свечи к другому огоньку и, дождавшись, пока первая капля воска упадёт вниз, поставила свечку.

Подняв глаза кверху, она заметила, что глаза Божьей матери совсем не холодные, а, наоборот, мягкие и всепрощающие. Прикрыв веки, она читала про себя молитву, прося защиты и помощи и впитывая каждой клеточкой своего существа тишину умиротворённости и покой. Разговаривать с Божьей матерью было легко и просто, гораздо проще, чем с любым из людей: ей не нужно было ничего объяснять и рассказывать, она всё знала сама.

Неизвестно сколько бы так простояла Маришка, если бы не почувствовала, как кто-то бесцеремонно толкнул её в бок, оттесняя от иконы. С сожалением она открыла глаза и обернулась. Старуха очень маленького роста, в чёрном штапельном платке, видимо, работающая в церкви на добровольных началах, прошаркала мимо неё, будто мимо пустого места, даже не подняв головы и не посмотрев в её сторону.

Деловито приблизившись к иконе, она сковырнула загрубевшим скрюченным пальцем прогоревшие свечи. Брякнув огарки в оловянную миску, она взяла Маришкину свечу и, недолго думая, переставила её в другое гнездо, ближе к иконе. Все так же неодобрительно глядя на железную подставку, немного поразмыслив, она перекинула миску в левую руку и, послюнявив указательный палец правой, затушила несколько свечей, зажжённых, судя по их длине, совсем недавно. Скривив рот от усердия, немного раскачав, вытащила эти почти целые свечи и, не отходя от иконы, стала аккуратно зачищать коротким узким ножичком тот край, который был немного оплавлен. Видимо, остатки свечей она предполагала продать по второму кругу, но несколько дешевле, учитывая то, что изначальный размер был больше.

— Зачем вы это делаете? — Очарование тепла и света мгновенно исчезло, спасовав перед обыкновенным человеческим хамством, и Маришкина душа вмиг переполнилась раздирающей на кусочки обидой. — Зачем вы переставили мою свечу?

— Так положено, — огрызнулась старуха, собираясь уходить.

— Кем положено? — спросила Маришка, и невольный спазм на какое-то мгновение сдавил её горло.

— Твоё какое дело? Поставила свечу — и хорошо, — грубо буркнула старуха и недобро глянула на Маришку исподлобья.

— Что вы так на меня смотрите? — выдохнула Маришка, и страх, сильнее прежнего, стал медленно сползать по грудной клетке, цепкими коготками подбираясь к самому сердцу.

Старуха, ничего не ответив, только ещё раз недобро сверкнув глазами, отвернулась и, видимо, не желая попусту тратить время на такой никчёмный объект, зашаркала прочь, что-то бубня себе под нос и недовольно фыркая.

Маришка сцепила ладошки и постаралась забыть эту некрасивую сцену — Бог ей судья, этой женщине, но ощущение счастья и спокойствия ушло безвозвратно, уступив место обиде и всепоглощающей тревоге, и, несмотря на все Маришкины старания, вернуть это светлое чувство так и не удалось.

Глаза Божьей матери снова смотрели строго и почему-то осуждающе, а холод каменных плит и гулкая тишина сводов окружили её своим щемящим кольцом. Горевшая до сих пор свеча затрещала и, заплакав вдруг восковыми слезами, погасла совсем. На миг Маришке показалось, что за плечом у неё кто-то стоит. Испугавшись, она вздрогнула и обернулась, но в церкви было по-прежнему тихо и пусто.

Перекрестившись на святой лик, она взяла погасшую свечу и зажгла её заново. Поставив её на прежнее место, она перекрестилась ещё раз, слегка наклонив голову и прикрыв глаза.

— Матерь Божья, помоги, не оставь своей милостью меня, грешную. — Зашипев новой каплей воска, свеча погасла опять. — Матерь Божья! — испуганно проговорила Маринка, пытаясь зажечь свечу в третий раз.

Капли расплавленного воска текли ей на руки, но она этого не замечала. Чья-то низкая тень метнулась у неё за спиной.

— Быть беде, — услышала Маринка. Так и не разобрав, был ли это чей-то шёпот сверху, или просто ей это всё почудилось, она положила незажжённую свечу около иконы, а сама, с трудом ловя ртом воздух, пропитавшийся ладаном и страхом, бросилась на улицу.

* * *

Ирина лениво потянулась и довольно промурлыкала:

— Доброе утро, страна!

Глянув из окна на улицу, она сморщила свой хорошенький носик. Фу, что за местность такая? Лето красное, а из природы больше двадцати градусов не выжмешь, да и то раз в месяц по обещанию. Бывают, правда, исключения, но крайне редко, хотя на то они и исключения, чтобы быть редкими. За два года, что она прожила в Канаде, Ирина так и не смогла адаптироваться к местным погодным условиям. После России всё казалось пресным: лето — не лето и зима — не зима, а так, что-то перманентно-усреднённое. Пусть в Москве почти девять месяцев мерзлой слякоти, но уж если начнёт летом припекать — чертям жарко станет!

А снег! Какой в России снег… Здесь всё не так. Снежинки падают на асфальт и тут же тают, а все метеостанции, надрываясь до хрипоты, кричат о каком-то сногсшибательном снегопаде. Видели бы они настоящий снегопад!

Да, здесь всё не так: чужое солнце, небо, даже хлеб, и тот пахнет по-другому.

Ира вспомнила запах краюхи чёрного ржаного московского хлеба, и у неё закружилась голова, настолько реальным и близким было это ощущение. Когда она жила там, в России, и ей говорили о том, что все эмигранты рано или поздно хотят вернуться домой, ей казалось это несусветным бредом. Какая тоска, по какой родине? Ей казалось смешным, что человек может скучать о том, чего никогда не имел. Родина, считала она, это прежде всего государство, способное защитить тебя и дать необходимый минимум для нормального существования. Но если у тебя этого никогда не было, то тоска по берёзкам и осинкам под окном хрущёвской кухни — полнейшая бредятина, немыслимая чушь, выдуманная дурачками — романтиками прошлого столетия.

«Я инвалид, и государство обо мне заботится!» — с гордостью говорила её покойная мать, меряя девятиметровую, заставленную всяким хламом комнатёнку. «Смешно! Да у нас вся страна — инвалиды, все, кто живет в этом проклятом Богом месте, — думалось ей тогда. — Живущий в России — это не характеристика места жительства, это диагноз». Прошло два года, и всё стало представляться несколько иначе. Когда-то там, в другой, московской жизни у неё было всё, но незаметно для самой себя она растеряла это богатство по крупинкам. Она с грустью вспоминала толчею московских очередей и бестолковую суету вокзалов, гремящие вагончики трамваев и даже фантики на тротуарах. Здесь, в Оттаве, ей не нравились расфуфыренные улицы и проспекты со снующими, чужими друг другу людьми; её раздражали продавцы с заученными улыбками и шаблонными фразами, ей был противен снобизм нации, которой, по большому счёту, никогда не было.

Если бы её спросили, хочет ли она вернуться назад, то скорее всего она бы отказалась. Она была чужой здесь, но и в России её никто не ждал, вышло так, что она была чужой по жизни — для всех и для всего. Тогда какая разница, где жить?

Вот если бы можно было всё начать заново, тогда бы она построила свою жизнь иначе, а так — ничего уже не имело смысла.

— Что-то я сегодня в меланхолии, — вслух сказала она и, оторвавшись от созерцания вида за окном, отправилась на кухню варить кофе.

Правда, киснуть было некогда, дел на сегодняшний день она запланировала предостаточно, а у окна постоять ещё время найдётся. Приведя себя в порядок, хорошенько накрасившись и надев свои любимые линзы цвета морской волны, она расчесала золотую шевелюру и, накинув лёгкое платье, вышла на улицу.

Честно сказать, шевелюра была не такая уж и золотая, седых прядей на висках с каждым годом становилось всё больше. Хорошо, что на золоте седину было почти не видать, да и краска светлого тона расставляла всё по своим местам. Конечно, сорок два — это ещё не старость, но уже и не молодость.

Окунувшись в шум городских улиц, Ирина зашагала скорее, подстраиваясь под общий ритм города. Здесь все куда-то спешили, словно догоняя друг друга, но, поравнявшись, стремительно разбегались снова, даже не взглянув по сторонам. Нескончаемой гусеницей тянулся сплошной поток автомашин, скручиваемый и раскручиваемый тугими петлями проспектов и бульваров.

Над подстриженными полянами городских парков взмывали высоко ввысь яркие пятна воздушных шаров, в кристально чистых стёклах витрин отражались намытые до блеска тротуары, запах цветов и весны плыл над городом, оседая сладкой пыльцой на скамейках скверов. Ирины каблучки стучали в такт её сердцу, которое билось сегодня как-то по-особенному легко и свободно.

Народу в магазине было много, все спешили по своим делам, как водится, не обращая внимания на окружающих. Этот огромный супермаркет был хорош тем, что купить здесь можно было сразу всё, что ты запланировал заранее. Никуда больше ходить было не нужно, всего, от шпильки до живой рыбы, здесь было в огромном изобилии.

Сначала Ира пробежалась по женским отделам. Наступало лето, и её скромный гардеробчик нуждался в некоторой встряске. Потом она посетила бакалею и кулинарию, а затем, остановившись на время у отдела игрушек, отправилась на второй этаж. В самом деле, её подарки никому не нужны. Никита давно вырос, женился, у них родился сын, между прочим, её родной внук, но бабушке видеть его не дозволялось. Что ж, значит, лицом не вышла, чтобы в калашный ряд идти. Обидно, досадно, но ладно.

Сердиться на Никиту она не имела никакого права. Два года назад, выйдя из заключения, она решилась отомстить Вороновскому, но попытка потерпела полный крах. Одна, без денег, с чужими документами, она оказалась в чужой стране, ни языка, ни обычаев которой она не знала абсолютно. Если бы не Никита, неизвестно, на какой помойке она бы сейчас была. Ведь это он после её единственного звонка из тунисской гостиницы перевёл с карточки деньги в другую страну и выписал мать к себе в Канаду; это он принял её здесь, почти босую, чуть ли не в одном купальном халате, без гроша в кармане. Он дал ей кров, еду, вытащил из беды, поступив так, как поступил бы на его месте любящий и уважительный ребёнок.

Но после этих событий их отношения, вопреки здравому смыслу, не изменились ни на йоту. Никита выполнил долг сына по отношению к матери, но, очистив таким образом совесть, видеть её так и не пожелал. Оказав помощь, он не стал относиться к ней как-то иначе, они остались чужими.

Никита помог матери в сложной ситуации, но сделал он это скорее для себя, чем для неё, потому что, несмотря на годы и расстояния, так и не смог простить чувства боли и стыда, испытываемые им каждый раз при мысли о ней. Когда-то в детстве он гордился ей, любил её и уважал, но она сломала это отношение своими собственными руками, перечеркнув его жизнь так же, как и свою.

Сидя на втором этаже в кафетерии, Ира потягивала вкусный свежесваренный кофе из нежной фарфоровой чашечки и с удовольствием жевала ароматное земляничное пирожное. Ничего не скажешь, пирожные здесь вкусные, только уж очень маленькие.

— Мадам желает ещё? — услужливый мальчик в синей униформе слегка наклонился за её стулом, заглядывая на посетительницу сбоку и несколько из-за её плеча.

— Мадам желает просто посидеть и отдохнуть, — ответила Ирина, вытягивая гудящие в узких туфельках ноги, но тут же пожалела об этом.

Чёрт бы их побрал, этих правильных канадцев! У них не принято просто сидеть, у них вообще не принято проводить время просто так. Если человек сидит в забегаловке, значит, он ест, потому что проголодался, иначе это аномалия. Если он наелся, то немедленно уходит, потому что пора заниматься делами. Просто сидеть можно на пикнике в парке вместе с семьёй в свой законный уик-энд. Интересно, как объяснить этому мальчику, что она ещё немного хочет посидеть в кафе, но брать еды она больше не станет?

— Мадам не голодна, она просто устала и от этого неважно себя чувствует, — ответила Ира.

— Для мадам требуется врач? Одну секундочку! — произнёс тот и уже повернулся, чтобы бежать к телефону, когда Ира его остановила, бесцеремонно ухватив за край фартука.

— Мне не нужен врач, — обречённо сообщила она, засовывая ноющие ступни обратно в туфли. — Я уже поправилась.

Подумав, что посетительница так шутит, мальчик напряжённо улыбнулся и помог ей встать, отодвинув подальше стул от столика.

— Всего доброго, мадам, заходите к нам ещё, — привычно проговорил он.

— Непременно, — ответила она, а себе под нос потихонечку пробурчала: — У нас в Москве, если ты взял что-то в буфете, сиди хоть до посинения, всем до фонаря, что ты там делаешь и кого ждёшь, а здесь: «Мадам больна?» Сам ты болен, жертва демократии! Ладно, почти три, — подытожила она, взглянув на большие настенные часы, — пора к дому.

От долгой ходьбы ноги гудели неимоверно, хотелось снять шпильки и, взяв их в руку, шагать босиком по полу, ощущая подошвами стоп холодное прикосновение мраморного пола. Это надо было догадаться надеть такие неудобные туфли в магазин и бродить в них три часа кряду.

Чтобы не спускаться лишний раз по лестнице, отсчитывая каблучками ступеньки пролётов, Ирина подошла к лифту и решительно нажала кнопку вызова. Ждать пришлось недолго: уже через минуту сверкающая стеклянная кабина радушно распахнула двери, приглашая войти вовнутрь. Пролёт этажа был высоким, а лифт — не скоростным, так что спуск предстоял достаточно длительным, но это было всё-таки лучше, чем натирать мозоли, переставляя уставшие ноги по ступеням.

Кабина мягко тронулась, едва ощутимо качнув поверхностью пола, и Ира окинула привычным взглядом высокие зелёные пальмы в кадках и позолоту резных перил. Внизу ждал народ, толпясь у входных дверей лифта, а Ира спускалась в гордом одиночестве, держа в каждой руке по объёмному увесистому пакету, доверху набитому покупками.

Лифт неспешно скользил вниз, и вот уже его пол поравнялся с макушками ожидающих его прибытия. Сквозь прозрачные двери лифта ещё не было видно лиц стоящих, но Иркино сердце почему-то пропустило один за другим несколько ударов, а потом забилось часто-часто, словно в предчувствии чего-то необыкновенного. Она опустила глаза вниз и окаменела. На площадке, перед самыми дверями, стоял Вороновский и потрясённо смотрел на неё во все глаза.

Конечно, это был он, в этом не было никакого сомнения: высокий, стройный, с обволакивающими глазами цвета горького шоколада. Он был таким же, как и прежде, десять лет назад, когда они виделись в последний раз, на суде: такие же широкие, вразлёт, брови, чётко очерченная линия губ, упрямая вертикальная складка на переносице, только на висках и чёлке в волосы цвета воронова крыла вплелись заметные седые пряди.

Ирина стояла как громом поражённая, не в силах поверить, что это действительно он. Лифт ехал вниз, а она, словно в замедленном кино, слышала каждый удар своего сердца и не могла оторвать взгляда от этих бархатных бездонных глаз. Теперь, много лет спустя, она поняла, что её чувства не были простым влечением, просто она не смогла вовремя разобраться в них, а потом было уже слишком поздно.

Воспоминания молнией осветили ту чудесную грозовую ночь десятилетней давности, когда она, прижавшись щекой к его халату, вдыхала терпкий запах сигарет и одеколона и слышала его горячее рвущееся дыхание у своего лица.

Как же она его любила! До крика, до боли, так же как и ненавидела. Вспоминая его глаза и руки тоскливыми тюремными ночами, свернувшись маленьким дрожащим клубочком на узкой железной койке, она скулила от обиды и горечи, благословляя Бога, что он всё же был в её жизни. Он — самое сильное и яркое, что было у неё за все эти годы, самое непознанное и потерянное. Господи, как давно это было!

Этот человек скомкал её жизнь в один ненужный старый газетный лист, наотмашь, безжалостно кинул его на тротуар и растоптал. Она должна была возненавидеть его, но сердце, огромное, бьющееся гулкими рваными ударами, пело от радости, перехлестнувшей через край, и сладкая боль волной разливалась по телу. Это безумие было сильнее её, сильнее всего, что её окружало: сильнее времени, отчаяния и гордости. Когда-то она желала этого мужчину до стона, до крика, до сумасшествия, и вот теперь, словно и не было этих десяти лет, время повернуло вспять, и всё начиналось заново.

* * *

Конец мая — начало июня две тысячи четвёртого выдались прохладными и дождливыми. Весеннее солнышко только слегка поманило теплом, разукрасив разноцветной палитрой проспекты и скверы, а потом скрылось за обложными дутыми серыми облаками. Каждое утро, словно повинуясь написанному кем-то распорядку дня, начинался дождь, прекращавшийся только к обеду. Озябшие, намокшие листья отражались в лужах московских дворов до тех пор, пока влага не испарялась, поднимаясь кверху тонкими туманными струйками пара.

Уже больше суток у Маришки был жар. Она лежала с закрытыми глазами, разметав влажные от пота пряди волос по подушке. Лицо её осунулось и приобрело серо-землистый оттенок, скулы заострились, а пересохшие губы, склеившись, застыли в каком-то жалком изломе. Она лежала, свернувшись под толстым пуховым одеялом калачиком, а зубы её выбивали мелкую дробь.

Иногда открывалась дверь, и в комнату входила Виолетта. Узнав от мальчиков, что матери совсем плохо, она, не раздумывая, взяла их к себе до того момента, пока Маришка не сможет встать на ноги и заняться ими самостоятельно. Виолетта подходила к кровати, прикладывала руку к Маришкиному горящему лбу и, обеспокоенно покачав головой, шла за очередной порцией лекарства. Но сама Маришка, находясь в состоянии полубреда, почти ничего этого не слышала, воспринимая звуки внешнего мира, словно из-за толстого, прочного стекла.

Сон и явь мешались в её сознании, приобретая гротескные размеры и формы и стирая грани между собой. Снилось ей, что идёт она по широкой мраморной лестнице, покрытой толстыми, мягкими коврами. Высокие белые свечи роняют отсвет на лёгкую, блестящую ткань её платья. Сзади неё — много народа, но она идёт одна, ни на кого не обращая внимания, гордо расправив плечи и высоко подняв голову в царской тиаре.

Лестница делает поворот вправо, открывая новый пролёт, немного темнее предыдущего. Наверное, погасло несколько свечей, а распорядитель не успел зажечь их заново. Огромная толпа не может поместиться в это пространство, и разделяется, пропуская кого-то вперёд. Те, что остались позади, растягиваются длинной вереницей царской свиты, их голоса звучат теперь тише и отдалённее.

Новый поворот вправо — лестница сузилась совсем, а под ногами острые каблучки невесомых туфель выбивают мраморную гулкую мелодию, похожую на стук сердца. Свечи не горят. Холодные сквозняки, гуляющие здесь, задули их, погружая пролёт в полную темноту. Ярко горит только та свеча, что находится в её руке. Стараясь сберечь этот последний огонёк, она закрывает его ладонью, но огненный язычок больно впивается в руку. Преодолевая страх, она поворачивает опять вправо и делает несколько шагов вверх.

Тёмные угловатые тени перебегают по перилам, изломанные отражения язычков пламени лижут стены, а сквозь картонные дырявые подошвы стёртых туфель чувствуется гнетущий холод камня. Пахнет плесенью и гнилью, а кругом стоит мёртвая тишина, нарушаемая только звуком падающих откуда-то капель.

Маришка поворачивается и понимает, что она стоит на этой лестнице совсем одна. Рядом нет ни души, тиара давно пропала, пышные одежды превратились в жалкие лохмотья, через которые проникает пронизывающий холод; подошвы туфель стесались до основания, и теперь её ничем не защищённая нога полностью касается могильного холода шершавого камня.

Страх, отчаянный и безвольный, поднимается всё выше и выше, грозя захватить в свои цепкие пальцы всё её существо, парализовать волю. С отчаянным криком она устремляется назад, вниз, к теплу и свету, но вдруг останавливается, потому что обратного пролёта нет, вместо ступеней, по которым она шла ещё недавно, зияет чёрная пустота. Она поворачивает назад, но ступенек, ведущих вверх, тоже нет. Вокруг неё тёмное безмолвие, ледяной холод, и только единственная свеча в её руках озаряет маленькое пространство, разгоняя своим теплом мрак и отчаяние.

Не зная, как поступить, она замирает в оцепенении. Дороги в будущее нет, но и вернуться в прошлое она уже не может, а свеча всё тает и тает, стекая горячим воском на её замёрзшие пальцы. Свеча уменьшается, круг света становится уже, тьма пядь за пядью отвоёвывает пространство у времени. В её руке остаётся крохотный кусочек воска, а бесстрашное сердечко огонька едва теплится, захлёбываясь в холоде и мраке. Маришка смотрит на свою руку, держащую умирающий огарок свечи и с ужасом замечает, что обручальное кольцо, подарок Льва, исчезло. Она закрывает глаза, делает шаг вперёд и проваливается в глубокую тёмную бездну.

* * *

Упругая вязкая спираль выкручивала Маришкино сознание наизнанку, заставляя скользить по одному и тому же кругу, то поднимаясь на несколько витков вверх, то снова падая в яму беспамятства. В те моменты, когда Маришка приходила в себя, она чувствовала вкус горького лекарства на запёкшихся губах и видела смутные расплывающиеся силуэты. Незнакомые голоса что-то громко обсуждали, но слов она разобрать не могла, их звук набатом отдавался в её подсознании.

Напуганная до смерти, Виолетта подняла на ноги половину Москвы, кто только за эти сутки не перебывал в Маришкиной квартире! Помимо обыкновенного врача из районной поликлиники, отделавшегося кратким советом немедленно вести пациентку в больницу, четыре раза вызывалась бригада «скорой помощи», а под вечер второго дня был даже приглашён известный в городе врач, Виктор Павлович Седых.

Осмотрев Марину, измерив её пульс, давление и температуру, он взял какую-то старинную деревянную трубочку и минут десять, никак не меньше, прослушивал её хриплое, напряжённое дыхание. Трубочка выглядела смешно и очень непривычно: сделанная из цельного куска дерева, она была сантиметров тридцати в длину, с толстеньким полым стержнем и двумя широкими плоскими тарелочками. Одна тарелочка, к которой доктор прислонялся ухом, была немного больше привычных размеров современного аппарата, но не так чтобы слишком, зато другая сторона, та, которую он прижимал к поверхности тела, выглядела и впрямь чудно. Огромный деревянный круг, с виду напоминающий блюдце, накрывал сразу почти половину Маришкиной спины. Спускаясь шаг за шагом вниз, он оставлял на какое-то время на коже круглые розовые разводы.

Доктор, вооружившись этим мудрёным приспособлением, долго прослушивал больную, возвращаясь к определённым точкам снова. Брови его недовольно хмурились, а губы сами непроизвольно сворачивались недовольным сердечком. Опустившись вниз, он что-то невнятно шептал себе под нос, а потом поднимался со своей трубочкой вверх и начинал слушать заново. Его сосредоточенность невольно передалась и Виолетте, старающейся не только не шуметь, но и не дышать, — до того серьёзным и озабоченным выглядел врач.

Ему ещё не было сорока, возраст для опытного врача, прямо скажем, совсем молодой, приличный костюм, сдержанные манеры и правильная речь делали его несколько старше, и на вид ему можно было дать все пятьдесят. Зачёсанные назад волосы, узкая прямоугольная оправа очков, белый строгий ворот рубашки, стрелочки аккуратно отутюженных брюк и начищенные, словно зеркало, классические модельные дорогие ботинки дополняли облик этого человека. В Ветином доме он периодически появлялся, а вот у Маришки был впервые.

Собрав инструменты в сумку и накрыв Маришку одеялом, он сел за стол и начал что-то торопливо писать, скрипя по листу бумаги старомодной ручкой с золотым пером. На несколько мгновений задумался, словно спрашивая совета у самого себя, а потом, что-то пробубнив под нос, кивнул головой и продолжил писать дальше.

Виолетта стояла в стороне, боясь нарушить молчание, и внимательно наблюдала за доктором, который, казалось, не обращал на неё никакого внимания. Перо скользило по бумаге, оставляя на листе длинные узкие полосы красивых строк.

Почерк у врача был странный, не такой, какой мы привыкли видеть в выписках карт и рецептах. Мелкие, словно булавочные иголочки, буковки плотно лепились одна к одной, образуя длинную ровную ниточку. Строчки тянулись слева направо так аккуратно, что казалось, будто чистый белый лист был разлинован заранее, ещё до того, как доктор начал на нём писать. Отдельные буковки выбивались широким разлётистым завитком, гордо красовавшимся внизу и вверху строк, но этот залихватский росчерк пера только подчёркивал красоту письма в целом.

Окончив писать, доктор старательно закрыл колпачок ручки, убрал её во внутренний карман пиджака и только после этого повернулся к стоящей у дверного косяка Вете.

— Ну-с, девушка, — проговорил он, слегка улыбаясь, — ваша подруга будет жить, и я надеюсь, долго. Кризис, по моему мнению, миновал, и она скоро пойдёт на поправку.

— Виктор Павлович, — проговорила, волнуясь, Вета, — а что с ней? Вроде всё было ничего, а потом за один день взяла да и свалилась. Сначала хандрила, будто боялась чего, я сразу-то и не поняла, что она болеет, в церковь её отправила, а потом — раз, и всё.

— Двусторонняя пневмония — опасная вещь, это я вам говорю как специалист, поверьте. Хорошо ещё, что всё так обошлось. Организм молодой, сильный, хотя случай тяжёлый. Осмелюсь дать вам один совет. В следующий раз, если что-то подобное случится, вы обращайтесь к врачу немедля, а уж потом, когда поправитесь, можно и в церковь идти.

— Да, — Виолетта виновато опустила глаза, — когда она из церкви пришла, совсем больная, тут-то всё и началось. Я тогда сразу подумала, что, верно, с Богом тоже нужно общаться на здоровую голову, а то беды не оберёшься.

— Интересные у вас представления, — слегка улыбнулся он. — Ну да ладно. Вот здесь, — он указал на лист, лежащий на столе, — я написал свои рекомендации. Придётся сходить в аптеку и купить кое-что из лекарств. Поскольку случай запущенный, придётся прибегнуть к антибиотикам, но если вы будете соблюдать всё, что здесь указано, то дела на поправку пойдут быстро.

— Мы будем очень стараться, — искренне проговорила Вета.

— Вот и хорошо, в случае чего позвоните, вы знаете, где меня найти. Только звоните не раньше десяти — половины одиннадцатого вечера, иначе меня можете не застать.

Уже в коридоре, поправляя перед зеркалом кашемировое кашне, он обернулся и заинтересованно спросил:

— Скажите, а где она могла так сильно простудиться?

— Говорила я ей, подожди окна мыть, холодно ещё на улице, а она не послушалась: мол, на улице уже лето, а из окон света белого не видать. Как я ещё уговорила её на Пасху окна не трогать, там вообще холодина была страшенная. А тут — муж в командировку уехал, ребята на каникулах, мяч во дворе с утра до вечера гоняют, вот она и взялась за дом, хотела как лучше, а вышло как всегда.

— Да, на улице не лето красное, несмотря на то что июнь начался, — согласился он. — Проследите, пожалуйста, чтобы в квартире не было сквозняков, хотя бы первое время, ей нужно окрепнуть. И ещё, — спокойно добавил он, — как обстоят дела с моим гонораром за визит?

— Ой! — Виолетта прижала руки к щекам и виновато посмотрела на врача. — Простите меня, пожалуйста, Виктор Павлович, я закрутилась, больше такого не повторится, просто я очень за неё переживаю, сейчас!

Она достала кошелёк и трясущимися от спешки руками стала отсчитывать деньги. Бумажки ломались, перегибаясь пополам, выскальзывали из рук, не желая слушаться хозяйку. Вета спешила, боясь поставить доктора в неловкое положение, проклиная свою забывчивость и нерасторопность. От этого выходило ещё хуже. Щёки женщины уже заливало яркой горячей волной, когда раздался совершенно спокойный голос врача:

— Не стоит нервничать по такому ничтожному поводу, Виолетточка, бросьте, это всё глупости. Мне не на пожар, я могу несколько минут и подождать.

— Извините меня ради Бога, Виктор Павлович. — Внутренне расслабившись и успокоившись, Виолетта отсчитала требуемую сумму и протянула деньги доктору.

— Не стоит беспокоиться, — вежливо ответил он. Пересчитав внимательно сумму, он не спеша расстегнул портмоне и аккуратно вложил купюры в отделение кошелька. — Деньги счёт любят, — пояснил он. — Ну, будьте здоровы. Звоните мне при случае, но лучше не болейте.

Он поправил на голове шляпу, сдвинув её совсем чуть-чуть набок и, перешагнув дверной порог, исчез на лестнице. Виолетта защелкнула замок и пошла в комнату к Маришке. Впервые за два дня та лежала, открыв глаза и сознательно глядя на мир.

— Ожила? — хлопнула в ладошки Виолетка.

Маришка кивнула головой, но от слабости говорить ей пока ещё было сложно. С трудом шевеля пересохшими губами, она тихо спросила:

— Лёвушка звонил?

Виолетта взяла мобильный, лежащий рядом с Маришкиной кроватью, на столике. Экран был пуст, неотвеченных вызовов не было. Ничего не говоря, она подняла глаза на Маришку и покачала головой.

— Ты думаешь, с ним что-то случилось? Выброси из головы подобную чушь! — сказала она, стараясь быть непринуждённо-спокойной, но это у неё выходило плохо, проскальзывающие добродушные интонации были фальшивыми настолько, что это почувствовала даже она сама. — Если бы, неровен час, с ним там что-нибудь в этой Канаде произошло, уже бы сто раз из гостиницы или полиции позвонили. Заработался мужик, вот и всё, — уверенно проговорила она.

Но в правоту этих слов поверить было сложно, они обе это понимали, — раньше Лев звонил несколько раз в день, проверяя, всё ли в порядке с женой и детьми, беспокоясь о них и скучая, а теперь мобильник молчал, словно на другом конце отвечать было некому.

— Слушай, Мариш, а что это мы с тобой сидим, словно две дуры, и ни одна из нас не догадается, что номер можно набрать и с этой стороны? — потрясённо проговорила Вета, и глаза Маришки засияли надеждой. — Ну, закрутился человек, забегался, но мы-то с тобой никуда не спешим, мы-то позвонить можем вполне, как ты считаешь?

Маришка просияла и за последние двое суток впервые слабо улыбнулась.

— Давай нажмём кнопочку, и всё сразу станет понятным, — предложила Ветка, нажимая на изображение зелёной трубки на телефоне. — Сейчас он спросит, почему я звоню, а не ты, а я скажу, что ты слегка приболела и спишь, пусть позвонит позже, правильно? — Она замолчала, прислушиваясь к ответу, но в трубке была тишина. — Сейчас соединится, всё-таки другая страна, а не соседняя квартира, — успокоила она подругу.

Глаза Маришки следили за действиями подруги с тревогой и надеждой одновременно. Ожидание показалось вечностью, но наконец что-то слегка зашипело и монотонный женский тембр равнодушно произнёс:

— Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети, перезвоните, пожалуйста, позже.

* * *

Оттава цвела, а вместе с ней буйным цветом распустилась последняя поздняя любовь Льва. Почему выдумывают, будто Бог не дал человеку крыльев? Дал, но понять это способны не все, а только глубоко счастливые люди.

Лев шёл и думал о том, что маленькая уютная Оттава, казавшаяся ещё не так давно на карте безликой точкой, стала для него центром мироздания, захватившим всё разом: его мысли, желания, стремления. Возможно, всё, что творилось с ним сейчас, ещё несколько дней назад не уложилось бы у него в голове; по сути, с ним происходили непостижимые, абсурдные вещи, объяснить которые он бы не смог и сам, но теперь всё это казалось само собой разумеющимся, логичным и правильным.

Шагая рядом с Ирой, он дышал легко и свободно, словно сбросил с плеч полтора десятка лет. Оттава кидала к их ногам тысячи тюльпанов и маков. Тянулись к солнцу резными разлапистыми ладошками канадский клён и дикий виноград, ароматной накидкой укутывала город вишня, головокружительный запах цветов кизила плыл над зданиями и парками.

Широкие пологие ступени здания парламента пружинили в такт их шагам, готический зеленоватый шпиль Башни мира упирался в самое небо и в сумерках казался лилово-сиреневым. Словно из распоротой подушки, вылетали из густой просини неба мелкие перистые облачка, цепляясь своими боками за биг-беновского двойника. Узкие вытянутые окна парламентской библиотеки скептически щурили щёлочки своих глаз, а ёлки и фонари, наклонясь друг к другу, сплетничали и шептались у них за спиной.

Оттава в сумерках была просто великолепна. То тут, то там загорались первые огоньки, отражаясь в глади бесчисленных прудов и водоёмов. Под лёгким, едва ощутимым порывом ветра вода начинала рябить, и тогда казалось, что фонари самым бессовестным образом беззвучно смеются, втихомолку потешаясь над прохожими.

Ира и Лев сидели на лавочке в парке, почти у самой воды, и смотрели, как на землю ложится темнота, постепенно проникая во все закоулки. Стало прохладнее, Лев, сняв пиджак, набросил его на плечи Иришке. От ткани пахло знакомым запахом одеколона и дорогих сигарет, а подкладка всё ещё хранила тепло его тела. Ира завернулась поплотнее в пиджак и прикрыла глаза.

— Знаешь, наверное, это судьба, — проговорил он, глядя на воду.

— Я не верю в судьбу, люди всё это выдумали, — так же тихо произнесла она.

— Выдумали? Зачем?

— Нужно же на что-то списывать то, что ты не сможешь объяснить или оправдать.

— Я верю в судьбу, — тихо прошептал Лев, прижимая Иру к себе. — Смешно, но, чтобы это понять, мне потребовалось целых десять лет.

— Правда? — Иришка повернула голову и посмотрела на Вороновского. В его тёмных глазах отражался свет уличных фонариков. — И днём-то ничего не увидишь, а уж в темноте и подавно, — разочарованно проговорила она. Действительно, за глубоким карим цветом глаз разглядеть что-то было очень сложно.

— А ты посмотри получше, может, разберёшь? — Лев повернулся и, обняв Иру за плечи, наклонился к её лицу.

Ирина почувствовала близость его губ, и голова мгновенно пошла кругом. Сердце, готовое каждую секунду выскочить наружу, гулкими ударами отдавалось в ушах. Хотелось обнять его за шею, запустить ладонь в жёсткие блестящие волосы и, прижавшись к его груди, целовать тёплые желанные губы, но, боясь опять что-то испортить неосторожным жестом или движением, она с усилием переломила себя. Хватит, повторная ошибка может обойтись дороже. Первая стоила ей десяти лет жизни, второго шанса, данного судьбой, она не упустит ни за что — третьего не будет наверняка.

Иру колотило крупной дрожью, ещё никогда губы Льва не касались её губ, никогда он не был так близок. Ощущение его крепких мужских рук доводило до сумасшествия, желание перерезало болью надвое, вытягивая все жилы и выворачивая душу наизнанку. Пытаясь сдержать рвущийся крик, она прикрыла глаза, и Лев различил едва слышимый стон.

Кровь бросилась ему в лицо, заливая тёмной краской скулы и шею. Он видел дрожащие золотые отсветы на Ириных ресницах, слышал, как стучит её сердце, чувствовал, как дрожат заледеневшие пальцы её рук. Волна, сильная, необоримая и необузданная, захватила его целиком, подавляя последние крохи воли и рассудка. Закрыв глаза, он наклонился ниже и коснулся своими губами её тёплых губ. Яркая пронзительная вспышка разорвала его на множество маленьких частей; теряя голову, он прижался к ней почти всем телом, словно в горячечном бреду, стал целовать её глаза, губы, шею.

По тёмным аллеям парка изредка проходили люди, но Ире и Льву ни до кого не было дела. Увидев целующуюся немолодую пару, некоторые из них удивлённо пожимали плечами и шли дальше, продолжая прерванный разговор, а некоторые и вовсе проходили мимо, не замечая никого вокруг, кроме самих себя.

С центральной поляны парка в воздух поднимались один за другим воздушные шары. Корзины шаров были плетёными, а купола — тёмно-коричневыми, но ткань была настолько прозрачной и невесомой, что через неё ясно проступал огонёк горелки, мерцая в темноте ровным оранжевым светом. Снизу они напоминали гигантских студенистых медуз, проглотивших лампочку. Всё новые и новые шары поднимались в небо, освещая парк, словно днём.

Феерические огни повисли над каждым уголком парка; от вязов, берёз и американских лип протянулись длинные изломанные тени, ложащиеся причудливым узором на траву. Свет огненными отблесками язычков пробегал по золотым волосам Иры, и казалось, что в её локоны вплелись сотни мерцающих светляков.

Веяло ночной прохладой, и от воды тянуло знобкой сыростью. Где-то далеко за поляной лаяла собака, а в траве, около скамейки, стрекотали безумные цикады. Ночной остывший воздух приносил слабый аромат цветов, чем-то напоминающих бабушкин табак. Почувствовав, что Ирина дрожит от холода, Лев неохотно оторвался от её губ.

— Заморозил я тебя совсем, — проговорил он, целуя её ладошку и прикладывая к своей щеке. — Пойдём, а то ты окончательно закоченеешь. — Лев протянул руку.

Рассеивая мрак улиц, подмигивали озорные фонарики; в стеклянной треугольной призме Национальной галереи Канады отражались жёлтые точки звёзд, а Лев и Ира всё бродили по тёмным улочкам, держась за руки и улыбаясь друг другу, словно большие счастливые дети.

Наконец они подошли к порогу Иркиной квартиры. Пора было расставаться. Последний автобус отвезёт Льва до гостиницы, и ещё один день окончится. Подойдя к Вороновскому, Ирка встала на цыпочки и, обвив руками его шею, поцеловала.

— М-м-м. — Лев облизнул губы, и на дне его глаз полыхнуло что-то бесовское. — Иришка, у каждого мужчины существует такой момент, после которого контролировать себя не представляется возможным. Ты об этом догадываешься?

— По-моему, я где-то об этом читала. — Продолжая говорить, она провела полированным ноготком между шеей и воротом рубашки, слегка ослабляя затянутый накрепко узел галстука.

— Тогда считай, что через эту черту я уже переступил. — Лев шагнул через порог в темноту квартиры, и дверь за ними захлопнулась.

* * *

Приведя себя в номере в полный порядок, тщательно побрившись и надев свежую рубашку, Лев стал собираться на очередной медицинский семинар. Занятия были действительно интересными, и он посещал их с огромным удовольствием, тщательно конспектируя каждое в тетради. Совершенно потрясающими были ретроспективы слайдов, демонстрирующиеся практически ежедневно. Сидя в огромном комфортабельном зале и слушая выступления коллег, Лев увлекался настолько, что всё остальное в этот момент переставало для него существовать. За последние годы наука шагнула далеко вперёд, и подобные встречи являлись просто жизненной необходимостью. Жалко, конечно, что в зале не было ребят из отделения — такого впечатления, сидя в клинике и слушая его отчёт о командировке, конечно, не получишь, но всё-таки он постарается привезти в Москву все возможные материалы канадских семинаров.

Обнаружив на тумбочке разряженный мобильник, Лев недовольно вздохнул: вот ведь голова садовая! В чужой стране, в малознакомом городе остаться без сотового — это всё равно как без рук, где вчера была его голова, спрашивается?

Пока он собирался, телефон был подключен в розетку, но что такое полчаса подзарядки после суток отключения? Ещё раз недовольно вздохнув, он выдернул зарядное устройство из сети и, сложив его в маленькую прозрачную коробочку, бросил на всякий случай на дно портфеля. Если не сообразит, где можно дозарядить телефон, то в ближайшие два-три часа он отключится снова.

Мысль позвонить своим, узнать, как они там, мелькнула и пропала, как только он глянул на часы. До занятий оставалось всего ничего, а он был ещё не готов к выходу. Странное дело, но часы, так неожиданно остановившиеся в день встречи с Ирой, пошли сами собой. В какой момент это произошло, Лев не заметил, но, выставив стрелки на нужное время, он вдруг обнаружил, что ходят они абсолютно правильно, не торопясь и не отставая ни на минуту.

Последней вещью, которую он должен был захватить, была зелёная папка покойного Натаныча, с которой, по большому счёту, всё и началось. Вчера днём он созвонился с его близкими и договорился о встрече. Все его замечательные девчонки: Елена, Кристина и Джейн — жили на улице Святого Патрика, недалеко от реки Радо. Несмотря на то что эта улочка достаточно длинная, центральной её назвать никак нельзя, а уж в том месте, где она делает приличную петлю и почти вплотную подходит к воде, она и вовсе является задворками. Подробно объяснив, как их найти, Елена ничего больше не спрашивала, просто сказала, что будет ждать Льва в гости.

Многочасовой семинар пролетел незаметно, словно один миг, и теперь Лев ехал на рейсовом автобусе, разглядывая улицы из окна. Наверное, Оттава — самый чистый город мира, ни в одной стране до этого момента он не видел таких блестящих тротуаров и оттёртых до зеркального свечения мраморных ступенек. Вероятно, под утро, когда уже в городе все давно спят крепким сном, мостовые моют с мылом щётками, чтобы улицы наутро сияли, как новенькие.

Странная страна, уже много лет назад она официально перешла на метрическую систему, но до сих пор большинство жителей измеряют расстояния в футах и милях. На всех рынках и рыночках товар взвешивается на фунты, а молоко и пиво продаётся пинтами и галлонами. Сначала Лев никак не мог к этому привыкнуть, а потом ему даже понравилось — где ещё, наряду с современной цивилизацией, сможешь ощутить себя хотя бы на несколько минут в позапрошлом столетии? В Оттаве канадские клёны соседствовали с белоствольными русскими берёзами, ручные чёрные белки, перебегая центральную площадь парламентского ансамбля, брали еду с ладошек посетителей, не страшась людей и не реагируя на гудки транспорта.

Автобус открыл двери на нужной остановке и, подождав, пока пассажиры выйдут, плавно двинулся дальше. Описание дома было достаточно точным, и Лев увидел его сразу же, как только спустился с подножки на заасфальтированный тротуар.

Видимо, в двухэтажном аккуратненьком домике с красной черепичной крышей было не так много квартир, потому что с фасада здания к нему прилепились только три небольших балкончика. Все они были маленькие, аккуратненькие, а сам домик напоминал лепную глиняную игрушку, разукрашенную в яркие цвета.

На звонок Льва квартиру открыла женщина лет пятидесяти, с мягкой улыбкой и тёплыми лучистыми глазами. В её внешности не было ничего такого, за что её можно было бы назвать красавицей. Чуть ниже среднего роста, с серыми внимательными глазами, худенькая, она, пожалуй, ничем бы не выделилась из толпы, но с первого взгляда Льву стало понятно, что нашёл в этой женщине его друг. От всего её облика веяло теплом, уютом и спокойствием; все её жесты были насквозь пропитаны необычайной женственностью — качеством, дорогим для любого настоящего мужчины.

— Здравствуйте, — кивнул головой он, — моя фамилия Вороновский, я звонил вам…

— Что же я держу вас на пороге, проходите, пожалуйста, мы вас очень ждали, — улыбнулась она, широко распахивая дверь. — Я пока что одна, вы извините, зятя задержали на работе, он будет чуть позже, а Кристина с Джейн отправились за свежими пирожными, здесь совсем недалеко, они вот-вот должны подойти. Проходите в комнату. Ничего, если вы побудете несколько минут в одиночестве? Я брошу заварку в чайник и составлю вам компанию.

Лев прошёл в гостиную, где заботливые руки Елены уже накрыли стол. На нём стояли чашки с блюдцами, сахарница, похожая на отъевшегося зелёного лягушонка, салфетки и ещё несколько пузатых баночек, судя по всему, с вареньем или конфитюром.

Обстановка комнаты была небогатая, но очень милая. Диван, два мягких кресла, одно из которых стояло в углу, рядом со столиком. Огромный рыжий в мелкую сборочку абажур торшера нависал почти над креслом, наверное, хозяйка вечерами занималась здесь каким-нибудь рукоделием.

Вездесущий раздвижной полированный стол был накрыт изящной вышитой скатертью ручной работы, занавески с самодельными подхватами обрамляли чистенькое окошко с цветочными горшками на подоконнике.

На полке секретера стояло несколько рамок с забранными под стекло фотографиями. На каждой из них был Натаныч. Лев взял в руки одну из них и всмотрелся внимательнее в лицо друга.

В простой клетчатой рубашке, с засученными по локоть рукавами, Латунский держал высоко над головой заливающуюся от смеха маленькую девочку. Натаныч счастливо улыбался, а от глаз его веером расходились добрые лучики коротких морщинок. На снимке ему было лет сорок с небольшим, наверное, в этот момент он был моложе самого Льва.

— Кристине здесь исполнилось три, — произнесла Елена, и Лев обернулся на голос. — Лев Борисович, вы меня простите, ради бога, я сказала вам не совсем правду. — И щёки её слегка порозовели. — Зять действительно на работе, а девочки ушли из дома на пару часов. Я предлагала им остаться, но Кристина решила, что нам нужно будет поговорить о вещах, которые её не касаются. Но они скоро вернутся, потому что очень хотят с вами познакомиться.

— В этом и состоит вся неправда? — улыбнулся в ответ Лев, и Елена, посмотрев на него, облегчённо вздохнула.

— Да — кивнула головой она.

— Я почему-то так и подумал, что они ушли не случайно, — проговорил Лев, бросив взгляд на две чашки, сиротливо стоявшие на столе, — наверное, это даже к лучшему.

— Садитесь, Лев Борисович, в ногах правды нет, — поспешно проговорила она, будто опасаясь слов, которые готовы были вырваться у Льва.

— Давайте просто Лев, хорошо?

— Хорошо, тогда зовите меня просто Еленой, — согласилась она.

В её голосе чувствовалась мягкость и доброта, и Вороновский вдруг понял, как непросто ему будет сказать о том, что Натаныча больше нет. Вздохнув, он напряжённо посмотрел ей в лицо, соображая, с чего лучше начать, но она положила свою узкую ручку на его ладонь и заговорила первой.

— Не нужно ничего придумывать, я знаю, зачем вы приехали, — ровно произнесла она. — У нас с Юрой была договорённость: до его смерти о существовании его дочери, внучки и меня в России не будет знать никто. Если вы здесь — значит, Юры больше нет.

Она подняла глаза на Льва, и он поразился тому, какая сила была в этой худенькой женщине. В её лице почти ничего не изменилось, постороннему человеку могло даже показаться, что известие не затронуло её, но Лев знал, чем для неё был Латунский, и понимал, насколько тяжело она переживает его потерю.

— Я знал его больше тридцати лет, вероятно, ещё до знакомства с вами, Елена, но слово своё Юра держал крепко. О существовании его семьи в Канаде я узнал за несколько минут до его смерти.

— Я была уверена в том, что он пришлёт ко мне непременно вас, Лёвушка, — сказала она и запнулась на полуслове. — Простите меня, Юрашка по-другому вас не звал, он всегда говорил «Лёвушка», это вырвалось у меня просто автоматически.

— Пусть будет Лёвушка, мне даже приятно, — обрадовался Лев. Она проговорила его имя так, как в своё время произносил Натаныч, почти теряя последний гласный.

— Лена, в последние минуты жизни он думал о вас, — проговорил Лев, открывая портфель. — Вот, он просил передать. — И Лев протянул тонкую тёмно-зелёную папку, перетянутую с двух углов тонкой круглой резинкой. — Я не знаю, что здесь есть, честно признаться, я даже не открывал, — добавил он, — но, скорее всего, вещи, которые были Натанычу очень дороги.

— Да, Вера говорила мне, что он все письма и фотографии убирает в отдельную папку, а потом прячет её в углубление нижнего ящика стола, — спокойно произнесла Елена, снимая резинки с уголков.

— Простите, кто вам об этом сказал? — Лев был настолько удивлён словами Елены, что даже немного наклонился вперёд. Лицо его выражало полную озадаченность, брови поднялись наверх, глаза широко открылись. — Вера? Этого не может быть, она ничего о вас не знает, — уверенно произнёс он, покачав для важности головой из стороны в сторону.

— Вера знает всё почти с тех пор, как начался наш роман. — Ясный взгляд Елены привёл Льва в состояние замешательства.

— Как? — только и сумел проговорить он, всё больше удивляясь выдержке этой женщины.

Она оторвалась от папки и в упор посмотрела на Льва.

— Очень просто. Когда Юра приехал из командировки от меня, она всё поняла, но ничего ему не сказала. Она считала, что настоящая любовь — это когда ты принимаешь человека таким, какой он есть, и не пытаешься подстроить его под себя. Из этого не стоит делать вывода, Лёвушка, что она не видела Юриных недостатков, они есть у всех, и он не был исключением из этого правила, просто она его очень сильно любила, так же сильно, как и я.

Простые слова Елены перевернули сознание Вороновского, заставляя по-иному осмыслить собственную жизнь. Натаныч был очень счастливым человеком, если его по жизни сопровождала любовь двух замечательных женщин.

— Лена, скажите мне, если Вера всё знала с самого начала, почему же она согласилась делить близкого человека с кем-то другим? — спросил Лев и застыл, предчувствуя, что от этого ответа будет зависеть вся его дальнейшая жизнь.

— Она не делила Юру ни с кем, со мной в том числе, как не делила его и я. Вам, наверное, сложно это понять, потому что вы слишком цельный человек, Лев, но любовь к Вере и ко мне была для него разной. Он любил нас по-разному, не раздваивая себя, не разрывая и не мучая никого из нас, просто для Веры и для меня всё это было так же очевидно и просто, как для него самого. Я думаю, у нас обеих хватило ума не сделать его жизнь адом.

— Почему же тогда Вера ничего не сказала ему, ни разу, ни единого слова за все эти десятилетия? — изумился Лев.

— А зачем? Разве это было так необходимо? — Она пожала плечами и спокойно проговорила: — Он полюбил Веру задолго до встречи со мной, тогда их связала война, наверное, это сильнее всех штампов и печатей, вместе взятых. Но главное, скорее всего, даже не в этом, хотя та война переписала жизни многих. Они были родными, одинаковыми по состоянию души, по чувствам, они были словно две половинки единого целого.

Перебирая старые газетные вырезки, фотографии и письма, она тихо улыбалась, и улыбка эта, на первый взгляд не вязавшаяся с происходящим, стала для Льва понятной и ясной.

— Понимаете, Лёвушка, я никогда не хотела увести его из семьи, я не хотела делать ему больно, заставляя ломать свою жизнь в угоду сложившимся обстоятельствам. Говорят, что человек разный только в несчастье, а в счастье все одинаковы. Я думаю, это не так. Может быть, вам покажется странным, но мы обе крепко любили этого человека.

— Умирая, Натаныч просил его не осуждать, говоря, что жизнь длинная, — задумчиво произнёс Лев. Потом, оторвав взгляд от серебряной ложечки, он загадочно улыбнулся. — Я никак тогда не мог понять его слов, мне всё казалось, что жизнь проще и яснее и запутывать её лишний раз никому не стоит.

— Это ваше загадочное «тогда» позволяет надеяться на то, что сейчас всё иначе? — спросила она и снова опустила голову в газетные вырезки. Вокруг её глаз появились едва заметные лукавые лучики.

— Теперь да, — уверенно сказал Лев, — только не спрашивайте меня ни о чём, я и сам ещё не разобрался в себе.

Вороновский возвращался обратно. Попрощавшись с Еленой, Кристиной и маленькой Джейн, напившись чаю с пирожными и переговорив с семьёй Натаныча, он ощутил, будто судьба дала ему удивительный шанс пообщаться со старым другом снова.

Провожая Вороновского, Елена говорила о всяких милых пустяках, а когда автобус Льва уже подъезжал к остановке, вдруг взяла его за руку и уверенно произнесла:

— Никогда не перетрясайте то, что вам поистине дорого, пытаясь расставить что-то на свои места, жизнь и без вас прекрасно справится с этой задачей, поверьте мне, Лёвушка.

* * *

Маришка смотрела через стекло кухонного окна на улицу. Гришка, Андрейка и Юлька Радуга играли в прятки. Они по очереди подходили к дверям старого покосившегося от времени гаража, закрывали ладошками глаза и громко считали до ста.

По большому счёту, прятаться во дворе было негде, разве что за самим гаражом или в зарослях кустарника, окружавшего палисадник соседнего дома. Густые зелёные посадки были не чем иным, как коротко постриженными деревцами ясеня.

Каждое лето, приблизительно в середине июля, присылали садовника с острыми длинными ножницами на большущей деревянной ручке. Недолго думая, он оболванивал молодые деревца почти под ноль, не оставляя им никакого шанса стать когда-нибудь настоящими полноценными деревьями. Может быть, так было предусмотрено планом озеленения города, чтобы около подъездов произрастали кусты, а не деревья, но иногда смешно было видеть маленькие слабые листики на толстом искривлённом стволе старого дерева.

Увидев, что мальчишки пошли во двор Юльки, Маришка отошла от окна и, поёжившись, отправилась обратно в постель. Доктор был прав, кризис уже миновал, но чувствовала она себя неважно. Последствия высокой температуры давали знать: она была настолько слаба, что передвигалась по квартире, всё больше держась за стены рукой. По временам её бил сильный кашель, выворачивающий все мышцы наизнанку и доводящий до слёз и полного изнеможения. Откашлявшись, она подолгу сидела на стуле, стараясь вдыхать воздух небольшими порциями, чтобы не чувствовать боли в ободранной носоглотке.

Очень болели рёбра спины, особенно снизу. Наверное, это была даже не рёберная боль, просто уставшие от постоянного напряжения мышцы больше не могли выдерживать такой нагрузки.

Но всё же дела шли на поправку. Послушавшись совета мудрого доктора, Виолетта пулей слетала в аптеку, закупив всё, что было указано в списке. Расчертив лист на дни и часы, она вписала в каждую клетку лекарство, которое полагалось принять по плану. Таблеток и микстур было столько, что по временам Маришке казалось, будто она может не есть вовсе, ей будет вполне достаточно того, что она уже проглотила по указанию доктора.

Может быть, таблетки, может быть, крепкий организм, но скорее и то и другое повлияли на процесс выздоровления в равной степени благотворно. Не прошло и двух суток с тех пор, как Маришка лежала в бессознательном состоянии, как температура спала, почти придя в норму. Кашель бил так же сильно, но это происходило теперь значительно реже, только коленки всё так же дрожали от слабости, да на висках после очередного приступа выступали капли ледяного пота.

Наверное, она поправлялась бы быстрее, но одна и та же мысль не давала ей покоя, отбирая последние силы: мобильник молчал, от Льва не было никаких известий, словно он поехал не в цивилизованную страну, а на территорию дикарей, не исследованную до его приезда ни одним человеком.

То, что Лев мог не звонить ей несколько суток кряду, Маришке не приходило даже на ум: такого просто не могло быть. Если бы с ним что-нибудь случилось, то ведь человек не иголка, уже сто раз позвонили бы — или из гостиницы, или из посольства, хоть откуда-то, но известия должны были прийти. Подумав, что сотовый мог просто поломаться, Маришка позвонила оператору телефонной сети, но тот ответил, что такой справки дать не может.

Автоматический женский голос, записанный на плёнку, раз за разом отвечал, что абонент недоступен и на двух языках упрашивал позвонить позже. Тонкий внутренний голосок шептал, что даже если мобильник по каким-то причинам вышел из строя, то Лев мог бы перезвонить и не с него, а, например, из своего номера, но она гнала эти мысли прочь, предпочитая находиться в неведении. Действительно, измучив себя подозрениями, она ничего не изменит, а только добьётся того, что разболеется снова. Нужно подождать всего два дня, это, в конце-то концов, не так уж и много. Через два дня Лев вернётся в Москву, и — она была просто в этом убеждена — всё разъяснится простым и понятным образом.

Маришка встала с постели и снова поплелась на кухню ставить чайник. Хватит трепать нервы попусту, Лев приедет, да ещё и ругаться начнёт, что она не послушалась его, полезла окна мыть в такую холодищу, а теперь болеет. Да, ругаться он будет, это уж точно; вот доктор сказал, что последствия пневмонии на месяц затянутся, а то, может, и дольше. Наделала она дел, пока Лев в Канаде работал!

Чайник тоненько загудел, интеллигентно напоминая о своём существовании забывшей про него хозяйке.

— Слышу, слышу, не бурчи! — проговорила она. — Ну, замечталась немножко, дел-то куча! Сейчас погашу.

Выключив чайник, она заварила крутым кипятком пакетик чая с бергамотом и, с удовольствием вдыхая знакомый аромат, слабо улыбнулась. После того как кризис миновал, она обнаружила, что все звуки и запахи, к которым она давно привыкла, стали вдруг более сильными, цвета — яркими и сочными. Многое из того, чего она раньше не замечала, считая повседневным, будто само собой разумеющимся, представилось ей в совсем ином виде, даже воздух, проникавший в квартиру из приоткрытой форточки, был густым, тягучим, наполненным чем-то привычным и одновременно незнакомым.

Взглянув на плоды своего труда, она осталась довольна: стёкла окошек были настолько прозрачными, что создавалась иллюзия того, что их нет вовсе, будто сразу за рамой начинается улица. Поискав глазами пострелят и не найдя их, она уже собиралась отойти от окна, как вдруг совершенно случайно обнаружила их в кустах соседнего палисадника.

Две вихрастые макушки находились где-то на уровне земли, головы Юльки заметно не было, видимо, она пригнулась ещё ниже. Судя по всему, все трое залегли в кустах. Сначала Маришка не поняла цели подобной конспирации, но потом, заметив лежавший неподалёку на асфальте знакомый дешёвенький кошелёк, оценила уровень подготовки молодого поколения по достоинству.

Старый, никому не нужный коричневый дерматиновый кошелёчек на сломанной кнопочке валялся в их доме сто лет, а может, и все двести, по крайней мере она помнила его ещё с того времени, когда сама была не старше детей. Мягкий, с одним отделением, он вечно попадался под руку, когда искали в секретере что-нибудь важное; он всегда мешал этим поискам, перевешиваясь металлической кнопочкой книзу и падая на пол по нескольку раз кряду. Однажды разозлившись, Маришка решила его выкинуть за ненадобностью, но тут голос в защиту столь ценной вещи подал Гришка, испросив помилование для дорогого сердцу предмета и забрав его в личную пожизненную собственность.

Кошелёк долго валялся в коробке с игрушками. Так и не найдя ему применения, Гришка почти забыл о его существовании, но теперь, видимо, наступил звёздный час этой вещи. Привязанный на тонкую леску, кошелёк сиротливо лежал на тротуаре, ожидая первого проходящего простака. Суть игры была немудрёной: дождавшись, пока человек наклонится за ценной находкой, нужно было слегка потянуть кошелёчек на себя, ничем не выдавая своего присутствия в кустах. После повторного наклона можно было дёрнуть ещё разочек, а уж потом, не дожидаясь нахлобучки, следовало быстро сматывать леску и рвать из кустов что есть силы в сторону, противоположную той, куда намеревался идти наивный простачок, получивший на сегодняшний день достаточную порцию эффекта обманутого ожидания.

Проделывали этот трюк друзья не первый раз. Самое интересное было даже не в том, что человек наклонялся, наивно предполагая, что все улицы Москвы усеяны ничейными потерянными кошельками, хранящими в своих недрах несметные сокровища Али-Бабы. Тихо прыская в кулачки, ребята ожидали второго акта этого представления, по их мнению, более интересного, захватывающего, а потому заслуживающего уважения.

Потеха начиналась тогда, когда разгневанный прохожий, в полной мере оценивший надувательство ребятни, делал шаг к кустам, намереваясь схватить обидчиков голыми руками. Вот тут-то резкий выброс адреналина в кровь заставлял друзей визжать и изо всех силёнок рвать когти подальше от того места, где было совершено противозаконное деяние. В ушах звенело, сердце билось как ненормальное, а пьянящая волна восторга, разрывающая грудную клетку на две половинки, подхватывала на свои крылья и заставляла бежать быстро, не разбирая дороги, царапая руки и щёки о ветки кустов и деревьев. Чувство сладкой жути было настолько захватывающе-великолепным, что отказаться от удовольствия испытать его снова не было никаких сил.

Маришка держала горячую чашку в обеих ладонях и, посмеиваясь, наблюдала за братьями. Она понимала, что нужно было бы остановить эту безумную вакханалию, но, вспоминая в детстве себя и то чувство, которое испытывала сама, так же дёргая кошелёк за ниточку, не стала этого делать. Ладно, дети есть дети, она посидит у окошка и проследит, чтобы их никто не обидел. Горячий чай согревал, успокаивая отёкшее горло, а Маришка смотрела в окно, наблюдая за своими непоседами.

Когда вечером, наигравшись и набегавшись вдоволь, мальчишки вернулись домой, мать, велев им хорошенечко вымыть перемазанные руки и лица, посадила ужинать. Разложив еду на тарелки, она присела рядом, а они, уплетая еду за обе щёки, стали делиться впечатлениями от сегодняшнего дня.

Маришка разливала чай по бокалам, когда в большой комнате раздался звонок мобильного.

Внутренне сжавшись, она поставила чайник на плиту и, наказав ребятам не скакать по кухне, отправилась в гостиную. Взяв телефон в руки, она со страхом посмотрела на экран, где определитель должен был высветить номер звонившего абонента. Успокоившись, взяв себя в руки, она опустила глаза и постаралась заставить себя сосредоточиться.

Комбинация цифр на дисплее говорила о том, что звонок производится с мобильника Льва, но кто набирал эти цифры, пока было неизвестно. Похолодев, Маришка нажала кнопку соединения.

* * *

Хорошо, когда путешествуешь налегке, с одной сумкой на плече, потому что нет ничего хуже, чем долгие сборы в дорогу. Собрать вещи и проверить, не забыто ли чего по случайности в номере, было для Льва делом пятнадцати минут, не больше. Да и что там особенного было собирать-то? Две накрахмаленные, отутюженные в прачечной гостиницы рубашки, бритвенные принадлежности, паспорт с авиабилетом и все записи по медицинским семинарам. Подарки, которые Лев приготовил для своих в Москве, он ещё со вчерашнего дня перевёз к Иришке.

Когда он принялся упаковывать всё это «подарочное достояние», то пришёл в ужас, до того громоздкой и неловкой выглядела поклажа. Свёртки, пакеты и коробочки никак не желали занять хоть сколько-нибудь приличное положение, выпрыгивая из огромной коробки произвольно, соотносясь только со своими желаниями. Перепробовав, как ему показалось, все возможные комбинации, Лев сел на край кровати и, безнадёжно вздохнув, опустил руки вдоль тела, но потом, сказав себе, что за него всё равно никто этой проблемы не решит, приступил к упаковочному ребусу заново.

По большому счёту, ему было абсолютно всё равно, три коробки у него будет или одна, но, вероятнее всего, в таможенной службе аэропорта при загрузке багажа у него возникнут определённые сложности. Дело в том, что коробки были не тяжёлыми сами по себе, но занимали достаточно много места. Вот если бы каким-то чудом всё это можно было бы сложить компактнее, утрамбовав в одно целое, то получить груз в Москве будет проще.

— Вороновский, как тебе не стыдно, — отчётливо произнёс он. — Ты умный человек, по крайней мере тебе многие так говорили, ты доктор с сумасшедшим по нашим временам стажем работы, у тебя в операционной каждая иголка знает своё место. Если бы ты так раскладывал свои вещи в клинике, то тебе бы и трёх кабинетов не хватило. Сейчас же перестань ныть и займись делом.

Встряхнув себя таким образом, он принялся искать новые возможности старой коробки, но вскоре вновь оставил это бестолковое занятие.

— У тебя дети, они и то такую задачку с ходу решат, а тебе, уважаемый Лев Борисович, кол с минусом пора ставить. Нет, говоря о твоей сверхчеловеческой сообразительности, тебе явно льстили, — подвёл печальный итог он.

Да, делать было нечего, единственное, что могло помочь в такой ситуации, это женские руки, привыкшие умещать в малогабаритной однокомнатной квартирке обстановочку трёхкомнатного люкса.

— Ириш, у меня к тебе дело государственной важности, — значительно произнёс Лев в телефонную трубку. — Понимаешь, получается так, что в Канаду я приехал бедным евреем, а уезжать собрался почти что Ротшильдом. Всё, что я тут насобирал непосильным трудом меньше чем за две недели, не лезет ни в одни ворота, и я, честно признаться, от всего этого безобразия начал терять терпение. Ты мне не поможешь вернуться к моему прежнему статусу, хотя бы внешне?

— Без проблем, — смеясь, ответила она. — Ты необыкновенный человек, Вороновский! Первый раз в жизни встречаю кого-то, кто, став Ротшильдом, мечтал бы от этого избавиться. Лёвушкин, не изобретай велосипед повторно, просто закажи такси до моего дома, а здесь мы разберёмся с твоей бедой.

— Я тебе говорил, что ты гениальна? — сдвинув серьёзно брови, будто Ира могла разглядеть выражение его лица по телефону, проговорил он.

— Только дважды, господин профессор.

— Бог троицу любит, — внушительно проговорил он. — Придётся сказать тебе об этом ещё раз, при личной встрече.

— Я жду, — согласилась она.

— Ир, я не понял, ты ждёшь личной встречи, подтверждения своей гениальности или объекта для её приложения?

— Всё в комплексе, Лёвушка, — послышался лаконичный ответ, и в трубке раздались короткие гудки.

— Краткость — сестра таланта, — усмехнулся Лев и начал набирать номер заказа такси.

Так вещи Льва ещё со вчерашнего вечера, опередив своего хозяина почти на сутки, со всеми удобствами разместились в Ириной квартире. Через двадцать минут, после водворения в милую обитель, успев только побриться и принять душ, Лев с удивлением обнаружил, что крепкая картонная коробка весьма средних габаритов вместила всё его богатство. Как это Ирине удалось, осталось для него загадкой за семью печатями.

Конечно, в гостиницу можно было бы уже не возвращаться, наплевав на все условности и церемонии, но какое-то внутреннее чувство подсказывало ему, что этого делать не стоит. Дело не в том, что он чего-то боялся, если бы всё было так просто, то, наверное, от прогулок по вечерней и ночной Оттаве он не смог бы получать такое громадное удовольствие, вечно зажимаясь и с опаской поглядывая по сторонам.

Странным и непостижимым для него самого было то, что, анализируя своё поведение за последнюю неделю, он вдруг ясно осознал: ему абсолютно всё равно, что скажут о нём другие люди. Такое происходило впервые, поэтому ощущение полной свободы и независимости от чужого мнения было новым, ярким, непривычным. Впервые за много лет он не боялся ничего, прислушиваясь только к самому себе и к тому, что творилось в душе. Ощущение силы своего внутреннего голоса, ведущего его по жизни, было приятным и окрыляющим. Впервые он не старался анализировать то, что с ним происходило, доверившись течению самого времени.

Не став выворачивать себя мехом вовнутрь, просто решив, что так будет лучше, после окончания заключительной лекции в университете, Лев вернулся в гостиничный номер за сумкой. Последнюю ночь в Оттаве он проведёт в Иринином доме, а прямо от неё отправится в аэропорт. Тринадцать часов полёта, шесть часов разницы во времени, и сказка закончится.

Лев подошёл к окну и задумался. Жалеет ли он о том, что произошло? Конечно, нет, такого сильного чувства, рвущего и сладкого одновременно, он не испытывал никогда в жизни. Любовь к Маришке была совсем иной — тихой, светлой, надёжной. Она состояла из многих маленьких составляющих: уважение, уверенность в близком тебе человеке, наконец, просто привычка. Наверное, у каждого в жизни наступает время, когда хочется тепла и спокойствия, тогда человек начинает искать для себя тихую бухту, в которой он смог бы провести старость. А что, если Маришка — это тихая бухта его старости, а вовсе не любовь?

Первый раз за последние две недели Лев задумался о том, что с ним происходит. Пятьдесят семь — это чертовски много, как и куда и, главное, когда, улетели его деньки, он не заметил и сам. Вращаясь в водовороте событий, он незаметно для самого себя разменял жизнь на годы и дни, а теперь никак не мог вспомнить, для чего это было сделано.

За окном отеля по-прежнему светило скупое канадское солнышко, а Лев, стоя у окна, размышлял о своей жизни, раскладывая её на крохотные части и пытаясь найти ускользающую истину. А может, ну его к чёрту, может, бросить всё, перекроить всё заново? Самое плохое на земле — это жалость, от неё происходит бед ничуть не меньше, чем от жестокости. Жестокость ранит сразу, наотмашь, не раздумывая и не промахиваясь, а жалость губит постепенно, не торопясь, незаметно, губит до тех пор, пока не становится поздно что-либо исправлять.

Лев взял губами сигарету и полез в карман за зажигалкой. Куда она могла подеваться? Последний раз он курил у Иры на кухне, может быть, позабыл её там? Похлопав по всем карманам пиджака и убедившись, что её нет, он на всякий случай залез во внутренний, чем чёрт не шутит, может, положил её туда чисто автоматически?

Во внутреннем отделении пиджака зажигалки тоже не нашлось, но его рука нащупала какой-то лист бумаги, сложенный в несколько раз. Что бы это такое могло быть? Удивлённо сдвинув брови, он перебросил сигарету в уголок губ и достал свёрнутый вчетверо тетрадный листок в ученическую клетку.

Как он здесь оказался — дело неясное, ведь, пробыв в Канаде неполные две недели, Лев не менял пиджака по причине того, что другого просто не было. Надевая каждое утро чистую накрахмаленную сорочку, он снимал со спинки стула свой парадный пиджак и, накинув его, непременно шёл к большому зеркалу у дверей. Тщательно осмотрев свой внешний вид, поправив узел галстука, он брал с собой плоскую кожаную папку на молнии, где хранились документы и тетради с лекциями, и отправлялся на очередное занятие в университет. Исключением была только та безумная ночь, что он провёл у Иришки.

То, что Ира не станет лазить по карманам Льва, было ясным как белый день, и если он не помнит, как эта бумаженция оказалась у него, это может означать только то, что она валяется в кармане уже достаточно долгое время.

Развернув сложенный лист, Лев увидел несколько строк, написанных неровным детским почерком. Буквы были крупные, круглые, цепляющиеся одна за другую неуверенным прыгающим паровозиком. Вороновский, ещё не читая содержания, вспомнил, где он видел эти строки: это была работа-тестирование, проводившаяся в классе близнецов не так давно.

Самый счастливый день в своей жизни я не помню, потому что был ещё маленьким, но точно знаю, что счастливее дня у меня не будет никогда, это день, когда у меня появилась моя семья.

Лев перечитал эти строки несколько раз, а потом, сев на кровать, закрыл лицо руками. Боже мой, что же такое с ним происходит, если всего за одну неделю он смог вычеркнуть из души любовь самых дорогих людей! Что же он такое на самом деле?

Слёз не было, просто что-то сдавило горло, оставляя после себя горьковато-кисловатый привкус отчаянной обиды на самого себя. Стало нестерпимо противно и тошно, а ещё отчего-то стало безумно жаль самого себя. Перегнулась его жизнь, перепуталась. Лев сильнее зажмурил глаза, будто это хоть немного могло ему помочь. Наверное, так не должно было быть, но Лев, зная, что ничего уже не поправить, и внутренне презирая себя за слабость, с ужасом понимал, что отказаться от чувства к Беркутовой, выстраданному и такому сложному, он не в силах.

Который раз за последние несколько дней он возвращался памятью в ту страшную предновогоднюю ночь, когда падал хлопьями пушистый белый снег, а тёмные силуэты голых иззябшихся деревьев бросали горбатые тени на асфальт. Жёлтые фонари смеялись ему вслед, а слова Натаныча казались абсурдными и странными: «Жизнь длинная, не осуждай». Прошло всего полгода, а жизнь расставила Льву точно такой же капкан, из которого ему теперь не выбраться, сколько бы он ни старался.

Глупо было делать вид, что ничего не произошло. Тяжело вздохнув, он покосился на лежавший на тумбочке мобильник. Взяв его в руки, он зачем-то открыл заднюю крышку, проверяя, плотно ли стоят батареи. Задвинув панель до упора, он понял, что тянуть дольше не имеет никакого смысла. Набрав Маришкин номер, он слушал долгие гудки, с замиранием сердца надеясь на то, что никто не возьмёт трубку, но внезапно сигнал прервался на середине, и на дисплее экрана высветилась надпись, равносильная для Льва смертному приговору: соединение.

* * *

Маришка, слыша только мёртвую тишину в трубке, озабоченно сдвинула брови и недоумённо поджала уголки губ. Что бы это могло означать?

— Алло! — голос её дрогнул, а слова ей самой показались тихими, произнесёнными словно издалека.

— Маришка?

Услыхав родной тембр, она невольно вздрогнула, хотя ждала этой минуты уже несколько суток. Дыхание на какой-то неуловимый момент остановилось, а на лице появилось противное ощущение, будто кожу чем-то сильно стянуло и поверхность её стала упругой и жёсткой, словно раздвинутая до предела площадь акробатического батута.

— Это ты, Лев? — От волнения горло сжало спазмом, голос захрипел, прервался, и Маришка закашлялась. Кашляла она долго, стараясь справиться с накатившим не вовремя приступом, давясь и содрогаясь всем телом. По щекам от напряжения катились слёзы, а Лев, удивлённый переменой, произошедшей всего за несколько дней, всё держал трубку, не в состоянии поверить услышанному.

— Маришка, привет, мой хороший, что с тобой такое произошло, ты больна? — В его голосе она уловила давно знакомые интонации беспокойства и волнения. — Ты простыла? Алло! Почему ты молчишь?

— Мне уже лучше, Лёвушка, — поспешила она успокоить мужа. Дыхание её всё ещё оставалось сбивчивым, но приступ кашля миновал, и теперь она могла говорить спокойнее. — Понимаешь, я мыла окна, а на улице было прохладно. Наверное, я не почувствовала, как меня прохватило, — виновато произнесла она, представляя, как Лев переживает за неё и волнуется.

Вот глупая-то, напридумывала сама себе ужасов, а Лёвушкин жив-здоров. Наверное, заработался человек, ведь не на отдыхе же он, в командировке!

— Ты почему так долго не звонил? Случилось что?

— Ты не перескакивай на другую тему, Мышка-норушка, — осерчал он. — Я же тебя просил не подходить к этим растреклятым окнам, а ты не слушаешь мужа никогда, вот и получается полнейшее безобразие, — огорчённо проговорил он. — Врача-то хоть вызвала?

— Был врач.

— И что сказал?

— Воспаление лёгких, — неохотно призналась она.

— Ну, ты и натворила без меня дел! — потрясённо ахнул он. — Что же это такое! Не успел муж уехать всего на десять дней, а ты уже от рук отбиваешься?

— Лёвушка, прости, виновата, исправлюсь, — улыбнулась Маришка.

На душе у неё стало вдруг легко и чисто, словно после хорошего летнего ливня. Лёвушка позвонил, он помнит о них, любит их!

— Скорее бы твоя командировка заканчивалась, мы уже соскучились, — тихо проговорила она.

— Сегодня последний вечер, малыш. Завтра на самолёт, и совсем скоро я вас увижу. Знаешь, я накупил целую гору подарков, и они никак не хотели умещаться в коробке, — засмеялся он.

Вопреки ожиданию, никакой тяжести от разговора с женой он не испытывал, наоборот, был счастлив, что услышал её родной голосок. Какая жалость, что она так тяжело заболела! Ну ничего, он прилетит, и она обязательно скоро поправится.

— Маришка! Я тоже по вас соскучился. Знаешь, тут так красиво, но без тебя ни одно место на всём земном шаре всё равно родным и близким никогда не станет.

Слова давались ему легко и на удивление просто. Он, Лев Борисович Вороновский, по всей вероятности, за всю свою жизнь не обманувший ни единой живой души, говорил не задумываясь и не сомневаясь.

— Маришка, прости, у меня здесь проблемы со связью, поэтому и не звонил долгое время. Я приеду — всё расскажу. Ты не беспокойся, если вдруг не услышишь моего голоса, у меня всё в полном порядке. Поняла?

— Поняла! — радостно проговорила Маришка. Вот и разгадка вопроса: там, в этой далёкой Канаде, просто некачественная связь. Говорят, цивилизованные люди — эти канадцы, а если посмотреть с другого угла, так у нас в каких-нибудь пропащих Еловках и то телефон берёт, а у них — проблемы на пустом месте…

— Лёвушкин, мы ждём тебя.

— Целую, котёнок, передай мальчишкам, что я их заявки выполнил, хорошо?

— Андрейка спрашивает, что ты нашёл для него, — весело проговорила Маришка.

— Вот уж нет, пусть теперь терпит до моего приезда. Озадачил отца так, что я тут чуть голову себе набок не скрутил, пока его просьбу выполнял, теперь его очередь.

— А мне ты что привезёшь? Или тоже военная тайна?

— Нет, никакая это не тайна. Я же обещал, что привезу себя, а обещания, как известно, сдерживать надо. Ты что-нибудь имеешь против?

— Ни-ни-ни, — закрутила головой Маришка, — я только «за». Жаль, что самолёты летают так медленно.

— Вплавь ещё дольше, — засмеялся он. — Ладно, Мышка, приеду — поболтаем. Целую вас всех! — И в трубке зазвучали короткие прерывистые гудки.

Маришка, улыбаясь, слушала их, а Лев, отключившись, положил мобильный в карман пиджака и, плотно закрыв дверь, запер её на все замки. Спустившись вниз, он протянул ничего не понимающему портье ключ от номера.

— Мистер уезжает? — Он сверился с записями в тетрадях, и глаза его медленно полезли на лоб. — Но у мистера номер забронирован до завтрашнего вечера.

— Мистер уезжает, — кивнул головой Лев.

— Мистер больше не вернётся? — удивлённо продублировал он, тщательно подбирая слова и попутно жестикулируя.

Видимо, ему очень хотелось, чтобы в дальнейшем с этим странным русским не возникло никаких недоразумений. На языке у него крутился вопрос о том, куда же денется этот непостижимый человек в чужом для него городе, да ещё и ночью. Но профессиональные качества хорошего портье дорогого отеля одержали верх над любопытством. С достоинством кивнув головой вслед мужчине, он чопорно произнёс:

— Наш отель всегда к вашим услугам. Если мистер передумает, его номер будет свободен до вечера завтрашнего дня, и он всегда сможет вернуться в свою комнату.

— Мистер не передумает, — загадочно улыбнулся тот. — А вот вернусь я или нет — время покажет, любезнейший.

Так ничего и не поняв из путаной речи бестолкового иностранца, портье вежливо поклонился и отправился проводить клиента. Когда такси подкатило к самым дверям отеля, образцовый служащий был удивлён во второй раз, ничуть не меньше, чем в первый.

Подойдя к цветочнице, Вороновский перекинулся с ней несколькими словами, а затем, отдав какие-то деньги, забрал всю охапку сразу, не оставив в ведре даже одинокого сиротливого цветочка.

— Да, странные люди эти русские, — пожаловался вслух несчастный портье. — Легче принять целую зарубежную делегацию какого-нибудь дикого африканского племени, чем понять поступки одного-единственного русского. Загадочный народ, непостижимый!

Вороновский ехал в такси, бросив рядом с собой на сиденье сумку, а на его коленях лежал огромный букет алых роз. Лев давно не видел таких цветов, они были действительно алыми, не вишнёвыми и не оранжевыми, как в Москве, а кричаще алыми, словно кровь.

За окном мелькали ставшие теперь такими близкими и почти родными пейзажи. Лев думал о том, что остался последний вечер, прежде чем они расстанутся с Ириной. Кто знает, какие ещё петли накрутит жизнь, может быть, они увидятся, и не однажды, а может быть, действительно эта встреча окажется последней.

— Эх ты, мистер, — прошептал он одними губами своему двойнику в стекле, — и ничего-то ты не знаешь. Может быть, что Бог ни делает, всё складывается к лучшему?

* * *

Беркутова стояла у окна и, нервно теребя уголок коротенькой цветастой кухонной шторки, следила за тем, что происходит у подъезда. С минуты на минуту должен был приехать Вороновский. Ему давно пора было объявиться, но он отчего-то задерживался, и Ире не оставалось ничего другого, как ждать.

Какая же непонятная штука — жизнь! Когда-то давно, ещё в Москве, ей было абсолютно всё равно, где он, о чём размышляет, во что одет, — такие вещи просто не представляли для неё интереса, а теперь он — единственное, что занимает все её мысли, о чём она думает каждую минуту. Непостижимым образом этот мужчина ворвался в её жизнь, переломав, искалечив и, как ни странно, наполнив её содержанием и смыслом.

Теперь, когда жизнь сделала такой непостижимый крюк, расчертив жизнь на новый лад, ей вдруг подумалось, что затея с сыном Вороновского, задуманная Стасом, лично для неё теперь почти не имеет значения. Самое умное сейчас — нажать на тормоза и остановиться, пока не стало поздно, иначе как бы потом не пришлось кусать локти. Лев любит её, тогда какая разница, будет он жить в Оттаве постоянно или изредка приезжать к ней? Конечно, прикрыть эту авантюру будет сложно, потому что всё на мази, но пока отход ещё есть. Другое дело, если для Льва их отношения не имеют такого смысла, как для неё. Чужая душа — потёмки, и, если он не даст ей какой-то определённой надежды на продолжение, хотя бы крохотной, пусть пеняет на себя.

Сегодня был последний вечер, когда они могли побыть вдвоём, и от того, как он сложится, будет зависеть вся их дальнейшая жизнь. Думать об этом не хотелось; Ира, как могла, гнала от себя мысль о близком расставании, но помимо её воли сознание снова возвращалось к неотвратимому витку реальности, неумолимому и страшному.

Уговаривая себя, что жить нужно только сегодняшним днём и получать от этого удовольствие, не задумываясь о будущем, Ира не могла не понимать, что всё в этом мире, даже самое замечательное, обязательно подойдёт к финалу. Чем быстрее приближался день отлёта Льва, тем сильнее сжималось её сердце. То, что он летит к жене, не имело никакого значения: к ней ли, к кому-то другому — какая разница? Смысл имело только то обстоятельство, что он улетал, а всё остальное не важно.

Ира отошла от окна. Пока такси не подъехало, она могла спокойно покурить. Нет, если бы она захотела, то могла бы подымить в любой подходящий для этого момент, но Льву не нравилось, когда женщина держала в руках сигарету. На первый взгляд это могло показаться странным и невероятным, но ей доставляло удовольствие подчиняться его желаниям, уступая ему, соглашаясь с его мнением. Ей хотелось, чтобы он заботился, думал о ней; наверное, ей всю жизнь не хватало простого человеческого тепла. По временам она сама себе напоминала забавного пушистого котёнка, жмущегося и ласкающегося к руке сильного и доброго хозяина. Впервые в жизни ей не хотелось принимать решение самой; впервые в жизни она наконец почувствовала, как это здорово, когда рядом есть кто-то, на чьи плечи можно переложить хотя бы часть ответственности.

Как несправедливо устроена жизнь! Конечно, у многих никогда не будет даже этих двух дней, но за всю жизнь — это нечеловечески мало. Счастье всегда кажется нам чрезвычайно коротким, сколько бы оно ни длилось, а беда тянется бесконечной вереницей дней, не имеющей края.

От размышлений Ирину оторвал едва слышимый шум машины, остановившейся у подъезда. Глянув сквозь полупрозрачную ткань шторки, она увидела, что Лев выходит из автомобиля, одной рукой поправляя съезжающую с плеча сумку, другой безуспешно пытаясь обхватить огромный букет алых роз. Цветы рассыпались, вонзая свои шипы в пальцы Вороновского, а он, пытаясь удержать их обеими ладонями, морщился и посмеивался одновременно. Наконец, устав воевать и признав своё поражение, он стянул рукава пиджака вниз, зажав их ладонями и натянув до самых пальцев. Схватив рассыпающийся букет в охапку, он отпустил водителя, кивнув ему головой на прощание, и бросил взгляд на Ирины окна.

На короткий миг ему показалось, что занавеска слегка дрогнула и за окошком мелькнула какая-то тень. Сойдя с асфальтовой дорожки и встав прямо на газон, под самым балконом Беркутовой, Вороновский широко улыбнулся и, поражаясь собственной смелости и отчаянности, во весь дух закричал:

— Ира! Я тебя люблю!!!

Давно забытое ощущение окрылённости и бесшабашной молодости было потрясающе чудесным; голова его, будто от сладкого терпкого вина, моментально закружилась, а сердце, почти выскочив из грудной клетки, сбросило оковы и будто стало существовать отдельно от него самого.

— Ира! — продолжал кричать он. — Я тебя люблю! Слышишь?

Ира как была без тапочек, в фартуке, наброшенном поверх платья, выскочила на балкон и с сияющими от счастья глазами, на всякий случай внушительно сдвинув брови, проговорила:

— Вороновский! Что ты так кричишь? Все мирные жители близлежащих домов могут подумать, что начался пожар или, того хуже, Третья мировая. Иди домой, не хулигань!

— Нет, буду! — упёрся Лев. — И ничегошеньки ты с этим не поделаешь. Пусть все твои соседи знают, как сильно я тебя люблю! Скажи, что ты любишь меня не меньше, тогда прекращу, а то, ты меня плохо знаешь, я могу раскричаться ещё громче!

Видя, что она улыбается, полагаясь на его благоразумие и манеры поведения, соответствующие — увы! — уже немолодому возрасту, и не верит его лихим обещаниям, Лев картинно набрал в грудь побольше воздуха и, стараясь произвести как можно больше шума, что есть силы закричал:

— Ира-а-а-а-а-а!!!

Из соседних окон стали выглядывать люди. Увидев незнакомого мужчину с букетом, они удивлённо улыбались и тактично исчезали за шторами, и только робкое шевеление гардин говорило о том, что зрители не покинули арену представления, а просто затаились, став невидимыми в ожидании второго акта спектакля.

Солидный мужчина, до этой минуты спокойно куривший субботнюю трубочку на балконе напротив и онемевший от непонятных и крайне непривычных вещей, происходящих практически у него под носом, сначала растерялся, не зная, как в таких случаях полагается поступить добропорядочному канадцу. Первым его побуждением было вызвать полицию и пресечь беспорядки, творимые странными нарушителями спокойствия — пусть государственные службы разбираются с этим, но потом он вдруг передумал и, заинтересовавшись продолжением, пошёл даже на то, что принёс на балкон табуретку, не зная, надолго ли затянется эта комедия и сколько времени ему ещё потребуется стоять на ногах.

Постучав трубкой о край специального мусорного контейнера, прикреплённого к стенке балкона и защищённого от дождя навесом, он набил свежего табака, поправил сползшую с плеча бретельку белой майки и прочно обосновался на импровизированном кресле зрительного мини-зала, приготовившись к длительному сеансу.

— А ты, оказывается, орёл! — посмотрела с балкона вниз Ирина. — Не знала, что ты такой отчаянный! Вроде в Москве тихоней был, а в Оттаве разбезобразничался вконец. Лучше подумай хорошенько и поднимайся наверх, а то соседи разнервничаются и с перепугу сюда полицию вызовут, и придётся нам с тобой, Лёвушка, до самого твоего отлёта в участке куковать.

— Так ты меня любишь?

— Люблю, конечно, — засмеялась она.

— Я не расслышал.

— Люблю, — чуть громче произнесла Ира, опасливо поглядывая по сторонам и улыбаясь во всё лицо. — Ты у меня просто ненормальный! Тебе же не семнадцать!

— Какая разница, — восемнадцать! — серьёзно возразил он. — Я так и не расслышал, что ты мне перед этим сказала. Прости, но во избежание дальнейших безобразий с моей стороны тебе придётся повторить это громче, специально для меня.

Ира, покраснев, сделала над собой усилие и чуть громче проговорила:

— Вороновский, я тебя люблю! Это всё?

— Нет, ещё не всё, — не сдавался он, от всей души наслаждаясь её смущением.

— А что ещё?

— У тебя, случайно, нигде не завалялось верёвочной лестницы, а то входить в дом к даме сердца, да ещё с таким букетом, нажимая банальную комбинацию кодового замка, как-то неловко. Ты как считаешь? Или водосточная труба не хуже?

— Ну всё, Лёвушка! Того, что ты здесь навытворял за пятнадцать минут, хватит для содержательного изложения не одному поколению местных жителей. Если ты упёрся и не собираешься в ближайшие пять минут подниматься наверх, то я сама за тобой спущусь!

— Тоже неплохой вариант, — решил Лев и, не торопясь, отправился к подъезду.

Ира, сменив домашние тапочки на туфли на высоком каблуке, хлопнула дверью, и её шпилечки быстро зацокали по ступеням парадного. Открыв входную дверь, она в прямом смысле столкнулась нос к носу с Вороновским. Не ожидая, что он подошёл к подъезду так близко, она в первый момент ойкнула от неожиданности и невольно сделала шаг назад, к дверям, но Лев, подбросив букет высоко в воздух и уронив сумку на землю, подхватил её на руки и закружил. Розы рассыпались по асфальту, а Ира, ухватившись за его шею, счастливо засмеялась.

— Вороновский! На нас же люди смотрят!

— Пусть смотрят, — возразил он. — Эй, люди, смотрите на нас и завидуйте!

Основательный сосед на балконе вытащил трубку изо рта и с чувством причмокнул губами. Чего только в жизни не бывает! Посмотрев ещё раз на этих двоих, определённо сошедших с ума, он освободил трубку от табака и, захватив с балкона табуретку, отправился на кухню, к жене.

Несомненно, откровенное счастье других людей — дело заразительное, это как болезнь, передающаяся от одного к другому внезапно, незапланированно, стихийно и хаотично. К любви никогда невозможно подготовиться, просчитав и обосновав всё заранее.

Поставив табуретку на её законное место, счастливый обладатель белой майки подошёл к жене, готовившей что-то на плите. Масло фыркало, раскидывая мелкие колючие брызги вокруг себя, а на сковородке что-то шипело и соблазнительно пахло. Отклонившись подальше от огня, хозяйка переворачивала мясо, слегка щурясь и беспокоясь, что раскалённые острые капельки кипящей жидкости могут попасть на лицо. Мужчина неслышно подошёл сзади и, неловко обняв жену за талию, коснулся губами её затылка. Застыв на мгновение, растерявшись от такой давно забытой ласки, женщина сделала движение обернуться к мужу, но он, удерживая её и почему-то стесняясь смотреть ей в глаза, смущённо прошептал:

— Прости меня, Дени!

— За что?

— За то, что я, наверное, забыл, что мужчина может совершать глупые и прекрасные поступки. Прости меня за то, что я разучился это делать.

…Жидкое июньское солнышко ушло за облака, и на землю стали спускаться сумерки. Ира и Лев сидели на диване, тесно прижавшись друг к другу, и пили хорошее красное вино, не спеша наслаждаясь его букетом.

— Знаешь, Лёвушка, мне никогда ещё за всю мою жизнь, ни единого разочка, никто так красиво не признавался в любви, ты первый.

— Я и сам никогда не вытворял ничего подобного, а тут как прорвало. Ты, наверное, догадываешься, что на бузотёрство, которое заложено в крови каждого мужчины от рождения, решаешься не каждый день, просто я не знал, как тебе признаться, чтобы ты услышала мои слова и запомнила их, мне всё время казалось, что я сказал не всё, что этого для тебя недостаточно.

— Ты сказал даже больше, чем я заслуживаю. Знаешь, я часто думала о тебе, и временами мне представлялось, что ты никогда не сможешь мне простить того, что я совершила. Знаешь, Лев, всё не так просто, и, наверное, сейчас наступил такой момент, когда я должна тебе многое рассказать…

— Тсс! — указательный палец Льва слегка коснулся губ Ирки, будто закрывая слова на замок. — Ты не о том говоришь, не нужно сейчас об этом.

— А когда будет нужно? — вдруг спросила она, и глаза её требовательно посмотрели на Вороновского. — Другого раза у меня, возможно, не будет! Ведь ты же не вернёшься?

— Я и сам ещё не знаю, Ир, — не стал лукавить Лев, снимая руку с её плеча. — Мне нужно время, чтобы разобраться.

— В чём разобраться? В чём?! — вырвалось вдруг у Иры. — В том, что мы любим друг друга, в этом тебе надо разобраться? Я не собираюсь рвать на куски твою драгоценную жизнь, я просто хочу знать, разве это так много, я просто хочу знать, увижу ли я тебя снова? Я не прошу у тебя ничего, мне ничего от тебя не нужно, я просто хочу понять, что значу в твоей жизни!

Голос её дрогнул, и она с опаской покосилась на Льва. Нет, в последний вечер ей не хотелось ссориться и выяснять отношения, но хуже неизвестности пытки нет.

— Мне нечего тебе сказать. Я не могу тебе что-то обещать, не зная твёрдо, сдержу ли слово, — грустно сказал он, — время покажет.

— Тебе нечего мне сказать? — Её глаза застыли, будто подёрнутые тоненькой корочкой мутноватого льда. — Совсем нечего? — Казалось, что внутри её что-то сломалось и, зазвенев, высыпалось на ладошку цветными, никому не нужными осколками битого стекла. — Никогда не думала, что мне придётся воевать с временем, — подумав немного, отступила Ирина.

— А ты не воюй, ты ему просто доверься, — посоветовал Лев.

Устав за день, ночная Оттава отдыхала. Остывали от дневного тепла камни и парапеты, ровными гирляндами больших круглых бусин зажигались на улице фонари, пустыми сонными глазами смотрели окошки закрытых на ночь ресторанов и магазинов. Перемигивались между собой светофоры, а воздух, наполненный ароматом тысяч тюльпанов и маков, был сладким и на ощупь почти тягучим, словно приторная медовая патока. Оттава засыпала, для того чтобы завтра начался новый день.

* * *

— Говорят, дождь в дорогу — к удаче. — Глаза Ирины были на мокром месте, и Лев видел, что, несмотря на все свои героические усилия не разводить лишней сырости, она вот-вот расплачется.

За огромными массивными стёклами шёл дождь, первый за всё время пребывания Льва в Канаде. Небо над аэропортом было низким, рыхлым, с клоками ранней, будто осенней проседи. Тяжёлые капли шлёпались увесистыми толстенькими шариками, хлюпая и чмокая по асфальту лётного поля. Из прохудившегося неба вода лилась уже много часов, не переставая ни на минутку, будто в чьей-то квартире прорвало кран. Струи дождя временами становились тише, и тогда казалось, что невидимый мастер вот-вот устранит течь, но, наверное, резьбу срывало опять, потому что дождь припускал по лужам с новой силой.

— Зря ты поехала меня провожать, Иришка, оставалась бы дома, — проговорил Вороновский, глядя, как по стеклу тонкой ломаной полоской стекает вода.

— Перед смертью не надышишься, тем более рейс должны отложить, вон дождь какой зарядил. Чего тебе здесь быть одному? — виновато откликнулась Ирина.

— Не люблю долгие проводы, люди стоят, выдавливают из себя какие-то слова, положенные при расставании, а сказать друг другу так ничего и не могут.

Капли кривыми дорожками расчерчивали слегка запотевшую поверхность окон, волглый тяжёлый воздух был холодным и злым. Ветер безжалостно трепал плащи людей, шагавших по мокрой полосе лётного поля. Издали они казались смешными карликовыми фигурками, передвигающимися медленно, словно муравьишки.

У входа на площадку, на самом краю козырька, застыли два тёмных птичьих силуэта. Убрав головы почти под самое крыло, они сидели, не шевелясь, словно неживые, обречённо опустив длинные, похожие на раздвоенные бельевые прищепки хвосты. По их чёрному восковому оперению скатывались потоки воды, соскальзывая вниз, будто с хорошо промасленного пергамента, но казалось, что они этого даже не замечают.

Глядя за окно, Ирина с надеждой подумала о том, что вылет определённо должны отложить — не лететь же в дождь, но неожиданно в динамике большого зала что-то сухо щёлкнуло и уверенный женский голос пригласил пассажиров проследовать на посадку. Как и положено, во избежание всяких недоразумений, сообщение повторили дважды: на французском, а затем на английском.

— Ну, вот и всё, — тихо произнесла Ирина, отступая на несколько шагов. Лев заметил, что её ладошки сжались в кулачки; губы улыбались, а глаза, наполненные до краёв отчаянием и болью, были какими-то безжизненными и пустыми. — Как там, у Голсуорси, «Конец главы»?

— Не нужно, дай мне запомнить тебя счастливой.

Лев шагнул к Ире, обнял её и, крепко прижав к себе, глубоко вдохнул знакомый запах рассыпавшихся по воротнику золотых прядей. Постояв так несколько мгновений, он порывисто поцеловал её и, не прощаясь, не оборачиваясь назад, словно боясь передумать, широко зашагал к турникету.

Вороновский улетал в Россию, не зная, вернётся ли он когда-нибудь обратно, а Ира оставалась здесь, в Канаде, надеясь и уповая на время, которое должно было всё расставить по своим местам. Ни ему, ни ей не дано было знать заранее, что точка возврата уже есть и что на свет скоро появится человек, который будет любить их одинаково сильно, называя отцом и матерью. Но это будет не скоро, а пока, меряя гранитные метры уверенными ровными шагами, Лев уходил, а Ирка старалась запомнить его счастливым.

* * *

Часы полёта, оставшиеся до приземления в Москве, казались бесконечными. Осталось восемь часов, шесть, два… Лев смотрел в иллюминатор, и мысли его, приносящие облегчение и внутренний покой, расставляли, наконец, всё по своим местам. Те десять дней, что он не видел Маришку и мальчишек, казались ему теперь страшной, кошмарной полосой, перевернувшей его жизнь и заставившей посмотреть на себя заново.

Нет, что-то менять и перекраивать Лев не согласился бы ни за что: всё, что с ним произошло за последние дни, было ему бесконечно дорого; просто теперь, пережив эти странные и волнующие дни, он твёрдо понял, что ничего дороже семьи у него нет и не будет. Прикрыв глаза, он вспоминал милые Маришкины ямочки на щеках, нахмуренные, серьёзные бровки Андрейки и сморщенный нос смеющегося, озорного Гришки.

В Москве шёл дождь, такой же, как в Оттаве, и небо, затянутое серыми рваными заплатками, было хмурым и неприветливым. В окошко такси Лев видел, как из-под колёс мчавшихся машин вылетали мелкие, противные капельки грязной воды, покрывающие ветровое стекло мутной сеткой брызг. Их крапинки были настолько малы, что создавалось ощущение, будто они нанесены на стекло тонким, царапающим остриём булавки. «Ладошки» автомобильных дворников то и дело стирали эту волокнистую дождливую муть, но она тут же проступала заново.

Чем ближе Лев подъезжал к дому, тем медленнее, казалось, тянулось время. Последние несколько минут были просто бесконечными. Расплатившись с таксистом, Вороновский бегом поднялся на этаж и нажал кнопку звонка. В квартире стояла странная тишина, не нарушаемая человеческими голосами. Обычно на его звонок бежали мальчишки, радостно крича и предвкушая получение долгожданных подарков, но сегодня всё было не так.

Когда Маришка открыла дверь и Лев увидел её, сердце его больно сжалось, а горло перехватило спазмом. Перед ним стояла женщина, черты лица которой были ему знакомы, но глубокое отчаяние изменило её внешность до неузнаваемости.

Мокрые ресницы прикрывали отёкшие от слёз глаза, перерезанные сеткой красных крупных прожилок; глубокие, тёмные ямы подглазий сливались с побледневшей, почти серой кожей лица. Во всей её фигуре сквозило безысходное отчаяние и огромное, непомерное для человека горе.

— Маришка, что случилось? — Сумки Льва упали на пол.

— Гриша, — сумела проговорить она, и по щекам её опять потекли слёзы. Голос жены звучал настолько хрипло и надтреснуто, что Лев не узнавал его. По спине Вороновского побежали мурашки страха, а в голове загудело.

— Что Гриша? — прошептал он вмиг пересохшими губами.

— Он пропал. — Маришка провела мокрым носовым платком по покрасневшему носу и всхлипнула.

— Как пропал? — Мир вокруг него вдруг раскололся на несколько частей, и земля стала уходить из-под ног. Лев покачнулся и, чтобы не упасть, ухватился рукой за дверной косяк. — Что ты такое говоришь? Когда пропал? Где Андрей? Что происходит? — Льва трясло, словно в ознобе, а Маришка судорожно сглатывала слёзы, не в силах продолжить разговор.

Взяв жену за руку, не раздеваясь, как был в грязных ботинках и плаще, Лев увёл её на кухню. Налив воды в стакан, он заставил её сделать несколько глотков и немного успокоиться.

— Маришка, расскажи мне всё толком, я ничего не понимаю, — стараясь держать себя в руках, произнёс Лев.

— Вчера вечером Гриша не пришёл домой, — прерывисто вздохнув, Маришка на мгновение остановилась, но потом, с усилием сглотнув, продолжила дальше: — Они гуляли с Андреем на улице, всё было, как всегда, а вечером вернулся он один. Я испугалась и спросила, где Гриша.

— И что он сказал? — перебил её Лев.

— Он сказал, что Гриша уехал насовсем.

— Куда уехал? С кем уехал? — Голова Вороновского пошла кругом. — Что ты такое говоришь? Что значит уехал? Ему только десять лет.

— Андрей больше ничего не хочет говорить, он только твердит одно и то же: «Я знал, что всё этим закончится!»

— Ты звонила в милицию?

— Звонила, только что толку? Я говорю, что ребёнок пропал, а они отвечают, что три часа опоздания с прогулки — не разговор, вот если бы он дней десять как пропал — тогда другое дело, а так… не могут же они каждого заигравшегося мальчика за руку водить.

— Так… — с расстановкой произнёс Лев. — Тогда остался один Андрей. Пойдём к нему.

— Он молчит, — снова всхлипнула Маришка.

— Заговорит, — скрипнул зубами Лев. — Глупый маленький мышонок, он просто не понимает, насколько всё это серьёзно.

Войдя в детскую, Лев увидел, что Андрей лежит, отвернувшись к стене и уткнув лицо в подушку. Развернув его к себе, он увидел, что глаза ребёнка, обычно такие доброжелательные и светлые, пусты и неподвижны.

— Андрюша, — негромко сказал он, — расскажи, что случилось с Гришей.

Мальчик, закрыв глаза, болезненно сморщился, но не произнёс ни единого слова. Освободив плечи из отцовских рук, он снова улёгся, отвернувшись лицом к стенке.

— Нет, так не пойдёт, — проговорил Лев, снова поворачивая мальчика к себе. — Ты ведь знаешь, где он. Посмотри, мама плачет, ты должен сказать всё, что тебе известно. Мы найдём его, обязательно найдём, и у нас всё будет, как прежде.

— Не будет, — вдруг произнёс Андрейка и посмотрел на отца. — Как прежде уже никогда не будет. А об этом предателе я говорить не стану.

— О каком предателе? — уцепился за фразу Лев. — Ты говоришь о Грише? Да? Какой же он предатель?

— Самый обыкновенный. Я говорил ему, что всё окончится плохо, а он в нём души не чаял, с ума сходил! Как я его ненавижу! Зачем он пришёл к нам в школу?

— Да кто пришёл?! — сорвался на крик Лев. — Объясни толком! Ведь не иголка, человек пропал, твой родной брат!

Андрейка вздрогнул, как от удара хлыстом, никогда, за всю свою жизнь, он не слышал, чтобы отец кричал. Усевшись на кровати, он посмотрел на отца и маму и вдруг, содрогаясь всем телом, отчаянно заревел. Он даже не плакал, он почти кричал, плечи его ходили ходуном, из груди доносились какие-то хрипы, по щекам струйкой текли огромные круглые слёзы.

— Ты не понима-а-а-ешь, — всхлипнул Андрейка, — он нашёл нас, а Гри-и-ишка, как дура-а-а-ак, стал ходить за ним… хвостом. Я говорил ему, го-вори-и-ил, что всё будет пло-о-охо, но он не верил мне…

— За кем стал ходить наш Гриша? — пробираясь через сетку непонятных слов, Лев попытался вытащить самое главное. — За кем?

— За ним, за этим чёртовым физкультурником!!! — взвизгнул по-щенячьи Андрейка и снова разревелся.

— Дневник, — прошептала Маришка.

Ну конечно, всё было на поверхности, но, расписываясь на последней страничке за годовые оценки близнецов, ей даже в голову не пришло посмотреть на первую. Нет, правильно говорят, что самые слепые — это твои близкие.

— Математика, английский, музыка, рисование, — вела пальцем Маришка, — вот. Физкультура — преподаватель… — Губы Маришки побледнели, и она замолчала.

— Ну, что там? — Лев вырвал из рук жены дневник.

То, что он увидел, поразило его не меньше, чем Маришку. Красивыми круглыми буквами Гришкиной рукой на последней строке было выведено: Неверов Станислав Анатольевич.

* * *

— Хватит ныть, — не выдержал Неверов. — Вот мы ходи-и-и-ли, вот мы ви-и-и-дели… Хватит, Гриша, это всё в прошлом, забудь про это, перед тобой открывается новая жизнь, а ты всё старьё перетрясаешь.

— Папа говорил, что без прошлого будущего не бывает. — Гришка искоса взглянул на Стаса, шагавшего рядом с ним.

Стас возмущённо вздохнул. Морока с этим нытиком, да и только! Вот если бы с ним оказался другой сын, Андрей, то всё было бы проще. Уж тот-то ныть не стал бы, ни за какие коврижки. Надо же, как этот подлый докторишка отыгрался на его детях, вырастил тряпичных кукол, а не мужчин! Неизвестно, что из себя представляет второй, но с этим возни будет прилично, это ж пока из него человека сделаешь — умом повредишься.

Проблемы росли, словно снежный ком, увеличиваясь с каждым днём. Если бы вывезти удалось обоих братьев, с документами было бы намного проще: Андрей изъял бы их из дома не задумываясь, а этой тюте-матюте Стас побоялся даже предложить такой выход. А всё Вороновский со своими сантиментами! Если как следует не замести следы — фальшивые бумаги скоро обнаружат, и тогда конец всем планам.

— Вы сказали, что скоро к нам Андрей прилетит, а когда скоро? — Глаза мальчика вопросительно посмотрели на Стаса, и в который раз он подумал, что они точная копия материнских. Такие же, карие, с жёлтой крапинкой, были у Аньки Светловой. Если от неё он взял только глаза, это ещё ладно, а если в его голове поселились её заскоки, тогда, возможно, он безнадёжен. Мальчик продолжал смотреть на Стаса, а тот, нервничая от глупого вопроса, соображал, как ответить лучше. Что он заладил, в самом деле, когда да когда? Откуда я знаю, когда? Что я, Иисус Христос, что ли? То, что это когда-нибудь произойдёт, понятно и первокласснику, а вот когда — вопрос сложный.

— Знаешь, Гриш, я и сам точно сказать тебе пока не могу. То, что это случится, я знаю наверняка, но вот как скоро — время покажет. И ещё, Гриш, почему ты всё время обращаешься ко мне на вы, я не чужой тебе человек, а отец, мы же с тобой договаривались. — Стас наклонился к мальчику и заглянул к нему в лицо. Надо бы с ним помягче. Ну что делать, раз он привык тюти-мути разводить, ничего, это мы всё поправим. Хорошо ещё, что парень решил с ним поехать по собственному желанию, а то хлопот был бы полон рот.

— Простите меня, — растерялся Гришка, — то есть прости меня… папа, — выдавил он с трудом и чуть не подавился словом.

Стас заметил, с каким усилием мальчик произнёс то, о чём он его попросил, и нахмурился.

— Ничего, привыкнешь, — подбодрил он сына, — я тебе во всём помогу, не зря же я твой отец.

— А вот папа говорил… — завёл волынку Гришка.

— Да какой он тебе, к чёртовой матери, папа? — не выдержал Стас.

— А кто же он мне? — остановился посреди тротуара Гришка.

— Чужой дядя он тебе, ясно? Двух пап не бывает, как и двух мам. Твоя мать умерла много лет назад, а та женщина, что временно воспитывала тебя, никакая тебе не мама.

— Как же мне теперь их звать? — растерялся мальчик.

— Их вообще никак не нужно звать, понял? Про них забыть нужно, и как можно скорее, — выпалил Стас, но тут же пожалел об этих словах, увидев, как глаза Гришки наполнились слезами.

Чёрт знает что такое! Не хватало только, чтобы он разревелся! Вот ведь какую тряпку из парня сотворили! Да, перекроить его будет непросто, хорошо ещё, что он увёз его в десять, позже было бы уже точно всё потеряно.

— Гриш, прости меня, я очень нервничаю, ведь я столько лет мечтал взять тебя за руку, пройти вместе по улице, — пошёл на попятную Стас. — Знаешь, люди, которые были с тобой все эти годы — они очень хорошие, правда, — кивнул головой он, увидев просветлевшее лицо ребёнка. — Я не хотел сказать про них ничего дурного, понимаешь? Но они чужие тебе, ближе нас никого нет на свете.

Гришка согласно кивнул головой, конечно, он это понимает, просто папа волнуется.

— А Андрей?

— Что Андрей? — не понял Стас.

— Ты сказал, что мы с тобой самые близкие, а как же Андрей?

— Андрей скоро это тоже поймёт, и тогда я заберу его к себе, и мы станем жить втроём.

— Хорошо бы, а то я очень по нему скучаю, — с тоской проговорил Гришка.

Вот это уже лучше, если скучает один, значит, то же самое чувствует и другой.

Гришка шёл, держа Неверова за руку и с интересом поглядывая по сторонам. Удивительного было много. Первый раз за всю жизнь Гришка летал на самолёте, и впервые он находился в другой стране. Чужие улицы манили разноцветными витринами, люди на этих улицах говорили на смешном, журчащем языке, гостиничный номер был такой же, как в настоящем кино, а рядом шёл человек, который казался Гришке необыкновенно красивым и сильным, и этот человек был его отцом.

Жалко, конечно, что не было мамы с папой и Андрейки, всем вместе было бы гораздо интереснее, но новизна всего увиденного занимала мысли мальчика почти целиком вот уже пять суток.

В витрине книжного стояла огромная иллюстрированная энциклопедия. Вот было бы здорово купить такую и сесть вечером к папе на коленки, листая эту красивую книгу и рассматривая фотографии. Папа рассказывал бы о стране, а он, Гришка, затаив дыхание и боясь пропустить хотя бы слово, слушал его дивные истории. Потом они сели бы все вместе пить чай. Наверное, мама испекла бы что-нибудь очень вкусное…

— Смотри под ноги, а то размечтаешься, да того гляди под машину попадёшь. — Голос Стаса не был сердитым, но Гришке стало очень обидно, что его мысли были прерваны в такой замечательный момент. — И о чём ты всё время мечтаешь?

Врать Гришка не любил, но сейчас он почувствовал, что его мысли отцу совсем не понравятся, поэтому, растерянно улыбнувшись, проговорил:

— Там, за стеклом, такая книжка красивая была, вот я и подумал, что здорово было бы её почитать. — Гришка покосился на мужчину, шагавшего рядом.

— От этих книг одно безобразие в голове, ты будь пореальнее, одними книгами сыт не будешь. Кстати, ты есть хочешь?

— Хочу, — повеселел Гришка. — А какой у нас сегодня будет суп?

— Я думаю, недельку можно обойтись и без супа, — уверенно произнёс Стас.

— А мама говорит, что без первого обеда не бывает и что для желудка… — Гришка осёкся, поняв, что он сказал лишнее.

— Знаешь что, давай раз и навсегда договоримся: мы с тобой начали жизнь с нового листа, и теперь, что хорошо и что плохо, станем решать сами. Лады?

— Лады, — выдавил из себя Гришка. Конечно, так будет лучше, но маме бы это совсем не понравилось.

* * *

В «Макдоналдсе» было шумно и весело, смешные клоуны с рыжими волосами и круглыми поролоновыми носами развлекали зашедшую перекусить ребятню. Мест свободных почти не было, поэтому как только они вошли и Стас увидел, что около окошка освободился двухместный столик, он потянул Гришку за руку.

— Да хватит тебе глазеть, клоунов в своей жизни не видал, что ли? Пойдём к окну, а то займут места, стоя есть придётся. — Он потащил мальчика к столику и, усадив, проговорил: — Кто будет подходить, скажешь, что занято. Я пойду, закажу два обеда, а ты меня подожди здесь, да никуда не смей уходить, а то страна чужая, где мне тебя искать, понял?

— Понял. — Гришка кивнул головой, не в силах отвести глаз от забавных ярких клоунов.

Внутри кафе всё было так же, как и тогда, осенью, в Москве, когда они пошли все вместе отмечать их с Андрейкой десятилетие. Так же играла музыка, было весело, и они с братом объедались клубничным мороженым, было так вкусно, они напополам с Дрюней смолотили столько, что чуть не треснули. Смешной рыжий клоун подарил им большущие коробки с подарками. Конечно, они с братом тогда догадались, что подарки купили мама с папой, а клоуны их только подарили, но всё равно было так здорово! Из «Макдоналдса» они все вместе пошли в кино, а потом папа катал их на машине почти до самой темноты, а они смеялись, глядя в окно и придумывая всякие небылицы. Папа тоже улыбался, а мама была такая молодая и красивая!

В центре зала по-прежнему прыгали клоуны, а по щекам Гришки почему-то потекли слёзы. Стараясь удержать их, он до боли прикусывал нижнюю губу, но они всё текли и текли, не желая останавливаться и превращаясь в сплошной солёный ручеёк.

Нагрузив два подноса едой, Стас пересёк зал в направлении столика, где его должен был ждать Григорий. За столом мальчишки не было. Решив, что он пересел куда-нибудь еще, проклиная бестолковую детскую непосредственность, Стас обошёл весь зал, но ни за соседним, ни за каким-то другим столом Гриши не оказалось. Вернувшись на прежнее место, Стас поставил подносы на стол. На стульчике, где ещё недавно сидел мальчик, лежал скомканный мокрый носовой платок.

— Интересно девки пляшут, неужели она думает, что я не догадаюсь, где щенок? — проговорил Стас, и его лицо исказила злая гримаса. — Глупо, у меня есть даже номер её телефона. О том, что мальчишка здесь, могла знать только она одна, и никто больше.

Не обнаружив ребёнка ни на улице, ни в туалете, Стас, забыв о еде, развернулся и пошёл к телефону.

* * *

Стас приготовился к тому, что на его звонок трубка снята не будет, но, к его величайшему изумлению, уже на третьем гудке послышался щелчок, и женский голос произнёс:

— Алло!

— Какого чёрта ты устраиваешь цирк? — стараясь не заорать в трубку, прошипел он.

— Стас, это ты? Что случилось, почему ты кричишь? Ты в городе?

— Неужели ты могла подумать, что я всё спущу на тормозах? С кем ты решила поиграть? — закипел он. — Конечно, я в городе, и тебе это известно лучше, чем кому-либо другому.

— Что за дикая интонация? Кто тебе позволил говорить со мной в таком тоне? — возмутилась Беркутова.

— Я ещё и не в таком тоне намерен с тобой говорить. — Лицо Стаса перекосилось от злобы. Что она себе думает, что его можно провести, словно неразумного дитятю? — Где Гришка?

— А разве ты его не привёз? — Голос Ирины дрогнул в нехорошем предчувствии. — Разве ты прилетел один?

— Хватит ваньку валять! — гаркнул в трубку Стас. — Гришка у тебя?

— Послушай-ка, ты, щенок малохольный! — сквозь зубы произнесла Ирина. — Или ты сбавишь обороты, или нам с тобой говорить не о чем. Рассказывай по порядку, что произошло.

— Ты хочешь сказать, что ни о чём не знаешь? — не поверил он.

— О чём я должна, по-твоему, знать? — Её голос звучал резко и обиженно, но для Стаса сейчас это не имело никакого значения.

— Подожди, Ир, — вдруг оторопело проговорил он, — скажи, где ты живёшь?

— Ты считаешь, мне это нужно? — интонации её голоса звучали резко, но Стас словно не замечал этого.

— Мне нужно знать, как далеко ты от Парламентской площади. — Ира услышала, что голос Стаса в трубке дрогнул, и поняла, что дела обстоят серьёзнее, чем ей представлялось.

— Минут пятнадцать езды на машине, а если на городском, то все сорок. Стас, что произошло?

— Значит, это не ты, — выдохнул в трубку Неверов.

— Что «не я»?

— У меня увезли Гришку, — проговорил Стас. Он чувствовал, как у него по вискам скатываются крупные капли холодного пота, а руки начинают мелко-мелко подрагивать. — Значит, это не ты, — безучастно повторил он.

— Что значит увезли? Кто увёз?

— Я думал, что это твоих рук дело, потому что, кроме тебя, о нашем приезде никто не знал.

— Идиот! — разъярённо прошипела Беркутова. — У меня на этого сопляка были свои планы, а теперь всё коту под хвост, и всё из-за твоей дури! Неужели так сложно было не отпускать его руки? Десятилетний мальчик, в чужой стране, ты и вправду думаешь, что он псих? Куда ему бежать?

— Кому нужно увозить его?

— Знаешь, никому твой Гришка на дух не нужен, — уверенно произнесла Беркутова. — Потом, в таком городе, как Оттава, никуда он не денется, даже если очень захочет. Если до вечера мы его не найдём, то его найдёт полиция. Тогда тебе светит статья за похищение ребёнка, а я пойду как соучастница. Это пахнет пожизненным, ты меня слышишь, кретин?!

— Как нам быть? — Голос Стаса перешёл с крика на едва слышный хрип.

— Найди его, далеко уйти он не мог, значит, где-то рядом. Я выезжаю. Мы должны обнаружить его первыми, иначе нам конец. Когда он будет у нас, есть только один способ заставить его молчать.

— Давай вернём его в Москву, — запаниковал Стас. — Ну его к чёрту, вместе с его придурошным папашей! Я уже ничего не хочу! Пусть катится на все четыре стороны, лишь бы меня оставили в покое!

— Прежде всего, его нужно найти, — резонно произнесла Беркутова. — Возвращать его теперь уже не имеет никакого смысла.

— Но когда мы его найдём, не хочешь же ты сказать… — Но Стас не успел договорить, потому что на том конце трубки раздался щелчок, и послышались гудки отбоя.

* * *

Пошли пятые сутки с тех пор, как пропал Гришка. В углу прихожей стояли нераспакованные коробки с канадскими подарками. Где-то за окнами, во дворе, лаяла собака; с шумом проносились и, удаляясь, затихали гремящие железом автомобили, а в квартире Вороновских по-прежнему стояла тишина, нарушаемая только тиканьем часов на секретере, перебирающих страшные секунды неизвестности. На ноги были подняты все, кто только мог помочь, но поиски результатов пока не дали.

Маришка, Андрейка и Лев сидели в комнате, друг напротив друга, и слушали тишину.

— Это я во всём виноват, — вдруг произнёс Андрейка.

— Не надо понапрасну винить себя, сынок, — с трудом проговорила Маришка. Лицо её опухло от слёз, а голос, ставший каким-то чужим и незнакомым, прерывался на каждом слове.

— Ты ничего не знаешь! — выкрикнул Андрейка, и глаза его загорелись. — Ты ничегошеньки не знаешь!

Лев устало поднял голову и посмотрел на сына.

— Малыш, нам сейчас всем нелегко, — произнёс он.

— Не надо меня утешать, я знаю, что говорю! — захлебнулся Андрейка. — Когда он уходил за руку с этим, я сказал ему, что он предатель, что он последний негодяй и предатель и чтобы он никогда не возвращался назад! — Голосок Андрейки звенел пронзительно и горестно, а глаза его были полны слёз. — Я сказал ему, что даже если он подохнет где-нибудь под забором, то мне будет наплевать! Вот что я ему сказал, теперь и вы знайте об этом, пусть, мне всё равно!

Кулачки мальчишки сжались, плечи поникли вниз, и весь он как-то съёжился и стал меньше.

— Ты сказал это в запале, Гришка знает, что ты этого не хотел, — попыталась успокоить сына Маришка. Она притянула его голову к себе и принялась гладить его непослушные тёмные вихры, но Андрейка вырвался из её рук, вскочил на ноги и, зло сверкая глазами, закричал: — Вы опять ничего не поняли, я так хотел, я этого хотел, слышите!

Андрейку била дрожь, руки его тряслись, а из глаз катились крупные круглые горошины слёз. Поднеся ладошки к лицу, он плотно прижал их к глазам, словно хотел отгородиться от всего мира, но слёзы, солёные и обидные, скатывались у него с рук, находя дорожку между пальцами. Слёзы были противными и едкими; сползая вниз, они оставляли на тыльной стороне ладошек кривые полоски.

— Не надо, Андрей, не казни себя так, этим Гришке не поможешь. — Маришка встала с дивана, прижала Андрейкину голову к себе и провела ладонью по трясущимся лопаткам мальчика. — Пойдём, я уложу тебя спать, — тихо сказала она.

— Я не пойду, — замотал головой он, — я не могу пойти туда один, без Гришки, понимаешь, мама?

— Да, сынок, понимаю, — Маришка с жалостью посмотрела на Андрейку.

— Я всё равно не усну без него, — всхлипнул тот.

— Пойдём к тебе, ты просто ляжешь, и мы поговорим, — предложила она. — Я не заставляю тебя спать, ты просто ляжешь отдохнуть, а я посижу рядом.

— Ты никуда не уйдёшь? — с надеждой спросил он.

— Никуда, — пообещала она, беря его за руку.

Горе Андрейки было огромным, но юность берёт своё: минут через пятнадцать всхлипывания затихли, и он заснул, а Маришка вернулась в большую комнату. Лев по-прежнему сидел в кресле, слушая тиканье часов и держа одну руку рядом с телефонной трубкой.

За то время, что пробыл в Москве, он изменился до неузнаваемости. Бледное лицо выглядело отрешённо и мёртво; между бровями залегла глубокая вертикальная складка, напоминавшая трещину в коре дерева; карие глаза неуловимо высветлились, будто сожжённые невыплаканными слезами, а на голове появились новые седые пряди.

Говорить было не о чем; звук стрелок, перепрыгивающих деления с раздражающей пунктуальностью, разрывал мозг на тысячи мелких кусочков, доводя до тошноты. Всё, что можно было сделать, он сделал. На ноги была поднята вся милиция, данные Гришки объявили в розыск. Телефон накалился от напряжения, не успевая переключаться с номера на номер, а потом вдруг всё стихло, и в этой тишине стало нечем дышать.

Сидя в кресле, Вороновский думал о том, о чём не мог сказать вслух, не желая добавлять исстрадавшейся душе Маришки ещё и эту боль. Нет, виноват в том, что произошло, не Андрейка, а он, Лев. В мире всего поровну, и доброго и дурного, иначе и быть не может, иначе Земля давно соскочила бы со своей оси. Всё в мире уравновешено, всё правильно и вымерено, но не всегда справедливо. Возмездие за искушение должно было коснуться только его одного, но расплата за грех оказалась во много раз большей самого греха.

Маришка сидела в уголке дивана, завернувшись в тёплый плед, бессмысленно глядя в одну точку. Болезнь ещё не прошла окончательно, и её снова знобило. Прикрывая воспалённые веки, она чувствовала, как сухой мелкий песок царапает глаза, словно проводя колкой наждачной бумагой и обжигая роговицы. В ушах звенело, отдаваясь сотней комариных писков, а голова, тяжёлая и непослушная, сама собой клонилась к груди.

Больше часа они сидели молча, за окном уже начало темнеть, когда тишину квартиры разрезал телефонный звонок. Маришка и Лев одновременно ухватились за трубку, и она, выскользнув, упала на пол. Лев бросился на колени, боясь, что звонки прекратятся, но трубка не замолчала, и вслед за первым звонком раздался второй.

— Алло! — Ладони Льва стали влажными от волнения и, чтобы не выпустить трубку снова, он схватился за неё обеими руками. — Алло! — повторил он громче.

— Лев Борисович?

— Я вас слушаю! — проговорил он и кивнул головой Маришке, указывая глазами на кнопку громкой связи. Дважды просить не пришлось: метнувшись молнией к базе, Вороновская нажала нужную кнопку и замерла в ожидании.

— Лев Борисович, это вас из розыска беспокоят, капитан Чистов, — проговорил достаточно молодой мужской голос. — У нас есть новости относительно вашего сына.

— Я слушаю очень внимательно, — проговорил Лев, и Маришка увидела, что муж старается держаться молодцом, но губы его дрожат.

— Мы проработали все вокзалы, водные пути и аэропорты. Нам удалось выяснить, что ваш сын Григорий был вывезен из России по подложным документам на самолёте и сейчас он находится в Канаде.

— Где? — выдохнул Лев.

— В Канаде. К сожалению, ничего больше я пока добавить не могу, но вы не волнуйтесь, наши канадские коллеги уже в курсе, и, как только появятся какие-нибудь сведения, мы сразу же вам обо всём сообщим.

— Он в Оттаве, — проговорил Лев, и голос его оборвался, а лицо покрыла мертвенная бледность.

— Почему вы так решили? — удивлённо спросил Чистов.

— Ему больше негде быть.

— Канада большая, — усомнился Чистов. — У вас есть какие-то дополнительные сведения?

— Да, — глухо подтвердил Лев.

Объяснять ничего не требовалось, Маришка всё слышала своими ушами. Повернувшись ко Льву, она смотрела на него, прямо в лицо, не отрываясь, не говоря ни слова. Лев поразился тому, что глаза её не выражали ничего: в них не было ни боли, ни отчаяния, ни слёз, в них не было ничего.

— Она в Канаде, — сказал он и замолчал, ожидая её реакции, но Маришка продолжала стоять, не шевелясь, словно изваяние из камня, и смотреть ему в лицо. — Я видел её.

Стрелки часов продолжали тикать, каждый раз перекладывая невесомое зёрнышко в чью-то корзинку жизни. Лев видел, как запёкшиеся губы Маришки изломались:

— Если Гриша у неё в руках, то нам рассчитывать больше не на что.

* * *

Ещё сутки миновали с тех пор, как телефонный звонок принёс хоть какие-то известия о Грише и наполнил страхом сердца Вороновских. Говорят, человек — не иголка, но, вопреки всем законам жизни, известий о мальчике так и не было.

Время — странная штука, оно беспощадно и милосердно одновременно. Недели и месяцы, складываясь в годы, незаметно мелькают одни за другими, неудержимые и неумолимые, как сама судьба. Но есть в мире сила, способная если не остановить, то хотя бы замедлить мелькание дней, — это человеческое страдание. Чем тяжелее груз боли и отчаяния, чем глубже страдание и горе, тем медленнее поступь времени и тем длиннее его дорога.

Вся предыдущая жизнь Вороновских вместилась в этот тоннель ожидания, неверия и надежды, неизвестности и отчаяния. Казалось, что время замерло на одном месте, не в силах сдвинуть столь неподъёмный для себя груз. Минуты бежали, складываясь в часы и вновь распадаясь на секунды, время оторвалось от реальности, существуя отдельно от пространства и здравого смысла.

Телефонный звонок прозвучал неожиданно, заставив всех вздрогнуть и обернуться. Длинные, протяжные гудки говорили о том, что на соединении другой город.

— Алло! Здравствуйте, я могу поговорить со Львом Борисовичем Вороновским?

— Я вас слушаю, — в предчувствии чего-то очень важного Лев затаил дыхание, боясь помешать словам женщины, находящейся на том конце трубки. Голос её был знаком, но то ли от помех на линии, то ли от волнения, вспомнить, где он его слышал, Льву не удавалось никак.

— Лёвушка, это вы? Как хорошо, что я вас застала дома. Это Латунская Елена, из Оттавы.

— Елена? — Сердце Льва ударилось так, что боль прокатилась по всей спине, разламывая тело надвое. Вороновский прикрыл глаза и вздрогнул.

— Лёвушка, у меня для вас есть хорошие новости, только обещайте мне, что вы не станете сильно волноваться. У меня ваш Гриша.

— Гриша?! — крикнул Лев. Все трое сидящих за столом вскочили, при этом Андрейка неловко задел рукой чашку, и она, упав на клеёнку, разбилась. — Он у вас? — От напряжения желваки на его скулах заходили взад-вперёд, а лицо потемнело.

— Знаете, всё вышло абсолютно случайно, сегодня днём мы с моей внучкой пошли в «Макдоналдс»…

…За столиком сидели бабушка с внучкой. Женщина была ещё не старой, худенькая, невысокая, с серыми лучистыми глазами и добрым взглядом, она смотрела на своё маленькое сокровище, забавную курносую девчушку лет десяти, и улыбалась.

— Джейн, детка, возьми носовой платок, ты вся в мороженом, — ласково проговорила она.

Девчушка крутилась на стуле не переставая, вытягивая шею и глазея по сторонам. Ей нравилось здесь буквально всё: и нарядные флажки, и шарики, и веселая музыка, и яркие цветные заплатки на клоунских штанах.

— Бабушка, а ведь быть в «Макдоналдсе» — это весело? — вдруг спросила она.

— Очень, — улыбнулась в ответ женщина. — А почему ты об этом спрашиваешь, детка?

— Посмотри, все смеются, а мальчик, который сидит у окна, плачет! Бабушка, а почему он плачет? Он совсем один, наверное, он потерялся, да? — И Джейн показала пальцем на Гришку, по лицу которого и вправду градом катились слёзы.

— Какой мальчик? — женщина обернулась в ту сторону, куда показывала внучка, и в её добрых сияющих глазах появилось удивление. — И правда, Джейн.

Надо же, один, такой маленький, неужели потерялся? Елена слегка нахмурила брови и задумалась. Странно, лицо ребёнка было ей знакомо, такое ощущение, что она видела его совсем недавно. Где это могло быть? Изображение в её памяти было неподвижным, но настолько похожим, что перепутать она не могла, это точно. Только было ещё что-то, что-то такое, что… Боже мой, да ведь на фотографии, которую показывал у них дома Лёвушка, их было двое. Конечно, никаких сомнений, это один из братьев-близняшек. А где же второй, и где, в таком случае, сам Лев? Он же должен был быть уже в Москве, тогда откуда здесь этот мальчик?

— Джейн, милая, ты пока доешь мороженое и посиди здесь, а я узнаю, что у мальчика произошло и не сможем ли мы ему чем-то помочь, хорошо?

— Конечно, бабулечка, я посижу, а ты спроси, почему он так плачет. Мне его так жалко! — согласилась девочка.

— Ты никуда не уйдёшь? — Латунская подняла на внучку свои лучистые глаза.

— Что ты, бабушка, я буду ждать тебя здесь, обещаю.

Елена поднялась из-за столика и пересекла зал, подойдя к Гришке и сев рядом с ним.

— Здесь занято, — Гришка проговорил заранее приготовленную фразу и снова хлюпнул носом.

— А ты здесь не один? — спросила женщина на чистейшем русском языке. Гришка перестал хлюпать и повернулся на её голос.

— Нет, я здесь… с папой.

Елена заметила, что последнее слово мальчик произнёс с трудом, как-то уж очень натянуто.

— Скажи, а твоя фамилия, случайно, не Вороновский?

Гришка удивлённо поднял глаза на женщину.

— А откуда вы знаете? — негромко проговорил он и стал оглядывать зал, на всякий случай пытаясь найти глазами Стаса, но очередь у касс была большая и его видно не было.

— Значит, всё-таки Вороновский.

— Да.

— А где твой папа, и почему ты плачешь?

Родители учили братьев никогда не заговаривать на улице с чужими людьми, но эта женщина опасений не вызывала, — она знала, кто он, и потом, ведь они были не на улице.

— Лев где-то здесь? — спросила она.

— Нет, он в Москве вместе с мамой и Андрейкой, — услышала Елена.

— Как же так, — растерялась она, — ты же сказал, что ты с папой, или я что-то не так поняла?

— Я действительно с папой, только с другим, он там, берёт нам обед.

— Вот оно в чём дело. Значит, если Андрейка в Москве, то ты, стало быть, Гриша?

— Да, я Гриша, — шмыгнул носом мальчик. — А кто вы?

— Я хорошо знаю твоего папу, всего несколько дней назад он заезжал к нам, когда был в Оттаве, в командировке. Гриша, — беспокойно произнесла Латунская, — скажи, пожалуйста, а твои папа с мамой знают, где ты есть? — В голосе Елены слышалось сомнение. Что-то здесь явно было не так.

— Нет, они ничего не знают, — мотнул головой Гришка.

— Ничего не знают? — испуганно проговорила она, и Гришка увидел, что на щеках женщины, видимо, от волнения, появились два розовых круглых пятна. — Как же так, Гриша, они же будут беспокоиться?

Мальчик хлюпнул носом и заплакал опять.

— Я не знаю, как мне быть, я хочу к ним обратно, но новый папа ни за что меня не отпустит! И потом, я его тоже люблю. — Гришка выглядел жалким желторотым птенчиком, дрожащим, несчастным и запутавшимся.

— Знаешь что, я хорошо знаю твоего папу и просто уверена, что он сейчас очень переживает. Давай мы с тобой поедем ко мне, оттуда позвоним ему и узнаем, как там дела, а потом, если ты, конечно, захочешь, мы сможем вернуться в гостиницу к твоему новому папе. Ты ведь знаешь, где ваша гостиница?

— Знаю, там, по улице прямо, это недалеко. Только я не смогу уехать, потому что новый папа ничего об этом не знает, он будет волноваться.

— Но ведь ты уехал от старого папы, ничего ему не сказав? — произнесла Елена. Наверное, можно было бы придумать что-нибудь лучше, но в голову как-то сразу ничего другого не пришло, а время поджимало. — В случае чего ты же вернёшься.

— Наверное, это всё зря, — с горечью проговорил Гришка, — потому что они меня ни за что уже не простят, я же предатель.

— Я так не думаю, — сказала женщина, и глаза её мягко засияли. — Знаешь, все мы иногда совершаем странные поступки, но на то они и есть, родные и близкие, чтобы любить и прощать.

* * *

Наконец-то после чёрной полосы в дом Вороновских пришла радость. Нет, всё-таки есть на свете Бог! Не появись в кафе Елена, ещё совсем неизвестно, что из этого всего бы вышло.

Каждый готовился к появлению Гришки по-своему. Маришка наводила чистоту в доме и пекла его любимый сливовый пирог, у Льва наконец-то дошли руки починить сломанный джип на радиоуправлении, а Андрейка великодушно делился цветными карандашами, откладывая в Гришкину коробку самые длинные и красивые. Настроение в доме царило праздничное, дел хватило всем.

Особенно радостно стало тогда, когда через несколько часов раздался второй звонок Елены, сообщающий, что Гришка уже в самолёте. Господи, тринадцать часов — и он дома, просто не верилось, что всё самое страшное позади. Выяснив время посадки нужного рейса, Вороновские решили выехать в аэропорт заранее, торжественно дав слово Андрею, что он непременно поедет вместе с ними.

В приятных хлопотах время летело незаметно, наконец-то тиканье стрелки не раздражало: да пусть тикает, сколько ей хочется, ведь своими маленькими шажками она приближает тот момент, когда вся семья снова соединится вместе.

Очередной телефонный звонок никого не напугал, и правда, чего бояться, если самое страшное уже миновало, и Гришка скоро будет дома?

— Я вас слушаю. — Голос Льва журчал от удовольствия, впервые за эту неделю с его плеч свалился тяжкий груз неизвестности. Конечно, Гришка был ещё в воздухе, но уже совсем скоро они встретятся снова. Настроение Льва было таким замечательным, а радость, переполнявшая его, настолько велика, что поделиться своим счастьем хотелось со всем миром.

— Лёвушка, милый, здравствуй, — проворковала трубка, и Вороновского словно прошило током. Улыбка с его лица сползла, и оно стало напоминать плохую театральную маску.

— Ирина? — Губы его чуть шевельнулись, произнося её имя, и вдруг его охватил страх, не боязнь, не предчувствие чего-то ужасного, а именно страх, холодный, звонкий, проникающий во все уголки сознания без остатка. — Почему ты мне звонишь, у тебя что-то случилось?

— Нет, милый, это не у меня, это у тебя случилось, — нежно, растягивая мгновения удовольствия, произнесла она.

— О чём ты говоришь? — перебил её Лев.

— О Грише, конечно, — смакуя слова, сказала она. Голос Беркутовой напоминал сладкую тягучую патоку, до того липкими и обволакивающими были её интонации. — Разве не ужасно, что из семьи пропал ребёнок и что надежд на его возвращение с каждым часом всё меньше?

— Ты опоздала. — От сердца немного отлегло, и в голосе Льва прорезались презрительные нотки. Как он мог увлечься этой женщиной? Сейчас, видя всю её низкую сущность, он не понимал самого себя. — Так что повод для радости упущен, придётся тебе поискать его в другом месте.

Лев уже хотел положить трубку, как услышал слова, заставившие его вздрогнуть:

— Это ты так думаешь, дорогой, но смею тебя уверить, что ты ошибаешься. Повод порадоваться у меня есть. Как жаль, что ты не оставил мне никакой надежды на будущую встречу с тобой. Я бы сидела у окошка, любуясь на берёзки и поджидая своего милого, словно примерная жена, а ты бы приезжал время от времени скрашивать однообразные дни моей тихой старости. Да, жаль, что не вышло, — она издевательски цокнула языком, — ну да ладно, зато я могу любоваться на твоего сына, ведь он часть тебя самого, и потом, он гораздо ближе и пока ещё не так категоричен, как ты. Он просто чудесный — мягкий, плюшевый и пушистый.

— Что ты несёшь? Гриша не может быть рядом с тобой, даже при всём твоём желании, он уже в самолёте, по дороге в Москву.

— А почему ты так уверен, что в этом самолёте нет нас со Стасом? Кстати, ты знаком со Стасом? Нет? Милый юноша.

— Ты в том же самолёте, что и Гриша? — Льву стало смешно. Надо же, она сама захлопнула за собой дверцу мышеловки, да ещё и хвалится этим. Поистине нет предела человеческой глупости!

— Точно, — подтвердила Ирка, — я даже представляю, как ты сейчас радуешься этому обстоятельству, считая меня полной дурой.

— А разве нет? — не удержался Вороновский.

— Конечно, самолёт — это как подводная лодка, с него же никуда не деться, правда? Только вся разница в том, что есть такой замечательный город, Франкфурт-на-Майне, тебе это название ни о чём не говорит? — Ира на мгновение замолчала, чувствуя, что на том конце трубки становится жарко. — Правильно, Лёвушка, говорит, потому что всего через несколько минут в этом славном городе наш самолётик будет стоять на земле, словно обыкновенный трамвай, а пассажиры будут разминать усталые ножки.

— И что? — спросил Лев, но ответ он уже знал.

— А то, что в этом городе из самолёта мальчик может выйти, а назад не вернуться.

— Но это по меньшей мере глупо, — пожал плечами Лев, — ты же понимаешь, что я сейчас же, немедленно, не откладывая ни секунды, наберу номер розыска, и вас со Стасом под белы ручки встретят у трапа самолета того самого города, о котором ты говорила?

— Нет, Вороновский, так поступить ты не сможешь, — уверенно произнесла она, — потому что за три минуты такие вещи делаются только в кино. Знаешь, а Гришка ничего, миленький, в тёте Ире просто души не чает, ну да что я говорю, уж кто-кто, а ты-то его в этом отношении понять можешь, правда? — хохотнула она. — Жалко, что у него нет твоих чудесных бархатных глаз, но он тоже по-своему очаровашка.

— Ир, послушай… послушай меня, — голос Льва срывался, заставляя говорить бессвязно, путая и повторяя слова, — оставь Гришку, он же ребёнок, не трогай его. Я тебя прошу, я прошу тебя, Ира, я умоляю тебя!

— Ты никогда раньше ничего у меня не просил, мне нравится, как ты это делаешь, — наслаждалась моментом она. — Твой Гриша так нежен и впечатлителен, он напоминает мне маленького молочного поросёночка. Знаешь, дети тем и отличаются от взрослых, что они не способны на компромисс. Выбор между тобой и настоящим отцом оказался для него непосильной ношей, с которой ему никак не удаётся справиться.

— Но он летит ко мне!

— Скажем так, он летит. Его посадили в самолёт, но сам он ещё ничего не решил.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что выбор остался за Гришей. Во Франкфурте мы со Стасом сойдём с самолёта при любом раскладе, но вот вдвоём или втроём — решать будет мальчик, а тебе, Вороновский, останется только ждать. Насильно увести я его не смогу, это ты и сам понимаешь, но если он решит остаться со Стасом, то в Москве ты приедешь к пустому трапу.

— Побойся Бога, Ирина, ведь Гриша совсем ещё ребёнок, что ты с ним делаешь?!

— До Бога далеко, а вот до земли уже не очень. Извини, мы пошли на посадку. Да, у тебя хоть фотография-то мальчика на память останется? Если нет, так я тебе пришлю.

— Что ты за человек?! — прошептал он, закрывая глаза.

— Пусть тебе будет больно, Вороновский! Ты отнял у меня всё: семью, сына, ты растоптал мою любовь и сделал меня в этом мире одинокой. По долгам нужно платить, правда? Особенно если набежали проценты.

Лев услышал, как в трубке что-то щёлкнуло. Сначала наступила тишина, а потом короткие резкие гудки разрезали мир надвое.

* * *

Огромная белая птица коснулась посадочной полосы и стала снижать скорость. От стёкол иллюминаторов отражались яркие солнечные зайчики, а светлая металлическая обшивка самолёта казалась тонким слоем манной каши, размазанной по тарелке.

Было жарко, и от лётного поля, словно от раскалённого утюга, поднимались пласты горячего воздуха. Изображение, разрезанное этим воздухом на несколько горизонтальных слоёв, покачивалось, словно на волнах, и каждый пласт двигался самостоятельно, независимо от других. Картинка смещалась, ломаясь, будто в кривом зеркале, и по временам казалось, что предметы слегка сдвигаются без посторонней помощи, заваливаясь набок и уплывая в сторону.

Вороновские стояли за ограждением, и им хорошо было видно, как белоснежный лайнер описывает круг, занимая приготовленное для него место. Словно устав от долгого перелёта, он не спеша поворачивался вокруг своей оси, разрешая полюбоваться своим белоснежным величием со всех сторон.

Самолёт разворачивался неторопливо, словно перед глазами крутили кинофильм, снятый на замедленную плёнку, но Лев и сам не знал, хочется ли ему, чтобы время летело быстрее или остановилось совсем: до тех пор, пока по трапу не сойдёт последний пассажир, остаётся надежда, что среди них будет его Гришка.

Маришка стояла и щурилась на яркие солнечные лучи. Правой рукой она держала Андрейку, а левая была непривычно сиротливо опущена вдоль тела. Когда мальчишки были маленькими, они, смеясь, тянули её за руки в разные стороны, требуя свою половину мамы в личное пользование, Маришка улыбалась им и просила не разорвать её по случайности на две равные части. И вот теперь, с исчезновением Гришки, она чувствовала, что её действительно разорвали надвое. Её мысли, её душа были там, с сыном, попавшим в беду, а здесь была только телесная оболочка.

Андрейка держал мать за руку и даже не замечал, как всё сильнее и сильнее сжимал её ладонь. Он помнил разговор с Гришкой в тёмной спальне их квартиры. Он не может не вернуться, где бы он ни был, где бы он сейчас ни находился, потому что всегда, на всю оставшуюся жизнь, до самой смерти, их двое.

— Мама, я знаю, Гришка там. — Андрейка ещё сильнее уцепился за Маришкину руку, и она почувствовала, какая горячая и мокрая ладошка у сына.

— Я тоже верю в это, сынок, — тихо проговорила Маришка, и Андрейка увидел, как по щеке матери побежала прозрачная дорожка.

По трапу начали спускаться пассажиры. Большие и маленькие, с сумками и налегке, они напоминали муравьёв, спешащих к основанию своего домика. Выстроившись ровной дорожкой, люди сходили вниз, рассыпаясь у нижней ступеньки трапа на небольшие группки. Время шло, поток пассажиров постепенно редел, превращаясь из бурливой реки в тоненький ручеёк, но Гришка так и не показался. Ручеёк сузился и высох окончательно, оставив после себя безбрежное поле безнадёжности.

— Нет! — тихонечко прошептал Андрейка и крутанул головой из стороны в сторону.

— Значит, он так решил… — проговорил Лев, и первый раз в жизни Андрейка увидел, что отец тоже умеет плакать.

— Я не верю в это, — вдруг сказала Маришка. Глаза её были сухими, а на щеках горели два ярких пятна. Глядя Льву в лицо, она твёрдо и уверенно произнесла: — Он наш сын, и он Вороновский, а значит, этого не может быть.

Маришка и Лев смотрели друг на друга, боясь разорвать нить, соединяющую их в этот миг и отказываясь верить в происходящее. Всё было кончено.

Вдруг Андрейка выдернул руку из Маришкиной ладони и молча протянул её впереди себя.

— Гришка! — тихонечко прошептал он. — Гришка!!! — вдруг закричал он и что есть силы рванул за канатные ограждения. — Гри-и-и-шка!!!

Крик мальчишки тонул в гуле самолётных двигателей, он бежал, размахивая руками, крича во всё горло и подставляя лицо встречному ветру. Слов Андрейки Маришке не было слышно, но она увидела, как с верхней ступеньки трапа самолёта, вырвав ладошку из рук стюардессы, кубарем скатился другой мальчик и бросился к Андрейке. Они мчались навстречу друг другу, потому что, где бы они ни были, что бы с ними ни случилось, они всё равно были братьями, и не было на земле силы, которая смогла бы их остановить.

* * *

Что бы ни творилось на нашей грешной земле, ничто не в силах перечеркнуть прошлое. Человеческая память беспредельна, и пока будет жить в сердцах наше прошлое, будем жить и мы сами. Переплетаясь тонкими, незримыми нитями с пространством, карая и милуя, уничтожая и возвеличивая, из одной ладони в другую время пересыпало золотой песок дней.

Отшумев тёплыми ливнями, незаметно пролетело лето, и вновь по земле разлилось горькое золото опавшей листвы. Прелая стынь, мешаясь с октябрьскими ветрами, вызванивала в воздухе мелодию замирающего дыхания мироздания, а стремительная синева небес покрылась прядями ранней осенней проседи. Наталкиваясь друг на друга, рваные заплаты облаков хмурили небо, а под ногами, словно старые и никому не нужные листки календаря, гнили золотые монеты осенних листьев.

* * *

Четыре месяца — это совсем немного, маленькая песчинка в руках вечности, но для того, чтобы изменить судьбу человека, иногда бывает достаточно нескольких мгновений.

* * *

В сентябре из археологической экспедиции вернулся Павел Игоревич Бессонов. После того, как он уволился из клиники, жизнь его круто изменилась. Отправляясь летом с друзьями в Египет на раскопки, он не предполагал, что это занятие захватит его с такой силой. Избалованный годами городской цивилизации, он не подозревал, что дело, которым он увлекся случайно, из чистого интереса и желания сменить обстановку, станет смыслом его жизни. Теперь, готовясь к следующему сезону, он с увлечением штудирует учебники по археологии и всерьёз подумывает о втором высшем образовании, но на этот раз историческом.

* * *

К Новому году Гену Якорева решено отправить представителем от клиники на медицинскую конференцию во Францию. Всё бы, конечно, хорошо, но говорят, что французы — люди экстравагантные и одним жульеном отделаться не удастся. По этому поводу его жена Света приобрела мудрёную книжку по французской кухне и начала её штудировать с самой первой страницы.

Надо полагать, в обозримом будущем всего ей приготовить не удастся, но в местном супермаркете она уже купила упаковку замороженных грибов с патетическим названием «трюфели» и положила глаз на лягушачьи лапки. С грибами Геночка уже смирился, но в утверждение, что с завязанными глазами вкус лягушачьих лапок ничем не отличается от куриных, он не верит и предусмотрительно откладывает это мероприятие на потом.

* * *

Наталья Эдуардовна Евдокимова, бывший завуч, работает консьержкой в доме, строительство которого завершилось всего несколько месяцев назад. Квартиры ещё раскуплены не все, и жильцов мало, но те, кто уже поселился, консьержкой очень довольны. Из окна служебной комнатки Евдокимова смотрит на детскую площадку и грустно вздыхает, вспоминая шумные школьные перемены. Но нет худа без добра, и теперь, когда у неё появилось больше свободного времени, она приглашает в гости свою внучку Катеринку, с которой они вот уже несколько месяцев не разлей вода.

* * *

Латунские по-прежнему живут в пригороде Оттавы одной дружной семьёй. У них почти всё по-старому: Елена занимается хозяйством и присматривает за своей любимицей, внучкой Джейн, но с марта у неё забот станет намного больше. Месяц назад анализы показали, что в конце зимы у её дочери Кристины родится второй ребёнок, и скорее всего это будет мальчик. На семейном совете было единогласно решено, что внука назовут в честь деда Юрием.

* * *

Вороновский был недалёк от истины, когда говорил Беркутовой, что далеко им со Стасом уйти не удастся. Рассчитывая на то, что в России достаточно административных проволочек, они действительно успели исчезнуть с борта самолёта во Франкфурте, но покинуть аэропорт не смогли, потому что сцепка между Канадой и Германией сработала безотказно. При выходе в город они оба были арестованы, несмотря на шумные протесты Неверова, оповещавшего во весь голос окружающих о творящемся беззаконии.

После экстрадиции в Россию прошло не так много времени, и судьба Стаса пока окончательно не решена. Дожидаясь решения суда, он до сих пор находится в предварительном заключении и строчит во все инстанции жалобы и прошения, надеясь выйти из воды сухим, но подделка документов и организация похищения ребёнка — вещи крайне серьёзные, а именно по этим двум статьям ему и предъявлены обвинения.

На основании двойного гражданства адвокату Беркутовой удалось добиться, чтобы суд над ней проходил на территории Канады. Обнаружив, что она ждёт ребёнка, Ирина сначала пришла в состояние шока, не зная, радоваться этому обстоятельству или проклинать. С одной стороны, это означало, что любой срок, вынесенный ей канадским судом, она будет отбывать условно, но с другой — всю оставшуюся жизнь ей придётся растить ребёнка от человека, для которого она навсегда останется врагом. Воспоминания о первом тюремном опыте были настолько отвратительными, что она выбрала второе и уже в марте готовилась стать матерью. С точки зрения врачей, на свет должна была появиться девочка. Имени малышке Ира пока не придумала, но совершенно точно, что Мариной она не будет никогда.

* * *

В Москве всё шло своим чередом. Бывшая учительница близнецов, Татьяна Николаевна, набрала новых первачков, и все, кто её знает, говорят, что малышам очень повезло. На первое сентября к ней пришли почти все её бывшие ученики, и на втором этаже было так много народу, что негде было упасть даже яблоку. Весь класс был просто завален букетами цветов.

Гришка и Андрейка, в этом году уже пятиклассники, тоже отправились к Стрешневой. Попав с четвёртого этажа на второй, они, как старшие, посматривали на малышей несколько покровительственно, как будто они миновали не два этажа, а ни много ни мало спустились с небес на землю. Но важничали они недолго: увидев на другом конце коридора свою любимую учительницу, бросились ей навстречу сломя голову, словно самые неорганизованные перваки.

После произошедших событий Маришка провожала и встречала сыновей из школы, почти не отпуская от себя ни на шаг, что вызывало у них бурные возмущения и протесты. В свои одиннадцать они считали себя людьми почти взрослыми и не хотели мириться с тем, что их вдруг стали водить за руку, но в этом вопросе с матерью спорить было бесполезно, она оставалась непреклонной, и на какое-то время мальчишки решили смириться, перенеся воспитание старшего поколения на более удобный момент.

Наконец-то канадские подарки нашли своих хозяев, и почти каждый выходной Гришка, Андрей и Лев неотрывно висели над железной дорогой, пристраивая каждый раз новые мосты и станции. К удивлению Льва, для мальчишек самодельный спичечный шлагбаум и склеенная из коробков станция оказались не менее интересными, чем настоящие, и они с упоением изготавливали всё новые и новые детали, модернизируя и усовершенствуя канадское чудо.

Дети уже спали. В большой комнате, на столике у кресла, горела настольная лампа, вырывая из темноты помещения тёплый островок света.

— Знаешь, Мариш, к нам в клинику из Канады снова пришло приглашение. В марте у них интересный семинар, так что зовут изо всех сил, — проговорил Лев.

— Да? — Голос Маришки даже не дрогнул, но Лев почувствовал, как она напряглась.

— Да, обещают много интересного.

— Ну что ж, надо так надо, — глухо произнесла она, усиленно всматриваясь в рисунок вязания.

— Знаешь, Мышка, я думаю, мы туда Генку Якорева зашлём. Парень он молодой, перспективный, в Канаде ни разу не был, пусть опыта набирается, как ты считаешь?

Губы Маришки непроизвольно растянулись в улыбке, глаза засияли, а на щеках появились глубокие довольные ямочки. Она посмотрела на мужа и, смеясь, сказала:

— Знаешь, Лёвушка, тогда нужно будет дать ему на время Андрейкино банджо.

— Это ещё зачем? — удивился он.

— Чтобы он успел подготовиться к поездке заранее.

Наутро выпал первый снег. Он сыпался сверху, словно из старого прохудившегося мешка, ложась на землю жалкими горстками тающей соли. Низкое серое небо висело куском вылинявшего, протёршегося во многих местах ватина.

Маришка смотрела в окно, на хмурую октябрьскую непогоду, а душа её пела, переполненная радостью и светом, потому что самые дорогие люди, составляющие смысл всей её жизни, снова были рядом. Ветер мотал голые ветки деревьев, а Маришка всё стояла и стояла у окна, стараясь запомнить это ненастное осеннее утро, ставшее для неё счастливым.

2004 г.

Content

Дрёмова Ольга Валерьевна Дар божий. Соперницы

Ольга Дрёмова Дар божий. Соперницы