Алекс Ратерфорд

«Вторжение в рай»

Основные действующие лица

Родители, братья, сестры, бабушка и дядя Бабура:

Ахмед, владыка Самарканда, дядя.

Исан-Давлат, бабушка по материнской линии.

Джехангир, единокровный брат.

Ханзада, старшая сестра.

Кутлуг-Нигор, мать.

Умар-Шариф, владыка Ферганы, отец.

Жены Бабура:

Айша, дочь вождя манглигов.

Махам, любимая жена, мать Хумаюна.

Гульрух, мать Камрана и Аскари.

Биби-Мубарак, дочь вождя юсуфзаев.

Дильдар, мать Хиндала и Гульбадан.

Сыновья:

Хумаюн.

Камран.

Аскари.

Хиндал.

Дочь: Гульбадан-бегим, Гульбадан.

Родичи, ферганские владыки:

Азар-хан, удельный владыка — единственный не предавший из родичей Бабура.

Махмуд, владыка Кундуза.

Мирза-хан, вождь клана.

Тамбал, удельный владыка.

Ближний круг Бабура:

Бабури, бывший мальчишка с рынка, лучший друг.

Байсангар, изначально командир в Самарканде, в дальнейшем преданный военачальник Бабура, и его тесть, отец Махам.

Касим, один из политических советников, которого Бабур часто использовал в качестве посла, казначей Кабула.

Вазир-хан, молочный брат отца, в детстве и начале правления состоял при Бабуре главным наставником.

Абдул-Малик, лекарь.

Фергана:

Баба-Кваша, управитель придворного хозяйства.

Баки-бек, придворный астролог.

Фатима, начальница служанок.

Квамбар-Али, визирь.

Рехана, старуха, чья бабка находилась при войске Тимура, разграбившем Дели.

Роксана, наложница Умар-Шарифа, отца Бабура и мать Джехангира.

Вадид-Батт, управляющий Исан-Давлат, бабушки.

Ядгар, любимая блудница Бабура из публичного дома в Фергане.

Юсуф, казначей.

Племенные вожди Бабура:

Али-Дост, вождь из западной Ферганы.

Али-Гошт, конюший, впоследствии начальник снабжения войск.

Али Мазид-бек, владыка Ширукийяха.

Баба-Ясавал, воин из Герата.

Хуссейн-Мазид, глава клана сайрам, кузен Али Мазид-бека.

Главные враги Бабура в Центральной Азии:

Шейбани-хан, могущественный вождь узбекских кланов, кровный враг соплеменников Бабура и всех потомков Тимура (Тамерлана).

Персия:

Исмаил, шах Ирана.

Мулла Хусейн, шиитский мулла, служивший шаху Исмаилу.

Турция:

Али-Гули, главный канонир.

Кабул:

Балул-Айюб, великий визирь.

Хайдар-Таки, хранитель государевой печати.

Мухаммад-Муквим Аргун, вождь хазареев.

Вали-Гуль, хранитель сокровищницы.

Индия:

Бува, мать султана Ибрагима Лоди.

Фируз-хан, индийский военачальник.

Владетельный дом Гвалияра, обладатели алмаза Кох-и-Нур — «Горы света».

Рана Санга (Санграм Сингх), правитель раджпутского княжества Мевар.

Султан Ибрагим Лоди, владыка Делийского султаната и верховный правитель Индостана.

Рошанна, служанка Бувы.

Предки Бабура:

Чингисхан.

Тимур, более известный на западе под именем Тамерлан, представляющим собой искаженное Темир-ленг, «Железный хромой».

ГОРА СВЕТА

Я пишу сие, не дабы посетовать: все написанное мною — сущая правда. И не ради самовосхваления, но единственно для того, чтобы поведать о случившемся. В этой истории я был решительно настроен писать обо всем исключительно правдиво. И как результат, излил в этих строках все хорошее и дурное, что видел от отца своего, родичей и чужих людей. И да простит меня за это читающий…

«Бабур-наме», записки Бабура, основателя империи Великих Моголов.

Часть 1

НАСЛЕДНИК ТИМУРА

Глава 1

Смерть среди голубей

Стоял летний вечер 1494 года. Днем глинобитные, пропеченные солнцем стены маленькой крепости в Центральной Азии были серыми, словно слоновья шкура, но сейчас закат придавал им в глазах Бабура розоватый оттенок. Вдали виднелась тусклая, с красноватым отливом полоса реки Яксарт, что несла свои воды на запад по погружающейся в сумрак равнине. Поерзав на каменной ступеньке, Бабур снова устремил взгляд на эмира, своего отца, расхаживавшего по крепостной стене, сцепив руки на бирюзовых застежках халата. Хотя историю, которую он рассказывал своему двенадцатилетнему сыну, тот слышал уже не раз, на лице правителя читалось волнение. Впрочем, размышлял Бабур, рассказ стоил неоднократного повтора. Он слушал внимательно, не упуская то и дело всплывавшие новые детали, украшавшие повествование. А когда отец дошел до той части, которую всегда повторял слово в слово, без малейших изменений, как священную молитву, губы сына зашевелились, беззвучно проговаривая те же слова, ибо он давно помнил их наизусть.

— Так и случилось, что наш предок, великий Тимур, — Тимур Воитель, чье имя означает «Железо» и чьи кони исходили кровавым потом, когда он скакал галопом через весь мир, — создал державу, не имевшую себе равных. Хотя в молодости он получил в бою тяжкую рану, и с тех пор одна его нога была короче другой, так что его одолевала хромота, он привел под свою власть земли, простирающиеся от Дели до Средиземного моря, от изобильной Персии до диких степей у Волги. Но удовлетворился ли этим Тимур? Конечно же нет! Даже в преклонные годы он оставался крепок и силен телом, тверд, как скала, и не ведал предела в своих стремлениях. Последний его поход, совершенный девяносто лет назад, был направлен против Китая. Грохот копыт двухсот тысяч всадников отдавался в его ушах, когда он выступил на врага, и победа, несомненно, осталась бы за ним, не реши сам всемогущий Аллах призвать его к себе, дабы великий завоеватель мог вкусить отдохновение в Раю, близ престола Всевышнего. Но как славный Тимур, пусть и воистину величайший из воителей, превзошедший даже другого твоего предка, Чингисхана, сумел сие совершить? Я вижу вопрос в твоих очах, и да, ты прав, задавая его.

Видя полнейшее внимание Бабура, эмир одобрительно погладил сына по голове и вновь возвысил свой полный поэтического воодушевления голос.

— Тимур был смышлен и отважен, но прежде всего он был великим вождем, умевшим вести за собой людей. Мой отец рассказывал, что глаза его были подобны свечам, лишенным блеска, и если человек встречался взглядом с этим приглушенным светом, то уже не мог по своей воле отвести взора. Тимур же заглядывал в самые души воинов, и вещал им о славе, что будет греметь эхом на протяжении столетий, шевеля безжизненную пыль, в которую обратятся к тому времени их погребенные в земле кости. А еще он вещал о сверкающем золоте и мерцающих драгоценных камнях, о стройных красавицах, чьи черные волосы подобны шелковым занавесям, какие они видели на невольничьих рынках его прекрасной столицы, в Самарканде. Прежде же всего рассказывал о том, что им, по праву рождения, предначертано владеть миром. И когда они внимали звучному голосу Тимура, он пробуждал в их разуме видения, а в сердцах такую отвагу, что они последовали бы за ним и сквозь пылающие врата ада. И не стоит думать, сын мой, будто Тимур был варваром…

Эмир столь энергично закачал головой, что бахрома, которой был отделан его малиновый, шелковый тюрбан, метнулась из стороны в сторону.

— Нет, он был воистину просвещенным мужем. Его столица Самарканд поражала красотой и великолепием зданий, слыла цитаделью учености и познаний. Однако Тимур знал, что завоеватель не должен позволять ничему — и никому! — становиться на своем пути, а потому в достижении цели не ведал сомнений и не допускал в свою душу жалость.

Эмир прикрыл глаза, словно видя воочию славные дни своего великого предка, о котором вещал с таким искренним восторженным возбуждением, что на лбу его выступили крупные капли пота, которые он утер желтым шелковым шарфом.

Бабур, как всегда воодушевленный навеянными рассказом отца образами, улыбнулся, показывая родителю, что разделяет его горделивую радость. Но тут, прямо на его глазах, лицо отца изменилось. Его глаза, только что светившиеся лихорадочным блеском, потускнели, выражение лица сделалось безрадостным, даже мрачным. Улыбка Бабура растаяла. Обычно отец завершал свой рассказ славословием Тимуру, но сегодня эмир продолжил унылым, дрожащим голосом:

— Но я, хоть и прямой потомок великого Тимура, — кто я таков? Чем обладаю? Всего лишь Ферганой, державой протяженностью в двести миль в длину и сто в ширину. Ты только посмотри на нее: пастбище для коз и овец, окруженное с трех сторон горами!

Взмахом руки он указал на возносящиеся ввысь, окруженные облаками пики горы Бештор.

— И это в то время, когда всего в трехстах милях к западу, мой брат правит золотым Самаркандом, а на юге, за хребтом Гиндукуш, мой двоюродный брат владеет изобильным Кабулом. Я же их бедный родственник, ничтожный и презираемый, хотя кровь в моих — и твоих! — жилах, та же самая, что и у них.

— Отец…

— И пусть все мы, чем бы ни обладали, потомки царственного Тимура, — прервал его эмир дрожащим от страсти голосом, — чего стоит любой из нас в сравнении с ним? Мы бранимся, словно вожаки мелких кланов, стараясь каждый удержать, а то и прибрать к рукам жалкие клочки его некогда великой державы. И моя вина в этом столь же велика, как и моих родичей.

Теперь его голос исполнился гнева.

— Восстань ныне Тимур из мертвых, он плюнул бы нам в лица, за всю нашу глупость и ничтожество. Каждый из нас с гордостью добавляет к имени титул «мирза», напоминая всем и каждому, что он потомок великого властелина, но захотел бы он, с той же готовностью, признать нас? Не пришлось бы нам пасть перед ним на колени и молить о прощении за то, что мы столь бездарно распорядились нашим наследием, забыв о былом величии?

Сильная рука правителя до боли сжала плечо Бабура.

— Ты уже достаточно взрослый, чтобы понять меня: вот почему я говорю тебе все это. Мы в долгу перед Тимуром. Он был великим мужем, сын мой. В твоих жилах течет его кровь — никогда не забывай об этом. Стань таким, как он, если сможешь. Будь достоин своего происхождения и добейся в жизни большего, чем я.

— Я попытаюсь, отец… Обещаю.

Несколько мгновений отец молчал, внимательно всматриваясь в лицо сына, затем, с видимым удовлетворением, хмыкнул, и отвернулся. Бабур оставался неподвижен: этот внезапный страстный порыв потряс его. Осмысливая услышанное, он не сразу заметил, что солнце уже почти село. Как и многими другими вечерами, он созерцал зазубренный скалистый ландшафт, смягченный сумерками. Снизу, из быстро сгущавшейся тьмы, доносились крики мальчишек-пастухов, собиравших своих коз и овец, чтобы отогнать их в селение. К ним добавлялось мягкое, непрерывное воркование: стайка так любимых отцом белых голубей возвращалась домой, на голубятню.

Бабур услышал сорвавшийся с уст отца легкий вздох, как будто тот признал, что в жизни, как бы то ни было, есть место не только разочарованиям, но и удовольствиям. На глазах сына отец отпил прохладной воды из кожаной фляги, висевшей у него на поясе, и на лицо его вернулось умиротворенное выражение. Повернувшись, он поспешил по крыше к венчавшей ее конической голубятне, частично нависавшей над сухим оврагом внизу. Его расшитые золотом туфли из красного бархата шлепали по обожженной глине, а он уже, на ходу, протягивал руки, с нетерпением ожидая возможности приласкать своих голубок с нежностью возлюбленного. Бабура от этого зрелища воротило: с его точки зрения, безмозглые птицы были на что-то годны лишь в ощипанном виде, если приготовить их в гранатовом соусе и приправить толчеными грецкими орехами.

Мысли Бабура вновь обратились к Тимуру и его совершавшим завоевательные походы воинам. Каково это, чувствовать, что весь мир принадлежит тебе? Захватить город и увидеть, как его царь валяется в пыли у твоих ног? Да, что ни говори, а отец прав — это совсем не то, что управлять маленьким княжеством Фергана. Мелочность отцовского двора нагоняла тоску. Взять хотя бы главного визиря Квамбара-Али, потного и вонявшего, словно старый мул, да и похожего на мула со своими длинными, желтыми зубами. Вечно нашептывает что-то отцу на ухо, осматривая все вокруг выпученными, налитыми кровью глазами. Тимур наверняка отсек бы этому противному дуралею голову, не раздумывая ни минуты. Впрочем, подумалось Бабуру, возможно, он сделает это сам, когда станет правителем.

Скоро настанет время молитвы, а там и идти на женскую половину ужинать. Сын правителя вскочил со ступеньки, и в этот момент раздался оглушительный треск. Стена под его ногами содрогнулась, а через несколько секунд что-то приглушенно громыхнуло. Он непроизвольно вытянул руку, чтобы сохранить равновесие, и только тогда осознал, что ничего не видит. Что происходит? Может, это один из тех подземных толчков, что время от времени сотрясают крепость? Но нет, непохоже, звук какой-то другой. Попытавшись вздохнуть, он закашлялся, наглотавшись пыли, забитые той же, едкой пылью, глаза, стали слезиться.

Бабур инстинктивно вскинул руки, прикрывая лицо и голову, и тут услышал быстрый, приближающийся топот. Сильные руки схватили его и потащили назад, взволнованный голос произнес:

— Владыка, ты в безопасности.

Отрок узнал этот глубокий голос, он принадлежал Вазир-хану, командиру личной отцовской стражи.

— Что ты имеешь в виду?

Слова давались с трудом: во рту было слишком сухо и грязно, язык почему-то еле ворочался. Бабур сам едва понял, что произнес, и, отплевавшись, попытался заговорить снова.

— Что… случилось? — удалось произнести ему более-менее внятно. — Это землетрясение или что?

Еще произнося эту фразу, Бабур разлепил слезящиеся глаза, и сам увидел ответ. Большой участок стены, тот самый, где находилась голубятня, просто исчез, словно огромная рука великана отломила его, будто кусок лепешки. Иссушенная, потрескавшаяся на нещадном солнце глина рассыпалась: голуби порхали в воздухе, словно снежинки.

Вывернувшись из хватки старавшегося оберечь его воина, Бабур устремился вперед, вдруг с ужасом осознав, что нигде не видит отца. Что с ним случилось?

— Владыка, прошу тебя, вернись.

Холодный пот выступил на лбу отрока, когда он, добравшись до края обвалившейся стены, взглянул вниз, в ров. Сквозь клубы медленно оседавшей пыли можно было различить обломки части стены и голубятни, рухнувших на скалы, но никаких признаков отца поначалу не увидел. Потом он разглядел малиновый тюрбан, зацепившийся за торчавший из расселины в скале куст. Значит, отец упал вместе с голубятней. Он засыпан, изранен, может быть, даже мертв, с содроганием подумал Бабур.

Пока он смотрел вниз, воины с горящими факелами выбежали из ворот у подножия крепости и стали торопливо спускаться в служившее рвом скалистое ущелье.

— Шевелитесь, дурачье, живее! — ревел Вазир-хан, подскочивший к Бабуру и снова обхвативший его, от греха подальше, рукой.

В молчании они смотрели, как внизу, в оранжевом свете разгонявших сгущавшийся сумрак факелов, воины поспешно разгребали обломки.

Один из них откопал мертвого голубя и нетерпеливо отшвырнул тушку в сторону.

Отец…

Бабур никак не мог совладать с дрожью, охватившей все его тело. Внизу, во рву, где воины разгребали обломки сухой глины и камня, он приметил что-то, показавшееся ему похожим на обрывок ткани. Кусок отцовского халата. Совсем недавно материя была бледно-голубой, но сейчас, пропитавшись кровью, приобрела пурпурный оттенок. Еще несколько мгновений, и воины откопали из-под завала тело отца, показавшееся Бабуру таким же изломанным и безжизненным, как голубиный трупик. Воины подняли глаза, чтобы стоявший высоко на стене командир приказал им, что делать дальше.

Вазир-хан жестом приказал им нести тело в крепость, после чего оттащил Бабура от края и мягким усилием заставил отвернуться и не смотреть вниз. Несколько мгновений он печально, но в то же время задумчиво смотрел сверху вниз на Бабура, потом опустился на колени и коснулся лбом земли.

— Будь славен, Бабур-мирза, новый правитель Ферганы. Да воспарит душа твоего отца в Рай, подобно птице.

Бабур вытаращился на него, пытаясь уразуметь услышанное. Его отец, всего несколько мгновений назад полный жизни, теперь мертв? Он больше не услышит отцовского голоса, не ощутит на голове его теплую ладонь, не окажется в его медвежьих объятиях? Никогда больше они не поедут охотиться в долинах Ферганы, не будут сидеть по ночам бок о бок у лагерного костра, слушая, как смешивается со свистом усиливающегося ветра пение их усталых бойцов.

Он начал плакать, сначала бесшумно, потом навзрыд, содрогаясь от судорожных, рвущихся из глубины, рыданий.

Он плакал, охваченный не только печалью, но растерянностью и сомнениями. Получается, он теперь правитель… Но сможет ли он оправдать надежды своего отца и стать достойным славы великих предков?

По какой-то причине перед его внутренним взором вдруг предстало не отцовское лицо, а совсем другое, лицо мужчины постарше, скуластого, с жестким взглядом, глазами, «подобными свечам, лишенным блеска».

А вот голос, звучавший в его сознании, был отцовским и повторял, как молитву, одно и то же: «Кровь Тимура течет в моих жилах».

Губы Бабура начали повторять это снова и снова, сначала беззвучно, потом вслух, и с большей уверенностью. Он оправдает надежды отца и будет достоин великого предка.

Выпрямившись во весь рост и утерев слезы, а заодно испачкав лицо грязным рукавом, он заявил:

— Я должен сам сообщить матери, что случилось.

Хотя Фарида, прекрасная молодая жена Квамбара-Али, и возбуждала его, на сей раз он занимался с ней любовью не столь страстно, как обычно, ибо сколь бы ни было сильно вожделение, визирю не давало покоя другое. Столь внезапная и необычная кончина правителя поставила его в положение, когда подумать следовало о многом, а вот времени на размышления, если он хотел действовать, было совсем мало. Что же, теперь владыкой станет двенадцатилетний мальчишка? Возможно, да… но опять же, возможно, и нет. Поспешно ополоснув водой гениталии и снова облачившись в тяжелый, парчовый халат, визирь торопливо покинул покои Фариды и даже не оглянулся.

Шагая по внутренним переходам крепости, освещенным мерцающими масляными лампами, он уловил стенания, доносившиеся из гарема властителя. Ну что ж, покойного надлежит оплакать, и проводят эту церемонию, вне всякого сомнения, мать и бабка Бабура, та еще парочка. С ними следовало постоянно держаться настороже: как бы ни была глубока их скорбь, едва ли она заставит их хоть на миг забыть о необходимости защищать Бабура и отстаивать его интересы.

Визирь подошел к залу приемов, куда созвал остальных сановников Ферганы, и когда стражи распахнули перед ним обтянутые зеленой кожей двери, обитые бронзовыми гвоздями, и впустили, то увидел тех, кто уже прибыл раньше него.

Присутствовал плотный, коренастый казначей Юсуф, носивший на толстой шее длинную цепь с золотым ключом, знаком его сана, коротышка Баки-бек, придворный астролог, нервно теребивший пальцами четки, и жилистый, с нависавшими бровями Баба-Кваша, управитель двора. Отсутствовал лишь Вазир-хан.

Сановная троица расселась, скрестив ноги на красном, узорчатом ковре перед пустующим троном. Никем не занятый престол владыки выглядел сейчас не более, чем предметом обстановки. Бросалось в глаза, что красный бархат обивки выцвел, позолота слегка потускнела, а подушки с золотым шитьем поистерлись от времени.

— Да уж, — промолвил Квамбар-Али, обводя взглядом лица собравшихся, — ну, кто бы мог подумать?

Он умолк, желая прежде, чем продолжить, услышать остальных.

— Такова была воля Аллаха, — нарушил молчание Баки-бек.

— Очень жаль, что ты не смог предсказать это печальное событие, — ехидно промолвил Баба-Кваша. — Видать, на сей раз звезды не пожелали раскрыть тебе свои тайны.

Астролог побагровел от возмущения.

— Богу не всегда угодно, чтобы человек знал, что ему предначертано, особенно если речь идет о правителе, который в глазах своих подданных сам должен быть подобен божеству.

— Я не имел в виду ничего обидного, только имей наш эмир возможность предвидеть свою кончину, то, может, и не оставил бы во главе страны двенадцатилетнего мальчишку, который теперь наследует его трон, — с расстановкой произнес Баба-Кваша, покачивая головой.

Пульс Квамбара-Али участился.

— Вот именно. Ясно ведь, что державе для выживания необходим сильный и многоопытный правитель. Шейбани-хан с его стаей узбекских псов поднимут лай у наших ворот, едва прознают о случившемся. Он поклялся отсечь головы у всех отпрысков Тимура, выколоть им глаза и сложить из этих голов башню. И уж, конечно, зеленый юнец не сможет отвадить от Ферганы столь опасного врага.

Все закивали, с печальным и озабоченным видом, как будто все их помыслы были единственно о процветании и безопасности Ферганы.

— А ведь угрозу для нас представляют не только узбеки. Наш последний владыка сумел завести немало врагов даже в своей семье — его походы на запад, во владения собственного брата, владыки Самарканда, не могут быть забыты.

— Конечно, владыка Самарканда — великий воитель, — медленно произнес Квамбар-Али.

Перед его мысленным взором на миг предстал увесистый кошель из пурпурного бархата, набитый золотыми монетами. Тот самый, который хан, во время своего последнего посещения Ферганы, сунул ему в подставленную с готовностью руку. В ушах снова прозвучали слова соседнего правителя: «Если Фергана будет нуждаться во мне, пошли весть, и я не заставлю себя ждать». А если хан взойдет на трон своего брата, щедрая награда не заставит себя ждать и тех, кто этому поспособствует.

— Нельзя забывать и о правителе Кабула, который приходится умершему двоюродным братом и тоже происходит из дома Тимура, — промолвил Баба-Кваша, глядя визирю прямо в глаза. — Он мог бы защитить Фергану.

Квамбар-Али склонил голову в учтивом согласии, мгновенно придя к решению нынче же вечером, пока шанс не упущен, послать гонца за горы, на северо-восток, к хану Могулистана.

— Мы должны быть осторожны, — произнес он вслух, с видом глубокой задумчивости. — Нам необходимо время, чтобы все как следует обдумать и решить, что наилучшим образом соответствует интересам юного мирзы Бабура. Разумеется, трон должен достаться ему, но когда он войдет в возраст. А до той поры нам надлежит подыскать среди соседних правителей регента, который сумеет обеспечить безопасность Ферганы.

«А уж там, — подумал он про себя, — этому мальчишке Бабуру не видать трона, как своих ушей. Дело нехитрое — несчастный случай, и вопрос закрыт».

И тут все четверо сидящих мужчин напряглись — в помещение вошел Вазир-хан. Вид у него был усталый, а на смуглом, обветренном лице выделялся розовый шрам — давний след от удара мечом, лишившего его еще и правого глаза, казался совсем свежим, словно был получен не десятилетие, а всего несколько недель назад.

— Приношу свои извинения, почтеннейшие, — промолвил он, приложив ладонь к груди и кивая Квамбару-Али в знак признания того, что визирь, по своему сану, занимает среди присутствующих самое высокое положение.

— Я удвоил караулы вокруг крепости, но пока все спокойно. Тело покойного владыки готовится к погребению: обряд будет совершен завтра подобающим образом.

— Спасибо тебе, Вазир-хан. Мы все в долгу перед тобой.

— Вы обсуждали вопрос о назначении регента Ферганы? — спросил Вазир-хан, усевшись рядом с Квамбаром-Али и вперив в лицо визиря немигающий взгляд.

— Да. Мирза Бабур слишком юн для того, чтобы возложить на себя бремя правления, а нам угрожает дикая стая узбекских псов.

При упоминании узбеков визирь скривился и сделал вид, будто сплюнул.

— Спору нет, Бабур еще юн, но он единственный выживший сын нашего владыки, и его готовили к правлению чуть ли не с младенчества. Таково его предназначение, и именно этого желал для него отец. Бабур смел, решителен и схватывает все на лету. Уж мне ли не знать — как только стало ясно, что Бабур его единственный наследник, владыка приказал мне обучать его воинскому делу. Я провел немало времени, практикуя с ним бой на мечах, стрельбу из лука, показывая, как обращаться с копьем и секирой. Кроме того, Бабур не по годам смышлен. Конечно, для владыки этого маловато, но на то и нужны мы, пятеро, чтобы помогать ему в начале правления, — спокойно заявил Вазир-хан.

— Мой дорогой Вазир-хан, если бы все было так просто, — с улыбкой отозвался визирь. — В мирное время да, твой план бы вполне годился, но алчность хищных узбеков не ведает предела. Едва они прослышат о том, что владыка Ферганы умер, оставив свою державу мальчишке, как тотчас нагрянут к нам, выпустят нам потроха и овладеют нашими женщинами.

— И что ты предлагаешь, визирь?

— Нам следует обратиться к одному из родичей нашего почившего владыки с просьбой принять бразды правления и оберегать трон до тех пор, пока мирза Бабур не повзрослеет. Вопрос лишь в том, к кому обратиться.

— Понятно. Ну что ж, я всего лишь воин, и у меня сегодня вечером забот по горло. Ваши головы мудрее моей, и да поможет вам Всевышний принять верное решение.

Вазир-хан встал, поклонился и медленно вышел из тронного зала. Но едва оказавшись снаружи, он ускорил шаги и, выйдя во двор, поспешил к находившемуся по ту сторону крепости гарему покойного правителя.

Бабур сидел возле своей матери, Кутлуг-Нигор, послушно подставив голову, в то время как та поглаживала ее, запуская пальцы в длинные, черные волосы сына. Когда он, запинаясь, рассказал о случившемся, она побледнела так, что мальчик испугался, уж не лишилась ли его матушка чувств, а ее глаза лишились всякого выражения, словно женщина ослепла. И лишь потом, осознав ужасную правду, несчастная вдова стала раскачиваться вперед и назад, издавая жалобные, горестные стоны. Хотя покойный правитель, разумеется, имел наложниц, она была его единственной женой, и их связывали по-настоящему прочные узы.

Его бабушка, Исан-Давлат, перебирала струны лютни, и печальная мелодия, отдаваясь эхом, разносилась по помещению, словно мечущаяся в поисках убежища птица. Ее волосы, совершенно седые, но густые, словно у девушки, чем она любила прихвастнуть, были заплетены в переброшенную через плечо косу. Карие, как изюм, очи заметно покраснели, однако даже сейчас эта женщина сохраняла самообладание. В конце концов, как объяснила бабушка Бабуру, борясь с подступавшими слезами, она не кто-нибудь, а ханум, ведущая свой род от самого Чингисхана, прозванного Священным Правителем, великого воина, за два столетия до Тимура завоевавшего половину известного мира.

Глядя на лицо бабушки, Бабур припоминал ее постоянные споры с его отцом насчет того, кто был более великим воителем, Чингисхан или Тимур. Исан-Давлат никогда не упускала случая рассказать, что Бабур появился на свет головастым младенцем, из-за чего роды были долгими и мучительными. И она во время схваток говорила дочери, что ее отпрыск, как и Чингис, непременно появится на свет, зажав в младенческом кулачке сгусток крови, что предвещает судьбу великого завоевателя. И даже то, что этого не случилось, ничуть ее не обескуражило:

— Все равно сердцем чую, быть ему великим властителем.

Словно почувствовав, что он думает о ней, Исан-Давлат подняла глаза на внука, и тот узрел в ее взгляде нечто, чего не замечал раньше: неуверенность.

Она отложила лютню.

— Ханзада, а ну, распорядись насчет ледового шербета, — велела она своей шестнадцатилетней внучке.

На глазах Бабура его сестра, стройная, грациозная девушка, поднялась на ноги и поспешила к дверям, чтобы кликнуть служанку. У самого выхода, куда почти не достигал свет масляных ламп, она чуть не столкнулась с Фатимой, старшей прислужницей гарема, чье простое, широкое лицо было все в потеках от слез.

— Госпожа, — заговорила она прежде, чем Ханзада успела открыть рот, чтобы распорядиться насчет холодного шербета, — госпожа, Вазир-хан просит твою благородную матушку и бабушку принять его.

— Неужто нельзя подождать с этим до утра? У нас траур, и нам нужно отдохнуть перед погребением.

— Он говорит, это очень важно.

Фатима и сама умоляюще простерла руки, словно ходатайствовала за воина.

Ханзада оглянулась на мать и бабушку, те переглянулись.

— Ладно, — сказала Кутлуг-Нигор, — мы примем его. Бабур, оставь нас, пожалуйста.

— Но почему? Я останусь.

— Делай, что тебе сказано!

Его мать выпрямилась.

— Нет, — вмешалась вдруг Исан-Давлат. — Не забывай, он теперь новый владыка Ферганы. Что бы ни хотел сказать Вазир-хан, это явно касается его больше, чем любой из нас. Пусть остается.

Кутлуг-Нигор посмотрела на юное, но решительное лицо сына, на его упрямо выставленную челюсть и кивнула. Три женщины прикрыли нижнюю часть лиц платками и встали: старуха посередине, дочь и внучка по обе стороны от нее. Бабур, поднявшись, отступил от них в сторону: слова, произнесенные бабушкой, что-то в нем переменили, породили тревогу и в то же время возбуждение.

Пройдя под низкой притолокой, Вазир-хан простерся ниц перед женщинами.

— Прошу простить за вторжение, величайшие…

— В чем дело?

Сверкавшие над вуалью глаза Исан-Давлат внимательно изучали его лицо.

— Дело касается его величества, — промолвил Вазир-хан, бросив взгляд на стоявшего в сторонке, в тени Бабура. — Ему грозит опасность. Вот мы тут говорим, а в это время другие строят козни, замышляя, ради своей выгоды, лишить его трона.

— Можешь говорить прямо — кто «строит козни»? — требовательно произнесла Исан-Давлат. На ее высоких скулах проступили красные пятна, свидетельствующие о гневе.

— Мы верим тебе, Вазир-хан, — промолвила более мягко Кутлуг-Нигор. — Ты был самым преданным военачальником правителя. Более того, твоя мать была кормилицей моего мужа. Вы с ним молочные братья, а такие узы не менее прочны, чем узы крови. Думаю, именно на тебя я могу положиться в том, чтобы ты позаботился о моем сыне… защитил его, как сделал бы это отец. Пожалуйста, говори открыто. Что ты узнал?

— Темный заговор вызревает в стенах этой крепости, гнусная и бесчестная измена. Визирь и другие члены дивана, личного совета владыки, замышляют лишить Бабура трона, предложив его другому правителю. Они думают, будто я слышал лишь конец их разговора и не в курсе их изменнических замыслов, но я находился снаружи, за дверью, и слышал все. Они, разумеется, объясняют все заботой о благе державы, говорят, что твой сын еще слишком юн для престола, будто, если они не пригласят регента, который будет править, пока Бабур не повзрослеет, Фергану ждет хаос. Но все эти сановники давно подкуплены соседними правителями, и каждый постарается передать трон тому, кто его нанял. Единства между ними нет, и быть не может, а вот семена раздора они могут посеять запросто, и семена эти дадут кровавые всходы в виде соперничества, усобиц и нескончаемой кровной вражды. Но главное, кто бы ни победил в этой распре, твоему сыну долго не жить, потому что, пока он жив, он останется для победителя главной угрозой.

— Но это немыслимо. Мой сын — потомок Тимура, а жизнь родичей священна для всех членов нашего дома…

Голос Кутлуг-Нигор дрогнул, и она умолкла.

— Что мы должны сделать?

Исан-Давлат схватила Вазир-хана за руку, и он подивился тому, как сильна эта, казалось бы, иссохшая старуха. Впрочем, чему удивляться — она унаследовала не только кровь Чингисхана, но и его дух.

— Да, что мы должны сделать?

Бабур вышел из тени. Масляные лампы, установленные в стенной нише, осветили его напряженное лицо.

— Мы должны действовать быстро и решительно, — отрывисто произнес Вазир-хан. — Завтра, сразу после похорон его величества, твоего отца, нам следует немедленно объявить о твоем вступлении на престол. Прямо здесь, в крепости, в придворной мечети. Как только мулла совершит ритуал, назвав тебя владыкой перед лицом Аллаха, любой, кто осмелится оспорить твою власть, будет считаться предателем. Но, конечно, чтобы все прошло как надо, свидетелями церемонии должны стать верные люди. На моих воинов можно положиться. Да и многие из ферганской знати, думаю, охотно тебя поддержат — особенно, если ты пообещаешь наградить их за верность.

— Подай-ка мне бумагу, перо и чернила, — приказала внучке Исан-Давлат. — Нам не удастся провести эту ночь в трауре, оплакивая утрату, ибо бездействие грозит обернуться для нас еще худшей бедой. Я знаю, на кого можно положиться, а кто не заслуживает ни малейшего доверия. Иные глупцы не обращают на меня внимания, вообразив, будто я уже ослепла и оглохла от старости, но я все примечаю. И не доверю писцу послания, которые намерена сейчас составить: я напишу их сама. А тебе, Вазир-хан, следует позаботиться о том, чтобы каждое письмо попало к тому, кому оно адресовано. Если кто-то поинтересуется, что это за депеши ты рассылаешь, скажи — приглашения на поминальное пиршество. Отчасти так оно и есть, но одновременно это будет приглашение в мечеть, на церемонию провозглашения Бабура правителем. Я созываю всех заслуживающих доверия вождей, которых можно собрать сюда за полдня, и попрошу, чтобы сразу по завершении похорон они, без лишнего шума, не привлекая внимания, отправились в мечеть. Бабур, иди-ка сюда, садись рядышком и посвети мне лампой.

Спустилась ночь, крепость погрузилась в тишину, а старуха все писала и писала, прерываясь лишь для того, чтобы заточить перо или приказать принести еще чернил. Бабур дивился тому, как хорошо она разбиралась в сложных, запутанных родственных связях, дружеских отношениях, вражде и соперничестве между кланами и знатными семьями, прослеживая связи, восходившие чуть ли не ко временам Чингисхана, и впервые мысленно поблагодарил ее за то, что она, бывало, часами рассказывала ему о том, кто из племенных вождей друг, кто враг и, главное, — почему. А еще, глядя на решительную, суровую линию ее рта, он молча радовался тому, что эта сильная и мудрая женщина на его стороне.

Как только очередное письмо было написано, лист бумаги, заполненный турецкими письменами, складывали, запечатывали и вручали Вазир-хану, с тем чтобы он доверил его одному из своих людей. Вскоре снаружи, со двора, донесся отдававшийся эхом стук копыт уезжавших верхом гонцов. И лишь когда над туманом раздался призыв к молитве, Исан-Давлат отложила свое перо.

Глава 2

Первая кровь

С высоты седла Бабур смотрел, как восемь воинов Вазир-хана заносили в гробницу серо-зеленый жадеитовый саркофаг с телом его отца. Чтобы камень не натирал плечи, они подложили под гроб толстые овечьи шкуры, но он был очень тяжел; смуглые лица воинов покрылись потом, а один из них даже споткнулся. Все, видевшие это, охнули, ибо, упади саркофаг наземь, это сочли бы ужасным предзнаменованием. У Бабура перехватило дыхание, и он непроизвольно покосился на стоявшего неподалеку визиря, но лицо Квамбара-Али оставалось бесстрастным.

— Осторожно, парень, ты несешь нашего повелителя, — подал голос Вазир-хан, и воин, выпрямившись, снова подставил плечо под свою ношу, продолжив медленный путь по пологому спуску, что вел к погребальной камере в глубине гробницы.

Отец Бабура позаботился о своем мавзолее заранее, причем очень давно. Бабур был еще младенцем, которого не спускала с рук грудастая кормилица, когда правитель созвал со всей Ферганы и даже за ее пределами лучших каменщиков и прочих мастеров. Под его личным присмотром они приступили к возведению на берегу реки Яксарт, примерно в полутора милях от крепости Акши, уменьшенной версии величественной усыпальницы Тимура в Самарканде. Сейчас яйцевидный купол строения, выложенный изразцовой плиткой яркого аквамаринового и насыщенного кобальтового цветов, сверкал в лучах июньского солнца.

«Отец мог бы этим гордиться», — подумал Бабур, и эта мысль породила на его напряженном лице нечто напоминающее улыбку.

Как только саркофаг пропал из виду, толпа — от придворных и знатных вождей в шелковых одеяниях, до простых пастухов, пахнувших так же, как и животные, за которыми они ухаживали, разразилась рыданиями. Люди, вне зависимости от занимаемого положения, разрывали на себе одежды и посыпали увенчанные тюрбанами головы землей в соответствии с ритуалом, возникшим еще до Чингисхана. Однако кто знает, что на самом деле творится в их головах? Вожди откликнулись на призыв Исан-Давлат и прибыли на похороны, но сможет ли он положиться на них, когда придет время?

— Остерегайся тех, кто делает вид, будто не имеет никаких амбиций, потому как это неестественно, — всегда предупреждал его отец, и Бабур, вспомнив об этом, непроизвольно бросил взгляд в сторону Вазир-хана, чего, впрочем, тут же устыдился. Со смертью отца, если не считать матери и бабушки, этот рослый, со стальным хребтом, воин, которого он знал всю свою жизнь, был человеком, заслуживающим доверия более всех на свете. Так-то оно так, но вот как обстоят дела с тем седобородым, с оспинами на лице вождем, который прискакал ночью из своей горной твердыни в такой спешке, что его одежда насквозь пропиталась потом — и своим, и конским? Или вон с тем, с заячьими зубами и выбритой, на старинный монгольский манер, головой, который как-то раз был наказан отцом за козни, обман и алчность и лишь недавно получил прощение? Исан-Давлат, рассылая приглашения, вынуждена была идти на риск: несмотря на свой возраст, Бабур понимал, что некоторые из предполагаемых союзников, могут легко превратиться в самых настоящих шакалов.

Но сейчас ему осталось только одно — ждать, первым же делом надлежало проститься с отцом. Вазир-хан, склонив голову, принял усыпанные драгоценными камнями поводья. Бабур слез с коня, утер слезы и глубоко вздохнул. Ему предстояло отвести любимого отцовского муллу и важнейших из участников похорон вниз, в крипту, дабы воздать усопшему повелителю последние почести. На долю секунды ему до боли захотелось ощутить нежное прикосновение материнской руки, но Кутлуг-Нигор, так же как его сестра и бабушка, в соответствии с обычаем, оставались в гареме. Женщинам в подобных церемониях участвовать не полагалось: они молчаливо простились с умершим, проводив взглядами кортеж, удалявшийся из крепости по направлению к быстрому, полноводному Яксарту.

Приблизившись к темному зеву мавзолея, Бабур увидел, что Квамбар-Али уже ухитрился оказаться впереди него: он так рвался быть первым, что от торопливого шага разлетались полы его коричневого халата.

— Визирь!

Голос Бабура прозвучал строго. Получилось совсем неплохо.

Подавив гримасу раздражения, Квамбар-Али остановился и отступил в сторону.

— Повелитель…

— Мы прощаемся с моим отцом, и я, как подобает, пойду первым, — заявил Бабур и, шагнув мимо остановившегося визиря, не преминул, будто нечаянно, наступить каблуком на его обутую в мягкую туфлю ногу. Это тоже получилось неплохо.

— Конечно… повелитель.

Учтивым жестом Бабур пригласил муллу присоединиться к нему, и Квамбару-Али пришлось двинуться по низкому, темному проходу за ними следом. За ним, сообразно своему высокому сану, шествовали остальные члены придворного совета. Юсуф, казначей, нес в руках чашу, полную сверкающих золотых монет, которую предстояло поставить в ногах у саркофага. Баба-Кваша держал толстую, в красном кожаном переплете, книгу, куда, как управляющий дворцовым хозяйством, скрупулезно заносил все расходы двора. Ей тоже предстояло остаться в гробнице в знак того, что владыка отбыл в мир иной, оставив свои земные дела в полном порядке. Баки-бек нес хрустальный шар, атрибут должности придворного астролога, намереваясь позже, по окончании церемонии, заглянуть в его таинственные глубины и с прискорбием оповестить всех, что, как говорят звезды, небесам не угодно видеть на троне зеленого юнца.

Уже спустившиеся придворные жались к сырым, холодным стенам крипты, в то время как по тесному проходу прибывали все новые. Спертый воздух подземелья наполнился запахом пота: Бабура сдавили со всех сторон так, что он едва мог пошевелиться. Мулла, сначала тихо, потом все громче, так, что его голос стал разноситься по всему подземелью, начал читать молитвы, а по хребту Бабура вдруг пробежал холодок. Он находился под землей, в замкнутом пространстве. Что, если враги выберут этот момент, чтобы нанести удар? Он представил себе алую кровь, хлынувшую из рассеченного горла прямо на жадеитовый гроб, украшенный тонкой резьбой в виде тюльпанов и нарциссов. У него едва не вырвался крик, но ему удалось взять себя в руки, и все обошлось резким, хриплым вздохом. Однако на него навалились слабость и головокружение: силясь совладать с собой, Бабур закрыл глаза. Несмотря на юные годы и не ведавший бритвы подбородок, он обязан быть мужчиной, ибо в том случае, если проявит мужество и сыграет свою роль как следует, через несколько часов его провозгласят повелителем Ферганы.

«В твоих жилах течет кровь Тимура».

Он еще раз повторил про себя слова, которые отец произносил так часто и с такой гордостью, и, когда они отдались эхом в его сознании, перед мысленным взором возникли образы великих сражений давнего прошлого и еще более великих завоеваний грядущего. Кровь его вскипела, душа преисполнилась решимостью, вкупе с праведным гневом: как смеет кто-то даже помышлять о том, чтобы лишить его принадлежащего ему по праву наследия?

Бабур нащупал украшенный драгоценными камнями кинжал, который мать перед началом церемонии, засунула за его пурпурный кушак, и, когда пальцы сомкнулись на рукояти, дыхание юного наследника выровнялось. Он испытующе огляделся по сторонам и убедился, что люди Вазир-хана находятся здесь, в крипте. Конечно же, они не подпустят убийцу к будущему правителю… или подпустят? Всматриваясь в их лица, он вдруг понял, как мало ему известно о людях, которые его охраняют. До вчерашнего дня он считал верность всех сановников и придворных его семье чем-то само собой разумеющимся. Но сегодня все изменилось.

Его пальцы крепко сжали рукоятку кинжала. Он снова сосредоточил свое внимание на мулле, звучным, глубоким голосом, нараспев, возглашавшим:

— И да пребудет милость Аллаха с нашим владыкой Умар-Шарифом, ныне вкушающим отраду в райских садах. Мы же, оставшиеся в сей земной юдоли, уроним жемчужные слезы скорби, вызванные разлукой. Но в то же время возрадуемся, ибо ведомо нам, что владыка припадает к чистейшему источнику несказанного блаженства.

Закончив погребальное песнопение, мулла сложил руки и попятился от саркофага к проходу. Как ни было тесно в усыпальнице, присутствующие расступались, давая дорогу священнослужителю.

Прикрыв на миг глаза, Бабур молча попрощался с отцом, которого по-настоящему любил, и, сдерживая слезы, молча последовал за муллой в проход и далее, к солнечному свету. И тут вдруг что-то просвистело у самого его левого уха, словно пролетела птица. От испуга и неожиданности он отшатнулся — неужели снаружи кто-то в такой час затеял ястребиную охоту? Юноша огляделся, желая увидеть, кто смеет предаваться забавам над телом владыки Ферганы, но никакой охотничьей птицы, с горящими глазами, в усыпанном каменьями ошейнике, с шелковыми кисточками на когтях и зажатым в кривом клюве куском кровоточащей плоти поблизости не было. А что было, так это дрожавшая, вонзившись в землю у ног Бабура, стрела с черно-синим оперением. Еще несколько дюймов, и она пронзила бы его тело.

Толпа разразилась испуганными криками. Люди начали разбегаться, ища укрытия за деревьями и кустами, со страхом глядя в вечернее небо, словно ожидая, что оно вот-вот потемнеет от тучи стрел. Вожди кланов пронзительно кричали, призывая подать им коней, их воины схватились за собственные луки и стрелы. Вазир-хан почти мгновенно оказался рядом с Бабуром, прикрывая мальчика своим телом и оглядывая окрестности. На равнине у реки возможных укрытий было не так уж много, но большого валуна или кучки кустов вполне хватило бы, чтобы укрыть одинокого лучника, умелый, направляемый злобой выстрел которого мог оказаться смертельным. Резким взмахом руки в латной перчатке Вазир-хан послал группу конных стражей прочесать окрестности в поисках возможных убийц.

— А тебе, повелитель, нужно немедленно вернуться во дворец.

Бабур все еще не мог оторвать глаз от стрелы.

— Смотри! — Он наклонился и выдернул ее из земли. — Тут что-то накручено на древко.

Бабур разорвал красный шнур, крепивший к стреле лист пергамента, развернул его и всмотрелся в письмена. Турецкая вязь была ему знакома, но буквы плясали и прыгали перед его глазами, никак не желая складываться в слова.

Вазир-хан забрал у него письмо и прочел вслух:

— «Могущественный Шейбани-хан, владыка мира, с подобающей учтивостью сообщает, что, прежде чем луна успеет трижды родиться и умереть, он завладеет выгребной ямой, именуемой Ферганой, и прилюдно помочится на ее трон». Поганый узбек!

Воин презрительно сплюнул, однако Бабур приметил на его лице тень тревоги.

— Что это?

Подбежавший астролог выхватил послание из пальцев Вазир-хана, пробежал глазами текст, и Бабур услышал, как тот резко втянул в себя воздух. Сцепив руки и раскачиваясь на пятках взад-вперед, коротышка заголосил:

— Шейбани идет на нас, этот алакчи, этот убийца… Вижу, вижу это! Он едет на черном скакуне, копыта коего сокрушают в пыль черепа людей… — Его голос сорвался на визг: — Шейбани-хан идет! Смерть и разорение идут за ним по пятам!

Тут рядом с Бабуром образовался и Квамбар-Али, следом за которым поспешали казначей с управляющим. Вся троица сокрушенно качала головами.

— Совет соберется сегодня же вечером, сразу по завершении церемонии. Шейбани-хан не рассылает пустых угроз, — заявил визирь.

Юсуф и Баба-Кваша поддержали его энергичными кивками, Баки-бек — тоже. А вот со стороны Вазир-хана никаких знаков согласия не последовало. Напротив, он смотрел на визиря так, что Квамбару-Али это явно не понравилось.

— Визирь, мне кажется, тебе стоило бы попытаться успокоить людей. Если тебе понадобится навести порядок, мои воины в твоем распоряжении.

— Ты прав, Вазир-хан, благодарю тебя.

Квамбар-Али склонил увенчанную тюрбаном голову и поспешил прочь: остальные советники последовали за ним. Слыша, как Баки-бек на ходу бормочет что-то насчет надвигающегося конца, Бабур ощутил прилив раздражения. Взойдя на трон, он подберет себе астролога получше, чем этот бесхребетный червяк. Непонятно, как только отец его терпел — и почему вообще приблизил к себе? Возможно, семья Баки-бека в кои-то времена сослужила добрую службу и заслужила награду.

Поскольку стало ясно, что немедленной атаки, скорее всего, не последует, люди начали понемногу выбираться из своих укрытий, отряхивая пыль с одежды. Однако из уст в уста стало передаваться имя Шейбани-хана, а следом послышались сетования и плач, как будто люди решили, что участь их уже предрешена — и будет плачевна. Подняв глаза к небу, Бабур увидел, что его, нежданно-негаданно, затянуло пригнанными ветром с равнины, закрывшими солнце темными тучами. На лицо упали капли дождя.

— Повелитель!

Вазир-хан снова встряхнул его, на сей раз так сильно, что плечо мальчика чуть не выскочило из сустава.

— Это послание, — понизив голос до настоятельного шепота, произнес воин, — вовсе не от Шейбани-хана. Ну, как такое могло бы быть? Шейбани со своими ордами кочует по ту сторону гор, он никак не мог так быстро прознать о кончине твоего отца. Нет, все это разыграно, и не иначе как Квамбаром-Али. Возможно, он надеялся убить тебя, но в любом случае планировал нагнать на людей страху, поселить в их сердцах панику, чтобы они думали будто нуждаются в защите, которую им не сможет обеспечить малолетний правитель. У него свой план, а у нас свой — и мы не должны от него отклоняться. Поезжай в крепость, только нигде, ни с кем не останавливайся. Я последую за тобой, как только смогу.

Проникнувшись звучавшей в голосе Вазир-хана тревогой, Бабур кликнул коня и вскочил в седло. На секунду Вазир-хан придержал его повод и сказал:

— Еще немного, повелитель, всего несколько часов, и все будет в порядке.

С этими словами он хлопнул коня по лоснящемуся крупу и подал своим стражникам знак следовать за Бабуром.

Уже скача галопом по пучковатой траве, под усилившимся дождем, Бабур оглянулся через плечо. Ему удалось разглядеть Квамбара-Али, стоявшего, воздев руки, перед возбужденной толпой. Интересно, что он там делает, успокаивает их или, наоборот, подливает масла в огонь паники? Мальчик нутром чуял, что Вазир-хан прав: злодейская рука, направлявшая стрелу с посланием, принадлежала вовсе не узбеку.

Порывшись в глубоком кармане стеганой попоны, куда он сунул стрелу, Бабур нашарил ее, перехватив на миг поводья зубами, вытащил, разломал пополам и бросил на землю. Обломки приземлились на темные кучки овечьего помета.

— Как прошла церемония, сын мой?

Кутлуг-Нигор спала с лица, глаза ее покраснели от слез. Бабур слышал доносившийся из глубины гарема приглушенный плач: женщины, в соответствии с обычаем, оплакивали усопшего правителя в своих покоях. Ему показалось, что всхлипывания их звучат странно, словно в унисон — как будто каждая боялась умолкнуть первой.

— Все нормально, матушка, — ответил он, решив не рассказывать ей о неприятном происшествии, по крайней мере, до поры до времени. До сих пор ему ни разу в жизни не случалось утаивать ничего от матери, но что было делать: узнав, что ему грозила опасность, она бы до смерти перепугалась.

— А твой отец? Он упокоился с миром?

— Да, матушка. Мы вознесли молитвы, и он обрел покой в Раю.

— Ну что ж, стало быть, настало время позаботиться о живых.

Она хлопнула в ладоши, и вперед выступила Фатима, ближайшая служанка, державшая в руках желтое шелковое одеяние, расшитое золотой и серебряной нитью с цветочным узором, и того же, желтого цвета, бархатную шапку, увенчанную качающимся павлиньим пером. Кутлуг-Нигор почтительно приняла у прислужницы облачение и сказала:

— Это тронное одеяние повелителя Ферганы. Оно твое.

Протянув руку, Бабур коснулся поблескивающей ткани и ощутил горделивую дрожь. Облачение правителя теперь принадлежит ему.

Шелк под пальцами ощущался гладким и прохладным.

От размышлений его оторвал донесшийся снаружи топот копыт, и он выглянул в окно, выходившее на внутренний двор. Уже смеркалось, сумрак разгоняли зажженные факелы и в их свете было видно, как во двор на всхрапывающих, взмыленных скакунах въехали Вазир-хан и мулла.

Скоро в крепость вернутся и остальные участники погребальной церемонии, а значит, настанет время осуществить план, который даст ему право носить это одеяние.

Бабур взглянул на мать: вид у нее был встревоженный, но глаза полны решимости.

— Быстрее! — сказала Кутлуг-Нигор. — У нас мало времени. Наверное, оно тебе велико, но мы сделаем, что можем.

С помощью Фатимы она облачила сына в просторный халат, туго перепоясала кушаком, старательно приглаживая складки, и возложила на длинные, черные волосы головной убор.

— Смотри, сын мой, сейчас ты еще только наследник, но к тому времени, когда взойдет луна, уже будешь правителем.

Она подняла зеркало из полированной бронзы, и Бабур увидел свое отражение — слегка напуганное, но упрямое юное лицо.

— Ханзада! — позвала его мать: у нее явно имелась мысль насчет того, как лучше придать Бабуру воистину царственный вид. Сестра дожидалась в коридоре и на зов матери явилась незамедлительно, держа в руках нечто завернутое в зеленый бархат. Бережно положив сверток, она почтительно развернула бархат и извлекла из ножен кривой меч.

Кутлуг-Нигор приняла клинок у дочери, и протянула Бабуру.

— Это Аламгир, меч справедливости, символ Ферганы.

Он узнал рукоятку, напоминавшую по форме орла, мастерски украшенную белым жадеитом и осыпанную драгоценными камнями. Распростертые крылья хищной птицы образовывали гарду, а заканчивалась рукоятка головой с кривым клювом и горящими глазами — рубинами, с вызовом взиравшими на любого возможного противника. Отец не единожды показывал меч Бабуру, но в руки не давал ни разу.

— Я прикасаюсь к нему впервые: приятное чувство, — признался Бабур и, взявшись за рукоять, сделал несколько пробных взмахов.

— Это одно из главных сокровищ твоего отца. Говорят, эти рубины принадлежали самому Тимуру, а он захватил их в Дели. Теперь этот меч твой, ибо ты — новый повелитель Ферганы.

Кутлуг-Нигор опустилась на колени, чтобы пристегнуть усыпанные драгоценными камнями ножны к его поясу и поправить стальную цепь, на которой они висели.

— Где бабушка?

Исан-Давлат нигде не было видно, между тем Бабур понимал, что в столь важный момент ему лучше иметь эту мудрую и сильную женщину рядом с собой. Кроме того, ему хотелось, чтобы она увидела его и подтвердила, что он выглядит настоящим эмиром.

— Она молится. И сказала, что поприветствует тебя уже в качестве правителя Ферганы.

Вошедшая служанка преклонила колени и сказала:

— Госпожа, Вазир-хан просит его принять.

Кутлуг-Нигор кивнула. Они с Ханзадой едва успели прикрыть нижние половины лиц вуалями, как воин уже оказался в помещении и, как отметил Бабур, не стал простираться ниц — настоятельность дел не позволяла тратить время на церемонии. Окинув взглядом облаченного в одежды правителя Бабура, воин удовлетворенно кивнул.

— Ваше величество, мулла готов, все остальные тоже. Но имейте в виду, Квамбар-Али тоже приготовил речь, с которой намерен обратиться к присутствующим на поминальной трапезе. Он намерен говорить о бедствиях, грозящих стране, и о том, что наследник слишком юн, чтобы возложить тяжкое бремя правления на свои слабые плечи. А стало быть, ради спасения Ферганы необходимо призвать регента, одного из взрослых потомков Тимура. Прошлой ночью мои люди перехватили гонца с изменническим письмом, посланного визирем к хану Могулистана, которому предатель сулил трон. Есть у меня и другие свидетельства гнусного предательства визиря.

— Но есть ли у нас время? — встревоженно спросила Кутлуг-Нигор и, вопреки всем правилам гарема, даже схватила Вазир-хана за руку.

— Время еще есть, но сейчас, пока Квамбар-Али не заподозрил, что мы задумали, наследнику лучше пойти со мной. Пока что визирь считает, будто мальчик пошел в гарем предаваться с вами скорби, вот пусть так и считает.

Он повернулся к Бабуру.

— Повелитель, тебе надо прикрыться. Он подал свой запыленный дорожный плащ. Бабур поспешно набросил его поверх коронационного облачения, а мать ловкими пальцами застегнула металлические пряжки, а головной убор с плюмажем скрыла под капюшоном.

Держа руку на рукояти меча, Вазир-хан жестом призвал Бабура выйти за ним в коридор. Когда он проходил мимо сестры, та коснулась пальцами его щеки. Глаза ее, над вуалью, округлились от волнения.

Сам Бабур испытывал страх, смешанный с волнующим предвкушением, ведь коварство визиря нельзя недооценивать. Вазир-хан, похоже, уловил тревогу своего юного подопечного, потому что на миг остановился и сказал:

— Смелее, повелитель, все будет хорошо.

— Смелее, — мысленно повторил за ним Бабур и пробежал пальцами по рукояти меча.

Они быстро проследовали по темным коридорам, поднимаясь по крутым винтовым лестницам. Горевшие в нишах масляные лампы отбрасывали причудливые тени. Мечеть представляла собой старейшее из сооружений крепости: по приказу предков Бабура ее вырубили в примыкавшей к укреплению цельной скале, и уж ее-то похожим на пещеры помещениям предстояло пережить века. В отличие от стен из обожженной глины, одна из которых, рухнув, препроводила его отца в Рай.

В полной тишине он следом за Вазир-ханом пересек маленький дворик перед входом в мечеть. Все еще сыпал дождь, в просвет между облаками выглянула луна. В ее зыбком, холодном свете Бабур разглядел шестерых воинов Вазир-хана, охранявших вход. Те приветствовали командира молча.

Подав Бабуру знак подождать, Вазир-хан шагнул под стрельчатую арку дверного проема, на которой красовались рельефные строки из Корана, а спустя несколько мгновений появился снова и негромко сказал:

— Повелитель, можно заходить.

Бабур сбросил плащ и ступил внутрь. Факелы горели по обе стороны от михраба — ниши, обращенной в сторону Мекки, перед которой уже молился мулла. В сумраке он различил коленопреклоненные фигуры примерно двух десятков вождей, которые, кто в силу родственных и клановых связей, кто благодаря давним племенным союзам, были готовы принести новому владыке клятву верности.

Сознавая, что все взоры обратились к нему, Бабур вдруг ощутил тяжкий груз прошлого, словно бремя, унаследованное от всех прежних владык Ферганы, навалилось на его юные плечи, заставив изо всех сил напрячься и чуть ли не вызвав физическую боль. Он прошествовал в центр мечети, где черный каменный круг обозначал место, на котором обычно молился его отец, и простерся ниц, коснувшись лбом холодного пола. В то время как снаружи донесся пронзительный крик совы, мулла начал нараспев читать хутбу, провозглашая юного Бабура, перед лицом бога и мира, всевластным повелителем Ферганы.

— Итак, почтеннейшие, вы сами видите, что выбор наш в сложившихся обстоятельствах невелик, — возгласил Квамбар-Али с решительным, исполненным важности видом. — Даже сегодня, в день похорон Его Священного Величества, узбекский дьявол, да сгниет он в аду, осмелился нам угрожать. Наша держава невелика, и к нашим границам присматривается много жадных очей, даже помимо низких узбеков. Нам нужен сильный, многоопытный правитель из числа окрестных владык, а не мальчик, неспособный защитить страну, каким, увы, является наследник Бабур. Кто это будет, мы пока еще не знаем… но сегодня же, попозже, Совет соберется, чтобы обсудить этот вопрос.

Квамбар-Али опустил глаза к мощеному полу, прислушиваясь к беспокойному гомону вождей, сидевших вокруг него, скрестив ноги на подушках, за низкими деревянными столами. Жаль все-таки, что его лучник не покончил с Бабуром разом и не упростил дело.

Остальные государственные мужи — Юсуф, Баба-Кваша и Баки-бек слушали, смотрели и выжидали: каждый думал о том, как провести в регенты своего кандидата, и жмурился от восторга, представляя себе будущую награду.

— Нет, во имя Аллаха! — прозвучал, прервав мечтания Квамбара-Али, грубый голос Али-Доста, вождя из западной Ферганы. Он подкреплял свои слова, размахивая кинжалом, которым только что резал мясо и с которого поэтому стекали капли жира. — То есть, конечно, спору нет, страной должно править зрелому мужу, но зачем звать чужаков? Я сам из дома Тимура. Мой отец приходился покойному владыке кровным родичем, и я умелый воин — разве я не убил, собственноручно, прошлой зимой два десятка узбеков, вздумавших по первому снегу совершить на нас набег? И уж во всяком случае прав на регентство у меня не меньше, чем у кого бы то ни было!

Он обвел собравшихся взглядом, его вымазанное бараньим жиром лицо раскраснелось от возбуждения.

— Братья, успокойтесь! — воззвал Баки-бек, воздев руки, но его никто не слышал.

Али-Дост поднялся на ноги, его люди сгрудились вокруг своего вождя, жужжа, словно растревоженные пчелы. Следом, один за другим, стали подниматься другие знатные вожди, каждый из которых считал именно себя единственно достойным правления. Когда Али-Досту показалось, что один из присутствующих оскорбил его, он, не задумываясь, ударил обидчика тяжким кулаком в живот, а когда тот согнулся, вонзил острие кинжала ему в горло. Столы, всего несколько минут назад уставленные блюдами с рисом, мясом и сушеными фруктами были перевернуты, противники, сцепившись, падали и продолжали бороться среди осколков посуды и разбросанных подушек.

Впрочем, Квамбара-Али, убравшегося от греха подальше в дальний уголок пиршественного зала, это особо не смутило. Они ведь как дети, эти так называемые воины. Готовы убивать из-за овцы или, даже смешно сказать, — из-за женщины. Подерутся, выпустят пар, успокоятся — и это лишь упростит его дело. Он с любопытством смотрел, как один кочевой вождь, схватив другого за горло, встряхнул его, словно крысу, и того в результате вырвало — прямо на противника.

— Именем повелителя Ферганы — прекратить!

Развернувшись на звук, Квамбар-Али увидел в широком дверном проеме Вазир-хана, которого сопровождали облаченные в кольчуги бойцы. Насмешливая улыбка визиря растаяла — воины поспешили взять помещение в кольцо, и один из них, пробегая мимо, толкнул визиря с такой силой, что тот упал.

Драчуны не сразу поняли, что случилось, но когда стражники оглушительно громыхнули мечами о кожаные щиты, свалка прекратилась: запыхавшиеся, помятые люди умолкли и воззрились на начальника стражи.

— Приготовьтесь приветствовать своего нового повелителя, — грозно возгласил Вазир-хан.

— Печально, но по воле Аллаха у нас пока нет повелителя, — отозвался визирь, поднимаясь с пола и отряхивая полу халата.

Вазир-хан схватил Квамбара-Али за тощее плечо.

— У нас есть повелитель — хутба в мечети уже прочитана. Вы все, падите ниц перед властелином!

Перебравшие на тризне вожди недоуменно вытаращились, но стражи принялись ставить непонятливых на колени, а медлительным или противящимся доставалось и мечами плашмя.

— Славьте Бабура-мирзу, истинного властителя Ферганы! — проревел Вазир-хан и сам пал ниц, поскольку в помещение медленно вошел Бабур в слишком просторном для него желтом халате и бархатной шапке с плюмажем.

За его спиной, держа руки на рукоятях мечей и сурово озирая зал, сгрудились присягнувшие ему вожди.

Впрочем, Бабур сомневался в том, что это такие уж преданные его сторонники: они просто вели свою игру, сделали на него ставку и теперь желали, чтобы он стал победителем, дабы было с кого стребовать награду.

Обозревая помещение, юный правитель находил всю эту картину едва ли не смешной: все эти обломки, объедки, перевернутые столы, запыхавшиеся, плохо соображающие что к чему люди, да еще и их рычащие псы.

Квамбар-Али, с физиономией, еще менее радостной, чем морды скалившихся собак, медленно преклонил колени перед новым эмиром и коснулся лбом пола.

— Визирь, и все вы, поднимитесь, — отдал Бабур свой первый приказ, от осознания этого его пробрало дрожью.

Квамбар-Али встал, явно пытаясь совладать с растерянностью и ужасом, залепетал:

— Мы, члены твоего совета, всегда рады служить твоему величеству.

— Тогда как ты объяснишь это — твое письмо хану Могулистана?

Бабур, не глядя, протянул руку, и Вазир-хан вручил ему кожаную шкатулку. Внутри лежал свиток, который Бабур извлек и протянул визирю, не посмевшему даже прикоснуться к грамоте.

— Это было сделало для блага страны, — дрожащим голосом выдавил из себя визирь.

— Ты сделал это ради собственного блага, — подал голос Вазир-хан.

Но Бабур жестом заставил его умолкнуть. Он чувствовал, что сейчас проходит испытание на способность быть настоящим правителем, и если не справится с задачей, то через неделю, через месяц, через год… рано или поздно, но неизбежно, будет составлен новый заговор, с целью лишить его того, что принадлежит ему по праву рождения.

Лицо Квамбара-Али исказилось от ужаса, в ноздри ударил кислый запах пота и страха, но жалости к человеку, предавшему сына владыки, осыпавшего его милостями, Бабур не испытывал. Лишь презрение, гнев и желание отомстить.

Казначея, астролога и дворцового управителя согнали вместе: глаза их округлились, челюсти отвисли от страха и изумления.

— Увести их! — приказал Бабур стражникам. — Я разберусь с ними позже. Взгляд его скользнул по маленькому, зарешеченному окошку высоко в стене, за которым ему почудилось шевеление. Он знал, что оттуда женщины, оставаясь невидимыми, наблюдают за пиршествами и празднествами, и, хоть и не видел их лиц, понял, что это мать и бабушка следят за его первыми шагами на стезе правления и незримо поддерживают его.

Странно было осознавать, что теперь он властен над жизнью и смертью. Разумеется, Бабур не раз видел, как его отец посылал людей на смерть, а в последние пару лет даже присутствовал при казнях — обезглавливании, сдирании кожи, разрывании на части дикими жеребцами. От воплей и вони у него перехватывало дыхание, но он принимал как данность то, что правосудие должно быть суровым.

А еще он точно знал, чего ожидают от него сейчас мать и бабушка. Его имя означало «Тигр» и обязывало его быть таким же грозным и беспощадным, как и огромный кот.

— Ты составил против меня заговор и желал моей смерти, не так ли? — холодно произнес он.

Квамбар-Али не смел даже поднять глаз. Бабур неторопливо извлек из ножен меч.

— Стража!

Он кивком подозвал двоих из воинов Вазир-хана, которые схватили визиря и бросили на землю, заломив ему руки за спину. Тюрбан с его головы сбили, ворот халат разорвали, обнажив шею.

— Вытяни шею, визирь, и благодари небеса за то, что я, в своем милосердии, дарую тебе быструю смерть, хотя предательство заслуживает совсем иной кары.

Выпрямившись во весь рот, Бабур высоко поднял меч, сделал, как недавно в покоях матери, пробный взмах и безмолвно взмолился: «О Аллах, дай мне силу совершить это. Да будет мой удар чист».

Визирь с затравленным взглядом задергался в хватке воинов, и Бабур, не затягивая, высоко занес клинок и изо всех сил обрушил его на тощую, костлявую шею. Меч рассек ее, словно спелый арбуз. Голова с оскаленными желтыми зубами слетела с плеч и покатилась по плиткам пола, оставляя на них рубиновые пятна крови.

Бабур медленно обвел взглядом застывшую толпу и, выдержав паузу, произнес:

— Может быть, я и юн, но в моих жилах течет кровь Тимура, и на трон я восхожу по праву. Дерзнет ли кто-либо из присутствующих оспорить это?

Некоторое время в зале царило гробовое молчание, а потом все больше голосов начало нараспев повторять:

— Бабур-мирза, Бабур-мирза…

Голоса наполнили зал, возносясь к потолку, но люди, словно этого было недостаточно, подкрепляли их, ударяя рукоятями мечей по круглым кожаным щитам или ритмично стуча кулаками по стенам и столам, так, что казалось, будто все здание содрогается в такт их славословию.

Глава 3

Кольцо Тимура

Как только Бабур вошел в помещение, вожди сложили руки на груди и склонили головы.

«Всего восемнадцать, — подумал юный владыка, — и из тех, как предупреждала бабушка, некоторые сомнительной верности».

Сузив глаза, он оглядел каждого. Всего месяц назад, когда отец был еще жив, в голове его роились бы совсем другие мысли. Он гадал бы, с кем из этих воинов можно будет поупражняться на мечах, посостязаться в скачках с мячом на берегу Яксарта. Но все это осталось в прошлом. Детство закончилось, игры тоже. Ему предстояло провести военный совет.

Усевшись на обитый бархатом трон, Бабур подал вождям знак, разрешая сесть и им, после чего поднял руку.

— Касим, письмо.

Высокий, стройный мужчина в темном одеянии, вошедший в палату следом за ним, выступил вперед и с низким поклоном вручил ему письмо, доставленное вчера выбившимся из сил гонцом. Когда юный правитель взял эту нарушившую мир в его доме грамоту, у него даже побелели костяшки пальцев. Даже сейчас мать продолжала рыдать в своих покоях, не слушая ни слов утешения пытавшейся успокоить ее Ханзады, ни даже разумных увещеваний бабушки Бабура, мудрой Исан-Давлат. Горе матери потрясло его: до сих пор она всегда выказывала твердость и силу духа, но это послание ввергло ее в отчаяние.

— Визирь, огласи письмо, дабы все присутствующие узнали о вероломстве моего дяди Ахмеда, правителя Самарканда.

Касим взял свиток и медленно развернул. Глядя на него, Бабур подумал, что назначение этого человека визирем было правильным решением. Выходец из бедной и незнатной семьи — это не то что амбициозный интриган Квамбар-Али, чья отсеченная голова сейчас красуется на колу у крепостных ворот.

Касим прокашлялся и начал читать:

— «Да пребудет благословение Божие на моем племяннике в сей скорбный час. Аллах соблаговолил избавить его отца и моего брата от тягостной ноши земного существования и отправить его окрыленную душу в райские сады. Он ныне вкушает блаженство, нам же, оставшимся в сей грешной юдоли, надлежит, предаваясь печали, не забывать о долге, обременяющем живущих. Ферганский край, ибо по совести я не вправе именовать сию незначительную и бедную территорию «державой», брошен на произвол судьбы, оставшись без защиты. Вокруг вьются алчные недруги дома Тимура, а сын моего брата — всего лишь несмышленый ребенок, открыт и уязвим для их злобы, и потому я нарушил бы долг любящего родственника, не приняв сего беспомощного ребенка под свое благожелательное покровительство. Когда ты, любимый племянник, будешь читать сии строки, мои войска уже выступят из Бирюзовых ворот Самарканда, ибо ради безопасности Ферганы я принял решение присоединить ее к своим владениям. Можешь не благодарить меня: это не будет стоить мне ни особого беспокойства, ни особых затрат, и хоть пользы от маленькой Ферганы немного, там неплохие охотничьи угодья. Что же до тебя, дорогой племянник, то очень скоро я смогу заключить тебя в объятия, и ты вновь обретешь отеческую любовь. Когда же ты подрастешь, я подберу для тебя небольшое имение, где ты сможешь жить в покое и довольстве».

Воины нерешительно переминались с ноги на ногу, не осмеливаясь переглянуться. Тамбал, дальний родственник Бабура, сдавленно охнул, тогда как Али Мазид-бек, дородный вождь из Шахрукийяха в западной Фергане, чьи владения лежали как раз на пути наступающих из Самарканда войск, принялся нервно почесываться, словно в его расшитой овчинной безрукавке вдруг в изобилии поселились блохи. Бабур чувствовал их тревогу. Его дядя был самым могущественным правителем среди потомков Тимура, а Самарканд, через который проходит Великий Шелковый путь из Китая в Персию, окруженный пышными фруктовыми садами и тучными нивами, являлся богатейшим из всех владений Тимуридов. Само его название обозначало «Жирный город», а реку Зарафшан, что протекает под его стенами, именовали Золотым Потоком.

— Думаю, вам понятно, почему я послал самых быстрых гонцов, дабы созвать вас сюда. Нам следует решить, как ответить на эту дерзкую угрозу независимости Ферганы. Да, я юн, но я ваш законный правитель: хутба с моим именем была зачитана в вашем присутствии. С внутренней угрозой, исходившей от Квамбара-Али и его приспешников, я уже разобрался и теперь призываю вас, как повелевает вам честь, постоять за меня против внешних врагов.

Говорил Бабур четко и твердо, слова его отдавались эхом от каменных стен. Эту речь он отрепетировал заранее с помощью Вазир-хана.

Ответом ему было молчание. Уверенность Бабура поколебалась, он ощутил внезапную пустоту в животе. Конечно, при необходимости он мог призвать на помощь Вазир-хана, чей авторитет и холодная рассудительность должны были повлиять на вождей, однако молодой эмир предпочел справиться самостоятельно. Он должен быть сильным…

Постаравшись придать голосу уверенное звучание, он продолжил:

— Нам надлежит действовать без промедления. Если мы ничего не предпримем, еще до следующего полнолуния войска Самарканда будут стоять у наших ворот.

— Что предлагает твое величество?

Али Мазид-бек поднял голову и взглянул Бабуру прямо в глаза. То был один из самых преданных отцовских сподвижников, и Бабур был благодарен за поддержку, которую прочел во взгляде раскосого вождя.

— Войска противника двинутся из Самарканда на восток вдоль реки Зарафшан. Нам следует двинуться в обход и ударить по ним за горами, с севера. Такая атака будет для них полной неожиданностью. Мы покажем моему дядюшке, что Фергана достаточно сильна, чтобы постоять за себя.

Этот план был разработан и предложен Вазир-ханом, но Бабур, несмотря на неопытность, сразу понял, что план хорош.

Али Мазид-бек задумчиво кивнул:

— Ты прав, повелитель. Им и в голову не придет остерегаться удара с севера.

— Мы можем отбить нападение твоего дяди. Это возможно, по крайней мере, на некоторое время. Но что мы будем делать, когда нагрянет — а он нагрянет, — Шейбани-хан? — тихо спросил Тамбал.

В отличие от Али Мазид-бека, он отводил глаза, стараясь не встречаться с Бабуром взглядом.

Бабур сразу ощутил общее беспокойство, вызванное словами Тамбала. Узбекские племена издавна тревожили владения Тимуридов, совершая из северных степей стремительные, опустошительные набеги. Но недавно объединившись под властью нового вождя, Шейбани-хана, они перестали довольствоваться грабежом и теперь грезили о захвате Ферганы, благо обстоятельства, похоже, тому благоприятствовали.

— Всему свой черед, — указал Бабур. — Придет время, разберемся и с узбекской нечистью.

— Но нам необходимы союзники. Ни Фергане, ни любому другому владению наследников Тимура в одиночку не устоять. Узбеки перебьют нас поодиночке, как лис, откусывающий головы курам, неспособным объединиться для отпора, — гнул свое Тамбал.

— Спору нет, союзники нужны, но мы должны искать их как свободные люди, а не насмерть перепуганные рабы, которым нужен хозяин, — указал Бабур.

— Бывает, что раб переживает свободного человека, а когда приходит пора, может и выкупить свою свободу. Если мы примем покровительство твоего дяди, то можем наплевать на узбеков, а когда голова Шейбани слетит с плеч и, набитая соломой, станет украшением гарема, можно будет и снова подумать о независимости Ферганы.

По помещению прокатился приглушенный гомон, и теперь наконец Тамбал взглянул Бабуру в глаза. Лицо его было мрачным, но легкий изгиб губ показывал, что он доволен произведенным его словами эффектом.

Неожиданно Бабур встал, втайне радуясь тому, что маленькая ступенька под троном зрительно делает его выше.

— Довольно! Прежде всего мы отвадим от наших рубежей дядюшкиных вояк, а уж потом, с позиции силы, поищем себе союзников. И решать, с кем вступать в союз, буду я!

Вожди в свою очередь вскочили на ноги — было немыслимо сидеть, когда стоит повелитель, вне зависимости от того, что за мысли таились в их головах. Даже самые свирепые и могучие степные воины подчинялись придворному этикету.

— Мы выступаем через четыре дня. Приказываю вам прибыть сюда со всеми своими людьми. И пусть они будут готовы к бою.

Почувствовав, что на этом лучше закончить, Бабур повернулся и покинул зал, сопровождаемый визирем и Вазир-ханом.

— Ты поступил правильно, повелитель, не допустив дальнейших споров, — промолвил Вазир-хан, едва за ними закрылась дверь.

— А вот я в этом не уверен. Нам придется ждать четыре дня, прежде чем мы увидим, кто откликнется на мой призыв. Возможно, некоторые из них уже шлют гонцов в Самарканд к дядюшке, благо в его власти наградить их более щедро, чем я.

Голова Бабура раскалывалась, он чувствовал себя смертельно усталым.

— Они явятся, повелитель, — прозвучал голос Касима. Это удивило Бабура, потому что визирь вообще редко заговаривал первым. — Хутба с твоим именем была прочтена всего четыре недели назад, и вожди опозорили бы себя в глазах своих кланов, отвернувшись от тебя так скоро и не дав тебе возможности проявить себя в бою. А сейчас, повелитель, если у тебя нет больше для меня приказов, я вернусь к своим обязанностям.

Визирь поклонился и поспешил прочь по коридору.

— Надеюсь, он прав, — пробормотал Бабур и вдруг, дав волю гневу, ударил ногой по стене. Причем не единожды, а дважды. Потом, увидев удивление на лице Вазир-хана, юный эмир опомнился и слегка улыбнулся: пусть ненадолго, но ему все-таки полегчало.

По приближении Бабура к женской половине служанки устремились вперед, оповестить гарем о прибытии владыки. Как это отличалось от еще недавних дней, когда он, беззаботный мальчишка, носился по этим коридорам и врывался в женские покои, так что, даже гладя сына по голове, матушка укоряла его за неподобающее поведение. Ныне ни о чем подобном не могло быть и речи.

Едва оказавшись на подобной сотам из-за множества комнат территории, он приметил быстрый взгляд темных глаз, уловил блеск золотого браслета на стройной лодыжке и вдохнул запах мускуса и сандала. Бабур еще не познал женщины, однако, как бы ни был он юн, красавицы уже старались привлечь его взгляд — даже Фарида, юная вдова Квамбара-Али, которую его мать взяла жить в гарем из сострадания. Женщина хоть и выдерживала траур, но, это от него не укрылось, украдкой поглядывала на Бабура, да и не она одна: он часто ловил на себе дерзкие, призывные женские взгляды.

Его мать лежала там, где он ее и оставил, но сейчас, по крайней мере, заснула. Его сестра Ханзада сидела, поджав колени к подбородку, в углу комнаты и рассеянно играла с ручным мангустом, легонько подергивая окрашенными хной руками за золотую цепочку, крепившуюся к усыпанному бирюзой ошейнику на шее зверька. При виде брата девушка вскочила.

— Ну? — спросила она нетерпеливо, но тихо, чтобы не разбудить Кутлуг-Нигор.

— Посмотрим. Я отдал приказ выступать через четыре дня. Как матушка?

Ханзада нахмурилась.

— Она и слушать никого не желает: твердит, что наш дядя захватит трон, а тебя убьет. Говорит, он хвастался, что Фергана будет славным дополнением к его владениям. Ее послушать, так он всегда презирал нас и в то же время хотел прибрать к рукам. Поэтому отцу порой приходилось устраивать пограничные стычки: из гордости, чтобы показать, что он не боится.

— Ладно, от меня он тоже страха не дождется. Если мы не ответим на угрозу должным образом, то потеряем лицо в глазах остальных преемников Тимура. Я лучше погибну в бою, чем покорюсь.

Голос Бабура преисполнился страсти, которая смутила его, а оглядевшись, он увидел, что мать не спит и, должно быть, слышала все, о чем он говорил с сестрой. Глаза ее были красны от слез, но в голосе, когда она заговорила, слышалась гордость.

— Сын мой, — промолвила она, протягивая к нему руку, — мой юный воин.

«Никогда еще звезды не светили так ярко и их не было так много», — подумал Бабур, глядя на небо с зубчатой стены. Ночной воздух был прохладен и свеж, и, вдыхая его во всю силу легких, он уже чуял приближающуюся зиму, когда реки скует лед и стаи волков спустятся с гор, чтобы осаждать селения в желании поживиться откормленными за лето курдючными баранами.

Всего через несколько часов ему предстояло отправиться в свой первый поход. Аламгир, отцовский меч с рукояткой в форме орла, висел у него на поясе, но отцовские доспехи были ему велики. Правда, Вазир-хан раздобыл ему в дворцовой оружейной более-менее подходящую по размеру кольчугу, усыпанный самоцветами нагрудник, шлем с плюмажем, и сейчас, пробегая пальцами по драгоценным камням, таким же сверкающим и холодным, как и звезды над его головой, гадал, кому из юных Тимуридов принадлежала прежде эта броня. И какова была его участь?

Из конюшен внизу донеслось тихое ржание. Вазир-хан говорил ему, что кони всегда чуют приближающуюся битву. За стенами крепости Бабур видел красные точки: в воинских лагерях уже разжигали древесный уголь в жаровнях. В их свете было видно, как появляются из шатров фигуры: люди разминаются, притоптывают, борясь с холодом раннего утра. Между палатками начали сновать слуги, с просмоленными тряпичными факелами и кувшинами воды.

К удовлетворению Бабура, почти все вожди явились на сбор, и ему предстояло выступить во главе четырехтысячного войска. Небольшого, по сравнению с силами Самарканда, но вполне достаточного, чтобы добиться перемирия и прийти к соглашению.

Наверное, ему следовало уделять больше внимания долгим отцовским поучениям по части воинской стратегии, а то ведь теперь приходится полностью полагаться на советы Вазир-хана.

«Но уж нынче-то я буду учиться быстро, — мысленно обещал себе Бабур. — Иначе нельзя».

Занимался рассвет, зазубренная линия гор четко выделялась на фоне еще бледного оранжевого свечения. Неожиданно Бабур заметил группу всадников, мчавшихся галопом по долине. Может быть, это задержавшиеся воины, теперь боящиеся опоздать к началу похода? Радуясь их рвению, он поспешно спустился по крутой каменной лестнице во двор, чтобы приветствовать прибывших.

Всадники на взмыленных, храпящих конях еще только мчались по подъездной дороге, а их командир уже кричал во весь голос, призывая караульных открыть обитые железом ворота и впустить новоприбывших.

— Стоп! — неожиданно рявкнул Вазир-хан, и спешивший к нему Бабур увидел, что начальник его стражи пристально смотрит сквозь стальную решетку. И было на что — над отрядом реяло зеленое шелковое знамя с изображением изготовившегося к прыжку тигра. Знамя Самарканда.

Передний всадник натянул поводья, и его конь попятился.

— У нас новости, — хрипло выкрикнул воин. — Наш владыка умер.

— Повелитель, держись позади. Это может быть хитрость, — предостерег Вазир-хан, приказывая страже расступиться, открыть ворота и позволить всадникам заехать во двор. Держа руку на рукояти меча, он выступил вперед и потребовал:

— Представься.

— Я Байсангар, командир личной стражи владыки Самарканда. Со мной мои люди.

Лицо Байсангара было покрыто пылью и потом, однако под грязными разводами Бабур увидел изнеможение, сказавшее ему, что это не уловка. Несмотря на предостережение Вазир-хана, он выступил вперед.

— Я Бабур, правитель Ферганы. Что случилось с моим дядей?

— Наш владыка выступил в Фергану, к твоему милостивому величеству, дабы предложить… свою защиту. Мы встали лагерем у быстрой реки и начали наводить через нее переправу, когда на нас, часа через два после рассвета, налетели узбеки. Их нападение было столь внезапным, что началась паника: боевые слоны, верблюды и обозные кони с перепугу понеслись кто куда, круша все на своем пути. Люди сражались отважно, но многие погибли, а когда некоторые уцелевшие попытались сбежать по недостроенному мосту, тот не выдержал и рухнул. Воды реки под ним окрасились кровью, как нашей, так и узбекской, но мы были разбиты.

— А что мой дядя?

— В момент атаки он находился в своем алом шатре, на берегу реки. Когда поднялась тревога, владыка вскочил в седло и поскакал на врага, но стрела пробила ему горло. Он упал на землю и забился в агонии. Мы поспешили к нему, вытащили из-под конских копыт, но даже самые мудрые лекари-хакимы уже ничем не могли ему помочь. Слишком велика была потеря крови: скоро он испустил дух. И как только весть об этом разлетелась по войску, некоторые вожди, устрашившись, отозвали своих людей и разбежались, возвращаясь в свои селения и кочевья.

Голос Байсангара был полон горечи и презрения.

— А почему ты явился сюда?

— Такова была последняя воля твоего дяди. Он решил, что это Бог покарал его за желание овладеть Ферганой, и, уже хрипя и задыхаясь перед кончиной, велел мне просить у тебя прощения, дабы это позволило ему обрести райскую благодать.

По разумению Бабура, это решительно не походило на его дядюшку, но в конце концов, возможно, близость смерти способна изменить человека.

— Чем ты можешь доказать, что говоришь правду?

Единственный глаз Вазир-хана все еще светился подозрением, и своих людей, как приметил Бабур, он держал наготове. Луки были натянуты, стрелы нацелены на Байсангара.

— Вот мое доказательство.

Байсангар запустил руку за пазуху кожаной безрукавки и вытащил оттуда небольшой перепачканный мешочек. Распустил волосяной шнур, стягивавший горловину, достал оттуда крохотный парчовый сверток и бережно развернул. Внутри находилось тяжелое, окровавленное золотое кольцо.

При виде его Бабур сдавленно охнул.

— Вот, — прохрипел Байсангар, — это кольцо Тимура Великого.

На желтом металле было выгравировано изображение рычащего тигра.

На сей раз военный совет проходил в совсем иной атмосфере. Когда Бабур, сопровождаемый визирем и Вазир-ханом, вошел в зал, вожди шумно обсуждали внезапную перемену обстоятельств.

— Известие верное, повелитель, — возбужденно возгласил Тамбал. — Умерший владыка не имел сына и провозгласил тебя наследником. Конечно, его волю будут оспаривать другие правители, но, если не станем медлить, Самарканд будет наш.

Бабур не смог сдержать иронический усмешки.

— А как насчет узбеков? Не ты ли всего несколько дней назад вовсю стращал меня этой напастью? И ведь ты был прав: они только что убили моего дядю, разгромили его войско и разграбили обоз. Может быть, они сейчас тоже положили глаз на Самарканд?

— Может, и так, да только уже, можно считать, осень. Смена сезонов нам на руку. Каждый год происходит одно и то же: с приближением холодов Шейбани-хан уводит свои орды на север, в свое логовище в Туркестане, и не выступает в новый поход, пока не растают снега.

— А ты что скажешь, Али Мазид-бек?

Впрочем, ответ этого человека, все тело которого дрожало, а глаза горели от предвкушения грядущей славы и добычи, Бабур знал заранее. Самарканд был весьма богат, но, что еще важнее, то была древняя столица самого Тимура, центр его державы, город, о власти над которым грезил любой из Тимуридов. Бабур и сам лелеял подобные мечты и теперь прекрасно понимал, что, если упустит представившуюся сейчас возможность, другого шанса ему, скорее всего, не выпадет. А ему вовсе не хотелось прожить долгую, мирную жизнь и, умирая на шелковых подушках, до последнего вздоха сожалеть об упущенных возможностях. Его путь в Рай не должен быть вымощен сожалениями.

Али Мазид-бек оправдал его ожидания.

— Буду краток: надо выступить поскорее, до зимы.

— Вазир-хан, каково твое мнение?

Из-за нехватки времени Бабур еще не обсуждал свои планы с ближайшим помощником и сейчас вдруг испугался: а что, если сейчас, когда его переполняет радостное возбуждение, одноглазый воин вдруг окатит его холодным душем своей рассудительности? Скажет, что он еще слишком юн, одно дело — защищать свои владения и другое — захватывать чужие? Посоветует подождать, указав, что смелость хороша в союзе с благоразумием, а честолюбие — с терпением?

— Тамбал прав. Отведав крови, Шейбани и его узбеки сейчас наверняка скачут к себе на север, прочь от Ферганы и Яксарта. Я, конечно, вышлю разведчиков, чтобы быть в этом уверенным. Другое дело, что и без узбеков наши силы слишком малы для подобного предприятия. Необходимы союзники, если угодно — наемники. Желательно убедить горные племена поддержать нас. Если мы заплатим, они примут участие в походе, а если они примут участие в походе и, конечно, если на то будет воля Аллаха, — наш поход увенчается успехом.

Бабур воззрился на Вазир-хана так, словно только сейчас оценил его по достоинству.

— Назначаю тебя главнокомандующим. Делай, что сочтешь необходимым. Мы должны выступить через две недели.

— Слушаю и повинуюсь, — молвил Вазир-хан, склоняя голову.

Копыта грохотали по промерзшей земле — снова, снова и снова, так, что скоро этот грохот стал казаться единственной реальностью. От усталости Бабура качало так, что ему приходилось цепляться пальцами за конскую гриву. С того момента, как войско выступило из крепости Акши, он скакал в авангарде, оставив обоз с палатками и припасами далеко позади. Вот уже четыре дня, как его войска пересекли границу и вступили на территорию Самарканда, но пока воины Ферганы не встретили никакого противодействия — да и вообще никого, кроме нескольких пастухов.

Бабур поднял глаза. Через час солнце зайдет, но к тому времени их трехсотмильный бросок через горы и быстрые, пенистые реки будет закончен и перед ними замаячат манящие купола великого Самарканда. Возможно, уже нынче вечером они займут столицу великого Тимура. Бабур даже воображал себе, как его встретит ликующая толпа горожан, приветствующих нового владыку из дома Тимура, прибывшего, дабы спасти их от недругов.

Эта мысль придала ему сил: он ударил пятками в конские бока, и скакун, несмотря на усталость, взлетел вверх по склону холма. И оттуда, сверху, ему открылся вид на долину, где за сверкающей полосой реки Зарафшан, на фоне дрожащего неба вырисовывался силуэт Самарканда. У него перехватило дыхание. Быть может, до этого самого мгновения он в глубине души не верил, что Самарканд существует на самом деле. Но теперь все сомнения развеялись. То была не легенда, не обиталище сказочных героев, а настоящий город, населенный людьми из плоти и крови, которых он намерен объявить своими подданными.

Но на юге, в нескольких милях от города, среди знаменитых садов Самарканда, ветви которых еще недавно гнулись от тяжести спелых плодов, душистых яблок, и золотых гранатов, был разбит лагерь. На холодном ветру реяли знамена, над кострами вились дымки. На глазах у Бабура отряд всадников галопом влетел в этот лагерь. Воины со знанием дела лавировали между палатками, тогда как лагерь приветствовал их прибытие ревом металлических труб.

Итак, получалось, что, несмотря на всю спешку, он оказался не первым претендентом на трон, прибывшим в Самарканд. Кто-то опередил его: эта мысль причинила ему чуть ли не физическую боль.

Вазир-хан встал рядом с ним и воззрился на неожиданную картину с тем же негодованием.

— Я отправлю туда разведчиков, повелитель.

— Это Шейбани-хан?

— Не думаю. Лагерь не так уж велик. Непохоже, чтобы они готовились к штурму или хотя бы осаждали город. А Шейбани-хан поступил бы именно так.

— Тогда кто же?

— Пока не знаю. Но дальнейшее продвижение небезопасно. Нам придется отступить, спуститься с этого холма, и разбить лагерь под его прикрытием, чтобы нас не было видно. Будем дожидаться главных сил: к завтрашнему дню они подтянутся.

Заметив разочарование на лице Бабура, Вазир-хан добавил:

— Это холм Кволба, место мечтаний и надежд. Пять лет назад я был здесь с твоим отцом, на этом самом месте, и за нами тоже следовали войска Ферганы. Как и ты, повелитель, он созерцал Самарканд, и увиденное всколыхнуло в нем такие честолюбивые желания, что у него перехватило дух.

— Что же тогда случилось?

— Эмир, твой дядя, был в отлучке — подавлял мятеж западных племен. Самый подходящий момент для атаки, но, увы, — Аллах был не на нашей стороне. В ту самую ночь твой отец, скакавший так, что одна из лошадей пала под ним, был сражен лихорадкой, да такой, что лекари опасались за его жизнь. Нам не оставалось ничего другого, кроме как повернуть назад. Твой отец тяжело переживал это, но такова была его судьба.

— Но почему мой отец и дядя так ненавидели друг друга? Они ведь были братьями?

— Только по отцу, ведь они рождены разными женами. А соперничество пробудилось в них, едва они повзрослели настолько, чтобы понять, что оба желают одного и того же — овладеть городом Тимура. Твой дядя Ахмед был старше на четыре года: он захватил Самарканд и провел остаток жизни, насмехаясь над твоим отцом. Одна беда: твой отец имел то, чего у него не было. Несмотря на бесчисленных жен и наложниц, удовлетворявших его похоть, и все снадобья, что его пичкали лекари, которые он и внутрь принимал, и в промежность втирал, ему так и не удалось обзавестись сыном. Наследником. И это больше, чем что бы то ни было, распаляло его злобу. Вот почему он задумал захватить Фергану и лишить тебя всего. Возможно, даже жизни.

Перед внутренним взором Бабура предстал образ матери, ударившейся в слезы при известии о выступлении дяди Ахмеда. Уж она-то знала всю глубину этой вражды. Однако на пороге смерти его дядя смягчился и отослал племяннику кольцо Тимура. Это ли не знак судьбы? В отличие от отца, Бабур твердо решил воцариться в Самарканде, а не влачить жизнь, сокрушаясь о несбывшемся.

— Поехали, повелитель.

Бабур с трудом подавил искушение пустить коня в галоп и обрушиться на этих неведомых наглецов, посмевших встать между ним и его мечтой, однако у него хватило ума и выдержки, чтобы и медленно последовать за Вазир-ханом вниз, по травянистому склону холма Кволба.

Шатры расставили быстро, но решили обойтись без горячей пищи, дабы дым от костров не встревожил тех, кто стоял лагерем на равнине. Ночь выдалась такой холодной, что Бабур дрожал и ежился даже под толстыми, мохнатыми, остро пахнущими овечьими шкурами, а когда наконец провалился в сон, то, как ему показалось, был разбужен лишь через пару минут.

— Повелитель, есть новости, — промолвил Вазир-хан, стоя на коленях возле постели из шкур. Лицо у полководца было взволнованное, но скорее довольное, чем встревоженное.

— Похоже, мы вмешались в дела сердечные.

— Что ты имеешь в виду?

— Пять дней назад к стенам Самарканда прибыл с войском твой родич Махмуд, сын владыки Кундуза. Но его целью является не город, а девушка, а поскольку в Самарканде разброд и смятение, он намеревался проникнуть в город и похитить ее. Она дочь великого визиря.

— И что же его остановило?

Бабур с трудом верил услышанному: в последний раз, когда он видел Махмуда, сына любимой матушкиной сестры, который был на три года старше его самого, это был веселый, но нескладный мальчишка с прыщами на безволосом подбородке и неудержимой страстью к проказам, из-за чего ему частенько доставалось от старших. Тогда Махмуд был заводилой во всех их детских шалостях и вызывал у Бабура восхищение, но сама мысль о нем как о влюбленном воздыхателе, казалась нелепой и смехотворной.

Между тем лицо Вазир-хана снова помрачнело.

— Перед твоим родичем закрыли городские ворота. Великий визирь сам претендует на власть над Самаркандом, и городом, и всеми его владениями.

— Что дает ему такое право?

— Ничего. В его жилах нет ни капли крови Тимура. А что у него есть, так это реальная власть и деньги. Казна в его руках, а значит, он имеет возможность нанять или подкупить кого угодно.

— Но может быть, когда ему станет известно, что я — родной племянник последнего правителя, прибыл сюда, он образумится? Мои права несомненны, и, сколько бы пригоршней золота ни роздал он окружающим, Тимуридом ему не стать.

Юношеская пылкость в голосе Бабура вновь вызвала у Вазир-хана улыбку.

— Он знает о твоем прибытии, но заявляет, что не может передать трон зеленому мальчишке. Кстати, не собирается он и отдавать дочь Махмуду. Для нее он присмотрел более выгодного жениха — сына правителя Кабула.

— Посмотрим, что у него получится! — вскричал Бабур, вскакивая на ноги, так что овечьи шкуры разлетелись в стороны. — Коня! Мы едем в лагерь к Махмуду.

Занималась заря, когда закутанный в толстые шкуры Бабур, в сопровождении свиты, галопом подскакал к лагерю родича.

— Стой! — донесся из рассветного марева резкий оклик часового. — Кто едет?

— Бабур, эмир Ферганы, желающий приветствовать своего родича Махмуда, отпрыска владыки Кундуза.

За ошеломленным молчанием последовал гомон, потом навстречу прибывшим высыпали воины с яркими смоляными факелам: Бабур, когда они окружили его маленький отряд, даже прикрыл глаза. А потом послышался голос, который он узнал сразу: он, правда, стал ниже и грубее, чем ему помнилось, но остался таким же веселым.

— Добро пожаловать, братец!

Махмуд, с густой копной рассыпавшихся по плечам черных волос, с соколом, сидевшим на затянутой в перчатку руке, выступил навстречу и свободной рукой обхватил Бабура.

— Я тут, с утра пораньше, на соколиную охоту собрался, но, хоть ты и расстроил мои планы, все равно здорово, что приехал. Рад тебя видеть. Прошу.

Он сделал жест в направлении большого, квадратного шатра.

Изнутри шатер был устлан мягкими коврами, а кожаные стены драпировались богато расшитыми тканями. Надев на сокола колпачок, Махмуд усадил птицу на золотой насест, а сам развалился на груде мягких бархатных подушек. Бабур последовал его примеру.

— Мне было грустно узнать о кончине твоего отца. Хороший был человек и славный воин, да покоится он с миром. Мы в Кундузе, само собой, оплакали его надлежащим образом.

— Спасибо.

Бабур склонил голову.

— И теперь, получается, мой маленький братец стал правителем.

— Со временем ты тоже им станешь.

— И то верно, — улыбнулся Махмуд.

— Но сейчас, похоже, ты помышляешь о другом?

Улыбка Махмуда расплылась во всю ширь.

— Если бы ты только видел ее, Бабур. Кожа, как шелк, стройна, как веточка ивы, а ростом чуть ли не с меня. Я поклялся, что заполучу ее, и слово свое сдержу.

— Как ты вообще ухитрился с ней встретиться?

— Не беспокойся, я не переодевался женщиной, чтобы пробраться тайком в гарем великого визиря. Просто в прошлом году она сопровождала своего отца, отправившегося из Самарканда в Кундуз с посольством. Едва они пересекли северный рубеж, так на них напали разбойники, а я как раз был послан с воинским отрядом встречать посла и, когда все случилось, оказался неподалеку. Мы услышали шум схватки и поскакали на выручку. Тогда-то я ее и увидел: она высунулась из-за камня, где пряталась… вуаль потерялась, одежда порвалась…

Махмуд умолк и даже зажмурился, припоминая увиденное.

— Великий визирь должен бы быть тебе благодарен.

— Должен-то должен, но Кундуз не так богат, как Кабул.

Махмуд пожал плечами.

— Ладно, братец, тебя-то каким ветром сюда занесло?

«Остерегайся людей, не выказывающих амбиций», — припомнились Бабуру слова отца, но он не знал, применимы ли они к нынешним обстоятельствам. Может ли быть, чтобы Махмуд действительно прибыл к Самарканду с войском всего лишь ради девушки, как бы ни была она желанна?

Поразмыслив, Бабур решил играть в открытую.

— Эмир Самарканда, хоть и доводился отцу братом, другом Ферганы никогда не был и собирался лишить меня престола. Но в час своей смерти приказал своему воину принести мне это.

Бабур протянул руку и показал надетое на указательный палец, теперь, разумеется, очищенное от крови, кольцо Тимура. Оно было ему немного великовато, но он справился с этим, подсунув под него прокладку из красного шелка.

Металл сверкнул в свете тлевших в жаровне угольев, и он услышал, как у Махмуда перехватило дыхание.

— Ты считаешь себя преемником Тимура?

— Его кровь течет в моих жилах. И я получу этот город.

— В моих жилах тоже течет его кровь, — медленно произнес Махмуд. Их взгляды встретились, и неожиданно оказалось, что ничего мальчишеского в них обоих нет и в помине. Бабур порадовался тому, что прихватил с собой заткнутый за розовато-лиловый кушак кинжал в осыпанных самоцветами ножнах.

— Не беспокойся, маленький братец… хотя, наверное, маленьким мне тебя называть уже не стоит: когда я убил волчат на глазах у волчицы, ее взгляд был не таким свирепым, как только что у тебя.

На лицо Махмуда вернулась улыбка.

— Да, конечно, я явился в Самарканд, понимая, что тут сейчас за настроения, но присмотрись к моему лагерю — со мной всего-то несколько сотен воинов. Разве с такими силами можно осадить город? В мои планы входило лишь ворваться туда и захватить девушку, дабы унять жар в чреслах. — Он скорчил гримасу и выразительно потер промежность.

— Желаю удачи. Да уймется твой жар скорее.

— А как ты, братец? Много у тебя народу?

— Когда подтянутся основные силы, будет больше шести тысяч, причем немало лучников.

На самом деле войско Бабура едва дотягивало до пяти тысяч, но он рассудил, что маленькое преувеличение не повредит.

На Махмуда это, похоже, произвело впечатление.

— Вот уж не думал, что Фергана способна выставить такое войско.

— Помимо ферганской знати и вождей с их людьми, я нанял воинов из горных племен.

— Давай нападем вместе! — пылко предложил Махмуд, схватив Бабура за запястье. — Ты получишь город и голову великого визиря, а мне достанется жена.

— Почему бы и нет? — улыбнулся в ответ Бабур, прекрасно понимая: при столь решающем превосходстве в силах ему не стоит особо опасаться Махмуда, даже если тот тоже все-таки зарился на трон Самарканда.

Пронизывающие зимние ветры, что завывали над равниной два месяца спустя, были ничем, по сравнению с той горечью, что испытывал Бабур, возвращавшийся со своим воинством на восток, в Фергану. Лохматые конские гривы обледенели, копыта вязли, проваливаясь в глубокий снег, надсадно хрипя, лошади выдыхали клубы пара. Кое-где снег был так глубок, что всадникам приходилось спешиваться, освобождая животных от своего веса, и тащиться пешком. Тут уж было не до поклажи: вьюки и переметные сумы оставались валяться на снегу.

«Все не так, как должно бы быть», — угрюмо думал Бабур, теребя кольцо на пальце. Оно все еще было ему велико, и сейчас казалось, что это подчеркивает тщетность его амбиций и постыдное унижение.

Вазир-хан ехал бок о бок с ним, укутанный в тяжелое шерстяное одеяло, с заиндевелой бородой и бровями. Мудрый Вазир-хан, уговаривал его снять осаду, еще когда бледные, чреватые снегом небеса лишь возвестили о неожиданно раннем приходе суровой, неблагоприятной для осаждающих, зимы. Но юный правитель не внял голосу рассудка и продолжал посылать людей на стены, даже когда Махмуд, так и не уняв жар в своих чреслах, увел своих людей домой, а наемные горцы, поняв, что обещанной добычи им не дождаться, бросили позиции. И вот теперь он расплачивался за упрямство и гордыню. Стены Самарканда остались неприступными, великий визирь самовольно, без всякого на то права, властвовал в городе и вынашивал далекоидущие планы, надеясь выдать дочь за сына могущественного владыки Кабула.

— Повелитель, мы вернемся, — промолвил Вазир-хан, как обычно, прочтя его мысли. Замерзшие губы еле ворочались, так что говорил он медленно. — Это был всего лишь поход. Представилась возможность, мы попытались ею воспользоваться, но обстоятельства сложились не в нашу пользу.

— Мне не по себе, Вазир-хан. Как подумаю обо всем этом, мне становится так больно, словно я получил глубокую рану…

— А ты, в известном смысле, и получил ее. Во всяком случае, приобрел опыт ведения военных действий, а это дорогого стоит. В следующий раз мы подготовимся лучше, и ты еще познаешь сладость успеха.

При всей скверности положения, эти слова несколько улучшили настроение Бабура. В конце концов, он был очень молод, являлся правителем собственной державы, и вряд ли с его стороны было такой уж слабостью признание неизбежного: ну, не взять ему Самарканда этой зимой. Слабостью было бы отчаяться, отступиться, но он знал, что не сделает этого, пока живет и дышит.

— Я вернусь! — вскричал он, перекрывая вой ветра, и издал боевой клич, которому научил его отец. И пусть снежная буря поглотила этот дерзкий вызов, в голове Бабура он продолжал звучать.

Глава 4

В Жирный город

Как хорошо, что за столь ранней и суровой зимой последовала столь же ранняя весна.

С балкона своих покоев Бабур смотрел, как мальчишки бросают с берега камни в еще замерзший Яксарт, видел, что лед проламывается и над ним проступает вода. Несколько овец, неосмотрительно вышедших на лед, провалились и были унесены холодным потоком. Их жалобное блеяние разносилось над рекой всего несколько секунд.

На равнине за рекой снова был разбит лагерь: его вожди привели своих людей. На сей раз он разослал гонцов и в более дальние края, призывая кочевые племена с севера, юга, востока и запада, и суля всем богатую добычу. Орды Шейбани-хана еще зимовали далеко на севере, и сейчас, по мысли Бабура, было самое удачное время для удара. Скоро он отдаст приказ о выступлении.

Но прежде чем погрузиться в нескончаемые хлопоты, связанные с самаркандскими делами, юному правителю надлежало оказать почтение матушке, и он поспешил в ее покои. Теперь его отражение в ее полированном бронзовом зеркале было совсем не тем, что в час мрачной растерянности, после внезапной смерти отца. Несколько недель назад он отпраздновал пятнадцатилетие. На его подбородке уже пробивались волоски, он подрос и раздался в плечах. Голос стал глубже, да и кольцо Тимура больше не болталось на его пальце.

— Ты становишься мужчиной, сын мой, — с гордостью в голосе промолвила его мать, одаряя на прощание поцелуем.

И даже его бабушка, похоже, выглядела удовлетворенной. А удовлетворить столь требовательную, строгую старуху, с лицом, сморщенным, словно сушеный абрикос, и острыми, ничего не упускающими черными глазами, было не так-то просто.

— Когда город будет моим, я пошлю за всеми вами.

— Обещаешь? — вздернула подбородок Ханзада.

— Обещаю.

Он наклонился и поцеловал сестру, которая теперь, к немалому удовлетворению Бабура, отстала от него в росте на целых шесть дюймов.

У выхода из гарема он заглянул в открытую дверь, за которой находилось лишенное окон, освещенное масляными лампами помещение. Высокая молодая женщина в корсаже и просторных шароварах из цветастого розового шелка, склонившись вперед, расчесывала длинные, ниспадавшие волосы. Бабур ступил под низкую притолоку.

При виде правителя она преклонила колени, коснувшись лбом пола, и волосы разметались вокруг, словно поблескивающая лужица.

— Привет тебе, Бабур, повелитель Ферганы: да улыбнется тебе Аллах.

Голос ее, низкий, но чистый, выдавал происхождение от северных горцев.

— Можешь встать.

Она грациозно поднялась. У нее были миндалевидные глаза, стройная фигура и медового цвета кожа. В уголке ее комнаты Бабур приметил два грубых деревянных сундука, битком набитых нарядами.

— Я устала с дороги. Велела служанкам оставить меня…

Красавица замешкалась, и Бабур заметил на ее лице нерешительность, словно она не знала, стоит ли говорить дальше. Он повернулся, собираясь уходить: ему еще много куда следовало заглянуть, перед тем как уйти в поход.

— Спасибо, повелитель, что призвал меня сюда, — промолвила она, подступив на шаг, и его обдало мускусным запахом.

— Наложнице моего отца всегда найдется место под моим кровом.

— А его сыну от наложницы?

— Конечно, — ответил Бабур, подавляя вспышку раздражения.

Эта женщина, Роксана, дочь мелкого вождя, не имела права задавать ему такие вопросы: он и о существовании-то ее прознал всего несколько недель назад. По каким-то своим соображениям, отец не поселил ее в крепости, но оставил среди своих, с тем чтобы посещать ее и делить с ней ложе во время выездов на охоту. Он никому о ней не рассказывал, и никто в семье знать не знал, что восемь лет назад, когда ей не могло быть больше пятнадцати, Роксана родила ему сына, Джехангира.

Когда через несколько дней после того, как перестал валить снег, в крепость заявился отец Роксаны, никто поначалу не обратил внимания на ничем не примечательного племенного вождя с косматой, неухоженной бородой. Все изменилось, когда он извлек из-за пазухи своего овчинного тулупа свиток, написанный рукой отца Бабура, где прямо говорилось, что Роксана была его наложницей и ее сын — отпрыск владыки. И предписывалось, если с ним что-то случится, взять их под защиту и покровительство.

Узнав об этом, Кутлуг-Нигор и бровью не повела: покойный супруг мог иметь столько наложниц, сколько хотел, не говоря уж о еще трех полноправных женах. Она знала, что он любил ее, видел в ней желанную спутницу жизни и мать его законного наследника: они были близки и физически, и духовно, как, может быть, ни одна другая пара на земле. Их союз омрачал лишь тот прискорбный факт, что лишь двое из рожденных ею детей выжили. Факт существования Роксаны и единокровного брата Бабура для нее ничего не значил — во всяком случае, так она заявила, когда Бабур, смущаясь, затронул эту тему, поскольку вопрос касался сердечных дел его родителей.

— Пусть живет вместе со своим отпрыском, — холодно промолвила она, не желая больше обсуждать этот вопрос.

Но позднее Бабур заметил, что покои Роксане она отвела поблизости от своих собственных, и подумал, что вряд ли это вызвано сочувствием к женщине, оказавшейся в незнакомом окружении. А скорее, желанием иметь за ней пригляд.

— Милосердие твоего величества не знает пределов, — с улыбкой промолвила она. — Твой брат также преисполнен благодарности.

«Единокровный брат», — подумал Бабур, не ответив на улыбку. Мальчика он пока еще не видел: кажется, тот приболел.

— Не иначе, блохи покусали или овечьи клещи, — съязвила, узнав об этом, Кутлуг-Нигор.

— Желаю твоему сыну доброго здравия, — учтиво, но намеренно холодно промолвил юный правитель и, повернувшись, быстро вышел из комнаты, тут же переключившись мыслями на ту великую игру, что ждала его впереди.

Глядя на заполнивших долину всадников, Бабур с гордостью думал о том, что на сей раз он собрал под своей рукой почти восемь тысяч воинов. Помимо подвластной ему знати и вождей, явившихся со своими отрядами, за ним следовали и разномастные орды кочевников, собранных откуда только возможно: вроде диких чакраков, обитавших в горах между Ферганой и Кашгаром, где они разводили коней, овец и лохматых яков. Обозные подводы, увлекаемые длиннорогими быками, скрипели и постанывали под тяжестью военного снаряжения. На сей раз Бабур не желал оставлять место ни для малейшей случайности. На каждом из предшествовавших походу военных советов вновь и вновь рассматривал вопрос о том, что может потребоваться для проведения длительной кампании, начиная от осадных машин и лестниц, чтобы приставлять их к стенам Самарканда, до котлов, необходимых для варки пищи, и инструментов для музыкантов, которые должны веселить и воодушевлять бойцов.

Во время зимнего ожидания Бабур и Вазир-хан размышляли также и о том, как во время своего отсутствия обеспечить безопасность Ферганы. Было решено оставить в качестве регента визиря Касима, в верности и способностях которого у Бабура не было и тени сомнения. Об узбеках пока ничего слышно не было, но в любом случае, при возникновении угрозы, Касим немедленно бы известил владыку.

Сейчас важно было предусмотреть любые возможные действия засевшего в Самарканде противника. Бабур прекрасно понимал, что великого визиря, осмелившегося провозгласить себя эмиром Самарканда, его наступление врасплох не застанет. Запасов провизии в городе хватит надолго, а стены и ворота будут защищать многочисленные воины, для обеспечения верности которых у визиря имеется достаточно денег.

После десятидневных переходов впереди замаячил знакомый холм Кволба. Не дожидаясь возвращения высланных Вазир-ханом вперед разведчиков, Бабур погнал своего серого скакуна по свежей изумрудной траве с яркими вкраплениями желтых, розовых и белых весенних цветов. Его конь вспугнул затаившегося в траве фазана: тот взлетел с испуганным криком и хлопаньем крыльев. При виде воспаряющих к небу куполов и минаретов великого города сердце Бабура подскочило в груди. Но он видел, что город защищен высокими, мощными стенами, а внутри его острые глаза заметили еще и второе, добавочное кольцо укреплений, возведенных еще Тимуром для защиты сердца города, цитадель Кок-Сарай. За годы, прошедшие после его смерти, это место снискало мрачную славу: повсюду рассказывали о том, сколько честолюбивых представителей знати и правящих домов, будучи приглашенными в Кок-Сарай на пир, сгинули бесследно: по слухам, они были подвергнуты пыткам, ослеплены или убиты.

Он резко остановил коня. Даже с такого расстояния ощущалась настороженность города, словно он был гигантским живым существом, затаившимся в ожидании. Должно быть, множество глаз, с башен и стен, озирали окрестности, дожидаясь появления Бабура и его войск. Наверняка на всем трехсотмильном пути от Ферганы его силы сопровождали шпионы, доносившие в Самарканд сведения и об их численности, и о скорости продвижения.

Во всяком случае, на сей раз никаких других войск под городом нет, мысленно усмехнулся Бабур, вспомнив неудачный любовный поход своего родича Махмуда. Надо думать, он давно уже унял памятный пожар в чреслах, найдя себе другую женщину, хотя, возможно, до сих пор желает обладать дочерью великого визиря. «Если так, — решил Бабур, — Махмуд ее получит. Она будет послана ему в подарок».

— Ты должен проявить терпение, повелитель, — твердил Вазир-хан каждый день на протяжении последних пяти месяцев.

Бабур хмуро смотрел на жаровню с угольями, согревавшую их с Вазир-ханом, сидевших возле нее на корточках посреди ближней рощи, подальше от лагеря, где слишком много глаз и ушей. Без тепла было не обойтись: наступала осень, и по ночам холод пронизывал до костей.

— В наших рядах завелись предатели. Я уверен в этом. Каждый раз, когда мы идем на приступ или делаем подкоп, враг оказывается предупрежденным и бросает основные силы именно на этот участок, — промолвил Бабур, вороша уголья острием кинжала.

— Повелитель, шпионы есть в каждом лагере, это неизбежно. И разве у нас нет своих шпионов?

— Но они ничего не докладывают.

— Доложат, когда будет что. Мы держим город в осаде пять месяцев. У нас воды и снеди вдосталь, а вот противнику уже приходится ужиматься. Скоро они вынуждены будут высылать фуражные отряды, а наши шпионы проследят за ними и вызнают, где у них тайные ходы. Куда невозможно вломиться силой, можно пробраться крадучись.

Бабур хмыкнул. С того самого момента, как он осиротел, мудрый и уравновешенный Вазир-хан наставлял юного государя в искусстве войны и правления. Бабур высоко ценил это, хотя опыт последних месяцев дал ему едва ли не больше. Знойным, засушливым летом он усвоил, что если трава где-то выше и зеленее, чем в других местах, это указывает на близость воды. Научился поддерживать в своих людях дисциплину и высокий боевой дух даже во время вынужденного безделья, когда не ведется никаких активных действий. Он устраивал игру в поло бараньей головой под стенами, на виду у противника, искушая его лучников испытать свое умение, а по окончании игры этот «мяч» деревянной колотушкой забрасывали в город.

Нынче Бабур умел неслышно подбираться во тьме, во главе отряда к стенам, и приставлять к ним длинные лестницы, обмотанные сверху овчиной, чтобы заглушить стук. И взбирался по ним, но лишь с тем, чтобы отступить под градом стрел, камней и струями горячей смолы. Он пробирался темными, осыпающимися тоннелями, надеясь выбраться по ту сторону стен, неприступных, как горы Ферганы. И так же безуспешно.

Днем его воины, обливаясь потом, подтягивали к стенам машины, метавшие тяжелые камни, но обитые металлом ворота Самарканда выдерживали и обстрел из камнеметов, и удары мощных таранов.

— Не понимаю: владыка Самарканда был моим дядей, я — прямой потомок Тимура. Я пообещал, что не предам город огню и мечу. Почему люди сами не откроют мне ворота? Почему они предпочитают правление узурпатора?

По терпеливой, легкой улыбке, появившейся на устах Вазир-хана, Бабур понял, что опять выказал юношеское неведение, а не мудрость зрелого мужа.

— Возможно, он управляет ими силой страха. Но не забывай и о том, что люди тебя не знают. После смерти Тимура Самарканд многократно осаждали вожди и правители, жаждавшие славы и золота и оправдывавшие свои притязания родством с великим завоевателем. Твой дядя ведь тоже захватил город силой. Откуда горожанам знать, какой захватчик лучше, какой хуже? К своему визирю они, по крайней мере, уже приспособились и знают, чего от него ждать.

Крик совы заставил их поднять глаза к небу, где уже начинали гаснуть звезды.

— Надо возвращаться, повелитель.

Вазир-хан перевернул жаровню и ногами забросал тлеющие уголья землей.

Бабур поежился, и не только потому, что они остались без обогрева.

— Вазир-хан, я обеспокоен. Если мы не возьмем город в скором времени, настанет зима, и мое войско снова, как это уже было, растает. Мне придется во второй раз вернуться в Фергану, не добившись победы. Что станут говорить обо мне люди?

Вазир-хан сжал его руку.

— Время у нас еще есть. С позволения Аллаха, Самарканд будет взят.

«А ведь правда, — подумалось Бабуру. — Отцу неоднократно случалось отступать, но он никогда не отчаивался. Как он обычно говорил? «Если бойцы увидят, что ты колеблешься, все потеряно. Им нужен настоящий вождь, способный поддерживать дисциплину. Правитель обязан быть сильным. И должен всегда об этом помнить».

Взобравшись на коней, они поехали обратно в лагерь, и уже неподалеку оттуда Бабур, сквозь ритмичный перестук копыт, вдруг услышал злобные возгласы. «Опять, наверное, перессорились и передрались дикари и бродяги, которых слишком много в моем войске», — устало подумал он, в то время как крики и проклятия звучали все громче.

Шум доносился со стороны шатров для умывания. Когда он и Вазир-хан подъехали ближе, Бабур увидел, что один из командиров наемников, кочевник из пустыни, за компанию с парой своих покрытых шрамами бойцов, проверяет содержимое двух мешков, в то время как другой человек, судя по виду земледелец, голосит:

— Ты не имеешь права грабить меня! Чем я буду кормить свою семью, если ты забираешь все, и зерно, и даже овец?

Он указал на кучку мохнатых, блеющих животных, привязанных поблизости. Его аж трясло от гнева и отчаяния.

Наверное, подумалось Бабуру, смешно и нелепо со стороны жалкого крестьянина бранить и поносить воинов, которым ничего не стоит отходить его крепкими кулачищами, но храбрость этого бедолаги производит впечатление.

— Убирайся в свою вонючую лачугу, ничтожество, и будь счастлив, что ты вообще остался в живых. Да, а когда увидишь свою женушку, не забудь чмокнуть ее от меня и сказать, что я остался ею доволен, — заявил один из воинов, после чего влепил крестьянину такой пинок, что тот упал. А когда попытался встать, получил еще один.

— Что тут происходит?

Захваченные врасплох воины уставились на Бабура.

— Отвечай повелителю! — рявкнул Вазир-хан.

Ответа, однако, не последовало.

— Встань! — приказал Бабур крестьянину, и тот, кривясь от боли и держась за живот, медленно поднялся на ноги. Если он ненавидел этих вооруженных грабителей, то и любить коронованного мальчишку, который привел их сюда, оснований у него не было. Он попятился перед юным всадником, восседавшим на коне в усыпанной драгоценностями сбруе.

— Всем стоять на месте!

Бабур спрыгнул с седла и обозрел место происшествия. Перед ним лежали два джутовых мешка, из которых наполовину высыпалось жалкое содержимое. Сняв кожаную перчатку, Бабур запустил руку в один из них и вытащил простенький халат, деревянную чашку и пару хлопковых кульков, заполненных, как оказалось, заплесневелым с виду зерном, да еще и вперемешку с темными вкраплениями мышиного кала. Второй мешок оказался потяжелее: он содержал с полдюжины тощих цыплят, которым только что свернули шеи, и головку сыра, перепачканную в куриной крови и облепленную перьями.

Бабур отшвырнул мешки в сторону, но приметил, что крестьянин смотрел на них так, словно их содержимое было дороже всего на свете.

— Откуда все это? — спросил юный владыка.

И снова молчание.

— Я спрашиваю, откуда? — на сей раз он взглянул на поселянина.

— Из нашей деревни, повелитель, за рекой Зарафшан.

— И все это отобрано у тебя?

— Да, повелитель.

— Силой?

— Да, повелитель. Вот этими двумя людьми.

— А твоя жена? Ее тоже взяли силой?

Крестьянин угрюмо промолчал.

Бабур повернулся к командиру.

— Я приказывал не чинить никакого ущерба и разорения местным жителям, а за все нужные нам припасы платить справедливую цену. Наследник Тимура — не разбойник и пришел сюда не разорять бедняков и орошать землю невинной кровью.

Кочевника, однако, это не смутило:

— Мы торчим здесь уже не одну неделю и ничего не имеем. Никакой, даже самой ничтожной, добычи. Мои люди устали, их нужно чем-то расшевелить. А тут и позабавиться нечем, разве что позаимствовать у этого ничтожного червяка парочку куриных тушек.

— И изнасиловать его жену?

— А вот мои люди говорят, она сама была очень даже не против, — осклабился вождь, показывая редкие, но широкие и крепкие зубы.

Бабура захлестнула волна гнева: он едва сдержался, чтобы не изрубить этих людей на месте мечом, а их безмозглые головы выбросить в выгребную яму.

— Вазир-хан, взять обоих грабителей под стражу. Они виновны в разбое и насилии; что за это полагается, им прекрасно известно. Приговор должен быть приведен в исполнение немедленно, на глазах у всего их племени.

Вазир-хан поднял руку, и его стражники взяли в кольцо кочевников, которые даже не пытались сопротивляться, поскольку, похоже, просто не понимали, что происходит.

— А теперь послушай ты, — обратился Бабур к вождю, который больше не ухмылялся. Молодой правитель заметил, что пальцы кочевника нащупывают рукоять заткнутого за засаленный шерстяной кушак кинжала, и внутренне напрягся, готовый дать отпор, если этот дурак решится напасть. — Ты поклялся, что до конца похода будешь верен мне, обязался исполнять все законы, правила и предписания, касающиеся моего войска, и знаешь, что положено за нарушение приказа. Следи за своими людьми и имей в виду, что ты в ответе за них, и если не сможешь с ними управиться, то в следующий раз разделишь их участь.

В голосе Бабура звучала нешуточная угроза.

— Ты сам объявишь своим людям, что здесь вершится правосудие — и вершится от твоего имени… Никакой кровной вражды в своем лагере я не потреплю. Собирай людей, немедленно, прямо сюда.

Глаза вождя заметались между Бабуром, Вазир-ханом и стражниками, уже крепко взявшими за руки его головорезов, выглядевших теперь уже не так браво. Бабур видел в его глазах затаенную злобу и ненависть, но проявить их открыто кочевник не решился: он медленно склонил бритую голову, давая понять, что повинуется.

Десять минут спустя два десятка соплеменников собрались молчаливым кольцом вокруг приговоренных. По знаку Бабура, вождь прокашлялся и обратился к осужденным:

— Вы нарушили закон, который я обязался чтить до окончания похода, а потому я, ваш вождь, объявляю, что вы понесете наказание. Ваши тела будут разрублены на куски и брошены на съедение псам и стервятникам, и да знает всякий, находящийся здесь, что казнь совершается по моему приказу, и стало быть, ни о какой кровной мести по отношению к исполнителям не может быть и речи.

Вазир-хан подал знак своим подчиненным, и те, с мечами наголо, подступили к дрожащим пленникам, швырнули их на колени и обрушили на них свои отточенные клинки. Холодный воздух раннего утра разорвали истошные вопли.

Бабура мутило, но он справился со слабостью, не подав виду. Все вершилось по закону, а он лишь выполнял долг военачальника и правителя, предписывающий поддерживать нерушимый порядок и дисциплину. Юный властитель не позволил себе отвести глаза до тех пор, пока крики не смолкли: теперь тишину нарушали лишь крики птиц, издалека заметивших поживу и теперь слетавшихся на пиршество.

— Забери свои пожитки… и вот это.

Бабур протянул набитый серебряными монетами кошель из верблюжьей кожи ошеломленному крестьянину, который не сразу сообразил, что к чему. Когда тот все же принял подаяние, молодой эмир повернулся, собираясь сесть в седло, но тут облагодетельствованный им бедняк прокашлялся и нерешительно заговорил:

— Повелитель…

— Ну, что еще?

Бабур устал, и все вокруг его раздражало — включая этого тощего, никчемного поселянина. Конечно, он ни в чем случившемся виноват не был, но нет бы ему и его соседям, выказать себя настоящими мужчинами и дать отпор грабителям, когда они только сунулись в поселок…

Впрочем, от этой мысли Бабур тут же отмахнулся. Это ведь работяга, а не воин: ладно и то, что у него хватило отваги явиться в лагерь в поисках справедливости.

— Повелитель… есть нечто, что тебе нужно знать… я видел это собственными глазами три ночи назад, в полнолуние.

— Что такое… говори.

— Я видел людей, наверное, шпионов, покидавших город. Случайно их заметил, пас овец в рощице, и они меня не видели. А несколько часов спустя я видел, как они вернулись. Там есть тайный ход, ведущий в Самарканд, — рядом с воротами Игольщиков. Я могу показать это место, повелитель.

Сердце Бабура подскочило.

— Если говоришь правду, тебя ждет куда более щедрая награда, чем этот жалкий мешочек серебра, — я отсыплю тебе столько золота, сколько весишь ты сам.

— Повелитель, но это безумие…

— Может быть.

Бабур едва справлялся с переполнявшим его возбуждением. Возможно, уже через несколько часов он будет в Самарканде.

— По крайней мере, позволь мне пойти с тобой.

— Нет, Вазир-хан. Кто, скажи на милость, обратит внимание на оборванного мальчишку? А ты человек заметный, да и в Самарканде есть люди, которые тебя знают. Мне безопаснее пойти одному.

В кои-то веки Вазир-хан растерялся: даже пересекавший его лицо шрам казался глубже, чем обычно.

— Но ты ведь правитель, — упрямо проворчал он. — Что будет с Ферганой, если ты не вернешься?

— Я вернусь. И разговор окончен — я отправляюсь.

Бабур взобрался на специально подобранную, крепкую, коренастую лошаденку и, не оглянувшись, ускакал в ночь.

Прошлой ночью он, Вазир-хан и крестьянин уже проехали на запад вдоль серебрившегося в лунном свете потока, и каждая пядь этого пути отпечатывалась клеймом в его мозгу. Он пересекал луг Хан-Юрти, где, как часто рассказывал ему отец, Тимур некогда разбивал летние шатры удовольствий, чтобы, лежа под шелковым балдахином, прислушиваться к журчанию воды, такой чистой и прохладной, словно она протекала по райским кущам. Сейчас же юноше казалось, что в шелесте потока звучит голос самого великого предка: «Вперед! Дерзай и не останавливайся ни перед чем!»

Через час езды река разветвилась, и Бабур двинулся вдоль левого рукава, который, как он знал, протекал в полумиле от Бирюзовых ворот. Ему следовало соблюдать осторожность: зоркие глаза дозорных, со стен и башен, могли отметить и одинокого всадника, оказавшегося слишком близко от города. Приходилось держаться по ту сторону потока, где можно было прятаться среди тянувшихся вдоль берега ив, и передвигаться незаметно, словно призрак.

Конечно, по большому счету Вазир-хан говорил чистую правду: это было безумием. Если Бабуру было угодно выведать, где в городе слабые места, и узнать, каково после долгих месяцев осады настроение жителей, ему следовало послать через этот подземный ход шпионов, а не соваться туда самому, да еще в одиночку. Но с того самого момента, как крестьянин в порыве благодарности открыл ему эту тайну, он чувствовал направлявшую его вперед, и только вперед, руку самого Провидения.

Небо над плакучими ивами было безоблачным и чистым.

По ту сторону русла ему были видны смутные очертания города. Еще несколько минут, и из тьмы, словно дракон, выступят Бирюзовые ворота. «В один прекрасный день, и скоро, — обещал себе Бабур, — я въеду в эти ворота во главе своих людей, а не стану пробираться в город ночью, подземным лазом, как вор».

Маленький зверек, мышь, а может, речная крыса, метнулась из-под копыт, и лошадь с перепугу заржала. Бабур соскользнул с нее и погладил рукой мохнатую гриву: дальше было предпочтительнее идти пешком. Бабур снял с лошадки узду и толстое, сложенное одеяло, заменившее седло, и отпустил животное, чтобы оно, как они договорились с Вазир-ханом, само вернулось в лагерь. А завтра, в то же самое время, Вазир-хан будет ждать его на этом месте, под ивами, со свежей лошадью.

Осторожно преодолев во тьме еще полмили в южном направлении, он увидел наконец красные огни факелов, горевших по обе стороны от ворот Игольщиков. Высокие и узкие, то были едва ли не самые скромные из шести ворот Самарканда и в мирное время служили лишь для прохода окрестных крестьян и мелких торговцев. Тимур сквозь них почти не проезжал: для этого служили могучие Железные ворота и красочные, выложенные синей плиткой, Бирюзовые, где в комнатах над арками дежурили музыканты, чтобы при каждом появлении правителя возвестить об этом боем барабанов и хриплым ревом труб.

Пришло время переправляться через поток, в этом месте довольно глубокий: когда Бабур вошел в быструю воду, она поднялась ему почти до плеч, а посередине русла он вдобавок поскользнулся на донном камне, потерял опору, вода накрыла его с головой, а течение подхватило и понесло. Однако он, высунув руку из воды, сумел отчаянным рывком дотянуться до нависавшей ивовой ветки, второй рукой ухватился за другой сук и, используя силу обеих рук, подтянулся и выбрался на берег.

Тяжело дыша и отплевываясь, Бабур убрал с глаз мокрые волосы и огляделся. По крайней мере, перебраться через поток ему удалось. Пальцы его непроизвольно потянулись к висевшему на шее, на кожаном шнурке, кольцу Тимура, и, когда нащупали тяжелый, плотный металл, он издал облегченный вздох.

Дрожа, Бабур припал к земле и прислушался. Вокруг царила тишина: не было слышно даже случайного хруста сучка или мягкого хлопанья крыльев летучей мыши. Юноша присмотрелся к смутным очертаниям ворот Игольщиков и пополз вперед, к низкой, наполовину обвалившейся ограде старого сада, где среди гранатовых деревьев и находился заваленный грудой мертвых ветвей лаз тайного хода.

Прошлой ночью никакого караула здесь не было, и Бабур молился о том, чтобы так же было и сегодня. Как и о том, чтобы никто не встретился ему в тоннеле. Чтобы свести такую возможность к минимуму, он должен был действовать быстро, но крайне осторожно. Подавляя стремление поскорее забраться в лаз, он заставил себя спрятаться в дупле огромного старого дерева и замереть, присматриваясь и прислушиваясь.

«Твое имя значит «тигр», — сказал себе юноша, — так и будь сегодня тигром. Стерегись открытых пространств, держись теней и обуздывай свое нетерпение».

По прошествии некоторого времени мимо пробежал лисенок, повертел носом, видимо уловив запах Бабура, но засеменил дальше. Судя по беззаботности зверька, других людей поблизости не было, и юноша покинул свое укрытие. Его промокшая насквозь грубая холщовая рубаха, поверх которой была натянута овчинная безрукавка, обычная одежда бедных земледельцев, липла к телу и холодила кожу, и, чтобы согреться, он принялся энергично растираться руками.

Наконец, с бьющимся сердцем, Бабур приблизился к лазу, раздвинул ветви, заполз на животе в отверстие, снова завалил лаз позади себя ветками и, вытянув перед собой руки, нащупал деревянную крышку люка. Вот оно! Когда он ухватился за дверь, какое-то насекомое, может, муравей или уховертка, пробежало по пальцам. Бабур осторожно открыл люк и забрался в узкий проход с выложенными кирпичами стенками и деревянными скобами. Зацепившись за пару из них ногами, он нагнулся и закрыл за собой люк.

Теперь юноша находился в промозглой, холодной тьме. Ноздри заполнил противный, землистый запах, как будто запах старой могилы. Что вполне могло соответствовать действительности. Самарканд имел славную, но жестокую и кровавую историю, и кто знает, какая участь постигла тех, кто прорыл этот подземный ход?

Не остались ли они здесь, чтобы никто не прознал о тайном тоннеле?

Бабур осторожно спустился на дно шахты, имевшей, как он знал по опыту прошлой ночи, всего-то локтей шесть в глубину. Дальше шел горизонтальный ход, и куда он ведет, было неизвестно. Придерживаясь руками за стены по обе стороны, юноша двинулся вперед по земляному, слегка хлюпавшему под ногами полу, кажется, шедшему под уклон. Он поскользнулся, зашатался, выровнялся, а еще через несколько шагов ощутил под ногами твердый камень.

Потолок был низок, и Бабур передвигался в темноте, склонив голову и гадая, чем может обернуться здесь встреча с врагом. Как можно защищаться, если тут и выпрямиться-то невозможно, не говоря уж о том, чтобы размахнуться мечом? Правда, отцовский меч с орлиной головой на рукояти он, конечно, с собой не взял: «крестьянский парнишка» с таким оружием мигом обратил бы на себя внимание. Но без меча он чувствовал себя беззащитным.

Вдобавок дышать этим спертым, зловонным воздухом становилось все труднее, и он прибавил ходу, считая шаги — десять, двадцать, тридцать. По его прикидкам, через шестьсот шагов он должен был оказаться под городской стеной, но как далеко в глубь города уходит подземный ход, у него не было ни малейшего представления. Он старался не сбиться со счета — девяносто, сто… Пот струился по его лбу, попадая в рот, и он морщился, смахивая языком соленые капельки. Сто пятьдесят…

Теперь проход сделался пошире, настолько, что здесь, пожалуй, разминулись бы два человека. Бабур зашагал быстрее, чуть ли не припустил бегом. Четыреста…

Он замер: это звук или ему почудилось? Нет, никакой ошибки, низкие мужские голоса, хриплый смех. Неожиданно проход впереди озарился оранжевым светом, так что Бабур смог разглядеть грубую кладку стен и, главное, увидеть, что в нескольких локтях впереди он резко сворачивает налево. Голоса зазвучали громче, отдаваясь эхом в замкнутом пространстве. Через несколько мгновений их обладатели должны были появиться из-за поворота, и тогда они бы его увидели. Чуть ли не рыдая от досады, Бабур повернулся, бросился назад, во тьму, и затаился, вжавшись в стенную нишу. Но вскоре голоса смолкли: похоже, караульные не собирались проверять подземный ход на всем его протяжении. Юноша позволил себе мрачно усмехнуться: хорошо, что здесь на страже не бойцы Вазир-хана. Ни один из них не допустил бы такой оплошности, зная, что командир, проведав о подобном небрежении, спустит с него шкуру.

Бабур ждал. Его вновь окружали лишь тишина и тьма. Через некоторое время он позволил себе дышать глубже, а потом снова двинулся вперед. Счет шагам был, разумеется, потерян, но теперь и так было ясно, что он находится близ городских стен. Свернув налево, юноша продолжил путь и всего через несколько минут увидел, что впереди забрезжил бледный свет. Не оранжевый отблеск факельного огня, а холодное свечение, исходящее от луны и звезд.

Утерев тыльной стороной ладони пот со лба, он медленно продолжил путь, прижимаясь спиной к стене — на случай, если в отверстие заглянет караульный с наложенной на тетиву стрелой, чтобы как можно меньшая часть его тела могла превратиться в мишень. Однако впереди не было никого и ничего, кроме тишины. Похоже, весь город спал. Света было достаточно, чтобы он смог рассмотреть свою мокрую, грязную одежду и руки. Да уж, за Тимурида его точно не примут, а вот таких оборванцев, мечтающих о корке черствого хлеба, в городе, надо думать, хоть пруд пруди.

Тоннель закончился большим, круглым колодцем с несколькими дюймами застоявшейся воды на дне. Подняв глаза, Бабур увидел над головой четко очерченный круг звездного неба и начал медленно карабкаться вверх по стене, в которую были вбиты служившие опорой для рук и ног металлические колышки. И сколько, интересно, здесь таких потайных ходов? Неудивительно, что врагам до сих пор удавалось быть в курсе всех его самых секретных планов: они, как крысы, выползали из города по тоннелям, вызнавали в его лагере, что могли, и возвращались назад с ценными сведениями. «Но сейчас, — подумал Бабур, — настал мой черед. Теперь я — крыса». Уцепившись за край окружавшего колодец каменного парапета, он выбрался наружу и тут же припустил к тени. Оказалось, ход вывел его во двор, пустой, если не считать двух тощих собак, спавших в лунном свете: Бабур слышал их дыхание и видел, как колышутся их бока. Да уж, прекрасный способ для наследника Тимура объявиться в столице великого предка: грязным, оборванным, в компании облезлых дворняг.

Но прежде всего нужно было выяснить, где именно он находится, а для этого затаиться и дождаться, когда появятся люди, глядишь, можно будет смешаться с толпой. Оглядевшись, он нашел у стены стопку циновок — это было то, что нужно. Юноша забрался под них, постаравшись укрыть себя ими со всех сторон.

«Я в Самарканде! — успел подумать он, перед тем как его окончательно сморило от изнеможения. — В Самарканде!»

И провалился в сон.

«Это мое место! Убирайся отсюда, вонючий щенок!»

Разбуженный бранью, Бабур вытаращился, всматриваясь между циновками. Двор, выглядевший всего пару часов назад таким пустынным, теперь был полон народу: в свете занимавшегося утра, люди, похоже, готовились развернуть торг. Голос, вырвавший его из сна, принадлежал высокому, худощавому старику в темной, запыленной одежде. Отвоевав себе местечко, он уселся на корточки и стал вытаскивать из карманов не больно-то свежего вида луковицы.

Бабур осторожно выбрался из своего укрытия. Вокруг него убогого вида людишки выкладывали на тряпицы свой, такой же жалкий, товар, вроде проросшей моркови или сморщенной редиски. Немолодая женщина, не особо беспокоясь о том, чтобы прикрывать морщинистое лицо, с таким видом, будто готовила к погребению тело усопшего, выложила крысиную тушку. Впрочем, еще больше, чем торговцев, здесь толпилось зевак: у них не было ни товара на продажу, ни денег, дабы хоть что-то купить. Только и оставалось, что бросать на снедь голодные взгляды.

Бабур с удивлением понял, что люди в городе голодают. Конечно, длившаяся не один месяц осада не могла не истощить здешние закрома, но чтобы так… Его внимание привлек младенческий плач: молодая женщина, слишком истощенная, чтобы кормить дитя грудью, с отчаянием в глазах, смочила уголок вуали в воде и сунула ребенку в жадно открытый ротик.

— А этим, в цитадели, все нипочем! — проворчал старик и сердито плюнул, едва не угодив на свою кучку из семи луковиц. — Они там хоть много лет просидят, с набитыми животами да на шелковых подушках. Где, спрашивается, справедливость?

— Замолчи, старик, а то из-за тебя всем нам несдобровать. Все будет так, как сказал великий визирь. Настанет зима, и враги уберутся восвояси, как в прошлый раз.

— Ну, уберутся, а потом что? Опять подати повысят, чтобы отблагодарить визиря! Этого вороватого сукина сына! Так ведь ему и того мало, он падок на наших жен и дочерей. Гарем у него вдвое больше, чем был у последнего эмира, да упокоится его душа в раю. Люди говорят, ему подавай трех женщин на ночь.

— Да уймись ты, старик, тебе-то что переживать? На твоих рябых, жену да дочку, не то что визирь, а даже возбужденный козел не позарится, — съязвил кто-то в толпе.

Старик возвысил сердитый голос в защиту красоты своих женщин, а Бабур, ускользнув с площади, выбрался в боковой проулок. Двигаясь по городу, он повсюду видел одно и то же: истощенные, осунувшиеся лица, голодные глаза, усталость и безразличие, как будто из людей выкачали все их жизненные силы. Его внимание привлекла беззубая старуха, прижимавшая к себе, как младенца, дохлую кошку. Вспомнились увиденные ночью собаки: оставалось лишь подивиться тому, как их до сих пор не съели.

Появление бледно-оранжевого диска восходящего солнца обрадовало Бабура, ибо по нему он мог ориентироваться. Юноша знал, что если будет держаться к солнцу спиной, то в конечном счете выйдет к цитадели Тимура. Похоже, так оно и было. По мере его продвижения, улицы становились шире, дома больше и наряднее. Теперь путь его лежал мимо бань со стенами, украшенными мозаикой с цветочным или геометрическим орнаментом, увенчанных куполами мечетей и отделанных богатой резьбой медресе, где учили молитвам и премудрости.

В нем всколыхнулась гордость за предка, создавшего столь прекрасный город. Когда он взойдет на трон Самарканда, на здешних рынках снова воцарится изобилие фруктов и овощей из садов и огородов, окружающих город. Воздух снова наполнится ароматами кухонь и пекарен. Люди, благополучные и процветающие, будут славить его имя. И как во времена Тимура, сюда будут стекаться все, кого Аллах наградил талантом: поэты, художники, ученые со всего мира.

Представляя себе все это великолепие, Бабур мечтательно закрыл глаза.

— С дороги, мальчишка!

Грезы прервал основательный пинок в зад. Бабур непроизвольно потянулся к поясу, за оружием, которого у него не было, а когда развернулся, то увидел двух воинов, в изумрудно-зеленых, цвета знамени Самарканда, кушаках.

Места, чтобы пройти, было более чем предостаточно, однако ему, вдобавок к пинку, ткнули под ребра тупым концом копья. Он отлетел к стене, а городские стражники, гогоча, прошли мимо.

Бабур уставился им вслед сузившимися от ярости, немигающими глазами, но, к счастью, никто из них и не подумал оглянуться на оборванца. Как только они свернули за угол, он двинулся следом, сообразив, что, скорее всего, они-то и выведут его к Кок-Сараю. Поспешая за ними, но благоразумно держась на почтительном расстоянии, он вскоре обнаружил, что вокруг теперь почти не видно нищих, зато полным-полно воинов: одни явно заступали на дежурство, другие, напротив, возвращались в казармы, отстояв караул на городских стенах. Наученный горьким опытом, он теперь старался держаться от них подальше, прижимаясь при их приближении к стенам, ныряя в дверные проемы или за кучи мусора. Наконец впереди замаячили высокие стены самого сердца города, могучей крепости Кок-Сарай, возведенной по приказу самого Тимура.

«Это мой дворец», — подумал Бабур, непроизвольно нащупав и сжав в кулаке кольцо великого предка.

От мечтаний его оторвал топот ног по каменным плитам: воинский отряд возвращался в цитадель. Держась поодаль, Бабур пригляделся к бойцам, их оружию и снаряжению. Высокие, мускулистые, они выглядели настоящими воинами: никаких признаков недоедания не наблюдалось. И все носили яркие зеленые кушаки. Интересно, сколько платит им визирь за их верность?

Неожиданно тяжелая рука легла на его плечо. Бабур попытался вырваться, но хватка была железной. Ему не оставалось ничего другого, кроме как повернуться.

— Привет. Вот уж не ожидал увидеть тебя в Самарканде так скоро. Осада еще не кончилась.

Бабур охнул.

— Байсангар!

В последний раз он видел этого человека в Фергане, когда тот преподнес ему окровавленное кольцо Тимура.

— Ты слишком неосмотрителен. Я следую за тобой уже полчаса.

Бабур опустил глаза. У него так пересохло во рту, что трудно было вымолвить хоть слово.

То, что он увидел, заставило его охнуть снова. Хотя Байсангар крепко держал его левой рукой, его правая болталась вдоль туловища и заканчивалась культей.

Байсангар проследил за его взглядом.

— Это кара за то, что я выполнил последний приказ твоего дяди и передал тебе кольцо Тимура. Мог бы лишиться и головы, но великий визирь решил, что она еще пригодится — послужит делу защиты Самарканда.

Пытаясь унять бешеное сердцебиение, юноша огляделся, высматривая путь к спасению, но оказалось, что за ним наблюдает группа воинов: должно быть, их заинтересовало, о чем однорукий командир может толковать с деревенским оборванцем. Если он вырвется и побежит, они схватят его через секунду.

— Ну, и что теперь? — спросил Бабур, неожиданно обретя голос.

— Все очень просто. Если я передам тебя великому визирю, мое будущее обеспечено: я проведу остаток дней в роскоши и неге, в великолепном дворце с плещущими фонтанами, дворце, в окружении услужливых красавиц. — Байсангар заглянул ему в глаза. — Но жизнь не так проста. Твой дядя был хорошим правителем и стоил того, чтобы я выполнил его последний приказ, чем бы это для меня ни обернулось. Визирь не просто искалечил меня, он еще и унизил меня, поправ мою честь. Если ты обещаешь мне его голову, я отдам тебе Самарканд.

Глаза Бабура вспыхнули.

— Даю тебе свое слово. Слово правителя, в чьих жилах течет кровь Тимура.

— Повелитель, — тихо произнес Байсангар и едва заметно, так, чтобы никто не мог ничего заподозрить, склонил голову.

Глава 5

Кок-Сарай

В сумерках Бабур, рядом с которым стоял Вазир-хан, обратился к отборному отряду, готовому выступить пешком из лагеря. Люди были досыта накормлены, их острые клинки смазаны маслом, за спины заброшены обтянутые кожей круглые, деревянные щиты. Сначала им предстояло проследовать тем же путем, каким прошел ночью Бабур, вдоль потока, а потом затаиться и ждать сигнала у ворот Чахарраха, караул у которых возглавлял Байсангар и которые поклялся открыть перед ними.

— Братья по оружию, нынче ночью мы отправляемся навстречу нашей судьбе. Так наполним же наши сердца воинской доблестью и призовем всю решимость: не только отвагу, необходимую в сече, которой, я знаю, все вы обладаете, но стойкость и терпение, необходимые, чтобы неслышно пройти вдоль потока, а потом затаиться и неизвестно как долго ждать сигнала к атаке. Каждый из нас должен помнить, что он в ответе за жизни своих товарищей. Если кто-то по глупости, нетерпению или еще какой причине даст обнаружить свое местоположение, то выдаст всех нас. Я еще юн, но знаю, что сумею исполнить свой долг. Можете ли вы поклясться мне, что вы все тоже готовы к этому?

— Да, повелитель, — дружным хором ответили бойцы.

Не тратя больше слов, Бабур приказал отряду выступать, и они, построившись в колонну по два, двинулись вдоль берега в сгущавшуюся тьму. Колонна держалась как можно ближе к воде, где воинов скрывали от взглядов камыш и обрамлявший русло густой ивняк. Они уже проделали около четверти пути, когда шедший впереди боец неожиданно зашелся в кашле, который показался Бабуру громким, словно лай растревоженной караульной собаки. Однако со стороны Самарканда никакого шевеления и звуков не последовало. Воин закашлялся снова, кажется, еще громче, и продолжалось это хоть на самом деле и не больше минуты, но в глазах Бабура — целую вечность. Но и теперь единственным звуком, вторившим кашлю, был надоедливый, тонкий писк комаров, с упоением атаковавших все неприкрытые участки тела.

— Я отошлю его назад, повелитель, — шепнул Вазир-хан.

— Хорошо.

Спустя два часа после выступления из лагеря Бабур узнал то место возле ворот Игольщиков, где подземным ходом пробрался в Самарканд на разведку, однако сегодня он и его люди двинулись дальше. Спокойно поблескивавший в лунном свете поток и здесь выступил в роли союзника молодого эмира, поскольку сворачивал на север, что позволяло под прикрытием прибрежных зарослей подобраться к воротам Чахарраха шагов на двести.

Без каких-либо затруднений отряд добрался до ближайшей к воротам точки и по совету Вазир-хана затаился среди ив, дожидаясь, когда луна будет в зените. Именно в это время Байсангар обещал открыть ворота.

Бабур старался не шевелиться, но это удавалось плохо: комары заедали так, что он просто не мог не расчесывать укушенные места. Вдобавок приходилось сидеть на корточках в жидкой грязи: хорошо еще, что густые ветки обеспечивали надежную маскировку. Над головой, в проеме среди древесных крон, виднелся участок неба, и, судя по тому, как переместилась луна, они прятались в зарослях уже около полутора часов. С того места, где он, скрючившись, сидел на корточках, небо и окружающая местность были видны юноше не настолько хорошо, чтобы он мог точно определить положение луны. Между тем желательно было поточнее знать, сколько еще осталось ждать. Он осторожно поднял голову, пренебрегши отеческим наставлением Вазир-хана, предупреждавшим, что и ему, эмиру, как всем прочим, следует не высовываться, а во всем, касающемся расчета времени, положиться на опыт военачальника.

Когда молодой правитель высунулся из тростника для лучшего обзора, на его кольчуге, которую он надел по настоянию Вазир-хана и которая была ему велика, образовалась складка, и металлические кольца защемили его подмышку. Бабур нетерпеливо заерзал и полез за пазуху, пытаясь одернуть кольчугу, но сделал только хуже.

Внезапно из камышей, промелькнув у него прямо под носом, стрелой выпорхнули два чирка. Должно быть, их спугнула его возня с доспехом и снаряжением. Чувствуя себя виноватым, он снова пригнулся, но не успел еще спрятаться в заросли, как услышал неподалеку шелест раздвигавшихся стеблей и приближающиеся шаги. Логика подсказывала, что это может быть лишь кто-то из его людей, но пальцы непроизвольно сжались на увенчанной орлиной головой рукояти Аламгира, отцовского меча. Он напрягся, готовый вскочить, и если понадобится, дорого отдать свою жизнь — но это не потребовалось. Звук сделался громче, и из тростников появилась перепачканная грязью физиономия Вазир-хана, приползшего на животе, двигавшегося с помощью локтей и коленей. Бабур расслабился и мысленно отметил, что лежащий на земле с круглым щитом на спине Вазир-хан, при всем к нему почтении, сильно смахивает на огромную черепаху.

— Повелитель, пора двигаться. Могу я подать людям сигнал?

Бабур, подавляя улыбку, кивнул.

Вазир-хан, привстав, но все еще пригибаясь, удалился, а спустя несколько мгновений безоблачное ночное небо, словно комета, прочертила зажженная стрела. Бабур вскочил: у него сводило живот, ноги дрожали от возбуждения и предвкушения сражения. Повсюду вокруг него из зарослей поднимались бойцы.

Вазир-хан тут же оказался рядом с ним.

— Сейчас мы узнаем, действительно ли Байсангар человек слова.

— Он не подведет!

Бабур был уверен в этом, но Вазир-хан был куда осмотрительнее и опасался, что юный, неопытный правитель мог стать жертвой обмана.

Ведомые ими воины выбрались из камышей и по топкой почве поспешили к воротам Чахарраха: слышно было лишь хриплое дыхание да хлюпанье кожаных сапог. Приблизившись, Бабур отметил, что эти ворота меньше не только возносящихся ввысь Бирюзовых, но даже ворот Игольщиков. По обе их стороны высились простые, но крепкие караульные башни, возведенные не для красоты, а для надежности. Узкий проход в город перекрывала толстая стальная решетка: ее прутья показались ему зубами в злобно оскалившемся рту.

Взгляд Бабура метался из стороны в сторону, выискивая хоть какое-то движение, но нигде никого и ничего не видел: даже в караулке над воротами не было света. Байсангар должен был приказать поднять решетку: что делать, если этого не произойдет? Что, если Байсангар все же обманул его? Или его заподозрили в измене, схватили и сейчас пытают в каком-нибудь каземате, чтобы вызнать его намерения?

От всех этих мыслей голова шла кругом, но Бабур усилием воли взял себя в руки, заставив мыслить холодно и рационально, оценивая свои возможности. Хотя по здравому рассуждению, у него и не было иного выбора, кроме как продолжать начатое. Зажженная стрела была сигналом, по которому четыре сотни воинов двинулись по проделанному ранее им самим пути через тоннель, что вел в город, и он не мог бросить их на произвол судьбы. А стало быть, должен во что бы то ни стало прорваться в эти ворота.

И тут, когда он обдумывал следующий шаг, на стене справа от ворот появился человек с горящим факелом, которым принялся медленно водить из стороны в сторону. Почти в то же мгновение до его слуха донесся скрежет поворачиваемого колеса. Тяжелая металлическая решетка дрогнула и медленно поползла вверх. Бросив торжествующий взгляд на Вазир-хана, он издал низкий, ухающий звук — сигнал к атаке, тут же подхваченный сотней людей.

С отцовским мечом в правой руке и кинжалом в левой, Бабур пробежал остававшееся до ворот небольшое расстояние. Решетка уже поднялась на треть. Подбежав к ней вместе с соратниками, он упал на землю, перекатился под ее стальными остриями, а оказавшись по ту сторону, мигом вскочил на ноги и напряженно всмотрелся во тьму, опасаясь, что оттуда вылетит стрела или боевой топор. Но ничего подобного не случилось, лишь раздался топот ног по каменной лестнице, и на пороге караульного помещения появился ухмыляющийся Байсангар.

— Добро пожаловать, — промолвил он, на миг преклонив колени перед Бабуром. — Я сдержал слово. Но нам надо поторопиться. Шпионы здесь повсюду: не исключено, что за нами наблюдают прямо сейчас, и тревога может быть поднята в любой миг. Двое моих людей оберегали эти ворота, остальные ждут возле Кок-Сарая.

Жестом он указал во тьму, в глубь города.

— Идем.

Едва Байсангар умолк, как впереди, на высоких стенах цитадели Кок-Сарай, тьму неожиданно пронзили точки оранжевого света — там зажглись факелы. Гарнизон узнал об их появлении и был поднят по тревоге, что спустя мгновение подтвердил хриплый рев труб, а потом и голоса спешивших занять свои места бойцов и отдающих приказы командиров. Застать цитадель врасплох не удалось, но это не заставило Бабура замешкаться. От возбуждения кровь стучала в его ушах.

— Фергана! — издал он боевой клич своих соплеменников и, подняв меч, устремился вперед.

По обе стороны улицы тянулись высокие, узкие дома из кирпича сырца, двери которых наверняка были закрыты на крепкие засовы, и на миг юноша подумал о семьях, прячущихся за ними и молящихся о том, чтобы их миновала беда. Им ведь неизвестно, что он строжайше запретил грабить и убивать мирных жителей. И если его враги поплатятся за все сполна, то для ни в чем не повинных горожан начало правления Бабура не должно быть омрачено кровопролитием и разорением.

— Туда, повелитель!

Байсангар потянул Бабура за рукав, увлекая налево, в извилистый переулок. Рывок заставил юношу пошатнуться, он чуть не упал и бросил быстрый взгляд на державшегося рядом с ним Вазир-хана. Проход был узкий, зажатый между высокими стенами так, что там мог свободно пройти только один, ну, в крайнем случае два человека в ряд. Превосходное место для нападения из засады. Кому ведомо, кто или что может ждать их в этом мраке?

— Это кратчайший путь в цитадель! — воскликнул Байсангар, видимо, заметив его сомнения.

Бабур всмотрелся в его лицо. Сам он, в свою очередь, знал, что воины, несмотря на его юные годы, уже начинают видеть в нем вождя, присматриваются к нему, и в столь решительный момент колебания с его стороны крайне нежелательны, тем более что голоса врагов слышны уже совсем рядом. К тому же он верил Байсангару, что еще больше упрощало принятие решения. Призвав бойцов следовать за ним, он бок о бок с Вазир-ханом свернул в проход следом за своим союзником. К его собственному удивлению, теперь, когда все закрутилось, Бабур не чувствовал ни малейшего страха, только возбуждение. Неужели в настоящем бою всегда так?

Внезапно с восточного направления донесся могучий рев — это его воины, пробравшись подземным ходом, устремились в сердце города. Они отвлекут на себя гарнизон визиря.

После резкого поворота направо узкий проход вывел Бабура на маленькую площадь, по противоположную сторону от которой, насколько можно было разглядеть в сумраке, тянулась высокая стена, не иначе как стена Тимуровой цитадели. Юноша вспомнил свой прошлый визит в город, карты, которые изучал, и понял, что они вышли к ней с южной стороны. Да, так оно и есть, Байсангар вывел их прямо к Кок-Сараю, но не с фасадной, восточной стороны, а где на стенах, похоже, никого не было. Видимо, враг никак не ожидал нападения с этого направления.

Впрочем, несмотря на отсутствие караулов, Бабур, следуя примеру Вазир-хана и Байсангара, стремительно перебежал площадь и припал к земле под самой стеной, а когда из прохода появились его люди, знаками велел им последовать его примеру. Приказ был исполнен ими быстро, без малейшего промедления. После этого Байсангар издал приглушенный условный клич из-за большущей, испускавшей испарения помойки, занимавшей западный угол площади, и оттуда выступили дожидавшиеся там закутанные в темные плащи воины в высоких шлемах. Стражники молча собрались вокруг своего командира.

— Повелитель, на этом участке стены цитадели ниже всего, а сразу за углом, на восточной стороне, находится старый, заложенный дверной проем, — прошептал Байсангар. — Тут нам проще всего перебраться внутрь. Мои люди принесли приставные лестницы, и у меня есть лучники, которые на всякий случай обеспечат прикрытие.

Бабур и Вазир-хан кивнули в знак согласия. Держась вплотную к стене, отряд последовал за Байсангаром к повороту.

Тот осторожно заглянул за угол и отступил, жестом предложив им осмотреть участок стены.

Так и сделав, они убедились, что все спокойно. Дверной проем находился шагах в тридцати впереди, и тут внезапно Бабур не выдержал напряженного ожидания и, увернувшись от пытавшегося задержать его Вазир-хана, устремился вперед к двери, призывая воинов за собой. Он позабыл о необходимости держаться в тени стены, а в результате почти сразу же услышал свист стрелы, потом еще одной. Лучники, растревоженные его призывным кличем, высыпали на стену. Стрела с длинным древком чиркнула по его щеке и вонзилась в землю сзади. Он метнулся к дверному проему и, каким-то чудом добежав до него целым и невредимым, прижался к камням, которыми он был заложен, надеясь, что выступающая притолока обеспечит ему некоторую защиту. Оглядевшись, он увидел на каменной дверной раме рельеф в виде эмблемы Самарканда: изготовившегося к прыжку тигра с оскаленными клыками и прижатыми к голове ушами.

Спустя мгновение в дело вступили лучники Байсангара, принявшиеся обстреливать защитников стен, а потом Бабур почувствовал, как теплые капли упали ему на лоб, стекая в глаза. Он поднял руку, чтобы утереть жидкость, и, вымазав в ней пальцы, понял, что это кровь — но не его. Взглянув вверх, юноша увидел навалившегося на зубчатый парапет стены человека, которому стрела вонзилась в шею. Он схватился за нее, пытаясь вырвать из раны, перевалился через край стены и упал к ногам Бабура. Глухой удар, брызги крови и слизи, несколько конвульсий — и человек затих посреди растекающейся под ним темной лужицы.

Люди Байсангара приставили к стенам длинные деревянные лестницы, грубо сработанные из скрепленных кожаными ремнями шестов и поперечин, но прочные, и вполне отвечавшие своему назначению. Бойцы тут же начали взбираться по ним, цепляясь одной рукой, а другой держа над головой щиты, которыми прикрывались от обстрела сверху.

Сердце Бабура отчаянно колотилось, ему не терпелось самому поскорее пойти на приступ. Он огляделся, высматривая другой путь наверх и понимая, что проломиться в дверь ему не удастся.

На первый взгляд кладка стен казалось гладкой, камни плотно прилегали один к другому, однако, напомнил себе Бабур, не зря же он вырос в Фергане, среди диких гор и ущелий. Он начал высматривать щели и зазоры, которые можно было бы расшатать, расширить так, чтобы они могли послужить опорой для рук и ног кого-нибудь ловкого и легкого, вроде него. Закинув драгоценный отцовский меч за спину, Бабур набрал воздуху, огляделся и приметил, что Вазир-хан наблюдает за ним с тревогой на лице. Он увернулся на бегу от стрелы, припустил к участку, куда не были приставлены лестницы, и начал карабкаться вверх. Это было непросто, но юноша находил любую щель между камнями, куда можно было просунуть пальцы или носок сапога, находил места, где скреплявший кладку раствор несколько раскрошился, и поднимался все выше. Утратив чувствительность, он бы упал, а двигаться приходилось непрерывно, поэтому руки беспрестанно шарили по стене, нащупывая новые и новые неровности. Каменщики Тимура, однако, работали отменно — недаром он свозил в Самарканд отовсюду самых лучших мастеров; Бабуру, зависшему на высоте в дюжину локтей над землей, без опоры для ног, с обломанными ногтями и ободранными в кровь ладонями, даже подумалось, что они работали слишком хорошо.

С забившимся пылью, сухим, словно камень, за который он цеплялся, ртом, Бабур, болтаясь на стене, шарил по ней ногами, пытаясь обрести хоть какую-то опору, но сапоги скользили по гладкому камню. Руки горели и уже не могли больше выдерживать его вес, но в последний момент, когда казалось, что он сейчас грохнется вниз, правая нога уткнулась во что-то мягкое — в пучок сухой травы, ухитрившейся прорасти в трещине между камнями. Облегченно вздохнув, Бабур с силой вбил носок сапога в найденную щель и перенес часть веса на ногу, ослабив нагрузку на отчаянно болевшие руки.

На миг он закрыл глаза, чувствуя себя на стене, как насекомое, маленькое, уязвимое, выставленное для всеобщего обозрения — но, по крайней мере, у него появилась возможность сделать секундную передышку. А открыв глаза снова и посмотрев наверх сквозь упавшую на глаза челку, юноша увидел, что вершина стены уже дразняще близка — может быть, в четырех-пяти локтях от него. Он осторожно протянул вверх правую руку и едва не рассмеялся от радости, когда нащупал меньше чем в паре локтей над своей головой выступ, за который можно было ухватиться. Затем, все еще удерживая правую ногу в травяной щели, он согнул левую и принялся шарить ей по стене, ища опору повыше. И снова нашел, пусть не ахти какую, просто узкую, диагональную трещину в одном из каменных блоков, но и этого было достаточно. Последним, мощным рывком он дотянулся до края стены, ухватился за него и мысленно взмолился, чтобы в этот решающий момент никто не рубанул ему клинком по костяшкам пальцев.

Перевалившись через низкий парапет, он оказался на широкой, истертой за века сапогами бесчисленных воинов, караульной дорожке. Бабур огляделся и с удивлением понял, что забрался на стену одним из первых. Ему-то казалось, что он карабкался по стене целую вечность, но как раз сейчас большинство штурмующих бойцов под предводительством Вазир-хана перескакивали на нее с лестниц.

Защитники, похоже, обратились в бегство. Отступив назад и утирая пот со лба, Бабур запнулся о красивый, оправленный в серебро щит, брошенный кем-то из беглецов, и уже было собрался поднять его, когда раздавшийся позади шум заставил его резко развернуться. Менее трусливые самаркандские воины взбегали на стену по каменной лестнице со внутреннего двора: по ярко-зеленым кушакам и таким же кистям, украшавшим их копья, он понял, что это личные телохранители визиря. Издав клич, Бабур устремился на них, зная, что Вазир-хан и другие последуют за ним, и оказался зажатым в тесной, потной, тяжело дышащей толпе. Хотя стена и была широкой, локтей шесть, не меньше, люди скоро начали падать с нее по обе стороны — кто был убит, кто ранен, а кого просто сталкивал более сильный противник. Ноздри его забил кислый запах пота, навсегда с этого дня запечатлевшийся в его памяти как запах сражения.

Огромный, могучего сложения боец с длинной, седеющей бородой, оказавшись лицом к лицу с Бабуром и увидев, что перед ним худощавый паренек, плотоядно ухмыльнулся, словно кот перед последним прыжком на мышь, и это откровенное пренебрежение просто взбесило юношу. По настоянию Вазир-хана ничто в облике молодого эмира не должно было позволить узнать в нем владыку Ферганы, но его охватило стремление показать этому жирному, самоуверенному кабану, с кем он имеет дело.

— Старик, тебе бы лучше дома сидеть, пускать слюни у очага, а как приспичит отлить, звать слуг, чтобы принесли горшок.

На лице крепкого воина появилось удивленное выражение, но, когда до него дошел смысл услышанного, он пришел в бешенство и, перехватив толстыми, кожистыми ручищами копье, яростно попер на Бабура.

— Ах ты, наглый крысеныш, я заткну твою вонючую пасть!

Неожиданным и необычайно быстрым для такого тяжеловеса движением он перекрутил копье в руках и с силой всадил тупой конец древка юноше в живот.

Удар был так силен, что сбил Бабура с ног и отшвырнул назад. Отчаянно махая руками, он уже думал, что слетит со стены, но вместо этого крепко приложился головой к низкому каменному парапету. На несколько мгновений весь мир в его глазах застили звезды, причем не те ясные и холодные, какими он, бывало, любовался на ночном небе, а хаотично мечущиеся, полыхающие красным, словно кровь, пламенем. Рот его был полон соленой жидкости, которую он инстинктивно сплюнул, но воздуха в легких все равно не было, удар выбил его оттуда напрочь.

На него между тем снова надвигался бородач.

— Это тебе для начала. За эти твои мерзкие насмешки ты легкой смерти не дождешься. Счастлив будешь, когда отдашь концы.

Он снова сделал выпад копьем, на сей раз целя в пах, но Бабур, хоть еще и не набрал воздуха, успел откатиться в сторону, так что наконечник ударил о камень, рассыпав искры. Верзила выругался. Двигаясь с удивительным для такого веса проворством, он, подобно вздыбившемуся медведю, вновь бросился на Бабура, который, согнувшись, держался одной рукой за живот, хотя в другой, несмотря ни на что, продолжал сжимать меч. Хорошо еще, что его дыхание более-менее восстановилось.

— Ну, крысеныш, скоро ты окажешься в одной куче дерьма со всеми собратьями, — прорычал воин, нацелив копье Бабуру прямо в лицо.

Юноша смотрел на острие, почти загипнотизированный холодным блеском отточенной стали. На какой-то миг он ощутил себя чуть ли не парализованным, неспособным двигаться, но, когда бородач сделал выпад, инстинктивно почувствовал, что следует делать. Призвав на помощь всю свою ловкость и быстроту, он бросился наземь, но покатился не прочь от своего врага, а поднырнув под разящее копье, ему навстречу.

Он подкатился к ногам противника и в то же мгновение полоснул его своим длинным кинжалом по одной из подколенных впадин, перерезав поджилки. Бородач взревел и повалился на бок, из раны хлынула кровь. Бабур вскочил на ноги и ударил снова, на сей раз целя под левую подмышку, в место, не прикрытое стальным нагрудником. Он ощутил, как клинок, разрывая мышцы и хрящ, входит в плоть, погружаясь врагу между ребер. Гигант издал низкий, хриплый вздох и обмяк. Бабур вытащил кинжал из раны, откуда вовсю хлестала кровь, и зачарованно уставился на первого человека, убитого им в бою.

— Повелитель, берегись!

Предостережение Вазир-хана поспело вовремя. Резко развернувшись и снова упав на колени, Бабур ткнул клинком другого противника, нацелившегося снести ему голову боевым топором. Неожиданно юноша снова ощутил страх — это ж надо быть таким идиотом, чтобы не поберечься и дать напасть на себя сзади! В этот миг подскочивший Вазир-хан ударом ноги сбил нападавшего на землю. Взмах кривого меча — и его голова покатилась по стене.

Помня на сей раз об осторожности и о том, что для многих неопытных воинов первый бой оказался последним, Бабур поднялся на ноги с кинжалом в одной руке и мечом в другой, тут же огляделся, но оказалось, что все бойцы визиря погибли или бежали. Они валялись на каменных плитах, где по одному, где по два, распростершись в неестественных позах, а их яркие кушаки потемнели от крови. В ноздри Бабуру удалило зловоние вспоротых кишок и желудков.

— Пойдем, — промолвил подошедший к нему Байсангар. Лицо его кривилось от боли, на плече кровоточила глубокая рана, однако он рьяно указывал на зубчатую внутреннюю стену Кок-Сарая всего в сотне-другой шагов. — Визирь прячется там. Я его знаю, он будет искать спасение на женской половине.

Подав воинам знак следовать за ним, Бабур заковылял за Байсангаром по лестнице, ведущей со стены вниз. Порой он спотыкался о распростертые тела, ноги скользили по крови, а одно лицо привлекло его внимание тем, что принадлежало юноше, едва ли старше его самого. Обескровленное, с вывернутыми в жуткой гримасе боли губами и большими, темными глазами под длинными ресницами, исполненными предсмертного ужаса. Бабур поежился и торопливо отвел взгляд. Если бы не предостерегающий оклик Вазир-хана, на месте этого паренька вполне мог оказаться он сам.

Когда Бабур и его люди следовали за Байсангаром через двор, в цитадели царила тишина. Самим им таиться смысла не имело: после схватки на стенах их присутствие уже ни для кого не являлось тайной, но воины Бабура все равно двигались бесшумно, как угонщики овец и скота, каковыми, впрочем, многие из них и являлись. Но где же остальные стражники и бойцы великого визиря? Бабур был готов в любой миг услышать свист стрел, но ничего не происходило. В четырехэтажном Кок-Сарае тоже царила пугающая тишина. Тяжелые бронзовые двери, с ручками в виде драконов были открыты и никем не охранялись. То была прославленная твердыня Тимура, символ его величия, где все дышало могуществом и властью. Бабуру вспомнились не раз повторявшиеся слова отца:

— Одни потомки Тимура обретали здесь трон, а другие, в борьбе за этот трон, лишались здесь жизни. Когда о Тимуриде говорили: «Его забрали в Кок-Сарай», это означало, что он уже мертв.

Вазир-хан и Байсангар остановились, держа совет. Бабур, которому не терпелось войти, присоединился к ним.

— Повелитель, необходима осторожность, — промолвил Вазир-хан, видя рвение молодого владыки. — Это может быть ловушкой.

Бабур кивнул, понимая, что это правда. Только безмозглый дурак мог в одиночку сунуться внутрь. Он заставил себя совладать с горячностью, которая и так едва не обошлась ему дорого, когда он рванул к заложенному дверному проему. Впрочем, даже все понимая, юноша продолжал нервно переминаться с ноги на ногу, тут он просто не мог ничего с собой поделать. Вазир-хан тем временем приказал шестерым бойцам взять из держателей факелы и, осторожно войдя внутрь, проверить: нет ли где засады. Бабуру показалось, что их не было целую вечность, хотя всего через несколько минут они вернулись, дав знак, что все спокойно. Сердце молодого эмира подпрыгнуло, и он, сопровождаемый воинами, ступил внутрь. За бронзовыми дверями находился похожий на пещеру сводчатый зал, а за ним пролет широких, низких ступеней.

Медленно, с опаской, они начали подниматься, светя себе факелами и напряженно всматриваясь во тьму. Одолев тридцать ступеней, воины поднялись на второй этаж. Впереди находился другой такой же пролет. Бабур уже поставил ногу на нижнюю ступеньку, когда услышал крик:

— Вниз, повелитель, вниз!

Бабур успел пригнуться, и вылетевшее из темноты копье пролетело над самой его головой, так близко, что задело волосы. В следующий миг вниз по лестнице устремились в атаку две дюжины бойцов великого визиря, и Бабур оказался в гуще схватки. Он вертелся, рубил и колол, причем в столь ближнем бою от кинжала было даже больше пользы, чем от меча. Он наносил колющие удары снизу, под щиты противников, и, если удар достигал цели, руку обдавал жаркий, липкий поток крови. А вокруг него с надсадными криками рвались вперед его воины.

Исчерпав инерцию первого порыва, бойцы визиря заколебались, ослабили натиск, а потом их самих начали теснить назад, вверх по лестнице. Неожиданно мужество покинуло их, и они бросились бежать, не желая умирать за теперь уже очевидно проигранное дело. Воины Бабура погнались за ними, преследуя на втором этаже и на лестнице, ведущей на третий.

В пылу погони Бабур поскользнулся на неровной ступеньке и упал поперек лестницы, а бежавший следом воин, не успев остановиться, запнулся и полетел через него, при этом основательно припечатав сапогом и снова вышибив из него воздух. Шум схватки удалился наверх, а Бабур с трудом поднялся на ноги. Его повело, голова закружилась: он оперся рукой о стену, чтобы обрести равновесие, и заставил себя сделать несколько глубоких вздохов, хотя из-за ушибленных ребер и мышц живота это причинило нешуточную боль.

— Повелитель, ты ранен? — вскричал, сбегая к нему по ступеням, Вазир-хан.

Бабур покачал головой.

— Нет, со мной все в порядке.

— Последние бойцы визиря — те, что еще уцелели, — укрылись на верхнем этаже. Дело почти закончено. — Вазир-хан, что бывало нечасто, слегка улыбнулся и коснулся плеча Бабура. — Пойдем.

В это время снизу донеслись крики, а потом топот ног по каменным ступеням. Бабур развернулся, готовый встретить новую угрозу, однако, когда на лестнице появились бежавшие снизу люди, он узнал некоторых из тех, кого снарядил пробираться в город подземным ходом. Возглавлял их Али Мазид-бек, мускулистый вождь из западной Ферганы, которому было поручено руководство этой ответственной операцией.

— Повелитель, цитадель с крепостью наши — да и город тоже.

Мазид-бек выглядел смертельно усталым, но его грязное, потное лицо светилось торжеством.

— Хорошая работа!

— Благодарю, повелитель.

Али Мазид-бек еще не отдышался, но в голосе его звучала гордость тем, чего добился он со своими людьми.

— Слушай, а никому из твоих молодцов не попадался великий визирь?

Али Мазид-бек с сожалением покачал головой.

— Ну, видимо, Байсангар прав — он прячется среди своих женщин, здесь, в Кок-Сарае. Если, конечно, еще не покинул город.

— А куда ему бежать, повелитель? Кто его примет? — спросил Вазир-хан.

Бок о бок с ним Бабур поднялся по оставшимся ступенькам на верхний этаж Кок-Сарая. Напротив, по другую сторону площадки перед лестницей, на которой сейчас ликовали воины-победители, он увидел двойные серебряные двери, инкрустированные бирюзой.

— Женская половина? — спросил Бабур.

Байсангар кивнул.

Перед мысленным взором правителя вдруг возник образ его сестры Ханзады с округлившимися от страха глазами. Каково было бы ему знать, что она вот так же прячется за подобной дверью, бессильная перед победителями?

Он повернулся к своим людям.

— Женщин не трогать! Я прибыл в Самарканд как новый правитель, а не ночной мародер!

На лицах многих бойцов отразилось разочарование и раздражение. По их мнению, он говорил так потому, что при всех своих достоинствах был еще мальчишкой и понятия не имел о желаниях и потребностях настоящих, взрослых мужчин. Но пусть себе думают, что хотят.

Взглянув на Вазир-хана, он увидел на суровом лице военачальника одобрение и понял, что прошел еще одно испытание.

Серебряные двери задрожали под ударами принесенного снизу, со двора, тарана, на пол яркими брызгами посыпалась бирюза. Однако двери держались. Должно быть, под тонким слоем серебра скрыты толстые доски и крепкие запоры, подумал Бабур, когда его люди уже в четвертый раз ударили по створам бревном, окованным на конце металлом. Но в конце концов серебряное покрытие покоробилось, дерево под ним треснуло. Воины взялись за топоры и быстро расширили пролом до размера, позволявшего пролезть человеку.

Несколько секунд Бабур и его люди выжидали, держа оружие наготове. Он был уверен, что сейчас услышит боевой клич и стражи гарема бросятся в атаку или встретят пришельцев стрелами. Но нет — внутри царила полная тишина и пахло сандалом: этот богатый запах напомнил ему о последней встрече с матушкой. Аромат обволакивал его, смешиваясь с запахом пота.

Дав своим людям знак не шуметь, Бабур двинулся к отверстию, вновь вознамерившись оказаться внутри первым.

— Нет, повелитель, — удержал его за руку Вазир-хан. — Позволь мне войти первым.

Решив, что не может отказать верному соратнику, тот неохотно кивнул, и Вазир-хан в сопровождении двух бойцов, с оружием наготове, забрался внутрь. Через несколько мгновений изнутри донесся его голос:

— Повелитель, можно заходить.

Проникнув в пролом, Бабур ступил на такой мягкий, бархатистый ковер, какого еще не видел в жизни. Лучшие ковры его покоев в Фергане выглядели бы рядом с ним потертыми полотенцами.

Вазир-хан жестом попросил его держаться настороже. Когда остальные воины тоже оказались внутри, юноша двинулся в глубь просторного помещения, беспрестанно озираясь, чтобы быть готовым к любой неожиданности. Палата была залита светом сотен свечей, установленных в отделанных зеркалами нишах. Янтарный свет играл на матерчатой обивке стен, расшитой тюльпанами, ирисами и другими цветами Самарканда, в пышных подушках из бархата и блистающего атласа. Шесть серебряных дверей поменьше по три с каждой стороны зала вели, как догадался Бабур, в личные покои женщин. А еще одна дверь впереди была покрыта золотом с отчеканенным на нем тигром Самарканда.

Чуть ли не физически чувствуя на себе взгляды своих людей, Бабур прокашлялся и громко позвал:

— Визирь!

Голос его, пусть юный, звучал твердо и уверенно.

— Спастись ты уже не сможешь, но у тебя еще есть возможность умереть быстро и с достоинством.

Ему показалось, что из-за двери донеслась какая-то возня, затем все опять стихло.

— Визирь, неужто у тебя нет ни стыда, ни чести?

На сей раз ошибки не было: изнутри послышались гневные голоса и звуки борьбы. Неожиданно золотая дверь распахнулась, и двое стражников визиря, один с сабельным шрамом на щеке, выволокли за руки своего отчаянно сопротивлявшегося господина. Кушак его развязался, полы ярко-зеленого парчового халата развевались позади него. Воины бесцеремонно швырнули его к ногам Бабура, после чего сами преклонили колени. Остальные стражники, появившиеся за ними следом, тоже пали ниц. Бабур воззрился на них с презрением.

— Байсангар, разоружи их.

В то время как люди Байсангара забирали у стражников оружие, из-за золотой двери неожиданно выбежала юная женщина в бледно-голубом шелковом одеянии. Ловко увернувшись от воинов, она упала на колени рядом с пленным визирем и попыталась обнять его, но тот грубо оттолкнул ее. Девушка едва не упала, а восстановив равновесие, подняла глаза на Бабура. Он увидел овальное лицо и глаза, хоть и опухшие от слез, но все равно прекрасные.

— Оставь моего отца в живых. Он старик!

В ее голосе не слышалось ни малейшего страха, хоть она и находилась среди разгоряченных битвой воинов, от которых, как, наверное, думала, не приходится ждать милосердия и сочувствия.

— У него нет права на жизнь, — отрезал Бабур. — Его погубило непомерное честолюбие. Где остальные женщины?

— В своих покоях, — ответила, помедлив, девушка и широким жестом указала на шесть маленьких дверей. Бабур кивнул Вазир-хану.

— Осмотри помещения, проверь, не прячутся ли там воины. Потом запри женщин в их комнатах; мы займемся ими, когда будет время.

Вазир-хан тут же направил бойцов взламывать двери, и почти сразу же Бабур услышал стенания и испуганные вскрики, донесшиеся из глубины гарема. Но он знал, что его приказ будет выполнен. С тем, что женщины напуганы, он ничего поделать не мог, но был уверен в том, что насилие им не грозит.

Дочь визиря по-прежнему смотрела прямо на него, с вызовом в карих глазах и этот обвиняющий взгляд заставил его отвернуться.

— Пусть ее отведут в личные покои и запрут там, как и остальных, — распорядился юный правитель. Щадить визиря он не собирался, однако хотел уберечь молодую девушку от страшного зрелища — смерти ее отца. Воин двинулся, чтобы поднять ее, но она встала сама и исчезла за одной из дверей с высоко поднятой на стройной шее головой, больше не обращаясь с мольбами и даже не оглянувшись. Бабур проводил ее удивленным взглядом, втайне восхищаясь ее способности сохранять достоинство в таких обстоятельствах.

— Да, визирь, похоже, твоя дочь по части храбрости и верности значительно превосходит твоих телохранителей. Правда, ты такого отношения не заслуживаешь.

Бабура возмутило то, как отец публично унизил дочь, грубо ее оттолкнув.

— Никаких прав на трон Самарканда у тебя нет.

Великий визирь приподнялся в сидячее положение и теперь смотрел на Бабура со злобным выражением на рябом, с квадратной челюстью, лице. То, что его ждет скорая, неминуемая смерть, визиря, похоже, уже не пугало.

— Я — прямой потомок Тимура и племянник последнего владыки. У кого больше прав?

Глаза визиря сузились от злобы.

— Может, ты и захватил Самарканд, — прорычал он, — но удержать его тебе не удастся. Подумай об этом, горец. Убирайся к себе в Фергану и живи там среди вонючих овец: может быть, одна из них станет тебе подходящей женой. Я слышал, у вас не особо разборчивы…

— Довольно!

Бабура трясло от ярости, но он надеялся, что в данном случае люди поймут его и не припишут это юношеской несдержанности.

— Байсангар! — позвал он.

— Повелитель?

Тот выступил вперед.

— Мало того, что этот негодяй узурпировал трон, так он еще и подвергнул тебя постыдной каре, причем за то, что ты честно выполнил последний приказ своего законного владыки.

От Бабура не укрылось, что Байсангар при этих словах непроизвольно бросил взгляд на свою культю.

— Поручаю тебе сопроводить этого негодяя в последний путь, какая бы судьба ни была уготована ему в ином мире. Отведи его вниз, во двор, и предай быстрой смерти, из уважения к храбрости его дочери. Пусть его тело будет подвешено на цепях над Бирюзовыми воротами, дабы все видели, как я караю узурпаторов и до чего могут довести человека непомерная алчность и честолюбие. Что же до его воинов, то пусть живут, но поклянутся мне в верности, как своему законному владыке.

Когда стражники Байсангара уволокли визиря, на Бабура внезапно навалилась чудовищная усталость. На миг прикрыв глаза, он наклонился и провел пальцами по роскошному, шелковистому ковру, который завтра прикажет скатать и отослать в дар матери.

— Самарканд, — прошептал юный владыка, — ты мой.

Глава 6

Сто дней

Выложенные голубой, зеленой и золотистой плиткой Бирюзовые ворота сияли, отражая солнечные лучи, и Бабур, еще по приближении к ним во главе церемониальной процессии, ощутил жар. Ветерок шевелил его изумрудно-зеленый шелковый халат, на пальце поблескивало кольцо Тимура с изготовившимся к прыжку тигром, а на груди с каждым вздохом поднималось и опускалось ожерелье из неграненых изумрудов. Сознавая, что на него обращены тысячи взоров, он напустил на себя строгий вид, хотя больше всего ему хотелось запрокинуть голову и вознести к небесам ликующий крик.

Позади него ехали вожди и отборные воины. Поразительно, но всего за два дня Вазир-хану удалось превратить разномастное сборище кочевников в производящее впечатление войско: правда, ради этого ему пришлось изрядно опустошить кладовые великого визиря, переодев воинов из их видавших виды доспехов в яркие шелка. Богатств у визиря хватало, в то время как народ бедствовал, и Бабур поклялся, что вернет городу процветание. Грянули трубы, загромыхали огромные, обтянутые кожей барабаны, и новый правитель взъехал под арку, с которой свисала железная клетка с уже начавшим чернеть на солнце обезглавленным телом визиря. Проехав под ним, он увидел впереди голубые купола и минареты городских мечетей.

Скоро Бабур уже проезжал мимо одного из огромных рынков, по обе стороны которого находились обнесенные стенами караван-сараи, служившие пристанищем для приезжих купцов. Его отец часто заводил речь о богатой караванной торговле Тимуровых времен. О длинных вереницах покачивающихся, пофыркивающих верблюдов и резвых мулов, несших тюки с мехами, кожами и тканями с запада, парчой, фарфором и остро пахнущим мускусом с Востока, а из дальних земель за Индом — с мускатным орехом, гвоздикой, корицей и сверкающими драгоценными камнями.

Толпы людей на улицах были настроены хоть и настороженно, но не враждебно.

Въезжая на огромную площадь Регистан, где под зеленым шелковым навесом стоял мраморный помост, Бабур кожей чувствовал любопытство новых подданных. У подножия помоста нового владыку покорно дожидались бывшие сановники его дяди и знатнейшие вельможи Самарканда.

Он спешился, взошел на помост и направился к его центру, где высился золоченый трон с ножками в виде тигриных лап и, подавляя вдруг нахлынувшее смущение, подобрал просторные шелковые одежды и, постаравшись придать себе как можно более достойный вид, воссел на престол. Он все еще был очень юн: как люди воспримут то, что на трон владык уселся мальчишка? Но, тут же сказал себе Бабур, Самарканд принадлежит ему и по праву крови, и по праву завоевания. Он горделиво поднял подбородок, глядя прямо перед собой.

Неподвижно восседая на великолепном троне, Бабур принимал клятвы верности от своих новых подданных и со своей стороны жаловал должности и щедрые дары, благо конфискованной у визиря казны на это хватало. Однако в то время как новые и новые люди выступали вперед, чтобы пасть перед ним ниц, юноша прекрасно понимал, что мало кто из них заслуживает доверия. Эта мысль не давала ему покоя, как и звучавшие в ушах слова ныне покойного визиря о том, что Самарканда ему не удержать.

Он должен доказать людям, что достоин власти. Разве он уже не выказал щедрость и милосердие? Он помиловал всех, кто признал его главенство. Женщины из гарема великого визиря не претерпели насилия в момент победы, а со временем, как и подобает, займут места в гаремах вождей и знати. Что до дочери визиря, то он уже отправил ее в Кундуз, к своему родичу Махмуду. Особого недовольства девица не выказывала, да и с чего бы? Тут радоваться надо: ей предстояло стать женой потомка Тимура, причем того самого человека, который два года назад спас ее от поругания шайкой разбойников. И при этом был так пленен ее красотой, что явился за ней под стены Самарканда с войском.

Да, рассудил Бабур, пока все делается правильно. Бояться его у людей нет никаких причин, а вот чтобы уважать, основания имеются. Но при всем этом злокозненному визирю удалось-таки напоследок посадить в его сознании язвочку сомнения.

Юноша так задумался, что возглас Вазир-хана: «Да здравствует Бабур, повелитель Самарканда!» — прозвучал для него неожиданно. Этот возглас, подхваченный тысячами заполнивших площадь людей, окончательно оторвал его от размышлений. Да и глупо это — вновь и вновь мучиться из-за фразы, сказанной тем, чей труп гниет в клетке над воротами. Как было условлено у них с Вазир-ханом, когда они оговаривали ход церемонии, этот клич должен был послужить сигналом к его тронной речи.

Бабур встал, медленно повернулся, обращая свой лик к каждой из четырех сторон переполненной народом площади, и возгласил:

— Мое правление принесет всем жителям Самарканда мир и процветание. И для начала я на месяц отменяю все сборы с торговли на городских рынках.

Толпа откликнулась одобрительным ревом, и, хотя лицо юного владыки осталось бесстрастным, внутренне он преисполнился ликования. Тимур овладел Самаркандом в возрасти тридцати одного года, то есть будучи более чем вдвое старше него. И это лишь первое завоевание, первый шаг к созданию великой державы. Его державы, державы Бабура.

Вечером натерпевшимся во время осады горожанам будут раздавать снедь, и пусть они еще раз порадуются щедрости нового владыки. Ну а его самого и его сподвижников ожидает пир, и уж тут он, по крайней мере, может затмить Тимура, отличавшегося строгостью и умеренностью. Любимыми блюдами великого завоевателя были жареная конина, вареная баранина и рис. Они будут лакомиться мясом овец, пригнанных в изголодавшийся город с окрестных лугов. Сочившиеся бараньи туши уже вращались на вертелах над огнем, куропатки и фазаны вымачивались в соусах, сдобренных гранатами и тамариндами. Спелые, сладкие, как мед, арбузы и пурпурные гроздья винограда раскладывались по усыпанным самоцветами серебряным блюдам. При мысли обо всем этом великолепии у Бабура потекли слюнки.

Церемония подходила к концу, но до начала праздника у него еще оставались кое-какие дела. Неспешно сойдя с помоста, он снова сел на коня и, подав знак Вазир-хану и почетной страже следовать за ним, направился к ребристому, в форме яйца выложенному изразцами куполу, по обе стороны которого высились два стройных минарета — к мавзолею Гур-Эмир, усыпальнице Тимура.

У высоких, сводчатых ворот обнесенного стенами комплекса Бабур прыгнул с седла. По причинам, которые трудно было бы объяснить, ему хотелось побыть одному, и он, попросив Вазир-хана со стражей подождать, проследовал внутрь. Пройдя двором, где на ветках тутовых деревьев чирикали воробьи, он, как того требовал обычай, снял у порога расшитые сапоги и вошел в усыпальницу.

После яркого солнечного света ему не сразу удалось приспособиться к сумраку, царившему в восьмиугольном помещении, куда лучи проникали лишь сквозь маленькие, прорезанные на большой высоте арочные окошки, но, разглядев окружающее великолепие, Бабур ахнул. Он поглаживал пальцами мраморные стены со вставками из зеленого алебастра, перехваченные на уровне человеческого роста ободом из золотистой плитки. Выше этой линии стены были изукрашены панелями с изысканной каллиграфической вязью, содержащими изречения из Корана. Вытянув шею, юноша присмотрелся к сводчатому потолку, расписанному звездами, осыпавшими его, словно собственный небосвод.

Прямо под этим звездным куполом на простой мраморной платформе стоял саркофаг около четырех локтей длиной, под крышкой из темно-зеленого жадеита, столь темного, что при этом освещении он казался почти черным. Это сооружение могло показаться подобающим для упокоения Тимура, но Бабур знал, где на самом деле лежит его великий предок. В стене помещения был проделан сводчатый проход, что вел в нижнюю крипту, и юноша, чуть помедлив, направился туда. По этому наклонному коридору, такому узкому, что плечи терлись о стены, переступая босыми ногами по холодному камню, он спустился в гораздо меньшее по размеру и более скромное по отделке помещение. Слабый свет, проникавший через прорезной мраморный ставень единственного окошка, падал прямо на резной гроб из белого мрамора, в котором и пребывало тело Тимура.

Когда Тимур скончался в походе, имевшем целью завоевание Китая, придворные забальзамировали тело, поместили для сохранности в смесь розовой воды с мускусом, с великим почтением препроводили в Самарканд и поместили в эту усыпальницу. Невзирая на пышную погребальную церемонию, в народе говорили, что великий завоеватель поначалу никак не мог обрести покой. Ночь за ночью из его гробницы доносились жуткие завывания, пугавшие жителей Самарканда. Походило на то, что мертвому властелину никак не удается обрести вечный покой. Этот вой слышался целый год, после чего горожане, отчаявшись, направились к сыну Тимура, пали перед ним на колени и принялись умолять его освободить пленников, особенно ремесленников, захваченных Тимуром в его походах и привезенных в Самарканд для украшения столицы. Когда эти люди смогут воротиться в свои земные дома, тогда и Тимур наконец обретет пристанище на небесах. Сын Тимура выслушал своих натерпевшихся, измученных подданных, внял их мольбе, и чужеземные ремесленники смогли отправиться по домам. После этого наступила тишина.

Эту историю Бабур относил к бабушкиным сказкам, а вот в то, что на гробе Тимура красуется резная надпись: «Когда я восстану из могилы, мир содрогнется», верил.

Он почтительно приблизился к гробу и, чуть ли не со страхом протянув руку, коснулся крышки, где был выгравирован подробный перечень предков Тимура.

«Мои предки, — подумал юноша. — Моя кровь».

Склонив голову, он коснулся губами холодного камня и прошептал:

— Я буду достоин тебя.

Он дал это обещание великому Тимуру и своему отцу. Но прежде всего самому себе.

Легкий утренний ветерок шевелил прозрачные, расшитые жемчугом занавеси павильона в Баги-Дилькуша, Саду Сердечной Услады, где, спустя почти два месяца после триумфального завоевания Самарканда, спал Бабур. Из всех садов и парков, которыми украсил окрестности Самарканда великий Тимур, именно этот он любил больше всего. Прошлым вечером, когда солнце уже село, он, повинуясь порыву, призвал Вазир-хана со стражей, и они поскакали за Бирюзовые ворота и дальше, по двухмильной аллее, обсаженной величавыми, мягко покачивавшими ветвями, тополями, на восток к этому саду. Уже пала ночь, когда они галопом влетели в его ворота, но Бабур смог разглядеть увенчанный куполом и обнесенный колоннадой летний дворец Тимура, светившийся за ширмой из темных деревьев, словно огромная жемчужина, а также смутные очертания окружавших его легких павильонов. Он предпочел для сна один из павильонов с изящными мраморными колоннами, инкрустированными китайским фарфором, обсаженный вокруг вязами, чинарами и стройными, темно-зелеными кипарисами. Он знал, что Тимур тоже любил спать в садах, и даже повелел установить свой трон на платформе, помещенной на пересечении двух потоков. Четыре канала символизировали четыре реки жизни и его власть над четырьмя сторонами света.

Чем больше размышлял Бабур о Тимуре, тем более фантастичными представлялись ему собственные мечты и стремления. Легко, конечно, говорить о себе как о наследнике Тимура, но стоит подумать, что это значит, и начинаешь понимать, как далеко тебе до великого предка.

Что-то, возможно, крик фазана, прервало его сон: он присел на постели и огляделся. Ему до сих пор было трудно привыкнуть ко всей этой несказанной роскоши — полам, выложенным черным деревом и слоновой костью, мраморным изваяниям, золотым чашам и кувшинам, усыпанным изумрудами, бирюзой и рубинами. Он прикоснулся к розовому, прошитому золотой нитью шелку матраса, на котором лежал. Само это ложе было ограждено от взоров служителей изысканной серебряной ширмой, с позолотой и вставками из розового кварца.

Каковы бы ни были преступления великого визиря, он, по крайней мере, сохранил сокровища летнего дворца Тимура. Едва прослышав о надвигающейся угрозе, он приказал перенести всю ценную утварь, ковры, драпировки и прочее в Самарканд и спрятал в сокровищницы цитадели, ну а потом его люди, стремясь угодить новой власти, с готовностью выдали все это добро людям Бабура. Хотя драгоценная отделка дворца местами пострадала, а иные павильоны, главным образом деревянные, как понимал Бабур, пустили на топливо во время осады его же собственные бойцы, он считал, что восстановить все в полной красе будет не так уж трудно.

Он улыбнулся, представив себе, что скажут на все это его мать, бабушка и сестра, когда он, как только это будет безопасно, призовет их сюда. Передать все это дышащее историей великолепие в письмах, написанных на тонкой и плотной бумаге, которой славился Самарканд, не представлялось возможным.

В конце концов, этот город был основан еще восемнадцать веков назад голубоглазым, светловолосым Александром, явившимся во главе своих войск с запада, сметая, как позднее Тимур, со своего пути всех, кто дерзал ему противиться. Бабур приказал измерить длину наружных стен Самарканда и выяснил, что, дабы обойти их по кругу, взрослому мужчине надлежит сделать одиннадцать тысяч шагов. Хотя Тимур надежно защитил город, одним из первых распоряжений Бабура стал приказ заложить кирпичом тот самый тоннель, по которому он сам пробирался в город. Он не хотел, чтобы этот путь повторил кто-то другой, а уж глаз, с жадностью взиравших на такую богатую добычу, как Самарканд, всегда хватало.

Бабур снова улегся на набитые утиным пухом подушки. Прошедшие недели были столь богаты новыми впечатлениями и опытом, что трудно было понять, как все это мог вместить столь короткий отрезок времени. В своих письмах бабушке, интересовавшейся подобными вопросами, он попытался описать удивление, вызванное у него видом от построенной за городом, на холме Кухак, внуком Тимура, Улугбеком, трехэтажной обсерватории. Оттуда правитель наблюдал за небесными светилами, составляя лунный и солнечный календари. А чего стоил изумительный секстант Улугбека — безупречная дуга из мраморных блоков, около ста двадцати локтей в длину и около восьмидесяти локтей радиусом, украшенная знаками зодиака! Если Тимур завоевывал мир и его воинство подминало под себя страны, как саранча — поля и луга, то Улугбек стал покорителем небес. Он составил астрономические таблицы, которыми до сих пор пользуются звездочеты Самарканда. Конечно, Бабур не был слишком силен в астрономии, однако это ничуть не мешало ему гордиться достижениями предшественников. А вот родного сына Улугбека тяга отца к знанию и просвещению отнюдь не радовала, и он, побуждаемый фанатичными муллами, боявшимися, что свет науки позволит проникнуть в их тайны и поставит под сомнение проповедуемые ими догмы, убил отца.

Бабур побывал в основанном Улугбеком медресе, религиозной школе, целиком занимавшей одну сторону площади Регистан, стены которой украшал столь замысловатый орнамент, выложенный изразцами цвета бирюзы и морской волны, что люди называли ее «хазарбаф» — «тысяча волн». Ну а расположенная в центре города огромная мечеть Биби-Ханум просто ошеломила его тем, как разительно она отличалась от строгой и скромной мечети его родной крепости в Фергане (ему казалось, что с тех пор прошла целая жизнь), где в бледном свете луны вожди Ферганы присягнули ему на верность.

Настоятель рассказал Бабуру, что любимая жена Тимура, китайская принцесса Биби-Ханум, с кожей, как слоновая кость, чья ослепительная красота доводила великого завоевателя до слез, решила воздвигнуть мечеть как сюрприз для находившегося в дальнем походе мужа. Но зодчий, которого она призвала из Персии, тоже пленился ее прелестью, поддался безумной страсти и оставил любовный укус на ее нежной шее. Когда вернувшийся всего несколько дней спустя Тимур увидел кровоподтек на доселе безукоризненной, нежной коже супруги, он послал за дерзким строителем стражников, и тот в ужасе бросился наземь с одного из только что возведенных им, возносящихся к небесам, минаретов. Правда ли все это или только легенда, но высокие, изящные ворота, обрамленные стройными, возносящимися более чем на девяносто локтей башнями, и еще более высокий, украшенный мозаикой купол заставили Бабура онеметь от восторга.

Юный правитель зевнул и потянулся. Когда матушка прибудет в Самарканд, она тоже испытает удивление и восхищение, да и у Ханзады голова пойдет кругом от любопытства и избытка впечатлений. Но вот насчет Исан-Давлат он такой уверенности не испытывал: угодить его бабушке было непросто. Бабур живо представил себе ее морщинистое, с насмешливыми темными глазами лицо, когда она, покачивая головой, втолковывает ему, как несмышленышу, что хватит уже ликовать по поводу первой победы и не мешало бы подумать о следующей.

«Да, — думал Бабур, — с этой добычей все вышло так, что лучше и не бывает». Можно сказать, судьба протянула ему Самарканд на ладони, и оставалось только его взять.

Он хлопнул в ладоши, и тут же появился слуга с кувшином подогретой, пахнущей лепестками роз воды. Налив ее в серебряный таз, он приблизился к господину, с намерением омыть его, однако Бабур, не привыкший у себя в Фергане к подобным услугам, махнув рукой, отослал его, велев, однако, оставить воду и полотенце на столике близ постели. А когда увидел свое отражение на гладкой поверхности воды, у него вдруг возникло страстное желание нырнуть с головой в один из холодных горных потоков Ферганы. Но стоило ему учуять запах свежеиспеченного хлеба и жареных куропаток, как тоска по дому развеялась: ну, не глупо ли испытывать ее, находясь в раю? Да и его люди, похоже, удовлетворены, размышлял Бабур, вытирая шею и плечи. С ними такое нечасто бывает, но, с другой стороны, он сдержал все свои обещания и щедро вознаградил участников похода, благо в казне Самарканда нашлось достаточно сундуков с монетами, чтобы можно было позволить себе не скупиться. Каждый из племенных вождей получил по сто увесистых слитков золота, а рядовым бойцам досталось немало серебра. Разумеется, не забыл Бабур отослать часть добычи и в Фергану, в распоряжение своего наместника Касима: наградить следовало не только участников победоносного похода, но и тех, кто поддерживал его дома, помогал добиться верности от беспокойных и переменчивых соседних племен. Многие из людей Бабура обзавелись еще и новыми женами: как он и предвидел, молодые женщины из гарема великого визиря не больно-то противились подобной перемене своей участи. Воин-победитель, с мешком звонких монет, это совсем неплохая партия.

Пришло время одеваться. Подавляя нетерпение, он позволил раболепно суетившимся вокруг него слугам облачить его в белую шелковую рубашку и штаны из мягкой оленьей кожи. Затем он выбрал одну из множества поднесенных ему на вытянутых руках парчовую тунику. Ярко-зеленую, в знак владычества над Самаркандом, но с желтыми, цвета Ферганы, полосами, и эмалированными застежками. Затем слуга с удивительной ловкостью подпоясал его бахромчатым кушаком, а другой, опустившись на колени, натянул ему на ноги высокие, по колено, расшитые золотом кожаные сапоги. Под конец ему поднесли шкатулку из сандалового дерева, из которой он выбрал украшения. К ним Бабур пристрастия не испытывал, но сегодня ему предстояло появиться перед народом в мечети Биби-Ханум, а в глазах подданных надлежало выглядеть подлинным владыкой, чье богатство, а соответственно, и щедрость заслуживают неколебимо верного служения.

С жезлоносцем впереди и четырьмя рослыми телохранителями позади Бабур направился по мраморной дорожке в сад, где, сидя, скрестив ноги под балдахином, его уже дожидались советники. Хоть он и находил эти бесконечные совещания утомительными, текущих дел было по горло. Неуверенность и раздоры, последовавшие за внезапной смертью его дяди, а потом еще и осада нанесли городу тяжкий ущерб. Хотя вокруг города расстилались плодородные земли, крестьяне были слишком напуганы всеми недавними событиями, чтобы возделывать их, и в этом году большая часть урожая пропала. Бабур приказал доставить из Ферганы, из собственных закромов, семенное зерно, чтобы распределить среди земледельцев перед весенним севом. Кроме того, многие скотоводы угнали свои стада и отары на запад, подальше от мест, где разворачивались боевые действия. Их нужно было убедить вернуться.

Хорошо еще, что у него есть добрые помощники, — размышлял Бабур. Первейшим в его «икликис», ближнем совете, был, разумеется, Вазир-хан, но большую помощь оказывал и Байсангар, пользовавшийся большим уважением среди самаркандских воинов. Только после того, как город пал, молодой эмир узнал, до какой степени слабое сопротивление, с которым он столкнулся, объяснялось неустанной деятельностью Байсангара: то уговорами, силой авторитета, то подкупом убеждавшего бойцов не больно-то усердствовать, защищая интересы визиря. В благодарность за это Байсангар был назначен командиром гарнизона Самарканда.

Глаза юноши скользнули по обветренному лицу Али Мазид-бека: то, что он стал советником, было мудрым решением. Отчасти то была награда за верность, ведь этот вождь с самого начала встал на сторону молодого правителя и стойко его поддерживал, но тут имел место и расчет. Али Мазид-бек являлся одним из самых влиятельных племенных вождей Ферганы, и то, что он остался с Бабуром в Самарканде, помогло убедить задержаться здесь и других, в том числе тех, кого Бабур побаивался отпускать всех разом в Фергану.

Хотя, конечно же, остались далеко не все. Многие прибыли сюда за добычей и, получив обещанное, без промедления отправились по домам. Дикие, непокорные чакраки, славившиеся своим непостоянством и жестокостью даже среди тех, для кого коварство и насилие были в порядке вещей, быстро рассеялись по своим неприступным горным твердыням, а по мере того как шла осень, их примеру следовали и остальные.

По приближении Бабура советники встали на колени, но он махнул рукой, давая понять, что желает обойтись без церемоний и поскорее приступить к рассмотрению злободневных вопросов. Юноша уже усвоил, что долг правителя не позволяет ему ограничиться лишь делами огромного значения и государственной важности: не далее как вчера ему пришлось разбирать утомительный спор между двумя торговцами коврами, пререкавшимися, словно дети, по поводу стоимости ковра с красными, синими и зелеными узорами, доставленного из Тебриза, что в далекой Персии. Ему стоило больших усилий, слушая эту перепалку, сохранять серьезное лицо.

— Повелитель, вот сегодняшние прошения.

Управляющий делами поднес ему серебряное блюдо, на котором придавленные бронзовым грузом, чтоб их не сдуло ветром, лежали бумаги.

При виде верхней грамоты, исписанной мелким, убористым почерком, Бабуру стало не по себе: небось опять спор из-за овцы или козла или тяжба из-за прав на какой-нибудь бесплодный клочок земли на склоне холма.

— Рассмотрю это позже, — буркнул он, сознавая, что с куда большим интересом поехал бы на охоту. Жестом велел советникам садиться, а сам занял место на стоявшем на деревянном помосте, инкрустированном слоновой костью табурете. Что, между прочим, было куда менее удобно, чем сидеть, скрестив ноги на полу, как они.

— Когда завершится осмотр готовности города к обороне? — спросил он Байсангара.

— Скоро, повелитель. Мы уже проверили все склады, сделали полную опись оружия, доспехов, боевых машин и метательных снарядов. Задержка только за каменщиками; они еще проверяют состояние наружных стен и башен. Говорят, случившееся два года назад землетрясение привело к появлению трещин в фундаменте, так что это требует внимания.

Бабур кивнул.

— Все восстановительные работы следует произвести как можно быстрее. То, что Самарканд был взят с такой легкостью, не могло не привлечь внимания. Вазир-хан, что слышно о людях Шейбани-хана?

— Мы держимся настороже, ожидая их возвращения, но хотя наши разведчики держат дальние рубежи под присмотром, узбекских разъездов никто не замечал. Думаю, Шейбани-хан понимает, что ему не успеть подготовиться к штурму города до зимы.

— Но он появится, — задумчиво промолвил Бабур.

Шейбани-хан уже убил одного правителя Самарканда, с чего бы ему тянуть с уничтожением и другого, благо это всего лишь мальчишка, только что усевшийся на трон?

— Верно, повелитель, в этом я уверен. Но не думаю, чтобы он сунулся сюда до весны: а к тому времени мы подготовимся к встрече с ним и его отребьем, — заявил Вазир-хан с согревшей Бабура уверенностью.

Неожиданно зазвучавшие голоса заставили всех обернуться. Со своего возвышения Бабур увидел, что через сад, мимо клумб с яркими оранжевыми бархатцами и кустов, усыпанных цветущими розами, к ним в сопровождении стражника направляется человек в дорожной одежде. Когда тот подошел ближе и размотал на ходу шарф, прикрывший в пути лицо, чтобы дорожная пыль не забивалась в рот и ноздри, Бабур узнал Вадид-Батта, управляющего своей бабушки.

Вид у него, как показалось Бабуру, был огорченный, причем не в связи с тем, что ему, человеку немолодому, пришлось долго трястись в седле, а из-за содержимого послания, которое он доставил.

На какой-то миг, невзирая на летнее тепло, Бабура пробрал ледяной холод: неужто Исан-Давлат умерла? Вскочив на ноги, он спрыгнул с помоста и положил руку на плечо старика.

— Ну, управляющий, выкладывай! С чем ты прибыл?

Вадид-Батт медлил, словно не зная, с чего начать. Бабур готов был закричать на него, но сдержался из уважения к человеку, которого знал всю жизнь.

— Прошу прощения, повелитель, за то, что предстал перед тобой в таком виде, но я спешил, и путь был нелегким.

Старик порылся под плащом, нащупывая висевший на шее на коротком ремешке кожаный кошель, и достал письмо, скрепленное печатью правителя Ферганы.

Выхватив у него грамоту, Бабур сорвал печать, сразу же узнал бабушкин почерк, и ему стало полегче — правда, ненадолго, ибо Исан-Давлат начала послание словами: «Если ты не откликнешься на наш отчаянный призыв, нас ждет беда».

Юноша быстро прочитал письмо, повергнувшее его в потрясение и растерянность.

— Что случилось? — спросил Вазир-хан.

— Меня предали. Мой брат по отцу Джехангир восседает на троне Ферганы, хотя он всего лишь марионетка в руках моего родича Тамбала, подкупившего племенных вождей, посулив им богатую награду. А Джехангир для него — лишь средство в достижении своих целей…

Письмо выскользнуло из пальцев Бабура: ветерок подхватил его и сдул в сторону, на розовый куст, где оно и застряло.

«Я утратил престол родного края», — подумал он.

Пока Вазир-хан, вернув письмо, торопливо читал его, Бабура вдруг посетила еще более пугающая мысль: он снова схватил старика за плечо с такой силой, что тощий, кожа да кости, управляющий вздрогнул.

— Моя бабушка, моя матушка, сестра — когда ты в последний раз их видел? Что с ними? Они в безопасности?

— Они и твой визирь Касим содержатся в крепости как пленники. Твоей бабушке чудом удалось передать мне письмо, и она приказала доставить его тебе, но что с ними сейчас, я не знаю. Я провел в пути две недели.

Голос старика дрогнул.

Только сейчас сообразив, что причиняет ему боль, Бабур разжал пальцы.

— Ты все сделал правильно, спасибо за службу. Тебе нужно подкрепиться и отдохнуть.

Когда Вадид-Батта уводили, Бабуру, провожавшему его взглядом, показалось, что подуй ветер сильнее, тощего старика унесло бы прочь.

В голове юноши все перемешалось, первоначальное потрясение сменилось яростью. Тамбал захватил его владения и держит в плену близких?..

Однако Бабур постарался взять себя в руки: сейчас все зависит от того, какие решения он примет, и принимать их надо, руководствуясь разумом. Заметив, что все советники смотрят на него выжидающе, юноша глубоко вздохнул.

— Вазир-хан, готовь мою личную стражу к немедленному выступлению на Фергану. Байсангар, собирай силы. Созови вождей с их воинами — по моему разумению, чтобы разделаться с Тамбалом и его недисциплинированным сбродом, двух тысяч бойцов вполне хватит. Полагаю, как только я появлюсь возле Акши, большая часть жителей поддержит меня, как законного правителя. Оставь здесь достаточно войск, чтобы было кому защищать стены в случае появления Шейбани, а сам, не позже чем через неделю, выступай следом за нами. Да, подготовь осадные машины — тараны, катапульты, я могу за ними послать. Али Мазид-бек, на время моего отсутствия ты назначаешься наместником Самарканда. Храни город как следует!

Все трое кивнули. Бабур отвернулся, уже срывая с себя разукрашенное одеяние и приказывая слугам принести дорожную одежду и оружие.

Когда они с Вазир-ханом, бок о бок, скакали галопом через разогретые жарким летним солнцем пригородные луга, сердце Бабура разрывалось. Чувство вины, усиленное страхом за близких людей, боролось в нем с яростью, направленной против вздумавших заменить его девятилетним ребенком изменников. Но и он-то сам хорош: все последние недели, как дурак, болтался по окрестностям Самарканда, мечтая, как будет показывать волшебный город своим родным. И пренебрег самым важным, самонадеянно возомнив, будто теперь в глазах всей Ферганы он великий герой, и уж конечно, никто не осмелится бросить ему вызов. А вот Тамбал с его приспешниками затаились и выждали момент, как волки дожидаются, когда чабан отвернется, чтобы наброситься на отару. И хорошо маскировались, иначе Касим, его бабушка или мать заподозрили бы заговор и предупредили Бабура заранее. Если что-то случится с женщинами из его семьи… Если Роксана воспользуется своим положением матери нового эмира, чтобы избавиться от враждебно настроенных соперниц…

Но об этом ему тяжело было даже думать.

Каждую ночь, когда они, утомленные долгой скачкой, разбивали лагерь, ему трудно было заснуть. Каждая секунда, проведенная не в седле, казалась ему потерянной напрасно, и он злился на Вазир-хана, настаивавшего на том, что ему необходимо отдохнуть. Но на четвертую ночь вопроса о сне уже не стояло: стоило юноше прилечь, как его начала колотить дрожь, а лоб покрылся потом. К утру его зубы стучали так, что он с трудом мог говорить, а когда попытался встать, ноги подогнулись, и он рухнул наземь. Вазир-хан, подскочив к нему, прощупал пульс, поднял веки, чтобы увидеть зрачки, и заявил:

— Повелитель, сегодня ты ехать не можешь.

Чтобы спорить, у Бабура просто не нашлось сил. Он чувствовал, как Вазир-хан укрывает его шерстяным одеялом, но, когда попытался поднять на него взгляд, мир перед его глазами расплылся и потемнел.

Он провалился во мрак.

Вода просачивалась между его пересохшими губами. Язык Бабура, наполовину прилипший к небу, заворочался, рьяно ища капли. Где он, что с ним — у него не было ни малейшего представления: сейчас важнее всего казалась драгоценная влага. Наконец ему удалось разлепить веки, и он увидел знакомое лицо Вазир-хана, склонившегося над ним с бутылью воды в одной руке и мокрой тряпицей в другой. Увидев, что Бабур пришел в сознание, тот отложил их и выпрямился на коленях.

Смертельно изнывая от жажды, молодой эмир попытался попросить еще воды, но ничего, кроме сдавленного хрипа, произнести не смог. Впрочем, Вазир-хан прекрасно его понял: сунул уголок тряпицы юноше в рот и продолжил делать то, чем, хоть Бабур этого и не знал, занимался уже целый час: смачивать платок водой так, чтобы она не потоком, а каплями стекала больному в рот.

По прошествии немалого времени Бабур закашлялся и исхитрился сесть. Вазир-хан отложил в сторону бутыль и тряпицу и потрогал лоб юноши.

— Жар наконец спадает, повелитель.

Оглядевшись, Бабур увидел, что они находятся в небольшой пещере с разведенным посередине костром, но тут голова его закружилась, и он закрыл глаза.

— Как долго я был в беспамятстве?

— Четыре дня, повелитель. Сейчас полдень пятого.

— Что это было? Конечно, не яд…

Вазир-хан покачал головой.

— Нет. Просто лихорадка, может быть, из-за укуса овечьего клеща.

Бабур едва не улыбнулся — укус овечьего клеща, в такое-то время!

— Принеси варева! — крикнул Вазир-хан одному из своих людей.

Когда тот доставил котелок с просяным отваром, он опустился на колени рядом с Бабуром и одной рукой поднес питательную жидкость к его губам, придерживая другой затылок. Теплая жидкость была приятна на вкус, но выпить удалось немного: желудок юноши скрутило, и он замахал рукой, чтобы котелок убрали.

— Были новости из Самарканда? Байсангар должен быть почти готов выступить за нами.

— Нет, повелитель. Никаких известий.

— А из Ферганы?

Мысленно Бабур проклинал злую судьбу, вмешавшуюся в его планы. Если бы он не провалялся эти дни в беспамятстве, они бы уже видели перед собой горы Ферганы.

Вазир-хан покачал головой.

— Я о новостях не думал, даже не рассылал разведчиков. Моей задачей было спрятать тебя, чтобы ты мог прийти в себя. Тут везде полно всяческих лазутчиков, и если бы Ферганы достигла весть о том, что ты болен — или умер…

Конец фразы повис в воздухе, но Бабур все понял. Узнай предатели, действовавшие от имени своего марионеточного эмира, что он мертв, его родные не дожили бы до рассвета.

— Спасибо, Вазир-хан. Ты, как всегда, позаботился о том, о чем позабыл я.

Слова Вазир-хана вновь напомнили ему о всем ужасе сложившегося положения, и он обессиленно откинулся на свою подстилку. Больше всего он хотел бы поскорее продолжить путь, но, увы, с горечью сознавал, что для этого еще слишком слаб.

— Сегодня я буду отдыхать, а завтра мы двинемся дальше.

— Конечно, повелитель, если ты сможешь.

— Я смогу.

Бабур снова закрыл глаза, молясь о том, чтобы это оказалось правдой.

Он проспал оставшуюся часть дня и всю ночь, но проснулся, едва слабый свет разгорающейся зари пробрался в пещеру. Осторожно перейдя в сидячее положение, Бабур обнаружил, что голова у него прояснилась и он, хоть пока и не совсем уверенно, способен стоять без посторонней помощи. Придерживаясь рукой за покрытую лишайником стену пещеры, он добрался до выхода. Вазир-хан и несколько его воинов сидели на корточках возле небольшого, но яркого костра, в котором горел овечий кизяк. Над костром, на самодельной раме висел медный котелок.

Вазир-хан вручил ему чашу с пахнущей дымом горячей водой и кусок сухого хлеба, в который он тут же вгрызся. Бабур приметил, что привязанные возле кустов утесника лошади уже оседланы и навьючены: его советник, как всегда, обо всем позаботился. Всего через полчаса они забросали землей кострище, наполнили водой из источника свои кожаные фляги и взобрались в седла.

Бабур, чувствуя на себе взгляды не только Вазир-хана, но и всего отряда, хоть и не выказывая обычной ловкости, залез на коня. На миг его повело, но, качнувшись, он выровнялся, ударил каблуками в конские бока и направил скакуна навстречу восходу, в сторону Ферганы.

Сердце его забилось быстрее, когда впереди стал виден Яксарт, а следом и его родной дом. Небольшая, наполовину вырубленная из прибрежного утеса, непритязательная с виду крепость Акши являлась тем местом, с которым были связаны самые ранние, лучшие воспоминания Бабура. В этот миг он позабыл обо всем великолепии Самарканда, и к его глазам подступили слезы.

— Повелитель, дальше сегодня ехать опасно, — указал Вазир-хан, глаза которого, судя по блеску, тоже увлажнились. — Они нас заметят. Надо найти укрытие, остановиться, и я вышлю разведчиков.

Больше всего Бабуру хотелось галопом мчаться к воротам и потребовать, чтобы его впустили, но правота Вазир-хана не вызывала сомнений.

Он слез с коня, чувствуя, что руки и ноги его еще дрожат, в то время как Вазир-хан приказал двоим лучшим своим наездникам скакать вперед и постараться выведать как можно больше.

До крепости оставалось не меньше часа езды, а с учетом сгущавшейся тьмы и того, что разведчикам следовало таиться, пожалуй, и больше: до их возвращения должно было пройти некоторое время. При этом Бабуру очень не хотелось отступать за холм, с вершины которого он видел родную крепость, хотя маячить там было неосмотрительно, не говоря уж о том, что, вздумай они развести там костер для обогрева или приготовления пищи, их бы тут же заметили. Правда, им и готовить-то было практически нечего: все шесть дней, с тех пор как Бабур пришел в себя, они неустанно скакали вперед, не отвлекаясь на охоту и другие способы поиска провизии, а обходились уже заплесневевшим хлебом, сыром, яблоками и сушеными фруктами, прихваченными из Самарканда. Бабур, завернувшись в одеяло, жевал ломтик сушеного арбуза, такой приторный, что он сплюнул и вынужден был запить его большим глотком воды.

Разведчики вернулись за два часа до рассвета и, как Бабур и ожидал, новостями не порадовали. Ворота крепости были закрыты, на стенах несли стражу многочисленные воины. По словам пастуха, которого разведчики застали на берегу реки у костра вместе с двумя его сыновьями и напугали так, что эти люди были просто неспособны сказать что-либо, кроме правды, выходило, что многие вожди кочевников присягнули единокровному брату Бабура. Юношу ничуть не удивило, что среди них оказался и тот вождь, которому он приказал казнить двоих бойцов за грабеж и насилие над женой крестьянина. И уж само собой, дед Джехангира. Бабур вспомнил старика с хитрой физиономией, доставившего Роксану и ее отпрыска в крепость. Лучше бы ему и близко их к ней не подпускать, но что тут было поделать? Кровь есть кровь.

Не удивило его и то, что отцовский казначей Юсуф вместе с дворцовым управителем Баба-Квашой и тощим, суетливым астрологом Баки-беком тоже переметнулись к Джехангиру: хоть Бабур и оставил их в живых, но при нем они лишились своих весьма прибыльных должностей.

Его мысли вновь обратились к бабушке, матери и сестре.

Разумеется, об их судьбе разведчики ничего прознать не могли, и ему оставалось лишь проклинать свое бессилие. А что еще мог он поделать, имея под рукой всего две дюжины всадников? Приходилось ждать подхода войск.

Когда над горой Бештау взошло солнце, высветив ее покрытую никогда не сходящей снежной шапкой вершину, Бабур завернулся в плащ и знаком дал понять, что хочет побыть один, по скользкой от утренней росы, изумрудно-зеленой, пахучей траве двинулся к вершине холма, на склоне которого они расположились. Довольно скоро повеют холодные ветра, и эти склоны заметет снегом — сейчас его это очень тревожило. Как ему вести военные действия зимой?

С востока налетел порыв пронизывающего ветра. Укрывшись за скальным выступом, юноша принялся обозревать окрестности, знакомые ему настолько, что он воспринимал их как часть самого себя — зеленые луга, долину с серыми пятнами щебенки, зазубренные горные пики и изгибы Яксарта. Он повесил голову, ощущая горечь утраты.

Солнце уже вовсю сияло на чистом, безоблачном небе, когда с запада донесся отдаленный топот копыт. Подскочив, он обернулся, и да, действительно увидел на дальнем расстоянии пересекавшую долину длинную колонну всадников. Прищурившись, Бабур попытался подсчитать их численность, — сотни две, может, и больше, — и тут солнце высветило ярко-зеленый стяг. Должно быть, то был передовой отряд воинства Байсангара.

Окрыленный этим прогнавшим прочь отчаяние зрелищем, он помчался вниз в лагерь, в спешке скользя, падая, но не замедляя бега.

— Вазир-хан, подмога идет! — крикнул юноша, подбегая к лагерю.

— Ты уверен, что это наши?

— Уверен. Они едут под зеленым знаменем Самарканда.

— Тогда, повелитель, я пошлю к ним проводников, чтобы направили их сюда.

С бьющимся сердцем Бабур проводил взглядом умчавшихся галопом всадников. Уж теперь-то он вышибет всю эту нечисть из крепости. Тамбал поплатится за свое предательство, что же до остальных…

Подбежав к седельной суме, юный правитель отстегнул от нее отцовский меч. Когда он извлек его из ножен, рубины, украшавшие рукоять, вспыхнули в солнечном свете. Ощущая в руке приятную тяжесть клинка, он представил себе, как резким взмахом перерубает шею Тамбала, как уже поступил с шеей Квамбара-Али в первый же день своего правления в Фергане.

Ждать долго не пришлось: скоро подъехали всадники, возглавлял их сам Байсангар.

Бабур вышел навстречу. Лицо его под островерхим шлемом выглядело изможденным.

— Когда подтянутся все остальные? — нетерпеливо спросил юноша. — Они далеко?

— Никаких остальных нет, повелитель, — устало ответил Байсангар.

Бабуру показалось, что его взор застилает черная пелена.

— Как это — нет? Что ты имеешь в виду?

— Твой родич, Махмуд Кундузский, осадил Самарканд. Должно быть, он вступил в сговор с Тамбалом и держал войско наготове. Выждал, когда я с передовым отрядом вышел из города, и атаковал. Внутри его поддержали некоторые из бывших сторонников великого визиря, которых, как я понимаю, вовлекла в заговор, посылая к ним гонцов и суля небывало щедрую награду, жена Махмуда, дочь великого визиря. Мы отъехали от города на пять дней, когда меня нагнал посыльный с вестью о падении Самарканда. Мне очень жаль, повелитель, я подвел тебя.

— Махмуд…

Сказанное Байсангаром не укладывалось у Бабура в голове. Родич, которого он знал всю жизнь, считал другом и которому совсем недавно послал невесту… Такое предательство казалось немыслимым.

— А что с Али Мазид-беком?

— Он мертв, повелитель. Сейчас над Бирюзовыми воротами вместо тела великого визиря висит его тело. И остальные, хранившие тебе верность, тоже мертвы.

Бабур отвернулся, полный отвращения к Махмуду и скорби, вызванной кончиной Али Мазид-бека и других преданных соратников, в то время как его ум еще только пытался осмыслить всю безмерность утраты. Его власть над Самаркандом… Сто дней… И кто он сейчас — правитель без державы, владыка без владений, не имеющий власти даже над Ферганой?

Бабур все еще сжимал в руке отцовский меч, и тяжесть клинка каким-то образом успокаивала его. Нет, поклялся он себе, крепче стискивая рукоять, у него другая судьба! Он этого не допустит. Сколько бы ни потребовалось времени, сколько бы ни пришлось пролить крови, он вернет все, что ему принадлежит. А посмевших причинить ему зло ждет суровая расплата.

Часть 2

ВЛАДЫКА БЕЗ ТРОНА

Глава 7

Ударить и исчезнуть

Шел мокрый снег, и холод забирался даже под овчинный тулуп, в который кутался Бабур, ехавший, ежась и пряча лицо от ветра, во главе немногих оставшихся верными ему соратников вдоль берега наполовину скованной льдом речки, что протекала по уединенной долине, затерянной среди высоких гор северной Ферганы.

В первые страшные дни, последовавшие за тем, как он узнал, что лишился даже не одного, а обоих своих владений сразу, юноша собирался остаться поблизости от крепости, надеясь найти способ прорваться туда и вызволить родню, и Вазир-хану стоило немалых трудов убедить его в том, что делать этого не следует. Мудрый советник указал, что враги ждут от него именно такого опрометчивого шага и, разумеется, будут к нему готовы.

— Если хочешь спасти своих близких, — отечески увещевал он Бабура, — тебе нужно не бросаться сломя голову навстречу собственной смерти, а заставить врагов бояться тебя. Для этого нужно, чтобы они не знали ни дня покоя, ты должен нападать на них то здесь, то там: в самое неожиданное время, в совершенно неожиданных местах, и, нанеся удар, исчезать бесследно, прежде чем они опомнятся и смогут послать преследование. Будь вездесущим, неуловимым, несущим постоянную угрозу, так, чтобы они не могли спать спокойно, — и они не посмеют тронуть твоих родичей.

Бабур хоть и не сразу, но осознал безусловную правоту Вазир-хана и, как следует поразмыслив, высказал свои соображения:

— Нам надобно найти безопасное укрытие, где мы сможем переждать зиму и откуда совершим первые набеги. Я помню, как однажды летом, обучая военному делу, ты взял меня с собой в поездку по северным горам, в маленькую глинобитную крепостцу, гарнизоном которой командовал один из людей Тамбала. Место дальнее, там почти никто не бывает. По-моему, нам бы оно подошло. Что думаешь?

— Как же, помню я это место. Ты прав, оно укромное и вполне может послужить нашим целям.

Так и получилось, что четыре месяца назад они отправились в горы. Сопровождало их всего двести воинов. Бабур, с помощью Вазир-хана, произвел тщательный отбор, составив отряд отчасти из заслуживших полное доверие ветеранов, вроде Байсангара, в основном же из молодых бойцов, лишенных семейных связей. Остальные были отправлены по домам с напутствием — ждать его зова, каковой непременно последует. В начале второй недели их перехода пошел снег, валивший тем сильнее, чем выше они забирались в горы.

— Как думаешь, Вазир-хан, далеко мы еще от той крепости?

— Повелитель, мы бы ее уже сейчас видели, если б не эта дрянная погода. Но, с другой стороны, ее защитники тоже нас не видят, и это хорошо. Предлагаю сделать привал под теми деревьями: подкрепиться вяленым мясом, еще оставшимся в наших седельных сумах. А я тем временем вышлю вперед разведчиков.

Пятеро разведчиков отсутствовали полтора часа, и все это время снег, то усиливаясь, то ослабевая, шел непрерывно. Когда бойцы вернулись, их кони были покрыты снежной коркой, а губы начавшего докладывать командира посинели и еле шевелились от холода.

— Крепость за поворотом, не дальше чем в двух милях отсюда. Судя по полному отсутствию следов ног и копыт, сегодня оттуда никто не выходил, патрули не высылались, аванпосты не выставлялись. Мы спешились и подобрались так близко, что учуяли, как оттуда тянет дымком, надо думать, кухонным. Но главное, ворота у них открыты. Похоже, им просто не приходит в голову ожидать атаки в такую погоду.

— Значит, скоро они будут неприятно удивлены. Вазир-хан, не будем затягивать: мы должны подобраться туда под прикрытием снегопада, пока он не прекратился. Пусть разведчики осторожно доведут нас до поворота, за которым дорога ведет к воротам. С того места рванем к ним галопом. По коням!

Вазир-хан кивнул, и через пять минут всадники, в колонну по одному уже ехали вверх по пологой горной тропе к укрытой между гор долине. Примерно через пару миль, когда снегопад слегка поутих, Бабур разглядел впереди тень скалистого выступа. Заметив его взгляд, командир разведчиков пояснил:

— Поворот как раз там, за скалой. Оттуда до ворот крепости не больше тысячи шагов, по прямой. А дорога прямо отсюда начинает расширяться.

— Отсюда и начнем атаку. Пусть воины оставят при себе лишь оружие, а переметные сумы, тюки, котомки, — сложат здесь, у скалы. Мы должны домчаться от поворота до ворот так быстро, насколько позволит снег.

Бойцы принялись готовиться к броску, но не успели закончить, как снег неожиданно прекратился, и впереди на белом фоне отчетливо обрисовался темный силуэт крепости.

— Все, кто готов, — в седло! Мы должны атаковать, пока нас не заметили! — закричал Бабур, выхватывая из ножен Аламгир.

Вскочив в седло, он припал к конской гриве и погнал своего вороного скакуна галопом к воротам, все еще остававшимся открытыми. Сразу за ним скакало не больше десяти всадников, остальные растянулись сзади. Кровь стучала у него в ушах. Когда до ворот оставалось не больше двухсот шагов, изнутри донеслись крики — их увидели. Защитники налегли на створы ворот, чтобы закрыть их и оградиться от неожиданной угрозы, но сделать это быстро мешал толстый слой снега. Два человека выскочили наружу и принялись ногами отбрасывать снег, чтобы ускорить дело.

— Застрелить их! — выкрикнул Бабур, не замедляя скачки.

И через несколько мгновений один человек рухнул со стрелой в горле, а второго он сам, уже домчавшись до ворот, полоснул Аламгиром. Судя по ощущению, клинок рассек плоть, но юноша даже не оглянулся, а натянув поводья, резко развернул коня, направляя его в проем так и не успевших закрыться ворот. Вороной всхрапнул, и Бабур почувствовал, что одно его копыто слегка поскользнулось, но конь устоял, и всадник влетел под арку. Так же как и трое других, следовавших вплотную за ним.

Но четвертому это не удалось. Бабур услышал глухой удар, когда лошадь упала вместе со всадником, перекрыв проезд.

Юный эмир прорвался в крепость, но с ним было всего три человека. Оглядевшись, он увидел людей, со всех ног бегущих к воротам из широких, распахнутых дверей строения, видимо служившего здешними казармами. Некоторые на бегу пытались натянуть кольчуги, другие вытаскивали оружие.

— Вперед! В атаку!

Бабур снова ударил коня пятками в бока и вместе с тремя своими бойцами обрушился на растерянных, застигнутых врасплох защитников крепости, рубя налево и направо. Приметив, что высокий мужчина, похоже, один из командиров гарнизона, нырнул обратно в здание, юноша поскакал за ним, проехал, припав к конской шее, под притолокой и, оказавшись внутри, в полумраке понял, что те два-три десятка бойцов, что выбежали наружу, как раз и есть весь здешний гарнизон. Кроме преследуемого им командира внутри никого не было. Тот успел подбежать к оружейным козлам, схватил копье и щит, после чего развернулся навстречу юному эмиру.

— Бросай оружие! Это приказываю я, Бабур, законный правитель Ферганы.

— Не брошу. Ты не мой владыка, мое имя Ханиф-хан, и я присягнул Тамбалу, ныне правящему страной. Если хочешь получить мое оружие, попробуй отнять в бою.

Бабур спрыгнул с коня и с Аламгиром в руке устремился на противника, который, как только позволила дистанция, сделал выпад копьем. Юноша отпрыгнул, но при этом зацепился ногой за ножку одного из низких столов, заставленных блюдами с остатками пищи. Раскинув руки, он грохнулся на стол, сшибая с него грубые деревянные чаши и расплескивая их содержимое. Правое запястье ударилось о край большущего металлического казана, наполовину наполненного тушеным мясом, и меч выпал из его руки.

Ханиф-хан, стремясь воспользоваться полученным преимуществом, бросился за него и, перехватив копье обеими руками, занес над головой, чтобы вонзить противнику в незащищенное горло, но тот успел схватить деревянное блюдо и прикрылся им, как щитом. Копье вонзилось в него, но не расщепило, а застряло. Перекатившись по разгромленному столу, Бабур выпустил блюдо, схватился за древко копья и, резко крутанувшись, вырвал его из рук Ханиф-хана.

Ничуть не обескураженный, тот отскочил назад и выхватил из-за пояса тонкий кинжал. Поднимать выроненный Аламгир у Бабура времени не было, поэтому он ударил врага его же копьем, сшибив наконец засевшее на острие блюдо. В тот же миг ему обожгло болью щеку. Как оказалось, Ханиф-хан метнул в него кинжал, целя в горло, но промахнулся. Юноша отделался царапиной, а вот в противника теперь нацелилось острие копья. Тот попытался увернуться, но успел сделать лишь пол-оборота. Наконечник угодил ему в правый бок, и он упал среди столов и подушек. Бабур, повернувшись, вырвал копье из раны и, не мешкая ни на миг, нанес второй удар, второй раз в шею, пришпилив противника к лежавшей на полу подушке, которая тут же стала впитывать в себя хлещущую из раны алую кровь.

В следующий миг молодого эмира окружили соратники. Вазир-хан, Байсангар и другие громко восхищались его мужеством. Крепость была взята. Он сделал свой первый, пусть маленький шаг на долгом пути к возвращению утраченной Ферганы.

Выйдя наружу, Бабур увидел, что там опять пошел снег — но теперь он быстро краснел, падая на окровавленные мертвые тела, — и представил себе тот блаженный миг, когда он пронзит копьем Тамбала, точно так же, как и его слугу.

Так это началось. Бабур то и дело совершал стремительные набеги и всякий раз в разинутом рту одного из убитых врагов оставлял свиток, на котором кровью было выведено его имя. И это давало результаты. Постепенно, используя увещевания и обещания, равно как острую сталь, а также добычу, захваченную во время набегов, он склонял на свою сторону все больше сторонников, тогда как в стане его врагов нарастала тревога. По прошествии двадцати месяцев после захвата глиняной крепостцы он, непрерывно прибирая к рукам селение за селением, крепость за крепостью, взял под контроль большую часть западной Ферганы. Избранная стратегия приносила свои плоды: Тамбал уже не осмеливался тревожить опорные пункты соперника к северу и западу от Акши, а Бабур почувствовал, что обрел достаточную силу, чтобы предъявлять свои требования.

Шесть месяцев назад он направил Тамбалу повторенное потом не раз предложение: освободить и отослать ему его бабушку, мать и сестру в обмен на обещание не нападать на Акши до конца года. Три месяца назад Тамбал прислал к нему посланцев, передавших, что Исан-Давлат, Кутлуг-Нигор и Ханзада пребывают в добром здравии и с ними обращаются со всем почтением, подобающим женщинам из правящего дома, но так их и не отпустил.

Сейчас Бабур направлялся на восток, к находившемуся в пятидесяти милях городку Гава, который Тамбал недавно укрепил и разместил там гарнизон из наемников-чакраков. Это место привлекало Бабура тем, что их вождь одним из первых признал верховную власть Джехангира и наместничество Тамбала. Соответственно, захват города стал бы еще одним напоминанием тому, что лучше бы ему умилостивить Бабура, вернув его близких.

Когда отряд остановился у небольшой речушки напоить лошадей, молодой эмир, без всякого удовольствия жевавший кусок кислого сыра из кобыльего молока, увидел приближавшегося верхом разведчика, везущего переброшенное через конскую спину безжизненное тело. Встревожившись, Бабур выбежал ему навстречу и спросил:

— Что случилось? Кто это у тебя?

— Купец. Я нашел его у берега лежавшим в луже крови: ему вспороли мечом живот. Я поднял его к себе на лошадь, но до своих не довез: бедняга умер. Но прежде успел рассказать мне, что он еще с тремя купцами направлялся к маленькому караван-сараю в трех милях отсюда, когда часа два назад на них налетели чакраки. Его товарищей убили, его бросили умирать, а сами, захватив все добро, скрылись.

— Надо найти этих разбойников: ему уже не поможешь, но посчитаться с ними не помешает. Пошли людей на поиски.

— Повелитель, в этом нет надобности. Умирая, купец сказал, что слышал, как чакраки говорили, что не худо бы заглянуть и в караван-сарай: вдруг там тоже найдется, чем поживиться.

— В таком случае туда мы и направимся.

Песня была дикой и буйной, под стать самим чакракам. Пьяные голоса звучали не в лад, зато очень громко, а слова представляли собой набор непристойностей и хвастовства, настолько нелепого, что Бабур невольно усмехнулся. Поймав себя на этом, он покосился на Вазир-хана: как оказалось, суровый воин тоже не смог сдержать ухмылки.

Бабур подал своим людям, лежавшим, как и он сам, на животах в высокой траве, знак — пока ждать и не высовываться, а сам подполз поближе к одноэтажному зданию из кирпича-сырца, стоявшему у брода, через одну из множества быстрых ферганских рек. Там внутри разгулялись вовсю: звон колокольчиков сообщил о появлении танцовщиц. Скоро послышался негодующий женский визг, а следом за ним грубый мужской гогот.

Время еще было далеко не позднее, однако чакраки — их там было десятка два, — похоже, уже вконец перепились. Они не позаботились даже о том, чтобы как следует привязать своих лошадей, и некоторые из них, с косматыми гривами и метущими землю хвостами, уже рысили прочь. Захваченные у купцов серые вьючные мулы, связанные вместе и выглядевшие куда более ухоженными, так и оставались под грузом. Разбойники не удосужились даже занести внутрь свою добычу: плетеные корзины с мехами и кожами. Если чакраки что и затащили в помещение, так это бочонки с вином.

«Варвары», — подумал Бабур, радуясь тому, что скоро эти негодяи получат по заслугам. Приподнявшись из высокой травы, он огляделся, но никого не увидел. Как он и предполагал, им не пришло в голову не то что выставить караул, но даже велеть мальчишке с постоялого двора присмотреть за мулами и добычей. Поднявшись на ноги, он подобрался к находившемуся справа от низкого входа окошку, больше похожему на дырку в толстой стене, и осторожно заглянул.

Обстановка была скудной — длинный деревянный стол, придвинутый к задней стене, несколько колченогих табуретов да покосившаяся лавка. Посреди помещения он увидел пухлую, курносую девицу в бледно-желтых, мешковатых шальварах и туго подпоясанном красном, расшитом цветами жакете, с колокольчиками на лодыжках и запястьях, и другую девушку, повыше, всю в голубом, с тамбурином в грязных ручонках. Обе извивались и кружились, переступая босыми ногами по плиткам пола. Пара чакраков, с пьяными, потными физиономиями, едва держась на ногах, норовили ухватить танцовщиц за грудь или задницу. Когда кто-то из них, потеряв равновесие, падал, остальные дружно гоготали.

В одном углу над дымным очагом был подвешен большой, черный котел, а в другом пьяный чакрак, спустив штаны, деловито испражнялся: его товарищи, похоже, не обращали на вонь ни малейшего внимания. Еще один прямо на глазах у Бабура поднялся, шатаясь, на ноги, извергнул фонтан рвоты и снова упал. Юноше этого хватило: решив, что увидел вполне достаточно, он снова припал к земле, убрался от окна и вернулся к Вазир-хану.

— Эти пьяные дураки — наши, с ними и возиться-то не придется. Даже их мечи и щиты свалены в кучу возле двери.

Вазир-хан приподнял бровь.

— Сейчас, повелитель?

— Да!

Они вскочили на ноги, подавая знак своим людям: все это проделывалось многократно, так что надобности отдавать приказы вслух уже не было. Прижав палец к губам, Вазир-хан указал нескольким людям, чтобы те обошли караван-сарай сзади и перекрыли чакракам путь к бегству. После чего Бабур издал свой боевой клич:

— Фергана!

Во главе с ним воины бросились вперед. Пьяные, застигнутые врасплох чакраки не оказали серьезного сопротивления. Единственный клинок, который увидели вломившись внутрь Бабур и его люди, принадлежал курносой девице. Она выхватила его из-за корсета и даже попыталась ударить им юношу, но тот легко перехватил ее запястье, на котором позвякивали колокольчики, вывернул руку и приложился сапогом к пышному заду так, что она растянулась на полу.

Пара минут, и все было кончено. Бойцы Бабура, не успев даже запыхаться, вытирали с клинков кровь и вкладывали их в ножны. Раненых среди них не было: эти опытные, закаленные воины привыкли иметь дело с противником посерьезнее, чем едва стоящие на ногах пропойцы.

— Вытащите тела наружу, посмотрим, кого мы тут накрыли, — распорядился Бабур и сам поспешил на свежий воздух, подальше от дыма и вони.

Когда его воины вытащили чакраков за ноги из караван-сарая и выложили в ряд, Бабур сосчитал их. Пятнадцать. У многих рассечены глотки, иные обезглавлены: впрочем, его бойцы уже аккуратно приставили отрубленные головы, даже нахлобучив на некоторые лохматые шапки.

Скользнув взглядом по лицам, он удовлетворенно улыбнулся, кое-кого узнав. Юный правитель поклялся убить предавших его чакраков, и каждая атака, приближавшая к исполнению его обещания, доставляла удовольствие.

Истошный визг заставил его обернуться: двое воинов вытащили из дверей караван-сарая танцовщиц.

— Эй, только без насилия — вы приказ знаете. Если они пойдут с вами по своей воле, за деньги, тогда другое дело.

Бабур отвернулся.

Девицы и впрямь оказались вполне сговорчивыми, и после недолгого торга сами повели воинов в яблоневый сад позади строения. Как полагал юноша, то были дочери косоглазого хозяина, который, едва поднялась суматоха, спрятался под стол, где до сих пор и оставался. Через некоторое время воины потянулись в сад один за другим. Возвращались они с довольными улыбками: видимо, девицы поднаторели в искусстве доставлять удовольствие отцовским постояльцам.

Вазир-хан тем временем распорядился вернуть всех чакракских лошаденок, которые разбрелись кто куда, и теперь проверял товары, захваченные налетчиками у купцов.

— Взгляни, повелитель, — окликнул он Бабура, вытаскивая два ярких коврика, сотканных для пущего блеска из смешанных шерстяных и шелковых нитей, образовавших необычный узор. Видимо, купцы прибыли с востока, из Кашгара, славившегося такого рода мастерами. Ковры, вместе с мехами и кожами, представляли собой ценную добычу: их можно будет выгодно продать, а деньги пустить на содержание воинов. Бабур был доволен.

Кроме того, решил устроить воинам пир: они сослужили ему хорошую службу, и следует показать, что владыка это ценит. Пир состоится сразу по возвращении на запад, в крепость Шахрукийях, отбитую им у бойцов Тамбала полгода назад и ставшую его опорным пунктом. Они почтят память Али Мазид-бека, владыки этой крепости, казненного в Самарканде, и его сына, защищавшего твердыню от наемников-чакраков, посланных Тамбалом на ее захват, едва тот прознал о его смерти.

Вспомнив о гибели верного ему вождя, Бабур помрачнел, что в эти дни случалось нередко. Чего он добился за два года, прошедших с тех пор, как тело Али Мазид-бека было вывешено над Бирюзовыми воротами? Приблизился ли он к тому, чтобы освободить близких и снова овладеть Ферганой, не говоря уж о Самарканде? Как долго ему еще придется оставаться владыкой без владений? Возможно, потребуется немало времени, чтобы собрать войско, вызволить женщин и вернуть трон. Что же до Самарканда, то его краткое правление там превратилось в смутное воспоминание: трудно было поверить, что это случилось на самом деле. Все-таки призрак великого визиря посмеялся последним.

Эта мысль взъярила Бабура так, что он пнул сапогом одну из отсеченных голов так, что она отлетела в сторону.

«Люди заслужили развлечение, и сейчас я его устрою, — решил юный правитель. — Мне и самому не помешает позабавиться».

— Эй, нарубите ветвей на клюшки! — приказал он. — Поиграем в поло головами этих ничтожеств!

Целый час, забыв обо всем, он скакал на приземистой, чакракской лошадке, гоняя крепкой древесной веткой по высокой траве отрубленные головы врагов. Вскоре они сделались неузнаваемыми, лица превратились в месиво, глаза вывалились, а все игроки, включая Бабура, как и их лошади, перемазались в крови.

Наконец, основательно вымотавшись, но зато излив отчасти свой гнев, Бабур остановил взмыленного скакуна и, оглядевшись, поймал на себе взгляд Вазир-хана. На сей раз одобрения на его лице не было, но и тот стыдиться содеянного не собирался. Его враги получили, что заслужили, при жизни и после смерти.

— Поехали, — приказал молодой эмир. — Путь до Гавы неблизкий, а мы не должны заставлять хозяев ждать.

С этими словами он так ударил лошадь в бока, что животное пустилось с места в галоп. Бабур поскакал к броду через реку, даже не оглянувшись на залитый кровью луг, отсеченные головы, которые уже расклевывали вороны, и двух слегка кривоногих девиц, обшаривавших мертвые тела в надежде поживиться чем-нибудь, что не прибрали его люди, в качестве платы за блуд.

Три недели спустя Бабур и его отряд скакали по сочным, зеленым лугам, расцвеченным яркими желтыми, розовыми и белыми цветами, направляясь в Шахрукийях. Их налет на Гаву оказался кровавым, но успешным. Бабур лично сразил командира гарнизона стрелой, пущенной на скаку с расстояния в триста шагов. Не зря в свое время он проводил долгие часы, упражняясь с двурогим, изогнутым луком, надев на большой палец бронзовое кольцо, чтобы его, при возвратном движении, не отрубила тугая тетива. Теперь он мог выпустить по три десятка стрел за одну минуту.

Гибель командира положила конец сопротивлению. До смерти перепугавшись, гарнизон не только сдался, но и передал победителям свою казну, приятно пополнившую содержимое кожаных переметных сум Бабурова воинства.

Вазир-хан должен быть доволен. Молодому эмиру недоставало старого друга, но случилось так, что на следующий день после стычки у караван-сарая его сбросил поднявший на дыбы конь, испугавшись змеи. Он повредил бедро, и Бабур настоял на его возвращении в Шахрукийях, где в их отсутствие командовал Байсангар.

Сегодня будет праздник: воины, лучше всего проявившие себя в походе, удостоятся чествования на пиру и наград, а он расскажет Вазир-хану и Байсангару о набеге на Гаву. Первый наверняка посмеется над некоторыми историями, а возможно, ему удастся вызвать улыбку и у своего вечно угрюмого начальника гарнизона.

Въехав во двор каменной крепости, Бабур спрыгнул с коня и огляделся. Байсангара видно не было, а вот Вазир-хан напротив конюшни проверял у лошади копыто. Когда он, увидев прибывшего правителя, направился к нему, юноша сначала нахмурился, так как его друг все еще сильно хромал. Но потом он заметил, что лицо Вазир-хана сияет.

— Важные новости, повелитель! Действительно, очень важные.

— Что случилось?

— Неделю назад прибыл гонец из Акши от Тамбала, или, как он предпочитает говорить сам, от твоего единокровного брата Джехангира. Он согласен передать тебе бабушку, мать и сестру.

— Он просит что-нибудь взамен?

— Ничего определенного, повелитель. Он лишь пересыпал свою речь заверениями во всяческом к тебе почтении.

Сердце Бабура подскочило. Наконец-то! Известие о том, что семья скоро воссоединится с ним, ошеломило его.

— Когда их ждать?

— Если все пройдет нормально, завтра к закату.

На следующий вечер, в сгущавшихся сумерках, Бабур расхаживал по стене, где провел и большую часть дня, нетерпеливо поглядывая на ведущую с востока дорогу. И вот наконец, когда уже стемнело, появилась длинная вереница верблюдов с подвешенными по обе стороны большими корзинами. Позади ехал небольшой отряд всадников во главе с Байсангаром, посланных Вазир-ханом, чтобы встретить женщин и препроводить их к месту назначения.

Отсюда Бабуру не было видно, кого именно везут на верблюдах, но кто это еще мог быть, кроме его родных? Не в силах больше терпеть, не удосужившись даже позвать с собой стражу, он вскочил на неоседланного коня и погнал его по травянистому лугу навстречу приближавшемуся каравану.

По щекам юноши ручьями текли слезы, но его это не волновало. То были слезы счастья, а не слабости. Смахивая их с лица одной рукой, в то время как другой он держался за конскую гриву, Бабур гнал скакуна так быстро, что ему казалось, будто он летит.

Неожиданно четверо воинов отделились от отряда сопровождения и с копьями наперевес поскакали ему навстречу. Хотя Байсангар, надо думать, и догадывался, кто это мчится сломя голову из крепости на неоседланном коне, он, как строгий приверженец воинской дисциплины и порядка, приказал бойцам проверить, кто приближается. Когда всадники подъехали, Бабур резко осадил своего взмыленного коня, который протестующее заржал.

Юноша вскинул голову и издал свой родовой клич:

— Фергана!

Воины, бывшие уже достаточно близко и узнавшие правителя, приветствовали его, и он легким галопом направился к остановившимся верблюдам. Наверное, не будь его сердце так переполнено радостью, ему показался бы смешным вид Исан-Давлат, выглядывавшей из корзины, словно курица, которую везут на рынок. Она была такой легкой, что для равновесия им пришлось наполнять корзину на другом боку животного чем-то более тяжелым, как несколько кочанов капусты да притороченная ремнями бабушкина лютня.

Кутлуг-Нигор и Ханзада ехали в корзинах, подвешенных по обе стороны огромного, лохматого верблюда, при приближении Бабура начавшего плеваться. Ну а позади них везли матушкиных служанок, включая старшую над ними Фатиму и визиря Касима.

Спрыгнув на землю, погонщики похлопали верблюдов по мохнатым коленям, и те опустились на землю. Памятуя о заботе, подобающей старшим, юноша в первую очередь подбежал к бабушке и, высадив ее из корзины, преклонил перед ней колени. От избытка чувств у него просто не находилось слов, да и у нее тоже. Он почувствовал, как она коснулась рукой его головы, а посмотрев вверх и заглянув в маленькие, но горящие решимостью глаза, с облегчением понял, что дух ее остался прежним. Эта женщина выглядела такой, какой была всегда — настоящей ханум из рода Чингисхана.

Затем он повернулся к матери, поднял ее, опустил на землю и заключил в объятия, вдыхая такой родной запах сандала. А когда наконец отстранился, то увидел слезы в ее глазах.

— Я счастлива видеть тебя снова, сынок, — просто сказала она, а когда улыбнулась, он увидел, что морщинок на ее осунувшемся лице стало больше, чем ему помнилось.

Ханзада к тому времени уже выбралась из своей корзины сама и со всех ног побежала к нему, так что ее ручной мангуст, которого она держала слева под мышкой, протестующее запищал. Когда он видел ее последний раз, это была еще нескладная, тощая девчонка. Теперь она расцвела, обрела женственные формы, ее лицо стало по-настоящему прекрасным, но вот ухмылка на нем осталась прежней. Бабур заключил сестру в объятия, а потом отступил на шаг, чтобы полюбоваться, какой она стала.

Ханзада тоже присмотрелась к брату.

— Ты стал выше, — заявила она, — и в плечах раздался. А выглядишь просто ужасно: на подбородке щетина, на голове воронье гнездо, волосы чуть ли той же длины, что и у меня. Про ногти и говорить нечего — они же у тебя черные!

Бабур услышал, как за его спиной Исан-Давлат щелкнула языком, осуждая бесцеремонность Ханзады, и улыбнулся. Наконец все они снова были вместе, и все шло именно так, как и должно. У них еще будет время поговорить, и они расскажут ему обо всем, что с ними происходило, но сейчас было достаточно и того, что он их видит.

Когда они приблизились к крепости, рев труб и гром барабанов возвестил, что женщины из царствующего дома Ферганы свободны и, во всяком случае, до поры находятся в безопасности.

Пока его родные устраивались в покоях, которые Бабур приказал подготовить для них на верхнем этаже главного строения крепости, он призвал поваров, чтобы проверить, все ли готово для задуманного им празднества. Конечно, до великолепия Самарканда, где он со временем тоже надеялся закатить для них пир, здешнему застолью было далеко, однако во дворе на вертелах уже жарились два десятка зарезанных по такому случаю барашков. Цыплят ощипали, выпотрошили и теперь жарили в масле, с грецкими орехами и абрикосами. Яблоки в густом, золотистом меду и красные, сочные гранаты подавали с миндальной пастой и фисташками. Особенно его порадовала гора серебристого миндаля, захваченного воинами во время одного из набегов: уж он-то знал, что Исан-Давлат предпочитает это лакомство всем прочим.

На ясном, усыпанном звездами небе светила луна, на стенах стража несла караул на случай внезапного нападения, а все свободные от дежурства собрались на пиршество. Бабур и его люди вкушали яства в длинном, низком зале на первом этаже, тогда как женщинам подавали изысканнейшие блюда наверх, в их покои. В пляшущем, неровном свете свечей один из воинов сильным, глубоким голосом затянул песню. Остальные поддержали его, отбивая ритм рукоятями кинжалов по столешницам низких деревянных столов, за которыми они сидели, скрестив ноги.

«Они счастливы», — думал Бабур. Освобождение женщин стало большой радостью для всех, ведь то, что они до сих пор не могли вынудить врага отпустить пленниц, уязвляло не только его, но и их гордость.

Бабур и рад бы поесть, но аппетита у него не было. Ему очень хотелось отправиться на женскую половину, к бабушке, матушке и сестре, по которым он так соскучился, однако правила учтивости не позволяли сделать это так быстро. Приходилось ждать.

Пение звучало громче, зато все меньше в лад, воины наперебой восхваляли деяния предков, и голос Бабура тоже звучал в этом хоре. Наконец некоторые из пирующих повалились прямо на столы, сломленные крепостью напитков, другие, шатаясь, побрели на двор облегчиться, и у правителя появилась возможность покинуть их и подняться по лестнице в женские покои.

Когда он вошел и сел рядом с Кутлуг-Нигор на устланный ковром пол, она протянула к нему руки.

По тому, что осталось на стоявших перед женщинами бронзовых подносах, он понял, что они себе в еде не отказывали, но, присмотревшись как следует к их лицам, заметил в них какую-то напряженность. Все три были бледны, как будто долго не бывали на солнце и не дышали свежим воздухом. Кое-кому придется за это заплатить кровью, подумал Бабур, но ради них загнал свои чувства глубоко внутрь. Что бы они ему ни рассказали, он обязан выглядеть перед ними рассудительным и спокойным.

Некоторое время все молчали: после того как первоначальная эйфория спала, никто не мог решиться заговорить и не знал, с чего начать. Наконец послышался голос Исан-Давлат.

— Итак, Бабур, ты овладел Самаркандом.

На ее морщинистом лице, что бывало нечасто, появилась улыбка.

— Овладеть-то овладел, да удержать не сумел.

Бабур повесил голову и сказал то, что считал себя обязанным сказать:

— Бабушка, я подвел тебя. Ты прислала мне письмо с просьбой о помощи, а я не смог ее оказать. Явился слишком поздно, да и людей со мной было слишком мало, чтобы вас освободить.

— Вовсе ты нас не подвел, глупости это. А Самарканда ты лишился как раз из-за нас: как проведал про наши дела, поскакал нас выручать. А что еще ты мог сделать?

Бабур покачал головой.

— Мой первейший долг — заботиться о вас, о Фергане, но я позволил себе увлечься Самаркандом, как ребенок — новой игрушкой, и забыть обо всем на свете. Мне следовало отправить назад Вазир-хана, чтобы он проследил за безопасностью, и вашей, и Ферганы.

Он подался к матери, ощутил ее пальцы, гладившие как в детстве его волосы, и немного успокоился.

— Тамбал держал нас в курсе некоторых событий, — промолвила Кутлуг-Нигор. — Думаю, его это забавляло. Мы, конечно, наслышаны о предательстве твоего братца Махмуда, знаем, что это он отобрал у тебя Самарканд. Они вместе заманили тебя в ловушку, сын мой: договорились о том, чтобы Тамбал посадил на престол Ферганы Джехангира, зная, что ты немедленно с частью войск выступишь из Самарканда на Акши, и у Махмуда появится возможность овладеть городом. Учитывая, что ты только-только успел воцариться в Самарканде, не успел там укрепиться и заручиться поддержкой тамошней знати, Махмуду и этой коварной лисице, дочке визиря, его жене, было нетрудно подкупить вельмож и склонить их на свою сторону.

Бабур закрыл глаза, услышав подтверждение худших своих подозрений. Каким же наивным глупцом он был!..

— Тебе также следует знать, что это жена Махмуда потребовала смерти Али Мазид-бека. — В голосе Исан-Давлат звучала горечь. Она дружила с матерью вождя, да и сам он ей всегда нравился.

— Она сказала, что раз пока не может заполучить твою голову, то пусть взамен в отместку за ее отца погибнет хотя бы он. Ну а Махмуд ни в чем не может ей отказать. Люди говорят, что это она на самом деле правит Самаркандом, причем выказывает себя еще более жадной и мстительной, чем ее отец.

Бабур удивленно заморгал. Вот уж не думал, что стройная девушка, выказавшая такую храбрость, заступаясь за великого визиря, может оказаться столь кровожадной и безжалостной. Ну что ж, настанет день, и она тоже ответит за свои злодеяния, но с этим можно повременить. Есть многое другое, что следует узнать и с чем разобраться.

— Расскажи мне о вас самих, — попросил он мать, нежно взяв ее руку в обе свои ладони. — Как с вами обращались во время заточения?

— Нас держали взаперти, допуская к нам только нескольких служанок, но относились уважительно, сообразно нашему происхождению и положению, — ответила его мать. — Угроз или оскорблений мы от Тамбала не слышали, а когда стали приходить известия о твоих успехах, он перевел нас в более просторные покои.

— А еще он так и не позволил Роксане прибрать к рукам наши драгоценности, как она ни требовала, несмотря на то что он, как говорят люди, делит с ней постель, — презрительно добавила Исан-Давлат.

— А что мой единокровный брат Джехангир? Какова его роль во всем этом?

Бабур часто думал о заменившем его на троне мальчике, которого никогда не видел. Когда он в последний раз был в Акши перед походом на Самарканд, отпрыск Роксаны был болен.

— Он часто болеет, да и вообще ничего не значит. Служит лишь прикрытием для Тамбала, в жилах которого слишком мало царственной крови, чтобы усесться на престол самому, — вожди племен этого не потерпят. Но как правитель при малолетнем Джехангире он обладает всей полнотой власти, — пояснила Исан-Давлат. — Сейчас он боится тебя, иначе нипочем бы нас не освободил.

Бабур вспомнил, как в начале его собственного правления Тамбал пытался посеять сомнения среди вождей: у него всегда были собственные амбиции. Но какой, однако, хитрец — у него хватило ума не впутываться в заговор Квамбара-Али и терпения, чтобы дождаться своего часа. Уж не потому ли он оба раза горячо поддерживал Бабура в намерении идти на Самарканд? А как ярко вспыхнули его глаза, когда он увидел переданное Байсангаром юному владыке кольцо Тимура! Вспомнилось и то, как спешно после захвата Самарканда Тамбал вернулся в Фергану.

— Хуже всего для нас было то, что много месяцев мы не имели никаких достоверных сведений о тебе. Фатима — а уж ты знаешь, она умеет собирать сплетни — сначала подхватила где-то слух… не более чем слух, но не представляешь, как он нас напугал, — будто по дороге в Фергану ты подцепил лихорадку и умер.

Голос его матери дрогнул.

— Но потом до нас стали доходить рассказы о том, что ты жив и скрываешься в горах. Мы не знали, верить этому или нет, пока как-то раз в ярости к нам не заявился сам Тамбал. Он рассказал, что ты нападаешь на селения, жжешь, грабишь и убиваешь, не ведая пощады.

— Бабур, правда ли то, что рассказывал о тебе Тамбал? Что ты стал самым настоящим разбойником и угонщиком скота? — осведомилась Исан-Давлат без тени неодобрения в голосе.

Он кивнул, а потом, чуть помедлив, улыбнулся бабушке. Порой он беспокоился о том, поймут ли его близкие. Все-таки не часто бывает, чтобы потомок великого правителя и владыка двух держав вел жизнь горного разбойника.

— Бабур, расскажи об этом побольше.

Чадящие сальные свечи почти выгорели, а Бабур все говорил и говорил, делясь подробностями своей бурной жизни. О том, как во главе двух или трех сотен всадников покидал горное убежище, как обрушивался в ночи на крепости, удерживаемые воинами Тамбала, как захватывал их и исчезал в ночи с захваченной добычей, с кровоточащими, отрубленными головами врагов, притороченными к седлу. О затягивавшихся до утра ночных пирах, когда голова шла кругом от выпитого кумыса, хмельного перебродившего кобыльего молока, которое один из его людей готовил по старому монгольскому рецепту. Единственным, о чем он все же предпочел умолчать, была игра в поло отрубленными головами чакраков. Пожалуй, с Ханзадой можно будет поделиться и этим, но попозже.

Ханзада слушала его с округлившимися, горящими глазами, сжимая и разжимая кулаки, как будто переживала все сама, сражаясь бок о бок с ним. Его повествование захватило и Исан-Давлат, но вот мать, как он приметил, хмурилась, как только речь заходила о моментах, когда ее сын оказывался на волосок от смерти.

— Да, я не щадил врагов, но нападал лишь на тех, кто меня предал. И никогда не забывал о вас. Вы, а не мой трон нужны были мне прежде всего.

Он умолк и, оглянувшись, с удивлением заметил, что в узкие окошки уже пробивается бледный, серый свет. Настало утро.

— Этого ты добился. Но что было, то прошло. Теперь мы должны думать о будущем, — заявила Исан-Давлат, глядя на него, и под этим взглядом он невольно поежился, почувствовав себя словно ребенок перед строгим учителем. — Чему ты научился, Бабур?

Она подалась к нему и схватила за запястье.

— Чему эти, как ты сам их назвал, «беспрестольные» дни тебя научили?

Хороший вопрос. Что он усвоил за время отчаяния и беспрерывной опасности?

— Я понял, как важно иметь верных друзей и союзников, — ответил он после некоторого раздумья, — и иметь возможность вознаграждать их по заслугам. Еще усвоил, что нужно ставить перед собой ясную цель, иметь внятную стратегию ее достижения и решимость добиться своего, несмотря ни на какие преграды.

Исан-Давлат кивнула.

— Верно. А что еще?

— Я понял, что правитель не может позволить себе всегда быть милосердным, но обязан проявлять суровость, а иногда и жестокость, дабы заслужить уважение. В противном случае его будут считать слабым, больше желающим того, чтобы его любили, чем чтобы за ним шли, и он станет добычей для коварных, вкрадчивых заговорщиков. Я осознал, что добиться верности можно, вызывая у подданных не только благодарность и восхищение, но и страх. Когда я воцарился в Фергане, мне следовало казнить Баки-бека, Баба-Квашу и Юсуфа, а не просто лишать их должностей, оставив жить с затаенной, жгучей обидой. Еще после взятия Самарканда мне стоило нагнать страху на тех, кто поддерживал великого визиря. Ну а главное, я понял, как важно ни на миг не забывать о своем предназначении. Кажется, только сейчас, после всего произошедшего со мной и со всеми нами, я начинаю по-настоящему понимать, каким человеком был на самом деле Тимур. Каким одиноким он, должно быть, порой себя чувствовал, с каким трудом давались ему некоторые решения и как непросто было воплотить их в жизнь. В конце концов, на протяжении долгих лет он один брал на себя всю ответственность… и я тоже обрел мужество, необходимое, чтобы отдавать приказы. Как ни хороши были мои советники, такие, как Вазир-хан, я сам, и никто другой, определяю свою судьбу.

Бабур поднял глаза на бабушку.

— Я стану таким, как Тимур, клянусь.

— Прекрасно сказано, — промолвила Исан-Давлат. — Ну а теперь давай вернемся к делам. Наступил новый день.

Глава 8

Жених

Исан-Давлат с удовлетворенным видом разгладила худыми, с испещренными прожилками, маленькими руками пергамент, на котором писец Бабура вывел очертания Ферганы. Чертеж был грубым, приблизительным — река Яксарт на нем, например, изображалась прямой линией, идущей с востока на запад, тогда как на самом деле она брала начало на снежных горных вершинах далеко на северо-востоке и несла свои холодные воды, петляя по долинам вокруг холмов и взгорий. Но это не имело значения. Главное, кружками из киновари там было помечено множество городов и селений, которые ныне контролировал Бабур.

Годы заточения никак не повлияли на отменное чутье его бабушки во всем, что касалось ферганской знати, союзов, вражды, слабостей и амбиций видных семейств. Исан-Давлат была в курсе сложных, запутанных родственных связей и наследственных притязаний, но еще она, словно обладая способностью заглядывать людям в души, нутром чуяла их страхи, вожделение и тщеславие и знала, как все это можно использовать наилучшим образом. Внимая ее наставлениям, Бабур, прежде и не подозревавший в себе таких способностей, так хорошо освоил искусство убеждения, если не сказать манипулирования, что успешно склонил на свою сторону нескольких весьма влиятельных племенных вождей. За ними, почуяв, что перевес на стороне Бабура, потянулись и другие, придя к выводу, что если сейчас он и не в состоянии вознаградить их, то такое время непременно настанет, и награда будет весьма щедрой.

По мере того как росло его политическое влияние и увеличивалось в числе войско, Бабур усиливал натиск на восток. За последние полгода он овладел крепостями Сокх, Кассан и Карнон, причем две последние сдались без боя. Теперь он наконец находился не так уж далеко от Акши, и было очевидно, что довольно скоро сможет низложить Джехангира и снова провозгласить себя властителем Ферганы. Но, мысленно говорил он себе, покусывая губу при взгляде на карту, придется потерпеть до окончания зимы. По обледенелой земле вообще мало кто двигался: можно было приметить разве что лису или оленя, блуждающего в поисках пищи, да ястреба, высматривавшего, паря в небесах, неосторожную мышь. Сезон, когда с покрытых льдом стен свисали сосульки и стояла такая стужа, что людям было трудно дышать, плохо подходил для ведения боевых действий.

— Бабур, слушай внимательно. Я хочу обсудить с тобой кое-что важное. Мы с твоей матерью решили, что тебе пора жениться. Тебе уже семнадцать лет. Но главное, правильный союз упрочит твое положение.

Исан-Давлат взглянула на него с торжеством во взгляде.

— Все уже устроено — по крайней мере, в целом. Мы с твоей матерью задумались над этим, еще когда находились в заточении, ну а уж как освободились, я тут же начала поиски и переговоры. И вот вчера прибыл гонец с добрыми новостями. Предложение о союзе, на которое я возлагала большие надежды, принято. Если ты доволен, а я представить себе не могу причины, с чего бы тебе этому не порадоваться, так можешь отправляться за невестой, как только начнет таять снег.

Бабур уставился на нее, разинув рот, не в силах вымолвить ни слова. Даже спросить, кто эта девушка, которую его своенравная бабушка сосватала ему, не поставив его в известность, сил не было.

Воздух еще оставался холодным, но зима уже отступала, и островки зеленой травы под стенам Шахрукийяха становились все больше. На женской половине царило невероятное возбуждение: Ханзада, так та вообще не может говорить ни о чем, кроме предстоящей свадьбы, уныло думал Бабур, возвращаясь через двор из конюшни, где осматривал своих лошадей, которые от зимней кормежки и долгого пребывания в стойлах похудели и стали раздражительными. Судя по отпечаткам копыт на досках, им не терпелось снова припустить галопом по холмам. Бабур относился к этому с пониманием и сочувствием: ему и самому хотелось того же.

На самом деле его одолевало не только нетерпение: он откровенно злился. Конечно, ему с детских лет было известно, что браки между членами правящих домов заключаются не по личной привязанности, а из политических соображений. Как это часто бывает, Бабур был еще ребенком, когда ему присмотрели невесту, и он даже был формально обручен, но с нежданной смертью отца и последовавшей круговертью событий это было предано забвению. Тогда он решил, что когда придет время жениться, он устроит все сам, но не вышло. Бабушка и матушка опять обошлись с ним как с несмышленышем, а не правителем: сговорились обо всем за его спиной и поставили перед свершившимся фактом. Похоже, Исан-Давлат ждала от него благодарности, тогда как Бабур, при всей его к ней любви и уважении, порой готов был свернуть ей шею.

Но, видя тихую радость матери, которой так много пришлось за последнее время пережить, слушая ее рассказы о том, что их с отцом брак был тоже заключен из политических соображений, но стал в результате союзом любящих сердец, Бабур так и не смог отважиться на протест, потому что в глубине души понимал: упрямиться не стоит. Женщины были правы, он нуждался в сильной поддержке, надежном союзе, скрепленном браком. Да и все советники в один голос утверждали, что невесту ему подобрали с умом, переговоры были проведены толково, хоть их устроители и присвоили себе право выступать от его имени.

Ну а когда он рассказал о случившемся Вазир-хану, тот лишь улыбнулся и не выказал ни малейшего удивления, что позволяло предположить: советник был в курсе происходящего чуть ли не с самого начала.

В ближайшие дни Бабуру предстояло отправиться в семидневное путешествие на юго-запад Ферганы, в провинцию Заамин, где состоится свадьба. В жены ему подобрали Айшу, старшую дочь Ибрагима-Сару, вождя клана манглигов и правителя Заамина. Он знал, что Айша на два года старше его, но как она выглядит? Наделена изящной красотой дочери великого визиря или они подобрали ему верблюдицу?

Бабур пожал плечами. Значение имело то, что Ибрагим-Сару — могущественный вождь, до сего момента державшийся в стороне от конфликта. А теперь его воины — прежде всего знаменитые арбалетчики — будут сражаться под командованием молодого эмира за его возвращение на престол. По сравнению с этим, что не раз повторяла ему Исан-Давлат, то, как выглядит девушка, — сущая мелочь. Он молод, кровь его горяча, и выполнить супружеский долг ему всяко будет не трудно. Ну, и конечно, никто не мешает ему в дальнейшем обзавестись другими женами или наложницами.

Войдя в матушкины покои, Бабур не увидел ни Кутлуг-Нигор, ни Исан-Давлат, а вот Ханзада, стоя на коленях, рылась среди каких-то безделушек, которые высыпала на пол из деревянной шкатулки.

— Могу я подарить это Айше? Как думаешь, ей понравится?

Она показала ему пару филигранной работы серег: золотые колечки, усыпанные рубинами, с подвешенными к ним снизу жемчужинами.

— Если хочешь…

Бабур пожал плечами. Его собственные дары невесте — рулоны шелка с цветочным узором, мешки с пряностями, комплект из тяжелых золотых браслетов для запястий и лодыжек, веками принадлежавший правящему дому Ферганы, были подобраны матерью и бабушкой и отправлены в Заамин три недели назад под сильным эскортом. Своему будущему тестю он послал немало золотых монет, а главное, пару вороных жеребцов с белыми волосами за копытами, с которым ему жаль было расставаться. В качестве выкупа за невесту он отдал практически все, что мог собрать в нынешних обстоятельствах, но союз с вождем Ибрагимом-Сару того стоил. Спрашивая себя, почему вождь согласился на этот брак, Бабур отвечал так: «Видимо, верит, что в скором времени я верну себе трон. Само собой, ему хотелось видеть дочь супругой властителя Ферганы, а самому стать дедом наследника престола. И кто может его в этом упрекнуть? Честолюбие вовсе не порок».

— А может, лучше это?

Черные волосы Ханзады всколыхнулись волной, когда она снова принялась рыться среди украшений.

Неожиданно Бабур устыдился себя. За время заточения Ханзада получала не так много удовольствий, и ему бы восхититься тем, как она радуется за него — а заодно и ее щедростью. Вот станет он снова владыкой Ферганы, обязательно подберет для нее самого лучшего мужа, пообещал себе юноша. При этом и ее мнение спросит, чтобы не получилось, как с ним.

Две недели спустя Бабур наблюдал за тем, как Исан-Давлат, Кутлуг-Нигор и Ханзада, укутанные от пронизывающего ветра в подбитые мехом плащи, садились в запряженную волами повозку с высокими колесами. Внутри все было выложено подушками и овчинами, а малиновые кожаные занавески скрывали женщин от посторонних взглядов. Рога четырех запряженных в возок белых волов были вызолочены, дуги на крепких шеях расписаны лазурью и золотом.

Бабур запрыгнул на своего любимого коня, темногривого гнедого, который, чуя дорогу, возбужденно приплясывал. Оказаться снова в седле было приятно, и юноша любовно похлопал скакуна по лоснящейся шее. Байсангар получил приказ остаться и оберегать крепость во главе сильного гарнизона, в то время как Вазир-хан отправлялся с ним в качестве командира отряда из пятисот отборных всадников. Весть о предстоящей свадьбе уже разнеслась повсюду, и по пути на юг в Заамин процессия будет привлекать к себе многочисленные, и не только дружелюбные взоры. Однако, удовлетворенно подумал Бабур, с таким конвоем и с учетом того, что по всему маршруту разосланы разведывательные патрули, риск угодить в засаду весьма невелик.

Вазир-хан напоследок поговорил о чем-то с Байсангаром на стене над воротами и стал спускаться вниз по крутой, неровной лестнице во двор, в то время как конюх едва удерживал фыркавшего и бившего копытом норовистого коня. Юный правитель мысленно отметил, что всего год назад его верный советник двигался с куда большей легкостью. Увы, от этой хромоты ему, видать, не избавиться до конца своих дней.

Наконец Бабур и Вазир-хан, сопровождаемые воловьей упряжкой, тянувшей возок, медленно проехали по наклонному спуск и выехали на луг, где их уже ждал конвой и обоз из вьючных мулов, груженных провизией, палатками и всем необходимым для устройства лагеря. И само собой, сундуками со свадебными нарядами и дополнительными подарками для новой родни, включая желтоглазого ястреба, предназначавшегося тестю.

Колонна неспешно тронулась на юг. Через некоторое время прощальный рев труб и барабанный бой, доносившиеся со стен Шахрукийяха, стихли, уступив место поскрипыванию дерева, перестуку колес, звяканью упряжи, сопению вьючных животных да топоту множества копыт по мягкой весенней почве.

Караван сопровождали бдительные конные патрули, высылаемые Вазир-ханом, но в окрестных долинах на сочных лугах, где паслись отары овец, готовых, судя по округлившимся животам, вот-вот разродиться ягнятами, ничего подозрительного не наблюдалось. То, как медленно тащилась процессия, раздражало и нервировало Бабура, так что порой он в сопровождении небольшой охраны галопом уносился вперед.

Ему нравилось мчаться сломя голову, чувствуя на лице свежий ветер, ощущение свободы, какое он не испытывал со смерти отца. В такие мгновения потеря Самарканда и предатели в Фергане значили для него не так уж много. Казалось, он, пусть ненадолго, сбрасывал с плеч тяжкий груз ответственности, своих обязательств перед другими, долга, который требовалось выполнять, собственных целей, к достижению которых надлежало стремиться. Это походило на наступление весны, позволявшей наконец скинуть опостылевшие за зиму овчины и почувствовать спиной солнечное тепло. Низко припадая к конской гриве, Бабур опустошал свое сознание, выбрасывая из головы все то, о чем в такие моменты ему совершенно не хотелось думать.

В полдень шестого дня, когда он снова степенно ехал рядом с воловьей повозкой, приближавшейся к длинному, пологому склону, впереди на вершине показалась темная линия всадников. В тот же миг Вазир-хан вскинул затянутую в кожаную перчатку руку, и караван остановился.

— Как думаешь, Вазир-хан, это они? Манглиги?

Бабур прищурился, но разглядеть символы на флагах не смог. Все замерли, напряженно всматриваясь.

— Скорее всего, повелитель. Мы, должно быть, приблизились к их рубежу. Но подождем, что сообщит передовой патруль.

— Да, конечно.

Вперед поскакали разведчики, а караван тем временем на всякий случай изготовился к обороне.

Дюжина отряженных Вазир-ханом воинов галопом понеслась навстречу незнакомцам. Мечи у всех были в ножнах, боевые топоры приторочены к седлам, круглые щиты висели за спинами, но оружие было прилажено так, что могло оказаться в руках в любой миг. Последние двое имели еще и копья. Понимая, что остановка и все эти приготовления могут встревожить женщин, Бабур рысцой подъехал к повозке и, склонившись с седла, просунул голову между кожаными занавесками.

— Там, впереди, всадники. Скорее всего это люди Ибрагима-Сару, но нужна уверенность. Мы послали разведчиков разузнать, что да как, но пока они не вернулись, должны быть готовы к обороне.

Его мать и Ханзада клевали носом, а вот Исан-Давлат, как всегда бодрствующая и начеку, кивнула.

— Все правильно, случайностей допускать нельзя.

В течение всего нескольких минут по приказу Вазир-хана лучники заняли скрытые позиции за скалами и деревьями, а из обозных подвод сформировали вокруг повозки с женщинами защитное ограждение, за которым разместились остальные воины. Затем все стали ждать возвращения разведчиков. Время тянулось мучительно долго. Бабур напрягал слух, надеясь, что ветер донесет какие-нибудь звуки, но не услышал ничего, кроме звона колокольчиков: выше них по склону появилось стадо лохматых коз. Пригнавший их мальчонка замер, испугавшись, что наткнулся на вооруженных людей, потом замахал посохом, разворачивая животных, и очень скоро стадо снова пропало из виду.

Наконец показались скакавшие во весь опор назад разведчики, но они возвращались не одни. За ними ехали люди в темной одежде, с лицами, замотанными платками для защиты от ветра и пыли. Похоже, все было в порядке.

Когда всадники приблизились, Бабур разглядел на одном из стягов красного ястреба, служившего эмблемой племени его будущего тестя, и уже ничего не опасаясь, выехал на несколько шагов вперед, остановил гнедого и подождал, пока чужаки подъедут.

— Привет тебе, Бабур Ферганский, — возгласил первый всадник.

Могучего сложения воин поклонился в седле и убрал скрывавшую нижнюю часть лица темную ткань, открыв взору юноши густую, окладистую черную бороду, широкие скулы и проницательные, узкие глаза, темные, но со странными янтарными прожилками. Судя по внешности, ему было около сорока.

— Я Ибрагим-Сару, вождь манглигов, рад видеть тебя и твоих близких. Добро пожаловать в мои владения. Сегодня вы мои гости, а завтра, о Бабур, ты станешь моим сыном.

Хотя Ибрагим-Сару говорил по-тюркски, на родном языке юноши, произношение у него было непривычное. Племя манглигов прежде обитало в Персии, и, возможно, между собой они до сих пор говорили по-персидски.

— Благодарю за честь, — учтиво ответил Бабур, поклонившись в ответ.

— Наша стоянка в двух часах езды к югу отсюда. Мы ждали вас и выехали навстречу, чтобы встретить. И я счел своим долгом лично приветствовать тебя первым.

Бабур снова поклонился и, тронув гнедого, медленно последовал за Ибрагимом-Сару вверх по склону.

Озирая круглый шатер, в котором он провел ночь, Бабур не мог не отметить его великолепного убранства. Его взгляд скользил по красным и голубым драпировкам, скрывавшим высокие, в добрых шесть локтей стены, сшитые из тщательно выделанных кож. В латунных светильниках, напоминавших по форме свернувшихся в клубок змей и установленных на подставках из поблескивавшего золотом вкраплениями лазурита, горели свечи. Мягкие темно-синие подушки, на которых спал юноша, были покрыты таким плотным золотым шитьем, что щекотали ему шею, а матрас представлял собой набитый легким утиным пухом мешок из великолепной серебристой парчи. Пол шатра был устлан мехами.

Разумеется, по сравнению с изысками Самарканда все это выглядело, мягко говоря, грубовато, однако можно было себе представить, каких трудов стоило Ибрагиму-Сару обустроить такой роскошный походный лагерь, чтобы достойно принять высоких гостей. Прошлой ночью, когда они, подъехав к лагерю, увидели среди множества палаток разбитый в центре, специально для Бабура, высокий круглый шатер, над которым реял желтый стяг Ферганы, это, несомненно, произвело впечатление. Что, безусловно, входило в намерения его будущего тестя.

Судя по свету, пробивавшемуся в щели закрепленного гравированными застежками полога, рассвело уже довольно давно. Юноша вернулся мыслями ко вчерашнему пиру, на котором подавали жирный рис, баранину, корнеплоды и крепкие напитки. Прием был устроен под великолепным, расшитым навесом, куда вела мягкая ковровая дорожка. Возможно, юноша предпочел бы провести вечер в обществе Исан-Давлат, Кутлуг-Нигор и сестры в шатре, отведенном для женщин, однако, разумеется, это было недопустимо. Вместо этого он, как и подобает гостю, любовался выступлениями жонглеров, пожирателей огня и невероятно гибких акробатов, а также танцами пухлых девушек, дерзко заглядывавших ему в глаза, призывно покачивая впечатляющими грудями и бедрами.

А потом, в то время пока он сидел и улыбался, воины — его и Ибрагима, пели и танцевали вместе, выпивали за здоровье друг друга, как братья по оружию, каковыми им вскоре предстояло стать. Некоторые из них на радостях перебрали, так что падали на пол и тут же засыпали. Бабур обычно мог выпить не меньше любого взрослого мужчины, но на сей раз пил мало, рассчитывая, что Ибрагим-Сару поведет речь об их будущем союзе.

А обсудить было что. Располагая силами своего тестя, Бабур — он в этом не сомневался — мог взять штурмом Акши и вернуть себе трон не через несколько месяцев, а в считаные недели. Неплохо было бы обсудить вопрос и о том, как ему вышибить родича Махмуда из Самарканда. Но Ибрагим-Сару предпочитал вести лишь учтивую, ни к чему не обязывающую застольную беседу, а Бабур со своей стороны решил, что навязывать на пиру серьезные разговоры было бы невежливо, и потому не настаивал.

Отбросив меховое покрывало, под которым он урывками спал, юноша встал, думая о том, что ждет его впереди, и вздохнул. Он досадовал на себя самого и на сложившиеся обстоятельства, и сейчас, наверно, все бы отдал за возможность вести своих людей в бой, а не идти сочетаться браком с совершенно незнакомой девицей. Но он был не только правителем, завоевателем, воином, но теперь уже и мужчиной. И разве во время вынужденных скитаний, проводя ночи на твердой земле, укрываясь от холода звериными шкурами, он не грезил о мягких, теплых, женских телах?

Что ему мешало просто призвать какую-нибудь красотку на свое ложе? На этот вопрос он и сам едва ли мог ответить с уверенностью, и то была излишняя щепетильность единственного сына, лишившегося отца. А может, нежелание стать отцом в столь затруднительных обстоятельствах. Возможно, ему казалось, что связь с доступной женщиной уронит его достоинство, и он не хотел сближаться ни с одной из них, памятуя, что неподобающие связи стали причиной бедствий для многих отпрысков великих родов. Но сегодня ночью он наконец постигнет, каково это — обладать женщиной. На самом деле ему надо радоваться.

Бабур хлопнул в ладоши, призывая четверых слуг, приставленных к нему тестем в знак особого почтения. Сам он считал это лишним, но сегодня, в день свадьбы, не считал возможным отступать от условностей. Судя по приглушенным голосам снаружи, прислужники дожидались у шатра наготове и появились мгновенно, откинув полог и впустив внутрь солнечный свет.

Свадебный наряд Бабура был распакован еще прошлой ночью и лежал на выпуклой крышке сундука. Он включал в себя штаны из мягкой оленьей кожи, тунику из желтого шелка, подпоясанную тяжелой золотой цепью, которую надевал в день бракосочетания его отец, и длинный халат из бронзовой парчи. Рядом на табурете лежала высокая, с пышным плюмажем из перьев, темно-синяя бархатная шапка, которую Ханзада собственноручно расшила мелким жемчугом.

Два часа спустя, отмывшись в банной палатке водой, нагретой на раскаленных камнях, где он позволил слугам растереть все его тело пучками свежих ароматных трав, а также расчесать и умастить длинные, черные волосы, Бабур облачился в праздничное одеяние и был наконец готов. Он вышел на солнечный свет, и орлиные перья на его высокой шапке отбрасывали на землю длинные, приплясывавшие при ходьбе тени.

Неожиданно с противоположной стороны лагеря донеслись вопли и стенания.

— Это в женских шатрах оплакивают разлуку с невестой, повелитель, — объяснил один из слуг, заметив на лице Бабура недоумение. — А также то, что всего через несколько часов она распростится со своей невинностью.

Женские голоса звучали все громче, срываясь на визг. Ничего приятного в этих звуках не было — то ли дело веселые, радостные песни, звучавшие на свадьбах в селениях Ферганы. По его разумению, подобный вой больше подошел бы для поминок.

На радость юноше из своего шатра, установленного рядом с шатром Бабура, вынырнул празднично одетый Вазир-хан.

— Приветствую тебя в день свадьбы, повелитель.

Единственный глаз воина светился теплом, и юноша в который раз возблагодарил судьбу, подарившую ему такого соратника.

— Повелитель, ты хоть завтракал?

— Есть не хочется. Воды попил, и ладно.

Во взгляде старшего друга Бабур увидел понимание.

— Скоро почтенная стража сопроводит тебя в брачный шатер.

— Вазир-хан…

Бабур и сам-то не знал, что именно он хотел сказать, но прежде, чем успел хотя бы подумать об этом, воздух заполнился заглушившим женские вопли ревом труб и грохотом барабанов, и увидел направлявшихся к нему, следуя за музыкантами, воинов Вазир-хана, в ярко-желтых цветах Ферганы, одеждах. Конюх вел в поводу любимого гнедого молодого эмира под великолепным желтым чепраком, с желтыми лентами, вплетенными в густую гриву и сбруе, осыпанной желтыми самоцветами.

Вскочив в седло, Бабур позволил почетному караулу сопроводить его в тот самый шатер по середине лагеря, где прошлой ночью состоялся пир, а нынче его поджидал Ибрагим-Сару с дочерью. Когда юный эмир спешился, воины-манглиги, в темных одеяниях, салютовали ему оружием, и он медленно, под оглушительный рев труб, проследовал внутрь, где его приветствовал облаченный в темно-пурпурный бархат тесть. Часть помещения была отделена ажурной деревянной ширмой в пару локтей высотой, за которой находились женщины. Нижнюю часть лиц они прикрывали вуалями, однако над тонкой, полупрозрачной кисеей их темные, подведенные, с густыми ресницами глаза взирали на него с нескрываемым любопытством.

В центре, на почетном месте, он увидел свою бабушку, мать и сестру. Исан-Давлат сидела очень прямо, укутав голову и плечи в голубую, расшитую золотыми звездами шаль. Кутлуг-Нигор в свободной тунике из розового шелка, с несколькими длинными нитями жемчуга на шее, взирала на него с гордостью, тогда как очи Ханзады, куда более круглые, чем глазки местных женщин, просто сияли.

В центре огромного шатра, сидя на подушке из золотой парчи, положенной на покрытый малиновым ковром помост, его дожидалась невеста. Перед помостом были установлены жаровни, курившиеся благовониями, так что она была укрыта от взглядов не только плотным, кремового цвета покрывалом, ниспадавшим из-под золотистой шапочки, но и клубами ароматического дыма, поднимавшегося над жаровней, уходя в отверстие в потолке. Когда юноша подошел к девушке, она осталась совершенно неподвижной, будто не видела, что Бабур, который очень скоро станет ее мужем, стоит прямо перед ней. Он жалел, что не видит выражения ее лица.

Трубы смолкли, ненадолго воцарилась полная тишина.

— Айша!

При звуке голоса отца девушка встала. Роста она оказалась высокого, но вот насчет телосложения, худобы или полноты, грациозности или нескладности, жених ничего сказать не мог — все скрывало просторное одеяние. Он успел разглядеть лишь узкие, искусно разрисованные хной ступни.

— Подойди.

Ибрагим-Сару дал Бабуру знак подняться на помост к невесте, а потом жестом велел дочери дать ему, высунув из-под покрывала, правую руку. Он принял ее и вложил в правую руку Бабура.

Рука Айши была сухой и холодной.

Высокий, весь в черном, белобородый мулла выступил вперед и нараспев, глубоким, резонирующим голосом, возгласил, как решил Бабур, молитву… или благословение. Хотя юноша прислушивался очень старательно, он не только ничего не понял, но даже не узнал языка, на котором говорил священнослужитель. Должно быть, на персидском. Когда мулла наконец закончил и отступил назад, Ибрагим-Сару осыпал жениха и невесту пригоршней спелого зерна. Грянул, заполняя шатер, хор мужских восклицаний, и зерно, горсть за горстью, неожиданно полетело в молодых со всех сторон. Местные женщины вдруг разразились возгласами, громкими и пронзительными, словно крики летящих птиц.

Айша повернулась к Бабуру. Он улыбнулся, надеясь на какой-нибудь ответный знак, но спустя миг она высвободила руку и ступила вниз с возвышения. В тот же миг местные женщины поднялись из-за ширмы, устремились к Айше и, к немалому удивлению Бабура, с веселыми восклицаниями принялись стягивать с девушки ее многослойные покрывала, разматывая, а то и просто срывая.

А как, интересно, реагируют на все это его приближенные и родные? Вазир-хан стоял у входа в шатер, и на его лице Бабур видел такое же удивление, как, должно быть, и на его собственном. Ханзада по-прежнему благопристойно сидела за ширмой, но с открытым от непомерного удивления ртом. Что же до Исан-Давлат и Кутлуг-Нигор, то они обе смотрели прямо перед собой, словно были слишком благородны, чтобы вообще замечать столь странные выходки.

Айша еще оставалась наполовину завернутой в свои покровы, когда неожиданно зазвучала музыка — трубы, цимбалы, колокольчики и кожаные барабаны. Женщины тут же отступили от невесты и начали распевать и пританцовывать вокруг нее, отбивая ритм ладонями и ступнями. Бабур заметил, что все мужчины отступили к стенкам шатра, тогда как женщины взяли невесту в живое кольцо, чтобы видеть девушку могли только ее жених и отец. Теперь и Айша стала танцевать, кружась и извиваясь, пока с нее не спали все покрывала, кроме вуали, закрывавшей нижнюю часть лица.

Бабур увидел сверкающие угольно-черные глаза. Волосы ее не ниспадали свободной волной, а были заплетены в косы, обернутые вокруг маленькой головы. Темно-пурпурные, собранные на лодыжках шальвары, тугой корсет, оставлявший открытым обнаженный живот, и накинутый сверху, застегнутый на груди длинный, прозрачный халат позволяли оценить достоинства стройного, мускулистого тела. В пупке сверкал темный драгоценный камень — скорее всего, аметист.

— Бери ее. Она твоя, — заявил Ибрагим-Сару, подталкивая Бабура к девушке. — Брачное ложе ждет — ступай. Насладись ей, и тогда мы отпразднуем…

Заметив растерянность на лице жениха, отец невесты рассмеялся.

— Разве у владык Ферганы нет огня в чреслах?

Вспыхнув, Бабур взял Айшу за руку. Ибрагим-Сару набросил на дочь плащ и дважды хлопнул в ладоши, подавая знак музыкантам. Не прекращая наяривать свои дикие мелодии, они выстроились в два ряда.

— Их музыка сопроводит тебя на брачное ложе. Я и вся наша знать тоже проводим вас, — заявил тесть с широкой, лучезарной улыбкой.

Сопровождаемый оглушительной какофонией, Бабур вышел из церемониального шатра Ибрагима-Сару на солнечный свет. Брачный шатер, примыкавший к женской половине, был украшен желтыми флагами Ферганы и черно-красными — Заамина. Бабур нашел это сочетание не слишком приятным.

Музыканты, не прекращая играть, развернулись и встали по обе стороны от входа. Слуги в черно-красных одеждах преклонили колени и коснулись лбами земли, когда Бабур провел Айшу внутрь. Просторный шатер был устлан превосходными коврами, но обстановка была более скудной, чем ожидал юноша. Посередине лежал толстый матрас под простыней из бледного, с цветочным узором шелка, переливавшегося в свете двух высоких канделябров, установленных по обе стороны от постели. Над ложем высился балдахин, с прямоугольной деревянной рамы свисали занавески, окаймленные беличьим мехом, задернув которые можно было укрыть постель от посторонних взоров. И это все — здесь не было ни сундуков, ни зеркал, ни табуретов.

Впрочем, у Бабура не было времени оценить это: хихикавшая служанка подвела Айшу к постели и задернула занавески, так что девушка вместе с прислужницей пропала из виду. Спустя мгновение слуги-мужчины принялись его раздевать. Бабуру страшно хотелось вырваться из ловких, умелых пальцев, сноровисто снявших с него шапку, развязавших кушак, стянувших тунику, расстегнувших шаровары, стянувших один сапог, потом другой… Несколько мгновений, и он оказался голым. Потом слуги накинули на него шелковый халат — и вдруг заголосили. Он решительно не мог понять, что они говорят, но, видимо, их слова адресовались женщине, которая поспешно вынырнула из-под занавески и, отводя взгляд, выбежала из шатра. Слуги-мужчины последовали за ней и, выйдя, плотно задернули за собой полог.

Они с Айшой остались наедине. Помедлив мгновение, он позволил халату соскользнуть на пол, подошел к постели и раздвинул занавески. Айша лежала нагая, волосы ее оставались аккуратно прибранными, но все мягкие изгибы тела были теперь открыты его взору. Ее тонкие руки и длинные, стройные ноги были разрисованы тем же затейливым узором, который Бабур раньше заметил на ступнях. Соски были окрашены в красный цвет и обведены хной.

Как показалось Бабуру, она созерцала его наготу с лишающей сил холодностью. Что на самом деле у нее на уме? Хорошо хоть то, что шрамы на его теле свидетельствуют о том, что перед ней не простой мальчишка, а воин, проливавший кровь.

Бабур опустился на постель рядом с ней и лег, так что их тела оказались совсем рядом, но не соприкасались, а спустя мгновение молча, потому как просто не знал, что тут можно сказать, протянул руку и мягко коснулся ее талии. Потом его ладонь скользнула ниже, к нежному изгибу бедра. Так и не дождавшись с ее стороны никакого отклика, он продвинулся дальше, к темному треугольнику между ее ног.

И тут внезапно Бабур почувствовал, что больше не в состоянии сдерживаться. Казалось, что все напряжение этого дня, распиравшее его изнутри, вдруг преобразилось в яростное физическое желание. Он повалился на нее, стискивая ладонями ее упругие груди, и попытался войти в нее, но оказалось, что не может. Ее тело оставалось напряженным и жестким. Приподняв Айше голову, он заглянул ей в глаза, желая ее помощи, но не увидел там ни тепла, ни малейшего желания откликнуться на его страсть или хотя бы сыграть пассивную роль. Ничего, кроме как, во всяком случае, показалось ему, презрения к его неумелым попыткам.

Однако жар вожделения сделал свое дело, и наконец ему удалось проникнуть в нее — сначала с усилием, а потом, после того как она громко вскрикнула и перестала зажиматься, ему стало легче. Задыхаясь, он входил в нее все глубже, забыв обо всем на свете, пока наконец, изойдя семенем, не упал, потный и обессиленный, на ее лежащее плашмя тело.

Кровь продолжала бурлить в его жилах, и Бабуру потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя, вспомнить, кто он, где находится и что сейчас произошло. А когда вспомнил, отвернулся от Айши, не желая встречаться с ней взглядом. А когда наконец решился посмотреть на нее, то увидел, что она так и не двинулась, лицо ее остается отстраненным, неулыбчивым и ничего не выражающим. Положим, стать мужчиной ему удалось, но все произошло не так, как он это себе представлял. Бабур сел и повернулся к ней спиной, едва заметив пятно крови, расплывавшееся по простыне, которую в соответствии с обычаем предстояло вывесить на всеобщее обозрение, дабы все знали, что в первую брачную ночь невеста была невинна, но теперь стала женщиной.

Глава 9

Бабури

Окрестности Шахрукийяха славились прекрасной охотой. Густые леса изобиловали оленями и откормленными кабанами, в то время как в рощах и на выгонах в количестве, достаточном для хорошей забавы, встречались фазаны, зайцы и лисы. Бабур прищурился, натягивая тетиву, проводил стрелу взглядом и улыбнулся, увидев, что она угодила точно в цель — прямо в белое горло молодого самца, который зашатался и упал. Уже два месяца, после своего возвращения из Заамина, со свадьбы, он частенько пропадал на охоте.

Лишь когда сгустились сумерки, Бабур повернул коня к дому. Ястреб снова затих под позолоченным, кожаным колпачком, на шесте была подвешена туша оленя, у седел его спутников болтались убитые кролики и фазаны. Но чем ближе он подъезжал к крепости, тем больше мрачнел. Никогда прежде он не ссорился с бабушкой, но ее постоянное вмешательство в его личную жизнь сделалось просто невыносимым. Это ж надо — она вела учет его совокуплений с Айшой и постоянно сетовала:

— Поначалу ты посещал ее дважды в неделю, теперь только раз в семь дней, а бывает и реже… Ты оскорбляешь ее. И забываешь о своем долге перед Ферганой, — заявила она утром, не обращая внимания ни на его смущение, ни на его гнев. — Как воин ты не ведаешь страха, так чего же ты прячешься от женщины?

— Ты мне не командир, а я тебе не племенной жеребец, чтобы крыть кобылу по твоему выбору! — крикнул он в ответ, уязвленный ее словами.

Он не возражал против женитьбы и с пониманием относился к причинам, определившим выбор, но, с другой стороны, сам к этому не стремился, а холодное презрение со стороны жены, проявившееся даже в первую брачную ночь, не только никуда не делось, но даже усилилось. Разговаривала она с ним редко, а если это и случалось, то просто односложно отвечала на его вопросы и требования. Он никогда не видел ее улыбки — ни разу! Улыбнись она, стань чуточку помягче, это могло бы повлиять на его отношение к ней. Но нет, лежать с ней в постели было чуть ли не то же самое, что с неостывшим трупом: ни отклика, ни страсти, ни приглашения — лишь эти темные, немигающие глаза, всегда устремленные куда-то в даль, в то время как он испускал семя в ее безучастное тело.

Что было у Айши на уме? Почему он не встречает с ее стороны никакого отклика — ни телесного, ни душевного, вновь и вновь спрашивал себя молодой муж, пока ехал по зеленой от свежей, весенней травки тропе. Чья тут вина, его или ее? Да ее, конечно, тут и гадать нечего. Понять бы еще только, что с ней не так. По требованию Айши ей и ее соплеменницам-служанкам отвели особые помещения, отдельно от покоев других женщин. Когда бы он ни явился туда, было слышно, как они разговаривают на своем странном наречии и иногда смеются, но, стоило ему появиться, все разговоры смолкали. Айша приветствовала его формальным наклоном головы и молча, опустив глаза, ждала его дальнейших действий, скорее, как рабыня, а не жена. Только вот рабыни смиренны, а она такой не была.

Бабуру казалось, будто гордость служит ей оружием против него. И вот ведь какое дело — ее отстраненность возбуждала его. Порой, занимаясь с ней любовью, он непроизвольно проявлял крайнюю грубость, словно желая таким способом вызвать у нее хоть какую-то ответную реакцию. Какую угодно. Но напрасно: реакции не было, и, хотя Айша никогда не сопротивлялась, он после этого чувствовал себя насильником, а не законным мужем. Бывало наоборот, он пытался расшевелить ее лаской, нежными прикосновениями и поцелуями, как виделась ему близость с женщиной еще в отроческих снах. Но в отличие от красавиц из сновидений, Айша никогда не отзывалась на это, сохраняя холодное безразличие.

Когда, краснея и запинаясь, он спросил Ханзаду, как он помнил, еще до свадьбы весьма стремившуюся подружиться со своей невесткой и тщательно выбиравшую ей подарки, говорила ли Айша что-нибудь о нем и его поведении, сестра покачала головой. Она рассказала, что посетила Айшу сразу же после свадьбы, но встретила лишь учтивый, холодный прием, без малейшего намека на желание сблизиться, поговорить по душам, поделиться секретами, так что со временем она перестала напрашиваться в наперсницы и подруги. Ханзада призналась, что, по сложившемуся у нее впечатлению, Айша отстраняется от всего, словно не просто желая оказаться где-то в другом месте, но мыслями и чувствами там и находится.

За этими раздумьями Бабур сам не заметил, что он и его свита уже скачут среди скопления глинобитных домишек, деревянных лачуг и кожаных палаток, выросшего под защитой стен Шахрукийяха. Бедно одетые жители сидели на корточках вокруг костров, где готовили ужин, тогда как их босоногие ребятишки играли на наклонных улочках, перепрыгивая через ручейки и канавы, по которым сточные воды стекали вниз по склону. Когда они уже приближались к каменной твердыне с окованными железом воротами, маленький ребенок, лет двух от роду, не старше, неожиданно выбежал на дорогу прямо перед Бабуром. Его конь заржал и вскинулся на дыбы.

Натянув поводья, молодой эмир развернул гнедого скакуна, чтобы его молотившие воздух копыта не повредили малышу, который с перепугу взвыл и застыл на месте как вкопанный. А вот всадник, скакавший позади правителя, не имел столь отменной реакции, и казалось, что его конь сейчас затопчет ребенка. Но тут с громким криком на дорогу выскочил юноша, поваливший дитя на землю и упавший сверху, прикрыв его своим телом. Всадник, громко бранясь, пытавшийся совладать со своим вороным скакуном, все-таки сумел перепрыгнуть эту неожиданную преграду, но при этом заднее копыто угодило спасителю по затылку.

Спрыгнув с седла, Бабур опустился на колени возле потерявшего сознание подростка, все еще обнимавшего спасенное дитя — как оказалось, маленькую девочку. Она хныкала, пуская сопли из маленького носика. Когда один из охотников убрал ее в сторонку, Бабур перевернул ее спасителя на спину. Он был примерно его лет, с орлиным носом, высокими скулами и покрытым щетиной подбородком. Ощупав ему голову опытными пальцами воина, побывавшего во многих сражениях, он нашел под черными волосами место, откуда сочилась кровь. Дышал тот слабо, пребывая в глубоком обмороке. Ради жизни этой малышки юный храбрец рисковал собственной, и было бы обидно, умри он, так и не узнав, что дитя живо и его смелость не была напрасной.

— Отнесите его в крепость. И пусть хаким сделает для него все возможное.

Бабур снова вскочил на коня и в еще более мрачном настроении, чем прежде, продолжил путь к воротам.

Он знал, что нынче ночью ему следовало бы пойти к Айше. Это и бабушку порадовало бы, и мать, ну и, может быть, она, наконец забеременев, хоть в этом найдет какое-то удовлетворение. Но главное, перспектива появления на свет внука подтолкнет Ибрагима-Сару к выполнению давнего обещания прислать арбалетчиков, чтобы помочь Бабуру отбить место своего рождения, крепость Акши. Весна уже вовсю вступила в свои права, самое время было выступать против своего единокровного брата, узурпатора Джехангира. Однако всякий раз, когда он посылал гонца в Заамин, узнать, когда наконец прибудут обещанные стрелки, ответ всегда был один и тот же: скоро, очень скоро, совсем скоро.

Совершив омовение, Бабур, повинуясь чувству долга, направился в покои супруги, но, увидев перед собой обитые зеленой кожей двойные двери, остановился. Нет! Как им было справедливо заявлено Исан-Давлат, он не племенной жеребец, чтобы спариваться по указке. Он мужчина, который сам себе на уме, и будет делать то, что ему угодно. Придя к такому решению, правитель повернулся и поспешил прочь.

Юноша был смертельно бледен, но, даже лежа на спине, сумел приветствовать правителя, приложив руку к груди и слегка приподняв голову. Что, судя по тому, как он вздрогнул, причинило ему боль.

— Ты проявил немалую храбрость, спасая эту малышку. Я рад, что Аллах явил свое милосердие, сохранив твою жизнь. Как тебя зовут?

— Бабури, повелитель.

Бабур воззрился на лежавшего собеседника с удивлением. Имя было довольно редким и вдобавок созвучным с его собственным.

— Ты откуда? Из какого племени?

— Мой отец был воином из народа барин и служил твоему отцу, но он умер, когда я был еще младенцем. У меня не осталось о нем никаких воспоминаний. Матушка увезла меня в Самарканд, но умерла от оспы, когда мне было семь. С тех пор я заботился о себе сам.

— И чем ты занимаешься? Ты воин?

— Нет, повелитель.

Бабури поднял на него свои темно-голубые глаза, почти цвета индиго.

— Да недавнего времени занимался уличной торговлей. Промышлял капустой на улицах Самарканда.

— А как тебя занесло в Шахрукийях?

— Повелитель, когда ты захватил Самарканд, мне повезло устроиться водоносом к одному из твоих вождей. С ним и попал в Фергану, но он потом отправился домой, а я остался.

Бабури отвечал прямо, без обиняков и с достоинством.

— Но я тебя раньше не видел.

— Ничего удивительного. Я ныне обретаюсь при кухне, шкуры сдираю да цыплят потрошу. Конечно, на этой работе славы не стяжаешь, но она кормит. — На бледном лице появилось подобие улыбки. — Могло быть куда хуже.

«Да он ведь смеется надо мной, — удивленно подумал Бабур. — Я его забавляю».

— Согласен, могло быть хуже. Иногда нам приходится принимать то, что уготовано судьбой, пусть и цыплячьи потроха. Но возможно, нынче судьба преподнесет тебе нечто иное. Твоя храбрость говорит о том, что ты мог бы стать воином.

— Я бы хотел этого… В конце концов, я уже доказал на деле, что череп у меня крепкий и может выдерживать удары. Ну а работа на кухне научила меня выпускать кишки, от их вида меня точно не замутит.

Все это юноша произнес с улыбкой.

— Очень хорошо. Как поправишься, будешь зачислен в конницу.

Бабур ожидал, что парнишка рассыплется в благодарностях, но тот неожиданно помрачнел, а его бледное лицо залилось краской.

— В чем дело?

— Да это… всадник из меня никакой, повелитель.

Бабур прикусил губу, стыдясь собственной глупости. В кочевом сообществе, где лишь последние бедняки не имели лошадей, неумение ездить верхом считалось позором. Но ведь этот паренек вырос в городе, без родителей; где ему было научиться держаться в седле так, чтобы служить в коннице?

— Ничего, — промолвил правитель, желая поскорее замять неловкость и избавить Бабури от лишнего смущения, — ты уже доказал, что лошадей не боишься. А остальное — дело выучки. Начальник конюшен займется тобой, как только ты встанешь на ноги.

— Итак, решено. Если к следующему новолунию никаких арбалетчиков из Заамина не прибудет, мы выступаем на Акши сами, своими силами.

Бабур обвел взглядом советников, сидевших перед ним полукругом, скрестив ноги.

О каком-либо подкреплении со стороны манглигов так ничего слышно и не было, и Бабур решил, что обойдется и без него. Он надежно укрепился на уже отвоеванных землях, разместил в захваченных крепостях гарнизоны во главе с вождями, на которых мог положиться, но ждать дольше уже не мог. Акши нужно отбить как можно скорее. Тогда он будет иметь все основания, чтобы именоваться властителем Ферганы и строить великие планы на будущее.

— Но пока поход не начался, повелитель, следует неустанно заниматься подготовкой войск. Осадных машин у нас достаточно, и опытные командиры имеются, но среди бойцов еще немало необученных, таких, кто в бою может забыть обо всем, что мы тут вдалбливали им в головы. Ну а еще нужно собрать побольше припасов. Хоть мы и не рассчитываем на долгую осаду, может случиться, что без нее не обойтись, — заметил Вазир-хан.

— Ты прав. А когда мы выступим, надо будет выслать вперед фуражиров с приказом перехватывать все стада на пастбищах, чтобы их не перегнали в Акши на прокорм гарнизону. Байсангар, думаю, у тебя найдутся люди, пригодные для такой задачи, на которых можно положиться. Чтобы мирное население не страдало от рук моих воинов: никаких грабежей и убийств. За все, что мы заберем, должно быть заплачено. Я правитель, возвращающий свой трон, а не разбойник-узбек, выехавший пограбить.

Бабур встал, довольный итогами совета и тем, что затянувшемуся ожиданию скоро будет положен конец, чувствуя, как в нем бурлит неуемная энергия, вышел во двор и приказал оседлать любимого скакуна. Застигнутый врасплох конюх поспешил выполнять распоряжение. Его телохранители, веля выводить их коней, добавили суматохи.

И тут правитель заметил широкоплечего, с тонкой талией Бабури, вышедшего из конюшни с метлой в руке. Подозвав его жестом к себе, он спросил:

— Ну, как успехи в верховой езде?

Ответом было молчание.

— Я приказал сделать из тебя конного воина.

Опять молчание.

— И я не привык к тому, чтобы мне не повиновались!

Бабур был озадачен. Парень показался ему смышленым и энергичным, но похоже, из него ничего не получилось. Правитель хотел помочь ему проявить себя, думая, что углядел в нем искру, но, видимо, ошибся. Этот малый туп, как кочан капусты, какими он торговал в прошлом. Разочарованный, Бабур уже было отвернулся, но тут заметил на его высокой скуле синяк.

— Погоди. Это у тебя откуда?

— Твой начальник конюшен приложил кулаком.

— За что?

Бабури наконец поднял на него глаза.

— Я сказал ему, что хочу научиться ездить верхом и стать воином. А он сказал, что я гожусь только выгребать навоз из стойла.

— А ты сказал ему, что такова была моя воля?

— Боюсь, только попытался. Думал, он меня выслушает, но не тут-то было: я только рот открыл, как схлопотал по лицу. Все, что я мог, это сдержаться и не дать ему сдачи. Объяснять что-либо, а уж тем паче упрашивать, не имело смысла. Я знал, что, если ты всерьез хотел видеть меня воином, со временем все образуется. Ну а если нет… конюшни все-таки получше, чем кухня.

Бабур повернулся к одному из телохранителей.

— Али-Гошта ко мне!

Через несколько мгновений Али-Гошт, выходец из племени сагричи, происходивший, как и сам Бабур, от Чингисхана и славившийся своим искусством во всем, что касалось лошадей, преклонил колени перед правителем. Про этого человека говорили, что он в состоянии приучить к седлу любого необъезженного жеребца всего за пару дней. Али-Гошт был верным и добросовестным служакой, но отличался гордостью и вспыльчивым нравом, и молодой эмир подозревал, что Бабури просто выбрал неподходящее время или не совсем уместный тон, чтобы обратиться со своим вопросом. Все всякого сомнения, Али-Гошт счел того самонадеянным хвастуном, благо считалось, что это присуще большинству выходцев из клана барин.

«Тут и моя вина, — подумал Бабур. — Приказы надо отдавать яснее».

— Я хочу, чтобы этот человек стал воином моей конницы. Обучение начнем прямо сейчас. Пусть ему подадут коня из моей конюшни.

— Слушаюсь, повелитель.

Спустя двадцать минут Бабур и Бабури, изо всех сил старавшийся не упасть с выделенной ему спокойного нрава кобылы, выехали из города в сопровождении державшейся чуть позади стражи. День стоял теплый, над пятнавшими луга и наполнявшими воздух ароматом вкраплениями белого клевера жужжали пчелы. Натянув поводья, Бабур обернулся в седле, посмотреть, каковы успехи юноши. Тот уже сидел малость ровнее да и за гриву кобылы больше не цеплялся.

— Управляй коленями. Лодыжки внутрь, пятки вниз, ноги в стремя.

Бабури, сосредоточенно хмурясь, кивнул. Он обладал природной ловкостью, и со временем из него должен был получиться превосходный наездник. Но что за жизнь вел он до настоящего времени, Бабуру трудно было себе представить. В его памяти всплыл образ тощего старика, торговавшего заплесневелыми луковицами на площади в Самарканде, куда он проник через подземный ход. Может, и Бабури был в то утро где-то на этой площади?

— Давай! — крикнул Бабур. — Поспеши!

— Непременно, повелитель… если смогу уговорить кобылу.

Несколько дней спустя Бабур, передав своего коня конюху возле конюшни, приметил внутри Бабури, который наклонившись, спиной к нему, старательно чистил ноги своей лошади. Тихонько подойдя к нему, он протянул руку, чтобы хлопнуть его по плечу и спросить, как успехи. Но, едва сделал это, его рука была перехвачена и вывернута, а Бабури резко развернулся и, только увидев, кто перед ним, отпустил его и пал на колени.

— Прости меня, повелитель. Я не знал, что это ты.

— Конечно, не знал. Но почему ты вообще так реагируешь?

— Непроизвольно. Уличный мальчишка быстро усваивает, что если кто-то подкрадывается к нему сзади, нужно реагировать быстро, чтобы защитить то, что имеешь — еду, монетку или даже свою свободу. Всегда полно людей, готовых похитить ребенка и продать в рабство, а то и того хуже.

— Неужели о тебе некому было позаботиться?

— После смерти матери некому. Иногда люди бывали добры ко мне, но чаще, когда сами чего-то от меня хотели, пусть даже просто благодарности или лести, чтобы что-то для них сделал. На кого на самом деле можно было положиться: узнать, где задняя дверь в пекарню, чтобы стянуть каравай, или хорошее место, где можно укрыться зимой от холода, — так это на таких же уличных мальчишек, но даже они в первую очередь заботились о себе.

— Неужели люди на самом деле так себялюбивы?

— Ну, возможно, в чем-то я преувеличиваю, были же у меня друзья, — промолвил Бабури и с кривой улыбкой добавил: — А что, разве при дворе по-другому? На всех ли своих советников ты можешь безоглядно положиться? Нет среди них таких, кто ставит свои интересы выше твоих, во всем добивается для себя выгоды, наград и преимуществ и стремится возвыситься над равными себе? А разве твои соседи-правители и родственные тебе, и нет, стоит тебе отвлечься, не вторгаются в твои владения, стараясь поживиться, чем только можно, как я в пекарне, когда пекарь кого-нибудь обслуживает?

Бабур нахмурился, невольно вспомнив о своем единокровном брате Джехангире и других родичах, Тамбале и Махмуде.

— Все-таки я предпочитаю жить в замке, а не на улице. И ты тоже, иначе бы тебя здесь не было.

— У меня, по крайней мере, есть выбор. А ты или вождь, или никто. Жить тихо-мирно ты не сможешь никогда: тебя сочтут слабым и убьют. Я же свободен сам выбирать свою судьбу, так что выбора у меня больше, хотя, конечно, возможности не такие манящие. Да, я предпочел остаться здесь, но это не значит, что здесь жизнь устроена по-другому.

— Ты прав. Отец, бывало, говорил, что люди чрезмерно заботятся о собственной выгоде, и, по моему разумению, это относится к владыкам и нищим в равной степени.

С этими словами Бабур отвернулся и ушел, довольный тем, что последнее слово осталось за ним.

Как уже дюжину раз за последние недели, молодой эмир наматывал себе на талию отрезок грубой синей материи. Его черные штаны были обтрепаны снизу, а кожаная безрукавка, надетая поверх линялой туники, заношена и вытерта.

— Будь осторожен, повелитель.

Вид у Вазир-хана был встревоженный.

Бабур понимал, что тот не одобряет эти ночные вылазки, а еще больше его сближения с Бабури, на пару с которым он их и совершал. Но для него они уже становились привычной возможностью проникнуть в жизнь своего народа.

— Буду.

Он улыбнулся своему старому другу, выскользнул из комнаты и по узкой черной лестнице поспешил вниз, в маленький дворик на задворках крепости, где они условились встретиться. Там в темноте его уже ждал Бабури.

Они молча направились к боковым воротам, где выставленные Вазир-ханом часовые, зная, кто идет, пропустили их без вопросов. В нескольких сотнях шагов от крепости спокойно пощипывали травку две низкорослых лошадки, которых Бабур приказал оседлать и привязать на том месте. Отвязав животных, они вскочили им на спины и, щелкнув языками и ударив пятками в упитанные бока, поскакали во тьму.

Просто удивительно, невольно подумалось Бабуру, как это всего за несколько коротких недель Бабури стал для него кем-то вроде родного брата по отцу и по матери, которого у него никогда не было. Он учил его бою на мечах, борьбе, даже стрельбе с седла — как когда-то его самого учил Вазир-хан. Бабури и вправду оказался прирожденным наездником, учился быстро и успешно, и после того, как набитые при падениях шишки добавили ему ума, уже мог держаться почти наравне с Бабуром.

Бабури в свою очередь учил владыку народным песням и танцам, и даже всевозможным уловкам и приемам, необходимым для воровской жизни. И уж конечно, именно он научил его одеваться по-крестьянски для этих ночных прогулок. Выезжая в ночь, они бывали в селениях, посещали базары, угощались возле общих костров, потягивая пропахший дымом чай и слушая рассказы стариков.

Порой Бабуру приходилось выслушивать весьма нелицеприятные слова в свой адрес и в адрес других воинственных вождей, из-за которых жизнь простых людей была столь ненадежна и переменчива. Поначалу это приводило его в ярость, но потом он привык слушать и стал пытаться понять, что движет сердцами и умами простолюдинов. При этом оба они посмеивались над ходившими среди людей слухами о грешках обитателей крепости.

Поговаривали, например, что у Касима, скромного и непритязательного визиря Бабура, мужской член таков, что ему и жеребец позавидует, но он может наслаждаться плотской близостью, только переодевшись женщиной и будучи прикован к постели.

Но сегодня их привлекало нечто поинтереснее разговора о постельных привычках Касима. В Дзизаке, селении, куда они направлялись, имелся публичный дом, где друзья бывали уже не раз: деревянная халупа, где женщины танцевали при свете жаровен, выставляя напоказ свои прелести, чтобы мужчины могли выбрать блудницу себе по вкусу. При мысли об аппетитных грудях и широких бедрах одной из них, Ядгар, у Бабура учащалось сердцебиение. И если днем мысли его занимала подготовка к предстоящей кампании, то как только опускалась ночь, он едва сдерживал желание поскорее вскочить в седло и помчаться сквозь бархатную тьму к ней.

Теплое, доступное тело Ядгар, ее жаркий, ищущий рот открыли для него совершенно новый мир, многому научили и подарили множество невероятных ощущений. Как же отличалась она от Айши, которая во время их соитий никогда не снисходила до ласк. Ее руки всегда оставались вытянутыми по бокам и стиснутыми в кулаки, губы — холодными и сжатыми. Возможно, прояви он себя в их первую ночь более опытным любовником, все сложилось бы по-другому… Но что было, того не изменишь. Бабур решил, что, когда снова воцарится над Ферганой, возьмет Ядгар в наложницы. Ему будет приятно добавить к ее сочной красоте еще и блеск драгоценных камней, мерцание золотых цепочек на фоне янтарной кожи, перелив жемчугов на ее вздымающихся и опускающихся, влажных от любовного пота грудях. Эти мысли заставляли его гнать лошадку во весь опор.

Скоро они достигли ивовой рощи на окраине Дзизака и закричали привратнику, что двое усталых путников желают остановиться на отдых. Посветив коптящим факелом на лица юношей, тот хмыкнул и пропустил их. Спешившись, они повели лошадей мимо низких домишек, сложенных из кирпича-сырца, по узкому проулку к базару, где слабое, желтое свечение масляных ламп торговцев едва позволяло разглядеть горки риса, в который был подмешан песок да кучи подгнивших корнеплодов. Земля была основательно унавожена овцами, козами и тощими курами.

Заведение находилось на дальней стороне рыночной площади, и да, Ядгар была на месте. Бабур увидел, как она греет руки над горящим кизяком. Именно она — такая, как есть, — дикая горянка, стройная, слегка похожая на мальчишку, с волосами с красноватым отливом и бесстыжим личиком, привлекала его больше всего.

Едва увидев его, Ядгар, звеня бубенчиками на крепких лодыжках, устремилась ему навстречу и бросилась на шею, ища губами его губы. Она прижалась к Бабуру всем телом и рассмеялась, ощутив немедленный и естественный отклик. Взяв юношу за руку, блудница без промедления повела его в тесную, где едва помещался матрас, деревянную кабинку, сбросила с себя одежду, довела его ласками и поцелуями до крайнего возбуждения и, раздвинув бедра, дала ему овладеть своим влажным, теплым телом.

Занимался бледный рассвет, когда Бабур и Бабури, насытившие плоть, довольные и еще не протрезвевшие после употребленных в заведении крепких напитков, подъехали к Шахрукийяху. На обратном пути они почти не разговаривали, не считая откровенного обмена суждениями о достоинствах своих женщин да похвальбы своей изобретательностью и выносливостью по постельной части. Вернувшись в крепость, молодой эмир направился в свои покои и, желая насладиться еще несколькими мгновениями свободы и безответственности, жестом отослал слуг, имевших свойство возникать ниоткуда.

Как только дверь за ними затворилась, Бабур начал стягивать с себя одежду простолюдина и никак не ожидал, что схлопочет оплеуху по левому уху. Обернувшись, он увидел Исан-Давлат со все еще поднятой рукой и горящими гневом глазами. Такого с ним еще не случалось. Две служанки его бабушки стояли у нее за спиной, потупив очи и с превеликим трудом пряча улыбки.

— Если ты на сегодня уже нагулялся со шлюхами и своим оборванцем с рынка, то нам есть о чем поговорить, — ворчливо промолвила Исан-Давлат. — Посреди ночи, пока ты предавался своим забавам, из Самарканда прибыл гонец с письмом. Его прислал, чтоб ты знал, управитель твоего родича Махмуда.

Она сунула свиток ему под нос.

— Махмуду-то что от меня потребовалось? Хочет подарить украденную у меня державу?

Тому, что она в курсе посещений им публичного дома, Бабур ничуть не удивился. Уж кому-кому, а ей всегда все известно. Правда, он был смущен тем, что она застала его в крестьянской одежде, еще, возможно, хранившей запах Ядгар.

— Твой братец ничего не говорит — и не скажет никогда, если не считать его речью бой барабана. Шейбани-хан захватил Самарканд, приказал содрать с живого Махмуда кожу, а из нее сделать барабан, в который велено бить у Бирюзовых ворот всякий раз, когда Шейбани въезжает в город или покидает его.

Старушечьи глаза Исан-Давлат полыхали от ярости из-за неслыханного поругания, учиненного варваром-узбеком над потомком Тимура.

— Послушай.

Она прищурилась и начала читать:

— «Узбеки обрушились на нас, словно муравьиное войско, пожирающее все на своем пути. Они просто захлестнули городские стены, сметя с них защитников благодаря численному перевесу, и учинили резню, в которой погибло множество мирных горожан. Тела до сих пор свалены в кучи на площадях или гниют в колодцах. Мне и еще нескольким придворным пока удается скрываться, но всем нам грозит ужасная опасность. Мест, где можно спрятаться, осталось очень немного. Но возможно, Аллах выкажет нам милосердие, в коем, в своей непостижимой мудрости, отказал другим».

Неожиданно Бабур понял, что протрезвел: пока он забавлялся, грянул гром.

— Я соберу совет, и мы решим, что делать. Но нам необходимо раздобыть больше сведений: возможно, то, о чем говорится в этом письме, уже устарело. Я пошлю на запад разведчиков…

Исан-Давлат кивнула: кажется, больше она ему ничего не хотела сказать. Призвав за собой щелчком пальцев служанок, она направилась к выходу. Бабур собственноручно распахнул перед ней дверь и проводил ее взглядом, пока хрупкая фигура не скрылась в сумраке коридора, ведущего на женскую половину. Служанки поспешали за ней.

Оставшись один, Бабур принялся умываться. Известия из Самарканда потрясли его — несмотря ни на что, такой судьбы Махмуду он не желал. Да и мысль о том, что орда Шейбани хозяйничает в прекрасной столице Тимура и вовсю проливает кровь, вызывала боль и гнев. Уж он сам, как бы ни хотелось ему посчитаться с узурпатором, его приспешниками и переменчивыми жителями Самарканда, никогда бы подобного не учинил.

Спустя три четверти часа, снова одетый, как подобает владыке, он взирал на советников, выдернутых в столь ранний час из постелей, дабы обсудить новости чрезвычайной важности. На его пальце, словно подчеркивая особое значение этой встречи, красовалось кольцо Тимура.

— Вы, конечно, уже слышали новости?

Советники закивали.

— Боюсь, все чистая правда, но на тот случай, если это выдумка, призванная отвлечь нас от наступления на Акши, поручаю тебе, Байсангар, оправить в сторону Самарканда несколько разъездов разведчиков; пусть разузнают, что смогут. Обо всем, что станет известно, регулярно докладывай мне, даже если они сообщат, будто все тихо. Мне нужен полный отчет о происходящем в городе. Если узбеки действительно там, желательно выяснить, собирается ли Шейбани-хан удержать город под своей властью или то был просто грабительский набег. Выполняй!

Байсангар встал.

Бабур повернулся к своему писцу.

— Мне нужно отправить письмо.

Придворный служитель разгладил лист бумаги и окунул перо в свисавшую на шнурке с его шеи ониксовую чернильницу, заправленную густыми, черными чернилами, которые он собственноручно смешивал каждое утро.

— Дорогой тесть, — начал Бабур, быстро проговорил все подобающие приветствия, пожелания здравия, заверения в почтении и надежды на благополучие и процветание, столь же необходимые, как и лицемерные, после чего перешел к сути дела: — В своем несказанном великодушии ты обещал выделить своих арбалетчиков, дабы они помогли мне отвоевать мою державу, а твоя дочь стала женой правящего эмира. Сердце мое печалится из-за того, что, невзирая на множество призывов, войска эти так и не прибыли: некоторые из моих подданных уже начинают сомневаться в том, что ты человек чести, но я отвергаю подобные подозрения. Однако если ты и теперь не сообщишь мне, что твои бойцы уже на пути в Шахрукийях, мне придется признать, что ты действительно нарушил нашу договоренность.

Он вывел свою подпись и приказал писцу приложить печать. Ибрагиму-Сару давалась последняя возможность: дольше терпеть такое отношение со стороны неотесанного племенного вождя было невозможно.

На протяжении следующего часа Бабур и его угрюмые, озабоченные советники обсуждали сложившееся положение, но для принятия значимых решений у них недоставало информации. Все, что они могли, это задаваться вопросами, ответов на которые все равно не было. В конце концов раздосадованный Бабур распустил совет, но Вазир-хана попросил остаться.

— Повелитель?

— Я попытался поставить себя на место Шейбани-хана, овладевшего Самаркандом, и пришел к выводу, что на его месте я бы двинул свои войска против нас, а уж потом пошел на Акши и покончил с Джехангиром и Тамбалом. Шейбани-хан поклялся истребить всех потомков Тимура, и, совершив это, смог бы похваляться, что уничтожил двух последних представителей мужской линии рода в Фергане.

Вазир-хан в кои-то веки не нашел, что сказать. Догадка была правдоподобной и отнюдь не утешительной. Некоторое время оба сидели молча, каждый погрузившись в свои мысли.

Однако ждать новостей слишком долго им не пришлось. Уже к закату Шахрукийяха достигли свежие сообщения о чудовищной катастрофе на западе. Кучка возбужденных купцов, стоявших лагерем на холмах за Самаркандом, явилась с рассказами о столкновении конных войск под городскими стенами. Правда, дожидаться исхода битвы они не стали, а быстренько собрали своих вьючных животных и со всей возможной быстротой двинули на восток. Следом стали прибывать и другие путники, подтверждавшие, что одры Шейбани-хана, нагрянув с севера, обрушились на Самарканд.

В ту ночь Бабуру было не уснуть: мало переживаний, так мешала еще и гнетущая духота. Еще вчера он послал бы за Бабури, чтобы позабавиться его рассказами или поскакать с ним вместе к Ядгар, но сейчас было не до того. Правитель сидел у окна, глядя в темноту, на его пальце поблескивало тяжелое кольцо. Как поступил бы на его месте Тимур? Уж наверное, не стал бы безвольно ждать уготованной ему участи. Нет, он нашел бы возможность перехватить инициативу и повернуть обстоятельства в свою пользу.

Бабур так и сидел, подперши рукой подбородок, в то время как свечи в комнате одна за другой выгорели, оставив его в полной темноте. Он снова и снова прокручивал в уме сложившуюся ситуацию, и к тому времени, когда восточный горизонт прочертила тоненькая золотая линия, в мрачных глубинах его сознания засветился огонек надежды. Неожиданно ему открылось, что следует предпринять. Риск был велик, и пойти на такое было трудно, но, похоже, ничего другого не оставалось.

Едва рассвело, правитель созвал совет.

— Шейбани-хан желает уничтожить весь дом Тимура. Если он расправится со мной, следующим станет мой единокровный брат Джехангир. Это лишь вопрос времени. Он мечтает овладеть всеми землями Тимуридов и овладеет, если мы не положим конец нашим раздорам. Поэтому я предлагаю Джехангиру и Тамбалу союз. Если они и поддерживающие их кланы помогут мне изгнать узбеков из Самарканда, я оставлю Фергану им…

Вазир-хан резко вздохнул, что выдало его потрясение.

— Но, повелитель…

— Другого выхода нет. Касим, ты будешь моим послом.

Бабур сурово оглядел собравшихся, чувствуя обретенную уверенность.

— И вот еще что: до того момента, как мы получим ответ из Акши, никому об этом ни слова. Таков мой приказ.

Вставая, Бабур видел, как огорчен и обеспокоен Вазир-хан. В былые дни он непременно обговорил бы все свои планы со старым другом, постарался бы убедить его. Но сейчас никто не мог ему помочь. То была его судьба и его выбор. Если его смелый план удастся, он снова воцарится в золотом Самарканде, считая его своей законной собственностью и об утрате которого не переставал скорбеть. В городе, которым мечтал овладеть еще его отец и по сравнению с которым гористая, бедная Фергана с ее отарами овец и своевольными кланами имела второстепенное значение. Если он желает добиться того, что не удалось отцу, то должен сосредоточиться на достижении цели и не давать воли чувствам.

В последовавшие дни сначала тонкой струйкой, потом ручьем, а там и неудержимым потоком под защиту стен Шахрукийяха хлынули беженцы. Посланные Бабуром люди выяснили, что в большинстве своем это жители селений под Самаркандом. Зловещим знаком казалось то, что из самого города почти никого не было. О судьбе управляющего Махмуда, успевшего послать письмо из своего тайного убежища, никто ничего не знал. Так же как и о жене Махмуда, дочери великого визиря.

С высоты стены Бабур взирал на усталых, измученных нелегкой дорогой людей, которые просто похватали все, что могли, и пустились бежать в страхе за свои жизни. Старики и сопливые юнцы, некоторые из которых тянули тележки с жалким скарбом все сто пятьдесят миль, отощавшие, лишившиеся молока матери, с отчаявшимися лицами, прижимавшие к груди младенцев. Столько голодных ртов — для него это бремя, а никак не помощь. Бабур организовал раздачу хлеба из зернохранилищ, припасы доставляли из других подвластных ему крепостей, но было понятно, что надолго их при таком наплыве страждущих не хватит.

Он наделся, что части воинов, защитников Самарканда, удалось спастись и они тоже прибудут на восток, но донесения разведчиков Байсангара разрушили эту надежду. Похоже, узбеки перебили всех, кто встретил их с оружием в руках: луга вокруг Самарканда были завалены раздувшимися трупами. Спастись удалось лишь очень немногим, и прийти на помощь Бабуру могла разве что армия призраков.

Теперь все зависело от Джехангира и Тамбала. «Может быть, мне стоило отправиться к ним самому под флагом перемирия? — размышлял правитель. — Сумеет ли Касим убедить их, что лучшей, а скорее всего, единственной возможностью спастись для них является мир со мной и союз против Шейбани-хана? Или им хватит глупости пренебречь узбекской угрозой из-за сомнений в искренности моих намерений?»

Он находился в женских покоях в обществе матери и бабушки, когда услышал, что вернулся Касим, и, избегая проницательного взгляда Исан-Давлат, поспешил к себе, куда срочно призвал с докладом посла. Касим не заставил себя ждать. Выглядел он, как всегда, невозмутимо, и ничто в его облике не выдавало ни удовлетворения, ни разочарования.

— Ну? — нетерпеливо спросил Бабур, едва сдерживая порыв встряхнуть его за плечи.

— Ответ получен, повелитель. Они приняли твои условия.

Теперь наконец Касим позволил себе улыбнуться.

— Смотри, повелитель.

Из футляра верблюжьей кожи с застежками из слоновой кости он извлек письмо.

Бабур пробежал глазами текст, и его сердце забилось быстрее. Да! Пропустив обычные выражения учтивости, он нашел то, что искал, — и перечел про себя эти слова несколько раз.

«То, что ты предлагаешь, брат мой, воистину единственный способ уберечь нас всех от узбекской напасти. К тому времени, когда ты будешь читать это письмо, мои войска уже выступят к Шахрукийяху. Я посылаю тебе четыре тысячи всадников и тысячу лучников — все, что могу». Письмо было подписано Джехангиром и скреплено печатью властителей Ферганы.

Когда Бабур коснулся пальцами воска, его чуть не передернуло: право прикладывать эту печать принадлежало ему, законному, наследственному правителю Ферганы. Но он сам сделал свой выбор, и с этим приходилось смириться. Придется положиться на то, что Джехангир, а главное, стоящий за ним Тамбал сдержат свои обещания. Ибо если они предадут его сейчас, это станет концом для них всех.

Глава 10

Старый враг

Бабур повернулся и окинул взглядом шеренги ехавших за ним всадников под ярко-желтыми знаменами, возвещающими о том, что это воины Ферганы. Забыв племенные и династические раздоры, два часа назад в своих покоях в крепости Исан-Давлат и Кутлуг-Нигор благословили его, и мать прижалась губами к орлиной голове на рукояти отцовского меча Аламгира, висевшего на его окованном металлом поясе. Он был удивлен тем, что обе они не стали возражать против соглашения с единокровным братом, а Исан-Давлат даже одобрила его прозорливость и решительность. Только Ханзада, кажется, была потрясена тем, что не увидит больше дом своего детства в Акши.

Что же до Айши, то прошлой ночью Бабур посетил ее и на прощание спал с нею, думая о том, что если погибнет, то, возможно, во всяком случае оставит в ее чреве наследника. Однако особого наслаждения это ему не доставляло, и все свои энергичные телодвижения он совершал, глядя на стену, а не на ее лишенное какого-либо выражения лицо. Как только он, содрогаясь, извергнул себя, Айша поступила так, как всегда, — откатилась от него и прикрыла свою наготу покрывалом. Бабур, не глядя на нее, торопливо оделся и немедленно, без каких-либо прощальных слов, покинул комнату. Законные супруги, друг для друга они как были, так и остались чужими.

Хорошо еще, что ее отец наконец образумился. В хвосте длинной походной колонны, позади желтых ферганских стягов, ехали одетые в черное с красным конные арбалетчики-манглиги. Они прибыли в Шахрукийях через несколько дней после того, как Ибрагим-Сару прослышал о союзе, заключенном между Бабуром и Джехангиром против Шейбани-хана.

Вазир-хан и Байсангар ехали с ним рядом, а где-то там, в рядах всадников, находился Бабури. С момента получения известия о падении Самарканда он едва перекинулся с другом парой слов и скучал по его веселой, непринужденной компании. Но что поделать, видимо, радости простого дружеского общении не для правителей, помышляющих о великом.

По пропеченной летним солнцем земле войско продвигалось быстро и налегке: Бабур решил, что тащить с собой громоздкие осадные машины нет времени. Доныне Самарканд всегда находился в руках правителя из династии Тимуридов, не одного, так другого, и его жители, те, кто уцелел, наверняка мечтают избавиться от жестокого и чужого им хищника, каковым является Шейбани-хан. Он надеялся, что, завидев его приближающееся войско, они поднимутся против захватчиков.

Однако многое зависело от того, каковы планы Шейбани. Осень уже не за горами: намерен ли он перезимовать в Самарканде? Морща лоб под ритмичный топот множества копыт, Бабур пытался мысленно поставить себя на место заклятого врага. Чего тот на самом деле желает? Ограбить и разорить Самарканд и вернуться со своей ордой мародеров обратно в северные степи, радуясь богатой добыче, — или же хочет большего? Был ли для него захват Самарканда всего лишь набегом, или он намерен обосноваться там, положив начало новой династии?

Если рассказы, которые Бабур слышал в детстве, правдивы, Шейбани-хан давно копил злобу на Самарканд. Отец рассказывал, что в возрасте десяти лет Шейбани побывал в Самарканде пленником. Войска тогдашнего правителя города обрушились на узбеков. Отец и братья Шейбани были убиты, а самому ему накинули на шею петлю, привязали к хвосту верблюда и доставили в город, как раба. На его щеке выжгли клеймо, однако он, сообразительный и умеющий приспосабливаться, сумел приглянуться одному вельможе и был взят на службу в Кок-Сарай. Сановник велел выучить мальчика грамоте и сделал его писцом, но привилегированное положение не далось просто так: ему приходилось делить с господином ложе. Но в одну прекрасную ночь Шейбани перерезал хозяину горло и, окунув палец в кровь, в последний раз исполнил работу писца, начертав на стене проклятие поработившему его городу. Сбежав из Самарканда, он вернулся в родные степи и со временем объединил все узбекские кланы, вынашивая в своем сердце мстительную злобу против царствующего дома Тимуридов. Сейчас то был мужчина лет тридцати пяти, в расцвете сил, могучий воитель, впереди которого летела его грозная слава, а позади оставались горы трупов. Победить такого противника было не так-то просто.

И тут хитрость могла помочь больше, чем сила. Бабур рассчитывал, что, поспешая изо всей мочи, они доберутся до Самарканда за четыре дня, а если атакуют врага без промедления, то застигнут его врасплох и получат преимущество. Но, возможно, было бы лучше, окажись Шейбани в неведении относительно его истинных намерений или получи он о них неверное представление. Сумей он убедить противника, будто намерен покинуть Фергану, обойти Самарканд и уйти на запад, ему, возможно, удалось бы выманить узбеков из города.

В тот вечер, сидя с Вазир-ханом и Байсангаром возле походного костра, Бабур смотрел на огонь, ища озарения. Внезапно правитель вскочил, схватил палку и начал чертить на песчаной почве план Самарканда — пятимильный пояс стен, прорезанных шестью воротами, окружающие луга, поля и сады, русла ручьев и рек с востока и севера.

— Что, если мы направим отряд вдоль той стороны реки Аб-и-Сийях, параллельно северным стенам Самарканда? Стража на Железных воротах и воротах Шейхзада его увидит, но вот точно оценить численность с такого расстояния не смогут. А если нам удастся внушить им, что это наши основные силы…

— Что тогда, повелитель? — спросил Байсангар.

— Если повезет, узбеки пустятся в погоню, и мы сможем этим воспользоваться. Скроем остальные силы в лесу, что обрамляет луг Кан-и-Гиль, к востоку от Железных ворот, откуда будет видно все, что происходит, и, если, конечно, Аллах будет на нашей стороне, а узбеки и вправду поддадутся на обман, ударим по восточным стенам города у Бирюзовых ворот.

Некоторое время Вазир-хан задумчиво взирал на чертеж, по которому деловитая вереница муравьев уже тащила в свой муравейник обрывки листвы, а потом сказал:

— Отряд, перед которым будет стоять задача выманить узбеков из города, должен состоять из самых быстрых всадников. Нужно, чтобы они смогли оторваться от погони, сделать круг и присоединиться к основным силам, чтобы поддержать штурм города.

— Да, — энергично кивнул Байсангар. — Им нужно будет переместиться на юго-восток, вот так…

Он подобрал левой рукой брошенную Бабуром палку и начертал на песке стрелы, идущие мимо ворот Чахарраха, вокруг южных стен и, минуя ворота Игольщиков, к Бирюзовым воротам. При этом строй муравьев был нарушен, некоторые даже погибли, но тут же переформировались и возобновили движение, словно ничего не случилось.

— Но риск велик, повелитель. — Вид у Байсангара был озабоченный. — Мы ведь мало что знаем насчет того, сколько узбеков в городе, и о состоянии обороны. Возможно, даже если удастся выманить часть сил из города, защитников все равно останется слишком много, чтобы наш штурм удался. Вот если бы заслать внутрь лазутчиков…

— Вроде как я когда-то был лазутчиком? — усмехнулся Бабур, вспомнив, как давно, словно крыса по сточной трубе, пробирался в Самарканд подземным ходом. — Хорошо бы, да только времени на это у нас нет. Если мы хотим обхитрить узбеков, действовать надо быстро. И без риска не обойтись.

Бабур был уверен в своей правоте, но что, если его план все-таки провалится? Такую возможность он не хотел даже рассматривать. В Фергане издавна ходила поговорка: «Упустишь случай — до старости жалеть будешь». Нет, уж лучше не дожить до старости, чем всю жизнь предаваться сожалениям.

Спустя три дня — они преодолели сто тридцать миль даже быстрее, чем надеялся Бабур, — Самарканд лежал всего за несколькими грядами холмов, сейчас побуревших от летней жары, хотя через несколько недель их уже высеребрит первый морозец.

Последние три часа, по приказу Бабура, его люди ехали не быстрее, чем рысью, в полном молчании. Разведчики, прочесывавшие местность на случай засады, регулярно возвращались и докладывали, что ничего тревожного не видели и не слышали.

Несмотря на это, Бабур желал исключить любые случайности. Узбеки считались грозными бойцами, не только свирепыми, но и хитрыми, как лисы. И убивали в точности, как они: забравшись в курятник, лис непременно загрызет всех птиц, хотя сможет унести в зубах только одну.

В пурпурном закатном сумраке молчаливая колонна всадников достигла холма Кволба — последней высоты перед Самаркандом, откуда Бабур больше пяти лет назад бросил свой первый взгляд на город. На сей раз, однако, он не поднялся на вершину, а остановил марш, призвал к себе Вазир-хана, Байсангара и остальных вождей, и отдал последние приказы.

— Используя этот холм как прикрытие, мы поедем на запад, встанем лагерем под покровом деревьев, что обрамляют луг Кволба, и там займемся последними приготовлениями. Костров не разводить, иначе враг сможет нас заметить. Байсангар, тебе предстоит стать нашей наживкой: еще до рассвета возьми три сотни самых лучших всадников, езжай к реке Аб-и-Сийях и двигайся вдоль берега на запад так, чтобы тебя было видно с городских стен. Утренний туман не даст караульным на стенах точно оценить численность твоего отряда. Не испытывай судьбу. Не переходи вброд реку, пока не минуешь ворота Шейхзада. Рассчитываю, что ты присоединишься к нам и поможешь штурмовать Бирюзовые ворота не позднее чем через четыре часа после того, как мы расстанемся. Вазир-хан, как только мы увидим, что узбеки заглотили наживку и пустились в погоню за Байсангаром, атакуем стены с востока. Мой приказ — прорвавшись в город, убивать всех узбеков без жалости — они наших людей не жалели. Но жителей Самарканда не обижать и имущества их не трогать. Они мои подданные.

— Будет исполнено, повелитель.

Командиры закивали, но каждый, похоже, был погружен в свои мысли, гадая, переживет ли он завтрашний рассвет. До сих пор Шейбани-хан не знал поражений на поле боя. Однако в данном случае соперничать предстояло не только оружию, но и умам, и эта мысль придавала молодому эмиру отваги.

С отбытия Байсангара и его отряда миновало полтора часа. Бабур привалился спиной к разросшейся яблоне, ветви которой отягощали зрелые плоды, аромат которых пробудил в нем на миг память о Ядгар. Очертания кустов и деревьев размывались в дымке утреннего тумана. Воины уже нарубили стволов и сучьев, из которых сколотили приставные штурмовые лестницы, настолько широкие, что по каждой могли подниматься одновременно трое атакующих: предполагалось, что к стенам каждую такую лестницу подтащит пара лошадей.

Вазир-хан стоял на коленях и беззвучно молился, то и дело касаясь челом земли.

Отстраненно подумав, что ему, наверное, тоже не мешало бы помолиться, Бабур, однако, позволив себе лишь несколько мгновений отрешенности, вернулся к мыслям о разворачивающейся ситуации. Разведчики докладывали, что никаких признаков сколь бы то ни было значительной стоянки узбеков за пределами города не обнаружено. Возможно, это означало, что часть сил Шейбани-хана отправилась в набеги: после того как город пал и основная задача была выполнена, искушение разграбить беззащитные окрестные селения могло оказаться для диких, недисциплинированных кочевников просто непреодолимым. Более того, Шейбани-хан мог и сам отпустить их, потому как в своем высокомерии просто не задумывался о том, кто осмелится напасть на него.

Неожиданно Бабур услышал, если ему это не почудилось, звук, отвлекший его от размышлений. Резко вскочив на ноги и чуть не поскользнувшись на подгнивших палых яблоках, он, напрягая взор, всмотрелся сквозь деревья. Там, на большом расстоянии, над висевшим над рекой туманом, были видны знакомые очертания стен Самарканда, а на них то здесь, то там красные точки огней.

Изо всех сил напрягая зрение и слух, он уловил этот звук снова: глубокий, ритмичный бой барабана, к которому присоединялись новые и новые. Стены внезапно ожили: во всех направлениях заметались движущиеся точки. Сомневаться не приходилось, двинувшийся на запад отряд Байсангара со стен заметили. Теперь все зависело от того, отрядит ли Шейбани-хан за ним в погоню. Заглотит ли он наживку?

— Пусть твои люди держатся наготове, но никому не двигаться с места без моего приказа, — понизив голос, сказал Бабур своим командирам, когда те собрались вокруг него и, подобно ему, стали прислушиваться к бою барабанов, сливавшемуся в общий рокот: Бабур надеялся, что среди них нет изготовленного из содранной кожи Махмуда.

Шли минуты, нетерпение возрастало, неопределенность становилась невыносимой. Под прикрытием тумана Бабур, чтобы обеспечить себе лучший обзор, переместился вперед в рощицу поближе к стенам. Насколько он мог видеть со своего нового наблюдательного пункта, Железные ворота и ближайшие к отряду Байсангара ворота Шейхзада оставались закрытыми. У него уже не было сил дольше терпеть, но тут наконец решетка Железных ворот поползла вверх.

Как только она поднялась на достаточную высоту, оттуда в колонну по двое появились выезжавшие легким галопом всадники и, ускоряясь аллюром, направились на северо-запад. Колонна тянулась и тянулась, и Бабур, с замирающим сердцем ведший подсчет, насчитал не менее четырехсот всадников. Наконец последние воины растворились в тумане. В наступившей паузе он воззрился на Железные ворота, ожидая, что там сейчас опустят решетку, но оттуда вдруг медленно выехал одинокий всадник. В нескольких шагах за воротами, он, натянув поводья, остановил коня и стал водить головой из стороны в сторону, словно охотничий пес, принюхивающийся к воздуху перед тем, как взять след. Бабуру даже показалось, что этот одинокий всадник, через расстилавшиеся перед ним луга и поля, вперил взгляд прямо в него, хотя и понимал, что это невозможно.

Зато в том, кто это, у него не было ни малейших сомнений — Шейбани-хан собственной персоной. Ну, и что теперь сделает вождь узбеков?

Наконец всадник поднял руку и, когда позади него из Железных ворот выступила голова новой воинской колонны, ударил коня пятками, издал воинский клич, столь громкий, что его, пусть и с трудом, смог расслышать даже находившийся вдалеке Бабур, и умчался в северо-западном направлении. Еще через пару минут все всадники пропали из виду, и на сей раз решетка медленно опустилась на место.

Обуздывая свое нетерпение, Бабур вернулся к своим основным силам и подтвердил свой прежний приказ стоять на месте и не шуметь. Если они выступят слишком рано, шум поднявшейся в городе тревоги достигнет ушей Шейбани-хана, и тот повернет обратно. Вазир-хан занимал себя тем, что подтягивал у коня подпругу и многократно проверял оружие — меч, кинжал и метательный топор.

Бабур, благодарный наставнику за наглядный пример спокойствия и здравомыслия, занялся тем же. Он пробежал пальцами по торчащим из колчана за плечом длинным древкам острых, недавно оперенных стрел, достал из футляра изогнутый лук, проверил натяжение тетивы и удовлетворенно хмыкнул, ощупывая промасленное сухожилие. Лук был в отменном состоянии.

Наконец момент настал. На стенах все успокоилось, а Шейбани-хан со всадниками удалился на такое расстояние, что уже не мог услышать сигнал тревоги.

— Вперед! — вскричал Бабур срывающимся от возбуждения голосом, вскочив в седло, выехал из-за деревьев и остановился, ожидая выдвижения штурмовых колонн.

Вазир-хан и личная стража мигом оказались рядом с ним. Затем появились лошади, которые волокли лестницы, за ними остальные воины и последними конные арбалетчики Ибрагима-Сару.

Ударив каблуками в конские бока, Бабур взял с места в карьер, и все его войско устремилось на юг, к Бирюзовым воротам, через широкие луга, сквозь рассеивающийся туман, оставляя городскую стену по правую руку. Воины находились на дальней стороне протекавшей параллельно стенам реки, однако на сей раз у них не было необходимости форсировать ее вброд. Всего в ста шагах выше по течению от Бирюзовых ворот через нее был переброшен, несомненно узбеками, новехонький, широкий и прочный дощатый мост.

С грохотом пролетев по нему, Бабур и его люди понеслись прямиком к воротам. На стенах раздались встревоженные крики, и тут в дело вступили арбалетчики, осыпая стены толстыми, короткими стрелами. Тем временем к стенам, на самых низких их участках, по обе стороны от ворот уже приставили лестницы, и Бабур в числе первых начал взбираться наверх. Глядя на гребень стены, он с удивлением не обнаружил там ни единого защитника.

Лестница не доставала доверху, но преодолеть остававшуюся пару локтей, цепляясь за неровности кладки, было делом нескольких мгновений. Правда, в эти мгновения не способные даже вытащить оружие атакующие были особенно уязвимы, однако узбеки, если не считать тех, которые валялись, утыканные, словно дикобразы, арбалетными стрелами манглигов, на стене так и не появились.

Но скоро на штурмующих из находившейся шагах в ста башни обрушился град стрел, показавший, что не все защитники погибли или бежали. Стрела с черным оперением задела по касательной высокий шлем Бабура. Вторая вонзилась в бедро воина, стоявшего за его спиной, третья пронзила щеку бойца, который как раз перебирался с лестницы на гребень стены. Кровь хлынула изо рта, он разжал хватку и полетел вниз, сшибая заодно и бойца, карабкавшегося за ним следом. Падение с такой высоты на каменистую почву надежды выжить не оставляло.

Прикрывшись от стрел щитом, Бабур призвал воинов за собой и устремился туда, откуда велся обстрел. Стрелы так и посыпались на него, барабаня по щиту, однако толстая бычья кожа и дерево надежно защищали его. А вот юный боец позади него упал со стрелой в шее.

Еще миг — и Бабур ворвался в не имевшее дверей настенное укрепление и рубанул первого оказавшегося на его пути узбека прежде, чем тот успел бросить лук и выхватить меч. Второй противник успел дотянуться пальцами до рукояти, но Бабур полоснул его клинком по запястью, чуть не перерубив руку. Узбек повернулся, выбежал через проем в противоположной стенке и помчался по гребню к находившейся шагах в пятидесяти караульной надстройке Бирюзовых ворот.

Остальные противники попытались последовать за ним, но возник затор. Двоих из них Бабур и его люди положили в узком проеме, а еще двоих, хоть те и успели выскочить, достали на стене лучники. Правда, один из них, шатаясь, все же нырнул в спасительное укрытие.

— Повелитель, мы обратили их в бегство.

Обернувшись, он увидел Вазир-хана, запыхавшегося, но торжествующего, с кинжалом в одной руке и окровавленным мечом в другой.

— Не совсем. С отрытого участка стены их согнали, но надстройки в их руках, и они пока удерживают этот отрезок стены и ворота. Оставайся здесь, командуй. А я с остальными попробую прорваться в караульную башню и открыть ворота для наших основных сил.

Вазир-хан выглядел смущенным, но Бабур не собирался подвергать советника, чья хромота со временем лишь усиливалась, риску уличной схватки, где способность быстро двигаться могла оказаться определяющей при решении вопроса жить человеку или умереть.

Пригнувшись и выставив перед собой щит, он преодолел пятьдесят шагов до надвратной караулки, но, ворвавшись внутрь, обнаружил там единственного узбека — того самого, который едва не лишился руки. Тот привалился к стене, тяжело дыша, кривясь от боли, тогда как кровь, а с ней и жизнь, толчками вытекала из раны на каменный пол.

Топот ног, донесшийся с лестницы, ведущей вниз к воротам, сообщил Бабуру, что остальные защитники бежали. Он и его бойцы, опасаясь, что, как только они появятся из лестничного колодца, на них нападут, стали спускаться следом, но атаки не последовало.

— Сломать запор и открыть ворота! — проревел Бабур.

Двое его телохранителей с топорами в руках бросились исполнять приказ. Послышались удары, лязг металла, а потом треск и скрежет — дело было сделано. Старинные, обитые железом створы распахнулись, впуская внутрь остальных воинов Бабура, включая арбалетчиков-манглигов.

Сжимая в руке Аламгир, Бабур огляделся. Что-то больно уж тихо. Куда попрятались узбеки? Впрочем, он тут же отбросил опасения и устремился по широкой улице, выкрикивая:

— Фергана! Фергана!

Его клич отдавался эхом в странной тишине. В него не летели стрелы, не было слышно даже ответного узбекского клича. Но тут, к его изумлению, двери и ставни на окнах домов начали открываться. Он метнулся в укрытие и снова потянулся к луку и стрелам, но высунувшиеся наружу головы принадлежали отнюдь не узбекским воинам. То были мирные жители Самарканда — торговцы, лавочники, ремесленники, содержатели постоялых дворов, которые, узнав Бабура, с радостью и благодарностью за избавление выкрикивали его имя, призывая благословения на него и его воинов. Скоро люди хлынули на улицу из домов, почти обезумев от восторга.

— Скорее! — закричал какой-то мужчина. — Сюда! Я видел, туда побежали узбеки!

Он указал на узкий проулок, где на пыльной земле были видны следы крови. Прежде чем Бабур успел отрядить туда для проверки воинов, как двое горожан, один, судя по дородству, мясник, а другой, низкорослый и жилистый, с бородавкой на носу, помчались в том направлении, пропали из виду, а спустя несколько мгновений появились снова, таща за собой за ноги, так что голова билась о землю, молодого узбека. Из груди у него торчала арбалетная стрела, но он был жив и, с трудом дыша, молил о пощаде. Однако, прежде чем Бабур успел вмешаться, толстяк полоснул мальчишку ножом по горлу и расплылся в ухмылке, когда поток крови хлынул ему на сапоги.

Горожане вокруг вооружались кто чем мог — вилами, кузнечными инструментами, просто камнями… С горящими, как у диких псов, глазами, они вместе с его воинами принялись прочесывать улицы в поисках узбеков, и если находили, то забивали на месте до смерти — так натерпелись они от захватчиков и успели их возненавидеть.

Однако, не считая раненых на стенах, которые не могли далеко убежать, врагов попадалось мало, так что сопротивления люди Бабура фактически не встречали. Должно быть, узбеки бежали перед ними. Добравшись до площади Регистан, правитель приказал воинам остановиться. Возможно, враги решили, что силы штурмующих гораздо больше, чем на самом деле, не исключено, что их бегство было притворным и сейчас они затаились, чтобы ударить из засады. Проведя краткий совет с командирами, Бабур направил в каждую из трех сторон — на север, восток и запад по отдельному отряду с приказом осторожно прочесать город.

Солнце уже давно взошло, и под сияющим небом с тонкими полосками облаков на площади собиралось все больше и больше народу. Люди несли угощение — хлеб, фрукты, курдюки с вином, протягивая все это воинам Бабура. Повсюду вокруг него слышались возбужденные голоса. Вокруг царил хаос — а что, если узбеки опомнятся, перегруппируются и пойдут в контратаку? В этакой толчее воины Ферганы не смогут толком защищаться.

Бабур приказал вытеснить ликующую толпу, и его воины, выстроив барьер из древков копий, встали плечом к плечу и, медленно оттесняя народ назад, расчистили подходы к площади, что было уже лучше.

— Все эти дома, — распорядился Бабур, — надо обыскать, на всех подходящих наблюдательных и опорных пунктах вокруг площади разместить людей.

Даже сейчас сохранялась опасность того, что узбекские лучники затаились среди окружавших площадь мечетей, с выложенными голубой плиткой куполами дворцов и медресе, и выжидают своего часа.

— Повелитель…

Рядом с Бабуром появился молодой воин. Судя по вспотевшему лицу и тяжелому дыханию, он бежал со всех ног.

— Что у тебя?

— Повелитель, главные силы узбеков бегут из города на север через ворота Шейхзада, в надежде присоединиться к Шейбани-хану. Наши лучники обстреливают их со стен. А горожане осадили некоторых из них в караулке у Железных ворот.

— Превосходно. Мы должны полностью очистить город от врагов и занять позиции на стенах до возвращения Шейбани-хана.

Он велел подать коня и, сопровождаемый личной стражей, поскакал к Железным воротам. По дороге его внимание привлек сказочный голубой купол мечети Тимура, но не своей красотой, а тем, что откуда-то из-за него валил дым и доносились крики. Приблизившись к воротам, он увидел, что полыхает крыша надвратной караулки, а вопят изо всей мочи оказавшиеся внутри, в западне, узбеки. Подъехав ближе, он увидел, как одного из них, пытавшегося выбраться через окошко, местные жители затолкали обратно, после чего закрыли снаружи ставни, а двери подперли кольями. Еще один узбек в горящей одежде все же спрыгнул с башни, упал на землю и разбился, но окружившая его тут же толпа продолжала яростно бить и пинать тело, пока кто-то не отсек ему голову и не показал этот кровавый трофей ликующему народу.

При появлении Бабура один из горожан, с почерневшим от копоти лицом, узнав стяг правителя Ферганы, который вез за владыкой один из стражей, пал на колени.

— Повелитель, мы накрыли их в караулке и теперь сжигаем. Пусть помучаются, как мучались мы при их власти. Клянусь, ни один из них не умрет легкой смертью.

Его горящие ненасытной жаждой мести глаза взирали на владыку в ожидании одобрения, но от него так разило горелой плотью, что Бабура чуть не стошнило, и он, ограничившись кивком, махнул рукой, повелевая горожанину удалиться. Затем молодой эмир повернулся спиной к горящей надстройке, где вопли умирающих начали уже стихать, и поехал обратно, к площади Регистан. Судя по всему, Самарканд снова был в его власти, но ему до сих пор было трудно поверить в то, что этого удалось добиться так легко и быстро.

Впереди послышался цокот копыт, и показалась знакомая фигура. То был Байсангар, а среди сопровождавших его всадников эмир приметил и Бабури.

— Да здравствует Бабур, владыка Самарканда! — воскликнул Байсангар, и воины позади него подхватили этот клич.

Бабур поднял руку и медленно проехал мимо строя всадников, постепенно осознавая, что же произошло. Наверное, он должен бы испытывать восторг, но вместо того ощущал непонятную отстраненность. Неожиданно сильнее, чем когда бы то ни было, у него возникла потребность побыть одному и подумать.

В ту ночь, в Кок-Сарае, Бабур распорядился, чтобы ему принесли перо и бумагу, а когда слуга спросил, не вызвать ли заодно и писца, покачал головой. Он кое-что для себя решил. Ему девятнадцать лет, он уже вполне взрослый мужчина и добился немалых успехов. С настоящего момента он начинает вести дневник, записывая то, что говорит его сердце. И строки эти будут предназначены лишь для него самого.

Макнув перо в чернильницу, Бабур чуть задумался, а потом начал писать, сначала медленно, потом быстрее и свободнее, изливая на бумаге свои чувства.

«Из поколения в поколение Самарканд принадлежал потомкам Тимура. Затем узбеки, чужаки и дикари, кочующие где-то на границах обитаемых земель, захватили его и подвергли ужасному разорению. Ныне город, выскользнувший было из наших рук, милостью Аллаха возвращен обратно. Золотой Самарканд снова мой».

С глубоким вздохом он отложил перо, задул свечу, лег — и спустя мгновение уже крепко спал.

Глава 11

Горький миндаль

Первые морозы добавили изящества самаркандским куполам, стройным минаретам и выложенным изразцами воротам, ибо подернутые изморозью они стали казаться посеребренными. Сейчас, когда в облетевших садах гулял пронизывающий ветер, неся с собой снежные метели, город казался Бабуру похожим на невесту, укутанную в вуаль — ее красота вроде бы и скрыта от мужских глаз — но не совсем.

Его любимый гнедой скакун выдыхал клубы тумана, высоко переступая копытами по мягком снегу. В волчьем треухе на голове, плотно запахнутом, подбитом мехом халате и сапогах из овчины, Бабур возвращался с наружного осмотра городских стен. Личная стража ехала позади, но Вазир-хан, уже две недели как слегший с лихорадкой, на сей раз не сопровождал его. А вот Бабури, укутавший лицо от холода ярко-зеленым платком, был здесь.

Такой холод не располагал к разговорам, даже если бы они могли докричаться друг до друга сквозь вой ветра и расслышать сквозь плотные меха и ткани. У Бабура от стужи онемели губы, и любое слово далось бы ему непросто, однако, подъехав к обледенелым Бирюзовым воротам, он напрочь позабыл о стуже. Радость от достигнутого успеха наполнила его внутренним теплом, как дуновение жаркого ветра. Однако стоило ему и его свите проехать под аркой, направляясь на запад, к цитадели, как он снова ощутил ноющее беспокойство, не оставлявшее его все три месяца, прошедшие после освобождения Самарканда.

Пока студеная хватка зимы обеспечивала защиту от нападения, но что будет, когда снега растают? Хотя Шейбани-хан, обманом выманенный из города, не взял его тут же в осаду, а предпочел вернуться на зимовку в свои северные твердыни, наивно было бы надеяться, что этот воинственный правитель просто так смирится с утратой. Бабур отчетливо понимал, что при его ограниченных ресурсах удержать город против Шейбани-хана может оказаться труднее, чем его захватить. Сразу после победы он усиленно занялся укреплением оборонительных сооружений, возведением дополнительных сторожевых башен и надстройкой стен до большей высоты, пока фортификационные работы не были остановлены ударившими морозами.

Въезжая во двор Кок-Сарая, Бабур раздумывал, не пойти ли ему навестить бабушку, мать и сестру в роскошных покоях, предоставленных им сразу же по прибытии в Самарканд вскоре после его победы, но в конце концов решил отправиться к Вазир-хану: тот, наверное, уже поправляется…

Спрыгнув с коня и похлопав себя руками по бокам, чтобы согреться, он зашагал к низкому, каменному строению, где разместился Вазир-хан. Правителю недоставало общества старого друга, и он с нетерпением ждал его выздоровления.

Потопав сапогами, чтобы стряхнуть с них снег, и сняв шапку, волчий мех которой стоял торчком ото льда, Бабур, пригнувшись под низкой притолокой, вошел внутрь и увидел, что его наставник лежит в постели на спине, прикрыв лицо ладонью, словно во сне. Но, подступив поближе, он ужаснулся тому, какая сильная дрожь бьет Вазир-хана, невзирая на жарко пылавший очаг и гору наваленных на него по указанию хакима покрывал из козьих шкур. Вчера дрожь была еле заметна.

— Как он?

— Ему хуже, повелитель, — ответил лекарь, смешивавший над огнем в медном котелке какое-то снадобье. — Я готовлю эликсир из вина, трав и корицы, чтобы изгнать лихорадку.

Тон его был угрюмым, лицо озабоченным — совсем не так, как при прошлых встречах, когда он лучился спокойной уверенностью. Бабур неожиданно ощутил ком в горле: первый раз он подумал о том, что Вазир-хан может умереть.

— Ты должен спасти его.

— Я попытаюсь, повелитель, но о том, кому жить, кому умереть, ведает один только Аллах. Я же могу сказать одно: если его состояние не улучшится в самое ближайшее время, сделать что-либо будет уже невозможно.

Хаким повернулся к своему котелку и снова принялся энергично помешивать снадобье.

Бабур подошел к Вазир-хану и бережно убрал руку с лица, покрытого толстой пленкой пота. Тот зашевелился и на миг приоткрыл единственный глаз.

— Повелитель…

Его голос, обычно такой глубокий и сильный, больше походил на сдавленный хрип.

— Не говори ничего. Тебе надо беречь силы.

Бабур осторожно взял его за плечи, пытаясь умерить дрожь. Ему очень хотелось бы передать больному другу часть собственных сил. Даже сквозь толстую ткань его пальцы ощущали лихорадочный жар, исходивший от тела Вазир-хана.

Подошел хаким с глиняной чашкой.

— Дай мне.

Бабур забрал у него сосуд, приподнял одной рукой голову Вазир-хана, а другой поднес край чашки к его губам. Тот попытался отпить, но теплая красная жидкость потекла по его заросшему щетиной подбородку. Проклиная себя за неловкость, Бабур предпринял новую попытку, вспоминая, как сам лежал с лихорадкой в промозглой пещере, а Вазир-хан выхаживал его, словно заботливая, терпеливая нянька — и в частности, поил водой с помощью намоченной тряпицы.

Он приподнял голову больного повыше, снова поднес чашку, и на сей раз Вазир-хану удалось отпить чуток лекарского варева, потом еще немножко. Когда все было выпито, Бабур опустил его голову на подушку.

— Повелитель, как только в его состоянии произойдут перемены, я тебя извещу.

— Я побуду здесь.

Никого ближе него у Вазир-хана не было: его жена и сын умерли от оспы очень давно, а дочь десять лет назад скончалась при родах. Положив на пол у стены, возле постели больного, пару парчовых диванных валиков, Бабур устроился на них, решив, что, если это последние часы, отведенные тому в земной жизни, он должен провести их рядом с другом.

Когда пришла ночь, он продолжил свое бдение, иногда помогая хакиму, то проверявшему у хворого пульс, то приподнимавшему веко, чтобы посмотреть зрачок, то клавшему ладонь на лоб, оценивая жар. Иногда Вазир-хан лежал тихо, хотя дрожь все равно не унималась, а иногда начинал бредить, что-то выкрикивая. Некоторые слова Бабуру удавалось разобрать.

— Голуби… Кровь на перьях, красная, как рубины… Не смотри, как они падают, повелитель.

Должно быть, он заново переживал крушение голубятни в Акши, стоившее жизни отцу Бабура. Даже сейчас, по прошествии столь долгого времени, он помнил стальную хватку своего наставника, оттащившего его от обрыва, под которым лежало искалеченное тело отца. Он так многим был обязан Вазир-хану, взявшему на себя с того момента отцовские обязанности, однако сейчас был бессилен сделать что-либо для его спасения.

Когда больной наконец перестал кричать в бреду, Бабур закрыл глаза, думая о том, каково бы ему пришлось без своего старого друга.

— Повелитель! Повелитель! Проснись!

Бабур встрепенулся и сел. В комнате было почти совсем темно: немного света давала лишь масляная лампада в правой руке хакима. Моргая, он поднялся на ноги: на постель смотреть не хотелось из-за того, что мог там увидеть, а потому уставился в лицо хакима.

— Ну, что?

— Аллах сказал свое слово, повелитель.

Лекарь сделал жест в сторону постели, так, чтобы маленький кружок света от лампы упал на Вазир-хана.

Того больше не трясло, единственный глаз был ясен и ярок; более того, на осунувшемся лице проглядывало некое подобие улыбки. Лихорадка прошла. Бабур не сразу понял, что видит, а когда сообразил, бросился к постели и с огромным облегчением и радостью заключил Вазир-хана в объятия.

— Повелитель, прошу, мой больной еще слаб… — пытался протестовать хаким, но Бабур вряд ли его слышал, поглощенный ошеломляющей радостью. Вазир-хан спасен!

Оставив наконец его отдыхать и приходить в себя, Бабур вышел наружу. Лицо тут же обдало холодом, но его это не тревожило. Он слишком долго пробыл у одра больного, и теперь его молодость и сила напоминали о себе, требуя общества кого-то столь же молодого и беззаботного. И потому, хотя над восточным горизонтом еще лишь едва забрезжил рассвет, он послал за Бабури.

Через несколько минут тот явился с заспанными глазами, на ходу застегивая овчинную куртку. Он выдыхал белые струйки пара, поднимавшиеся вверх по спирали, и явно пытался сообразить, с чего это его подняли в такой ранний час.

— Едем на прогулку.

— Что?

— Плохо слышишь, что ли? Двигаем…

Спустя десять минут они уже вылетели галопом за Бирюзовые ворота, оставляя отпечатки копыт по свежевыпавшему снегу, который уже начинало потихоньку отогревать взошедшее солнце.

Хорошо все-таки, когда ты жив и молод — что бы ни ждало там впереди.

Первоначально уверенности не было: в такое время года бледный, почти лишенный оттенков свет зачастую обманывает человеческий взгляд. Бабур напряясенно всматривался в сторону холма Кволба и, чем дольше смотрел, тем больше убеждался в том, что да, не ошибся — там вдали виднелись крохотные темные фигурки всадников.

Вазир-хан так же пристально смотрел в сторону холма.

— Узбеки?

— Боюсь, что так, повелитель. Видимо, разведчики.

Бабур отвернулся. Слухи, поначалу туманные и невнятные, но со временем все более подробные, тревожили Самарканд уже третью неделю. Говорили разное, но все сходились на том, что Шейбани-хан находится в Бухаре, к западу от Самарканда, где собирает наемников и созывает узбекских воинов, проведших зиму в родных кочевьях, обещая богатую добычу.

По приказу Бабура оружейные мастера Самарканда, и так трудившиеся без устали всю зиму, удвоили усилия, и теперь лязг и звон кузнечных инструментов, которыми ковали, правили, точили клинки мечей и наконечники копий, оглашал Самарканд день и ночь. В результате оружия было заготовлено достаточно, да и по части укреплений он сделал, кажется, все, что было можно. Но вот как насчет людей?

Он нахмурился. По последним подсчетам, в его распоряжении имелось семь тысяч бойцов, включая арбалетчиков тестя, оставшихся в городе на зиму. Едва прослышав о возможном выступлении узбеков, он разослал гонцов различным вождям и правителям, даже Джехангиру и Тамбалу в Акши, чьи войска вернулись домой после освобождения Самарканда, прося оказать помощь против общего врага. Но до сих пор никто не ответил.

— Появление узбеков меня не удивляет, Вазир-хан, я знал, что это всего лишь вопрос времени. Пока ты болел, мы с Бабури разговаривали об этом.

— Ну, и что говорит мальчишка с рынка?

Презрение в голосе Вазир-хана покоробило его.

— Может, он и подвизался на рынке, но в здравости суждений ему не откажешь… К тому же он хорошо знает Самарканд и здешний народ.

— Ему следует помнить, кто он такой, повелитель, так же как и тебе не следует забывать, кто ты такой. Ты владыка… И это выглядит странно, когда по таким важным вопросам повелитель в первую очередь советуется с выскочкой вроде него, а не с теми, кто старше, мудрее и выше по происхождению. Ты уж не обессудь за прямоту, но я говорю лишь то, что сказал бы твой отец, если бы Аллах смилостивился над ним.

Бабур бросил на собеседника сердитый взгляд: бабушка, что ли, его настроила? Исан-Давлат никогда не скрывала своего презрения к Бабури и неодобрения дружбы внука с этим простолюдином. Потом он вспомнил, скольким обязан Вазир-хану, который к тому же только что оправился от тяжелой болезни.

— Я никогда не забываю о том, что я властитель и потомок Тимура. Да, с Бабури мне весело и приятно, что же до его советов, то он просто высказывает свое мнение по тому или другому вопросу, говорит, что думает. Это вовсе не значит, будто я непременно с ним соглашаюсь или руководствуюсь его словами… Все свои решения я принимаю сам.

— Как старший советник я просто обязан сказать тебе следующее: твой Бабури, может, и смышленый малый, но слишком самодоволен и вдобавок несдержан. Если ты не проявишь осмотрительность, твоя дружба с ним породит у многих чувство зависти, ревности и обиды… честно признаюсь, даже я не вполне от этого избавлен.

Видя, как искренне обеспокоен Вазир-хан, Бабур мягко коснулся его плеча.

— Ты моя главная опора: я ценю тебя превыше всех прочих, ибо знаю — ты всегда думаешь о моем благе. Да, я буду осмотрителен… А сейчас собери совет. Они должны узнать о том, что мы увидели на холме.

Вазир-хан быстрым, невзирая на хромоту, шагом удалился. Бабур снова присмотрелся к далекому холму, но черные фигуры уже исчезли. Он задумался о том, прав ли его наставник, предостерегая его относительно Бабури, либо все дело тут в непонимании того, что молодому человеку необходимо общество ровесников? Тем паче, он уже по собственному опыту знал, что жизнь властителя может оказаться столь же ненадежной и переменчивой, что и жизнь мальчишки с рынка, и если он собирался добиться успеха и процветания, подобно великому Тимуру, то ему пригодится любая помощь, какой только можно заручиться. В настоящий момент вопрос стоял о выживании, а как раз по этой части Бабури был знатоком.

Молодой эмир поспешил в совещательную комнату, где на низком, инкрустированном перламутром столе по его приказу был разложен план окрестностей Самарканда. Спустя полчаса вокруг него собрались все советники.

— Нет смысла смиренно ждать, укрываясь за стенами. С силами, которыми мы располагаем, нам все равно будет трудно отразить штурм и выдержать долгую осаду. Надежда на успех будет куда больше, если мы сумеем навязать Шейбани-хану сражение ранней весной, пока он еще не успел собрать все свои силы. Правда, численное превосходство все равно будет на его стороне, а значит, нам надо ударить стремительно и сильно, когда он меньше всего будет этого ожидать. Если Шейбани, на что я надеюсь, поведет наступление прямиком из Бухары, кратчайший путь для него будет пролегать вдоль этой реки, текущей на восток, по направлению к Самарканду.

Бабур провел острием своего кинжала с вызолоченной рукоятью почти прямую линию.

— Но по дороге к Самарканду ему нужно будет соединиться с остальными своими войсками, чтобы двинуться к нам, собрав все силы. Вот тут-то мы и должны будем нанести удар.

Советники одобрительно загудели, но Байсангар, в отличие от прочих, выглядел озабоченным.

— Что-то не так, Байсангар?

— Повелитель, Шейбани-хан непредсказуем. Мы не так много о нем знаем, но это можем утверждать точно, причем знание это досталось нам дорогой ценой. Я помню, как его дикари, нагрянув неизвестно откуда, убили твоего дядю и перебили его людей…

— Поэтому я и отправляю в Бухару лазутчиков. Мне вовсе не хочется, чтобы меня выманили из Самарканда хитростью, как сделали мы сами с Шейбани-ханом. Но как только станет точно известно, что он выступил против нас, я поведу войска на запад и застигну его врасплох. Если он будет продвигаться вдоль реки, я предлагаю устроить засаду и дождаться его здесь.

Бабур указал кинжалом на место в трех днях езды от Самарканда, где река сужалась и протекала между низкими, каменистыми холмами.

Спустя десять дней Бабур ехал во главе колонны к тому самому месту, на которое указал в ходе совета. Неделю назад его разведчики подтвердили, что Шейбани-хан действительно выступил и повел многочисленную конную орду к реке. Бабур тут же приказал своим силам выйти из Самарканда, оставив в городе гарнизон, позволявший защитить его от неожиданного наскока. Свое войско молодой правитель держал на расстоянии от реки, в то время как продвижение неприятеля сначала по ней, а потом и вдоль реки тщательно отслеживалось его разведчиками. Нынче утром ему доложили, что узбеки снялись с лагеря и, сохраняя обычный темп продвижения, должны добраться до теснины к полудню.

Бабур отдал последние приказы Вазир-хану, Байсангару и конюшему Али-Гошту. Сам правитель намеревался повести в атаку построенный клином передовой отряд и, обрушившись на фланг маршевой колонны противника, рассечь ее, причинив как можно больший ущерб и посеяв панику и неразбериху, пройти ее насквозь, перегруппироваться, развернуться и ударить снова. Как только его клин разрежет узбекский строй, основные силы вы главе с Вазир-ханом ударят в голову вражеской колонны, тогда как остальные отряды под началом Байсангара зайдут с тыла. Что же до Али-Гошта, ему было предписано возглавить небольшой резерв.

Бабур увидел впереди невысокий кряж, нависавший над рекой, и скоро любимый гнедой уже вынес его в сопровождении бойцов передового отряда на вершину. Внизу, вздымая копытами тучи пыли, вдоль реки двигалась длинная, широкая колонна всадников. Момент настал. Он подал знак, и его бойцы во весь опор понеслись по пологому, примерно в тысячу двести шагов длиной склону вниз.

Почти сразу же, как только он пустил вскачь коня, Бабур в первый раз увидел на близком расстоянии узбека, ехавшего в стороне от колонны, не иначе как дозорного. Противник тоже заметил его и вскинул к губам рог, чтобы подать своим сигнал тревоги, и только после этого помчался галопом под защиту основных сил.

Едва прозвучал рог, колонна замедлила движение: всадники начали поворачивать коней навстречу неожиданной угрозе. Некоторые успели выхватить луки, навстречу атакующим полетели стрелы, и несколько бойцов Бабура вылетели на скаку из седел, прежде чем домчались до врага. Но остальные, ведомые им воины врезались в ряды противника, рубя направо и налево. Под их напором враг подался назад, и Бабур уже готов был торжествовать победу, но поторопился.

Вместо того чтобы разорваться под ударом, вражеский строй лишь прогнулся, и узбеки стали охватывать клин Бабура с флангов. На глазах у правителя пал скакавший прямо перед ним его юный знаменосец, голову которого одним ударом размозжил узбекский боевой цеп. Бабур успел повернуть коня, чтобы не наехать на труп юноши, и достал его убийцу копьем, как на него тут же устремились новые враги. Выпустив застрявшее в теле неприятеля копье, Бабур выхватил Аламгир. Узбеки, наседая плотной толпой, оттеснили его от телохранителей, и в какой-то момент юный предводитель осознал, что почти окружен. Чтобы спастись, нужно было прорываться, пока не поздно. Выставив Аламгир перед собой и приникнув к конской гриве, он направил скакуна в единственную брешь, какую смог усмотреть в рядах противника.

Бросок удался — спустя несколько мгновений Бабур оказался вне вражеского кольца. Он тяжело дышал, правый глаз заливала кровь: вражеский воин едва не пронзил копьем голову, и, хотя ловкий уклон позволил ему спастись, все же острие, пройдя вскользь, оставило кровавый след. Бабур попытался утереть кровь и прояснить зрение, чтобы понять, куда скакать, чтобы воссоединиться со своими.

Кровь из раны продолжала сочиться, так что ему пришлось отрезать кинжалом полоску от попоны и наложить повязку. Наконец, проморгавшись, он понял, что атака не удалась, а его самого конь с перепугу вынес на пустое пространство между узбеками и резервным отрядом Бабура. Ему снова грозила опасность, и он, погоняя коня, галопом помчался к своим, ожидая в любой момент пущенной вдогонку стрелы или копья. Но обошлось.

Когда Бабур подскакал к Али-Гошту, наблюдавшему, сидя на сером коне, за происходящим, держа, согласно приказу, свои силы в резерве, времени обсуждать с командирами новую тактику уже не было: едва успев остановить своего замученного скакуна, Бабур услышал позади оглушительный рев и удары мечей о щиты. Еще миг — и узбеки обрушатся на них.

— Я принимаю командование! — крикнул он Али-Гошту. — Пошли гонцов к Вазир-хану и Байсангару. Предыдущие приказы отменяются. Пусть наши лучники стреляют, как только узбеки окажутся в пределах досягаемости. А потом по моей команде — всем в общую атаку.

Подняв меч, Бабур развернул своего пропотевшего коня навстречу узбекам, которые со своей стороны сбавили аллюр и приближались легким галопом. В середине их строя между двумя высокими, пурпурными стягами ехал всадник, который мог быть только Шейбани-ханом. Он находился слишком далеко, чтобы разглядеть черты его лица, но в самонадеянной посадке, притягивающей взгляд манере держаться в седле было нечто, сразу заставившее вспомнить об операции полугодовой давности, когда этот воин выехал из ворот Самарканда. Вдруг на глазах у Бабура Шейбани-хан медленно поднял левую руку и издал боевой клич, тут же подхваченный бойцами, — крик, от которого кровь стыла в жилах. Воины Бабура издали свой клич, однако Шейбани-хан взмахом меча послал свою орду в атаку, и тот потонул в оглушительном грохоте копыт перешедших в бешеный галоп узбекских коней. Люди вокруг Бабура с трудом удерживали на месте напуганных лошадей и поднимали щиты, чтобы прикрыться от ливня обрушившихся с неба стрел. Лучники Бабура начали стрелять в ответ, и каждая их стрела находила цель, но громыхающий вал узбеков продолжал катиться вперед, несмотря на то что выбитые из седел воины оказывались растоптанными копытами коней своих же товарищей, мчавшихся следом. Миг, и узбеки были совсем рядом.

— За Самарканд! — крикнул Бабур и устремился вперед во главе своих воинов.

Миг — и две конные волны схлестнулись.

Все смешалось: боевые кличи, проклятия, конское ржание, лязг металла о металл. В столь тесном столпотворении было трудно, а точнее сказать, невозможно определить, кто берет верх, но Бабуру, рубившему и коловшему изо всех сил, казалось, что его воины постепенно теснят противника. Это окрыляло его, придавая сил. Он сделал мощный выпад, целя в рослого, защищенного кольчугой узбека, который, вместо того чтобы сражаться, отступал, пятя своего коня. И так происходило повсюду: узбеки, хоть и имевшие численное превосходство, под яростным натиском бойцов Бабура расступались перед ними, сворачивая вправо и влево.

Понимая, что для дальнейших действий ему необходимо более полное представление о ходе боя, Бабур углядел случайно образовавшуюся брешь и крикнул сражавшимся бок о бок воинам, чтоб следовали за ним, погнав коня на вершину невысокого, поросшего жесткой травой холма. Площадка, как он видел, была никем не занята и могла послужить прекрасным наблюдательным пунктом. Оттуда открывалась общая картина боя. Поначалу его взору предстало лишь хаотичное, колышущееся море отчаянно дерущихся всадников, но потом внезапно он уразумел, что именно видит, и вскрикнул от ярости. Замысел узбеков стал очевиден: они использовали старый монгольский тактический прием, именуемый тулугма, о котором он читал, но которого до сего момента никогда не видел воочию. Расступаясь перед напиравшими воинами Бабура, бойцы Шейбани-хана на самом деле перегруппировывались в два новых подразделения, на левом и правом крыле, и, когда воины Самарканда продвинутся достаточно далеко, обрушатся на них с обоих флангов, с тем чтобы атакующий центр оказался в окружении без поддержки с тыла, а затем уж окруженную группировку смять и истребить будет нетрудно. После этого они, объединив силы, завершат разгром флангов. Воинов Вазир-хана оттеснят к реке, и те попадут в ловушку у ее песчаного, обрывистого берега, а с бойцами Байсангара разделаются, окружив со всех сторон. Где-то за спиной у юного эмира над шумом сражения возвысился хриплый рев рога. Отряд узбекских всадников вылетел из-за холма примерно в четверти мили от места боя, где до сих пор таился в засаде. Когда они подскакали ближе, Бабур по серебряным щитам с выпуклыми серебряными накладками в центре узнал, кто они такие. Отборный отряд Шейбани, воины из его клана, кровь от крови и плоть от плоти. Они нацелились на воинов Байсангара, собираясь перекрыть им последний путь к отступлению.

Внезапно юноша осознал, что Байсангар из-за рельефа местности не видит этой новой угрозы, зато сам он находился к Байсангару ближе, чем всадники неприятеля. Бабур подозвал одного из своих воинов, чья лошадь показалась ему более-менее свежей.

— Предупреди Байсангара — пусть уводит своих людей, отступает к Самарканду как можно быстрее. Понял?

Юноша галопом умчался вниз по склону. Бабур проводил его взглядом и, лишь убедившись, что гонец точно опередит атакующий вал узбеков, собрал вокруг себя оставшихся людей и поскакал с ними к берегу реки, где сражались за свои жизни люди Вазир-хана.

Найдя место, где масса напиравших узбеков была менее плотной, Бабур сумел прорубиться сквозь их строй, однако из двадцати скакавших с ним воинов это удалось лишь дюжине. Казалось, надежды нет. Людей Вазир-хана прижали к обрывистому, песчаному берегу, и одни узбеки засыпали их с седел стрелами, тогда как другие, налетая, рубили кривыми мечами. Самаркандское войско превратилось в сгрудившуюся, беспорядочную толпу, вдобавок песчаный берег, не выдерживая этой массы, стал осыпаться. Углядеть в таком месиве Вазир-хана ему тоже не удавалось.

Неожиданно конь под ним пошатнулся и дико заржал от страшной боли. Почти одновременно в шею и горло великолепного гнедого скакуна вонзились две стрелы, из пробитой артерии ударил фонтан крови, и животное, содрогаясь в конвульсиях, рухнуло на землю. Бабур едва успел спрыгнуть, чтоб его не придавило и не угодить под копыта бьющегося в агонии животного, но упал и покатился по земле. А когда снова поднялся на ноги, Аламгир по-прежнему оставался зажатым в его руке, но ни кинжала, ни щита не было. Уклоняясь от клинков и копыт, он озирался по сторонам, пытаясь сориентироваться и найти нового коня.

— Повелитель!

Невесть оттуда рядом появился Бабури, с покрытым кровавой коростой лицом и полными отчаяния глазами. Свесившись с седла, он помог Бабуру забраться на своего серого скакуна и сесть у него за спиной.

— К реке! — вскричал молодой эмир.

Теперь оставалась единственная надежда: спасти с поля боя столько людей, сколько удастся, а с врагом сразиться в другой раз.

Размахивая мечом над головой, он озирался по сторонам, крича, чтобы они уводили людей за реку. Вазир-хана по-прежнему нигде видно не было.

В горах таяли снега, так что река была полноводной, вода в ней ледяной, а течение мощным. Лошадь Бабури попыталась плыть, но тяжесть двух всадников оказалась для нее непосильна, и Бабур, поняв это, вложил Аламгир в ножны и соскользнул к конской спины, увернувшись от пытавшегося удержать его Бабури. До противоположного берега оставалась какая-нибудь дюжина локтей, но мощный поток тут же подхватил его и потащил вниз по течению.

— Повелитель!

Бабур узнал голос Вазир-хана, но, находясь в ледяной воде, плещущейся у самых ушей, грозящей захлестнуть его с головой, не имел возможности оглядеться. Потом он ощутил, как в воде в него уткнулось что-то тонкое и твердое, и он, непроизвольно ухватился за этот предмет, на ощупь походивший на древко копья. Когда течение проносило его мимо скального выступа по ту сторону, он засадил конец древка в расщелину между камнями — оно изогнулось, но выдержало. Держась за него и отчаянно дрыгая ногами, Бабур сумел подтянуться к камням и с ободранными, окровавленными руками, почти бездыханный, выбрался на них из воды. Вокруг него падали стрелы. Узбекские лучники выстроились вдоль противоположного берега и осыпали ими бегущего противника: некоторые даже находили в промежутках между выстрелами время для неприличных жестов. Укрывшись за валуном, Бабур осмотрелся и наконец увидел Вазир-хана. Тот еще находился в воде, сидел верхом, но его вороной конь получил несколько стрел в бока и крестец, так что глаза бедного животного закатились от ужаса и боли. Вазир-хан гнал скакуна вперед, но едва одолел половину русла. Не он ли бросил юноше спасшее его копье? Позабыв об опасности, Бабур поднялся из-за камня и выкрикнул имя Вазир-хана. Старый воин вскинул глаза на звук.

И тут он увидел на том берегу лучника, выбравшего себе цель и спустившего тетиву. Стрела с черным оперением взвилась в воздух, словно ястреб, углядевший добычу. Как раз в этот миг Вазир-хан по какой-то причине обернулся, и стрела, вонзившись в подставленное горло, пробила шею насквозь, так что кончик вышел с обратной стороны. Он медленно завалился в сторону и упал в быструю, ревущую реку. Отчаянные крики Бабура понеслись вдогонку его телу, уносимому окрашенным кровью потоком.

Бабур чувствовал себя так же, как в тот день, когда увидел со стены Акши тело отца. Он осел на землю и закрыл глаза.

— Повелитель, нужно убираться отсюда, — послышался голос Бабури. Не дождавшись ответа, юноша встряхнул правителя, потом схватил за плечи и грубым рывком поднял на ноги.

— Пошли… не будь идиотом…

— Вазир-хан… Я должен послать людей на поиски… вдруг его вынесет на берег живым.

— Он мертв. И предоставь покойникам позаботиться о себе самим. Лучшее, что ты можешь сейчас для него сделать, это спасти себя. Он бы хотел именно этого, сам знаешь. Пошли…

— Закрома почти пусты, повелитель, — промолвил, как всегда, дотошный визирь Бабура Касим, сверившись с красной, в кожаном переплете книгой, в которой он с самого начала осады вел учет имеющихся в Самарканде провиантских запасов.

— На какое время хватит еды?

— На пять дней. Можно растянуть на неделю, но это самое большее.

Урезать рацион было некуда: уже сейчас в день приходилось по три чашки зерна на воина, по две на взрослого горожанина и по одной на женщину и ребенка. Люди давно поедали все, что только возможно, — от ворон, которых удавалось подстрелить, до трупов ослов и собак, издохших от голода, если их не успели раньше забить на мясо. На мясо для воинов забили и всех вьючных животных из конюшен правителя, а их драгоценных боевых скакунов кормили древесными листьями и вымоченными опилками, так что состояние их ухудшалось с каждым днем. Скоро придется пустить на убой и их, а без коней у осажденных пропадет последняя возможность добывать хоть какое-то пропитание, с отчаянным риском посылая фуражные отряды за окруженные узбеками стены. Каждый день в течение последних трех месяцев Бабур гадал, не пойдет ли сегодня Шейбани-хан на штурм. А с другой стороны, нужно ли ему это? Он не может не знать, что голод все равно вынудит Бабура сдать город, это лишь вопрос времени. Ему, кажется, доставляет особое удовольствие устраивать под стенами на виду у осажденных пиршества. А то и просто сжигать припасы, захваченные в окрестных селениях, словно говоря:

— У меня этого добра столько, что девать некуда, а вот у вас ничего нет.

Хуже того, три недели назад он захватил троих дезертиров из войска Бабурова, ускользнувших за городские стены, которых приказал сварить живыми в масле, в больших медных котлах, так чтобы было хорошо видно с городских стен. Ну что ж, по крайней мере их вопли послужат предостережением для других возможных дезертиров.

Отпустив Касима, Бабур спустился во двор, где приказал подать коня и вызвал стражу. Он по-прежнему горевал по Вазир-хану, в лице которого потерял не только верного друга, но и мудрого советника, так нужного в столь тяжелое время. А вот Бабури, как и всегда, был среди его свиты. Правда, так исхудал с лица, что стал казаться еще более скуластым. Он хорошо представлял себе реальное положение и всегда был готов говорить начистоту.

Как же нынешний Самарканд отличался от того ликующего города, в котором Бабур в роскошном убранстве восседал под великолепным балдахином на площади Регистан, казалось, затмевая блеском даже легендарные городские купола и дворцы!..

Теперь улица, по которой ехал правитель, была завалена мусором и зловонными нечистотами, возиться с которыми не было ни сил ни желания ни у кого, кроме некоторых несчастных, копошившихся там в тщетной надежде отыскать что-нибудь поесть. Бабури докладывал, что иные отчаявшиеся горожане даже промывают навоз, в надежде найти непереварившиеся зерна, которые можно будет пустить в пищу. Другие варили траву и листья. Повсюду, куда ни кинешь взгляд, Бабур видел осунувшиеся лица и тусклые, запавшие глаза. Если раньше люди радостно приветствовали его, то теперь отворачивались.

— Бабури, о чем они думают?

— Мало о чем, не считая того, как утолить голод, но если все-таки выпадает случай подумать о чем-то еще, то их одолевает страх перед тем, что сотворит со всеми ними Шейбани-хан, когда возьмет город, что, по их мнению, случится очень скоро. В прошлый раз узбеки грабили, убивали и насиловали просто так, без всякого повода, а нынче их предводитель припомнит им, как они приветствовали тебя, нападали на его людей. И захочет отомстить.

— Я еду к могиле Тимура, — неожиданно заявил Бабур. Тот явно удивился, но промолчал.

Заехав во двор перед входом в усыпальницу, молодой эмир спрыгнул с коня и жестом велел Бабури сопровождать его. Отмахнувшись от служителей гробницы, он быстрым шагом пересек внутренний двор и, спустившись вниз, туда, где покоился Тимур, прижал ладони к холодному камню.

— Вот здесь лежит Тимур. Придя сюда первый раз, я обещал, что буду достоин его. Настал момент выполнить этот обет. Я выведу своих людей за стены и дам врагу последний бой. Грядущие поколения не смогут обвинять меня в том, что я отдал город дикарям без боя… По мне, лучше пасть в сражении, чем ослабнуть от голода до такой степени, что уже не будет сил держать меч…

Бабур кивнул и, как в прошлый раз, склонил голову и поцеловал холодный гроб.

Однако на обратном пути в Кок-Сарай он ощутил какую-то перемену. Людей на улицах вроде бы стало больше, и говорили они между собой возбужденно, словно обсуждая важные новости. Многие спешили в том же направлении, что и он, причем чем дальше, тем плотнее становился людской поток. Скоро страже пришлось сформировать заграждение и отпихивать людей с дороги древками копий, чтобы он мог проехать.

Наконец впереди показался скакавший навстречу во весь опор воин.

— Повелитель, — крикнул он, как только оказался достаточно близко, чтобы его можно было услышать, — прибыл посланник от Шейбани-хана.

Спустя десять минут Бабур, уже вернувшийся в Кок-Сарай, спешил в зал приемов, где его ждали советники.

Узбекский посол был рослым, крепким мужчиной в черном тюрбане и пурпурной тунике. За спиной у него висел боевой топор, на боку симитар, за оранжевый кушак был заткнут кинжал с серебряной рукоятью. При появлении Бабура он приложил руку к груди.

— С чем тебя послали?

— Мой господин предлагает тебе выход из твоего затруднительного положения.

— И в чем он заключается?

— Он готов простить то, что ты украл у него город. Если ты вернешь ему его законную собственность, тебе, твоей семье и твоим воинам будет сохранена жизнь. Наш хан даст вам всем возможность беспрепятственно удалиться туда, куда тебе заблагорассудится: хоть назад в Фергану, хоть на запад или на юг. Он готов поклясться на Священном Коране, что не нападет на тебя.

— А как насчет города и его жителей? Твой хан и впредь намерен делать барабаны из человеческой кожи, как он сделал это с моим родичем Махмудом?

— Мой господин говорит, что горожане должны заплатить за нанесенную ему обиду, но вовсе не обязательно кровью. И в этом он тоже готов поклясться.

— Есть еще условия?

— Нет, за исключением одного — ты должен будешь покинуть Самарканд до ближайшего новолуния, то есть не позже, чем через две недели, считая с сегодняшнего дня.

Посланник сложил руки на солидном животе.

— Передай Шейбани-хану, что я обдумаю его предложение и пришлю свой ответ завтра, не позднее полудня.

— Кроме послания, — промолвил узбек, — я привез тебе от своего господина подарок.

Посол щелкнул пальцами, подзывая человека из своей свиты, и тот приблизился к нему с большой корзиной, снял с нее коническую крышку и высыпал на ковер перед помостом содержимое: сладкие, медовой спелости, тут же наполнившие воздух вызывающим слюнотечение ароматом дыни из пригородных садов.

— Со мной прибыли два груженных дарами мула, они ждут у Бирюзовых ворот. Мой господин надеется, что фрукты тебе понравятся.

— Передай своему господину, что мы не нуждаемся в подобных дарах, благо ветви садов внутри Самарканда гнутся от тяжести спелых фруктов… Но раз уж они здесь, мы скормим их нашим мулам.

Бабур встал и, проходя мимо посла, небрежно отпихнул ногой одну из дынь в сторону. Она покатилась по полу, ударилась о каменную дверную раму и лопнула, брызнув сочной мякотью.

— Можно ли им верить? — спросил Бабур, обводя взглядом освещенные колеблющимся светом свечей лица советников. Он созвал их лишь ближе к ночи, потому что прежде, чем выносить вопрос на обсуждение, хотел как следует обдумать его сам.

— Он дикарь и исконный враг, однако он дал слово, — промолвил Байсангар.

— Слово конокрада, — мрачно заметил Бабур.

— Но он потеряет лицо, если нарушит клятву, принесенную прилюдно, на Коране.

— Но с чего ему вообще пришло в голову сделать такое предложение? На его стороне решающее численное превосходство, и ему прекрасно известно, что в городе царит голод. Почему бы не подождать? И ведь нельзя сказать, чтобы Шейбани-хану недоставало терпения.

— Думаю, повелитель, мне известен ответ, — промолвил Бабури, выступив вперед со своего места возле помоста, где он стоял в качестве дежурного стража.

— Говори!

Бабур жестом велел ему присоединиться к сидевшим перед ним полукругом советникам, не обращая внимания на удивление на лицах некоторых из них: с каких это пор простые воины имеют голос в придворных советах?

— Некоторые люди ухитрились потолковать с посольскими слугами, и теперь на базарах только и говорят о том, что против Шейбани-хана поднялись его же сородичи: его родной племянник, где-то там в степях, объединил мятежные кланы. Шейбани-хан желает устремиться на север и придушить мятеж, пока он не разросся, и понимает, что, если затянет с выступлением, погода станет его врагом, и ему волей-неволей придется отложить свой поход до будущей весны…

«А ведь точно, — подумал Бабур, — если дело обстоит так, времени на продолжение осады у Шейбани-хана нет. Он хочет заполучить город, оставить в нем гарнизон и с основными силами отбыть на родину. Возможно, это действительно означает, что он намерен сдержать слово, и нападать на покидающие город войска не собирается, ему сейчас просто не до того. Тратить силы и будоражить других правителей и вождей из числа Тимуридов в такой ситуации ему невыгодно».

— Решение принято, — объявил Бабур. — Я согласен покинуть город, разумеется, со всеми своими людьми в полном вооружении.

Он помолчал и, стараясь, чтобы в его словах слышалось как можно больше уверенности, добавил:

— Это спасет людей, а мы — да велик Аллах и всемилостив, — если будет на то его воля, еще вернемся.

На следующее утро Бабур со стен Кок-Сарая проводил взглядом своего визиря Касима, в сопровождении двух воинов с зелеными стягами медленно проехавшего под Бирюзовыми воротами, направляясь в ставку Шейбани-хана.

Несмотря на все бодрые заверения, он сдавал город врагу, чего никогда не делал раньше, и не верил, что такое может с ним случиться. От одной этой мысли его мутило. Однако с самого начала этой кампании он знал, что его ждет множество затруднений и препон. И под конец у него не осталось иного выбора, кроме как принять условия Шейбани-хана. Ясно, что это решение было лучшим из возможных для всех, включая горожан Самарканда, однако сама мысль об отступлении и о передаче города в руки заклятого врага оставляла горький, как у слишком поздно сорванного с ветвей миндаля, привкус. Но каковы бы ни были ощущения, это решение оставляло за ним свободу самому определять дальнейшую судьбу, свою и своих близких. Бабур не утратил ни решимости, ни веры в себя, ведь в конце концов он был молод и считал, что появился на свет не для поражений, а для выдающихся побед. И твердо намеревался исполнить свое великое предназначение.

Бабур сел на коня и, не оглянувшись, выехал из Кок-Сарая. Рядом ехала личная стража, в том числе и Бабури, а позади под защитой всадников за плотными кожаными занавесями, в запряженном волами возке везли его мать, бабушку и сестру с их служанками.

Его жена и ее прислуга ехали в другом возке, под охраной арбалетчиков-манглигов, которым теперь предстояло вернуться в Заамин. Айша попросила у Бабура разрешения поехать с ними навестить отца и получила согласие: ее отъезд казался ему единственным просветом в окружавшем его мраке.

Остальные войска уже двигались через город на север, к воротом Шейхзада, через которые по соглашению с Шейбани-ханом Бабуру предстояло покинуть город. А всего по прошествии нескольких часов сам Шейбани, в сопровождении своих одетых в темное платье узбеков, торжественно вступит в покоренный Самарканд через Бирюзовые ворота. Город был погружен в угрюмое молчание, двери и ставни домов, мимо которых тянулась колонна отступающих войск, наглухо закрыты, хотя бывало, что кто-то высовывался в окно и плевал им вслед. Бабур не мог винить за это людей. Он бы и рад объявить, что еще вернется и всех их впереди ждет процветание под властью Тимуридов, а не прозябание под пятой у подлого узбека, да только с чего бы они ему поверили? Как ни старался он держаться в седле прямо и сохранять на лице суровое спокойствие, никто не мог заглянуть ему в душу и убедиться в наличии стальной решимости добиться своего.

Стоял полдень, вовсю припекало солнце, и Бабур подумал, что далеко им сегодня не уехать. Надо будет повернуть на восток и встать лагерем по дальнюю сторону холма Кволба: оттуда, по крайней мере, не будет видно Самарканда. Исан-Давлат убеждала его двинуться в ее родные края, лежавшие на востоке, за Ферганой. Возможно, она и права, но внутренний голос подсказывал ему другое решение: отступить в горы, затаиться в надежном убежище и ждать своего часа.

Впереди показалась высокая, изогнутая арка ворот Шейхзада, по приближении к которым Бабур увидел ехавшего ему навстречу Байсангара. Вид у него был угрюмый, мрачный и его можно было понять. То был его город, он здесь родился, и оставлять свою родину на милость узбеков было особенно больно. Надо думать, чувство утраты ранило его не менее глубоко, чем Бабура.

— Повелитель, люди выведены на луга за воротами, но тут новое дело: посол Шейбани-хана снова требует встречи с тобой.

— Ладно. Вот соединюсь с войсками, и пусть едет ко мне.

Войска Бабура, не более двух тысяч истощавших оборванцев, мало походили на то воинство, с которым он вступал в Самарканд. Смерть, раны, дезертирство, голод, болезни: каждая из этих напастей взыскала свою дань. И над головами более не реяли ярко-желтые и зеленые стяги, возвещавшие о том, что это бойцы Ферганы и Самарканда. Ибо таковыми они уже не являлись.

Когда Бабур подъехал, воины встретили его молчанием. Сколько из них теперь, когда они покинули город, оставит и его, вернувшись к родным племенам, или отправится на поиски другого правителя, способного лучше вознаграждать за службу?

На пропеченной солнцем дороге появился дородный всадник, все тот же узбекский посол. Что ему еще нужно? Хочет позлорадствовать от имени своего господина?

— Ну?

— В ознаменование достигнутого между тобой и моим господином взаимопонимания он пришел к радующему сердца решению взять в жены ее высочество, твою сестру.

— Что?

Рука Бабура непроизвольно потянулась к мечу. На миг он представил себе, как голова посла слетает с широких плеч, падает и раскалывается, разбрызгивая мозг и кровь, как не так давно раскололась спелая дыня.

— Я сказал, что мой господин, Шейбани-хан, решил жениться на твоей сестре Ханзаде. И возьмет он ее прямо сейчас.

— Повелитель! — услышал Бабур полный тревоги голос Байсангара.

Тот оглянулся и увидел выезжающих из-за изгиба стены, со стороны железных ворот узбекских воинов в темных одеяниях с луками наготове. В считаные мгновения Бабур и его люди оказались окруженными с трех сторон. Они попали в западню.

— Вот, значит, как Шейбани-хан держит свое слово.

Бабур спрыгнул с коня, сдернул посла с седла и приставил кинжал к его горлу. Узбек, крепкий мужчина, попытался вырваться, но тот чуть надавил, проткнув острием кожу, и, как только на ней выступила темно-красная капелька крови, посол замер на месте.

— Мой господин не нарушал клятвы, — прохрипел посол. — Он обещал тебе безопасный выход из города и не собирается тебе в этом препятствовать. Ему нужна только жена.

— Я скорее увижу мою сестру мертвой, чем отдам ее в руки дикарей, — вскричал Бабур, оттолкнув узбека, который упал на землю.

— Решать тебе, но в таком случае умрет не только твоя сестра.

Посол поднялся на ноги и приложил к ранке свисавший край своего тюрбана, чтобы унять кровотечение.

— Если ты отвергнешь предложение моего господина, он воспримет это как оскорбление, и умрете вы все — ты, твоя родня и твое жалкое войско. А город он разрушит и построит новый на костях нынешних жителей. Выбирай…

Бабур видел нацеленные на него и его людей узбекские стрелы и бледные лица Байсангара и Бабури, которые, когда он кинулся на посла, бросились вперед, выхватив мечи. Ярость и бессилие, такие, что чувствовал и он, были написаны на их лицах. У него снова не было выбора. Одно дело повести воинов за собой в битву, где если и погибнешь, то с честью, и совсем другое — обречь их на бесславную смерть в резне, словно скот на бойне.

Он пригляделся к сомкнутым шеренгам узбеков, высматривая самого Шейбани-хана, с мыслью вызвать его на поединок. Но, разумеется, узбекского вождя там не было. Он готовился к вступлению в Самарканд, а встречаться с правителем без трона считал ниже своего достоинства.

Бабур направился к стоявшему в паре сотне шагов возку, где вместе с матерью и бабушкой сидела его ни о чем не подозревавшая сестра. Помедлил, потом отдернул скрывавшую их кожаную занавеску и увидел их встревоженные взгляды.

Узнав в чем дело, женщины в ужасе разрыдались. Бабур отвернулся, не в силах видеть их слез, Ханзада умоляла его не отдавать ее во власть дикарей, и Кутлуг-Нигор, захлебываясь от рыданий, вторила ей, моля пощадить дочь.

— Я приду за тобой, Ханзада. Обещаю, я приду за тобой! — твердил Бабур.

Но сестра его не слышала.

Глава 12

Старуха с золотым слоном

Февральским вечером Бабур ворошил горевшие в открытом очаге дрова, чтобы они давали больше тепла. Лицо и переднюю часть тела огонь кое-как согревал, а вот спина мерзла, несмотря на толстый, бурого цвета, шерстяной плащ, поскольку в не застекленные, со щелями в ставнях окна сложенного из кирпича-сырца домишки задувал студеный ветер. Но, с другой стороны, этот сквозняк выдувал из помещения часть дыма, такого едкого и густого, что у Бабура слезились глаза.

Он размышлял о том, что это, увы, далеко не единственные слезы, пролитые им с того дня в конце осени, когда уже под вихрящимся снегом его отряд из двух сотен человек преодолел широкий перевал и спустился к городку Сайрам. Строго говоря, то было всего лишь поселение чабанов, но обнесенное стеной, за которой, помимо жилых домишек, притулились два или три постоялых двора. Но в глазах Бабура это место имело два неоспоримых преимущества. Здешний вождь, мускулистый Хуссейн-Мазид, доводился двоюродным братом Али Мазид-беку, убитому в Самарканде Махмудом, и сохранял верность Бабуру. Вторым преимуществом поселения была его удаленность. Хоть оно и лежало на не больно-то оживленной торговой дороге, что вела из Кашгара, отсюда было одинаково далеко до земель, занятых силами Шейбани-хана и до передовых рубежей Ферганы.

Бабур знал, что поступил правильно, не приняв предложение Джехангира об убежище, последовавшее после его изгнания из Самарканда. Во-первых, он вовсе не был уверен в искренности предложения, а во-вторых, не желал оказаться во власти своего единокровного брата и руководившего всеми его действиями Тамбала. Да и вообще, плохо представлял себе, как бы он ужился с Джехангиром и его интриганкой-матерью Роксаной.

Отказ от убежища означал, что он не мог доверить Джехангиру и своих женщин, поскольку без него они опять оказались бы в Акши фактически на положении заложниц. Да и в любом случае, Исан-Давлат и Кутлуг-Нигор отказались обсуждать даже саму такую возможность: обе предпочитали разделить с ним опасности скитальческой жизни.

Сейчас, по крайней мере, у них имелась крыша над головой, и даже отдельная комнатушка в этом продуваемом сквозняками доме. Но Бабуру горько было видеть, как им, привыкшим к изящным гребням из слоновой кости, приходилось убирать с волос белую ледяную скорлупу. Они никогда не жаловались на клопов, гнездившихся где-то глубоко в трещинах стен и пробиравшихся в постель, какие бы меры против них ни применялись. Не сетовали они ни на холод, ни на скудный стол — как правило, в большом покрытом слоем жира котле на кухне готовили жесткую, хрящеватую конину с репой. Исан-Давлат даже шутила, заявляя, что именно такая еда была в чести у ее уважаемого предка Чингисхана.

Бабур ожидал, что мать и бабушка станут обвинять его в том, что он уступил Ханзаду Шейбани-хану, однако Исан-Давлат и тут его удивила. Как-то поздним утром, застав внука в его спальне свернувшимся в клубок и мрачно уткнувшимся в глиняную стену, она сказала:

— Бабур, в чем дело? Ты мужчина и потомок Тимура — как же можно об этом забыть?

Ответа не последовало, и она повторила вопрос:

— В чем дело?

Распрямившись, он поднял на нее покрасневшие от слез глаза.

— А сама ты не понимаешь? Нашла о чем спрашивать. Мало того, что я второй раз потерял Самарканд, так еще и отдал несчастную Ханзаду на потребу этому наглецу, Шейбани-хану. Я не смог выполнить свой долг ни как правитель, ни как глава семьи, ни, наконец, как мужчина и любящий брат. И как мне не предаваться отчаянию, если я по-прежнему бессилен что-либо для нее сделать?

Исан-Давлат взяла своими маленькими ладонями его большую руку и напомнила ему о судьбе первой жены Чингисхана:

— Задолго до того, как стать Священным Правителем, он женился на девушке из племени кунгират, красавице Борте, и с помощью ее клана попытался силой разрешить свой конфликт с соседним племенем меркитов. Однако он был еще слишком неопытен, а меркиты — хитры. Устроив внезапный налет на лагерь, они захватили Борте, а большую часть сторонников молодого вождя перебили. Самому ему удалось бежать в горы, где меркиты не смогли его отыскать. Горы укрыли беглеца от врагов, и он до конца жизни не забывал возносить ежедневные молитвы и приносить жертвы горным духам. Только год спустя с помощью воинов из племени кунгират ему удалось нанести поражение меркитам и вызволить Борте. Несколько месяцев спустя она родила мальчика, Джучи, и никто не посмел усомниться в его происхождении. Тот вырос и стал одним из величайших военачальников Чингисхана. И ты, и Ханзада являетесь потомками Чингисхана и Борте, в ваших жилах течет их кровь. Вам не пристало отчаиваться, вам подобает отвага, необходимая, чтобы выдержать любые, самые суровые испытания и в конечном счете одержать победу.

Исан-Давлат крепко сжала его руку.

— Укрепи свою волю, как бы трудно тебе ни было. Возьми себя в руки и смотри только вперед, а не назад.

Но даже сейчас, несмотря на слова бабушки, при одной только мысли о том, что грубые руки Шейбани по-хозяйски ощупывают тело его сестры, Бабура начинала одолевать тошнота, и он, сжав кулаки, призывал всю свою волю, чтобы унять воображение и выбросить эту отвратительную картину из головы. А еще он молился о том, чтобы сестра, как некогда Борте, уберегла свою жизнь и покорилась воле Шейбани-хана. Ведь сопротивление означало для нее одно: смерть, а пока она жива, он собирался сражаться за них обоих, чтобы сокрушить узбеков, вызволить ее и восстановить семейную честь.

Хотя уже близилась полночь и все вокруг, что подтверждалось храпом и сопением, спали, самому Бабуру мешали заснуть тяжелые воспоминания, горькое чувство бессильной ярости, и самое главное, отсутствие четкого представления о том, что же ждет его и его близких впереди.

В бесполезном яростном возбуждении он поплотнее запахнул плащ и, переступая через лежащие тела тех, кто последовал за ним в изгнание, вышел в холодную ночь, надеясь собраться с мыслями, остудить чувства и унять сердцебиение.

Небо снаружи было усыпано звездами, а выпавший ранее снег смерзся в крохотные зернышки льда, которые порывы пронизывающего ветра взметали с земли, разнося по селению. Добравшись до окружавшей его глиняной стены, Бабур поднялся по грубым ступенькам наверх, и окинул взглядом заснеженные окрестности. За перевалом поблескивали серебром в лунном свете горные пики и от лицезрения этой чистой, первозданной красоты у него захватило дух.

Неожиданно со стороны загонов для скота донесся одинокий возглас, затем другой. Поднялся шум, а спустя миг внизу прямо под ним промелькнула и исчезла во тьме тень какого-то зверя. Следом летели стрелы, с криками бежали сторожа загона. Бабур не сразу сообразил, что видел большого серого волка, державшего что-то в зубах, наверное, курицу.

— Эй, достали вы его? — окликнул Бабур одного из сторожей, оказавшегося прямо под стеной.

— Нет, повелитель. Этот хитрый волчара уже не первую ночь не дает нашим животным покоя. Сначала сумел забраться в конский загон и попытался утащить годовалого жеребенка: он был болен, а мы его выхаживаем. Лошади отбились от него копытами, но вчера он забрался в овчарню и к тому времени, когда мы туда прибежали, так истерзал одного ягненка, что беднягу пришлось прикончить: поэтому, повелитель, сегодня на ужин и была вместо конины баранина. А сегодня зверь залез в курятник и ухватил-таки одну курицу, прежде чем остальные подняли нас своим кудахтаньем. Надо же, получил награду за свою настойчивость.

Бабур снова вперил взгляд во тьму, туда, куда исчез добившийся своего хищник. Возможно, это своего рода послание для него. Будь настойчив и упорен, какими были Чингисхан и Тимур. Используй разные способы достижения цели: не один, так другой приведет к успеху, что подтверждает пример этого волка. Ни в коем случае не отчаивайся, не прекращай усилий, пока цель не достигнута. Волк не добился своего ни на конюшне, ни в овчарне, однако был вознагражден в курятнике. Может, и ему самому стоит перестать сокрушаться о потере Ферганы и Самарканда и подумать о других местах, где можно было бы установить свою власть и начать оттуда расширять державу. В конце концов, и его герой Тимур метался между Китаем, Индией и Турцией.

Спустившись со стены и на обратном пути проходя мимо низкого, одноэтажного дома, отведенного для женской прислуги, он впервые за долгое время поймал себя на том, что повторяет давнее присловье: «Кровь Тимура течет в моих жилах». И остаток ночи проспал спокойно и крепко.

— Серый быстрее чалого… это всякий скажет.

— Ты не прав, Бабури. Вот стают снега, устроим скачки, и я это тебе докажу, — заявил Бабур, грея ладони над огнем.

Услышав звук открывающейся двери и почувствовав, как повеяло холодом, он оглянулся и увидел вошедшего Хуссейн-Мазида. Вождь был высок, могучего сложения, а рядом с ним шла крохотная, сгорбленная старушка в темно-зеленом стеганом халате: вместе они выглядели почти комично. Она опиралась на клюку, а вождь бережно ее поддерживал.

Странная парочка остановилась перед Бабуром, и Хуссейн-Мазид после подобающих приветствий пояснил:

— Это Рехана, повелитель: она была моей кормилицей, да и потом, все эти годы, продолжала служить нашей семье. Так вот, сегодня она заявилась ко мне спозаранку и говорит, что ночью, разбуженная переполохом, поднятым из-за залезшего в курятник волка, встала, пошла на кухню заварить чаю. А тут как раз мимо дома, где живут служанки, проходил ты и говорил сам с собой насчет Тимуровой крови. Она напомнила мне о том, что я знал с детства — ее дед ходил с Тимуром на Дели, и не раз об этом рассказывал, и спросила, не хотел бы и ты послушать про тот поход. Я ответил, что ты вряд ли пожелаешь выслушивать всякие байки, да еще в старушечьем пересказе, но она настаивала — и я привел ее к тебе.

При этих словах старуха подняла взгляд на Бабура, и тот был тронут гордостью в ее глазах.

— Я всегда рад послушать о деяниях своего предка. Пусть Рехана поудобнее устроится у огня, а кто-нибудь из прислуги подаст ей чаю.

Женщина медленно опустила свои старые кости на табурет.

— Начинай.

Неожиданно Рехана смутилась, будто теперь, когда ее просьба была удовлетворена и она оказалась в присутствии столь высокой особы, не знала, с чего начать.

— Как звали твоего деда? — видя ее затруднение, пришел ей на помощь Бабур.

— Такрик.

— И кем он служил в войске Тимура?

— Он был конным лучником — одним из лучших.

— А когда он увидел Тимура впервые?

— В Самарканде, летом тысяча триста девяносто восьмого года, когда готовился поход в северную Индию. Его отец, старый воин, участник предыдущих походов Тимура, привез его в город, чтобы он поступил на службу, и был среди тех новобранцев, смотр которых проходил в Саду Сердечного Наслаждения, сразу за городскими стенами.

— Каким ему запомнился Тимур?

— Ему тогда было под шестьдесят, всего лет на двадцать меньше, чем мне сейчас, — промолвила Рехана с гордостью, присущей тем, кому удается дожить до преклонного возраста, и выдержала паузу, словно ожидая поздравлений.

Бабур не стал ее разочаровывать.

— Никогда бы не подумал, что ты встретила так много зим.

Она улыбнулась.

— Дед рассказывал, что и Тимур, несмотря на возраст, был высок, держался прямо, волосы имел хоть и белые, но густые. Лоб у него был высокий, голос зычный, плечи широкие. Правда, сильно хромал — он еще в юности упал с коня и повредил ногу. Она плохо срослась и была гораздо короче здоровой…

Рехана наконец разошлась вовсю, забыла о смущении и, рассказывая, даже слегка раскачивалась на табурете. Бабур подумал, что за столь долгую жизнь ей, наверное, доводилось рассказывать эту историю много-много раз.

— Со своего золоченого трона Тимур обратился к воинам: «Мы собираемся перевалить хребет Гиндукуш и переправиться через реку Инд в Индостан, чтобы достичь его столицы, богатейшего города Дели. До сих пор это не удавалось ни Александру, ни Чингисхану, дошедшим только до Инда. Этот поход сулит великую добычу, ибо Индостан славится своими сокровищами — золотом, изумрудами и рубинами. Во всем мире только там имеется прииск, где добывают сверкающие алмазы. Но тамошние жители не заслуживают всех этих сказочных драгоценностей. Хотя некоторые из правителей веруют в Аллаха, большинство их подданных остаются неверными, поклоняются идолам, наполовину людям, наполовину животным. Они язычники, а стало быть, каждого, кто падет в битве с ними, Аллах призовет прямиком в рай. Он непременно дарует нам победу над ними и их правителями, малодушно терпящими язычество своих подданных. Нас ждет невиданная добыча».

Вскоре после этого войско выступило в поход. Тучи пыли накрыли луга под Самаркандом, когда девяносто тысяч человек, в основном конных, построившись в колонну двинулись с места. За три дня они прошли мимо Шахриша, Зеленого города, где родился Тимур, и по охраняемому многочисленной стражей ущелью, именуемому Железными воротами, спустились в сухую, с редкими корявыми кустами пустыню, именуемую Кызылкум — Красные пески.

Они перешли Окс, миновали Балх и Андарах, но еще долго продолжали свой путь в границах владений Тимура. А потом владыка послал передовой отряд в тридцать тысяч человек, среди которых находился и мой дед, через перевал Кавак на Крышу мира, на Гиндукуш. Там, в условиях, непривычных для жителей равнин, им довелось встретить раннюю зиму. Кони их скользили по льду, некоторые срывались в пропасть вместе со всадниками, другие ломали ноги и годились после этого только в котел.

По приказу Тимура люди отдыхали днем, а двигались ночью, когда лед замерзал сильнее и был не таким скользким, чем когда подтаивал. Скоро они добрались до откоса, по которому нельзя было спуститься без веревок. Дед рассказывал мне, что воинам пришлось спустить Тимура со скального утеса высотой в шестьдесят локтей на носилках, потому что из-за холодов у него открылась старая рана, и он не мог наступать на больную ногу, а стало быть, спускаться самостоятельно. И все это время им приходилось отбивать нападения местных племен, неверных гяуров. Снег нередко становился красным от крови…

Однако, несмотря на все трудности, они достигли Кабула. Дед описывал его мне как прекрасный город, над которым высится горная крепость, куда сходятся многие караванные пути. Он, конечно, не столь велик и прекрасен, как Самарканд, но тоже был хорош.

— Надеюсь, таким и остался, — тихонько сказал молодой эмир, обращаясь к Бабури. — Там правит один из родичей моего отца.

— У тебя на каждом троне родня, как у меня приятели на каждом рынке Самарканда.

— Рехана, не обращай внимания, продолжай.

— К сентябрю Тимур переправился через Инд по мосту из скрепленных между собой лодок и оказался теперь всего в пятистах милях от Дели. Его воины повсюду захватывали пленников, чтобы потом продать на невольничьих рынках Самарканда, а во время похода использовать как прислугу. У моего деда было пятеро рабов. Он особо выделял из них маленького, темноглазого сироту по имени Рави.

В декабре передовые патрули Тимурова войска увидели высокие купола и минареты за стенами Дели. Но султан тоже имел сильное войско, причем самой грозной его силой являлись сто пятьдесят боевых слонов, покрытых стальными чешуйчатыми попонами, с кривыми симитарами, прикрепленными к их длинным бивням.

Не желая штурмовать высокие стены и нести напрасные потери, Тимур сумел выманить султанскую конницу за стены, чтобы сойтись с ней врукопашную. Но довольно скоро после яростной схватки бойцы султана вдруг отошли обратно в город теми же воротами, через которые пошли в атаку.

И тут, — Рехана выдержала паузу, — я перехожу к описанию печальных событий. Когда разразилась сеча, пленники подняли страшный крик, приветствуя воинов султана, ибо надеялись, после его победы, обрести свободу. Тимур услышал это и решил, что, так воодушевившись, они, чего доброго, во время следующей схватки могут восстать, а их при войске без малого сто тысяч. Решительный и безжалостный, он приказал перебить всех пленных: каждому воину следовало разделаться со своими рабами.

Многие исполняли этот приказ со слезами на глазах. Убивали даже пленниц, иные из которых стали для бойцов любимыми наложницами. Тимур даже женщинам из своего гарема приказал убить пленниц, которые им служили. Мой дед убил взрослых рабов, но умертвить Рави не смог. Велел ему бежать и спрятаться в дюнах. Однако, вернувшись туда, когда все улеглось, он нашел тело Рави, наполовину скрытое жестким кустарником, в котором тот пытался спрятаться. Голова мальчика была разрублена почти надвое. Я навсегда запомнила слова деда о том, что выглядела она, как разрезанная пополам спелая дыня на Самаркандском рынке. Вообще же, все, творившееся вокруг, больше всего походило на бойню.

Тимур надеялся, что резня подвигнет султана Дели на новую атаку, и приготовился к бою, а чтобы защититься от слонов, которых опасался больше всего, приказал всем своим людям, конным и пешим, командирам и рядовым, выкопать перед его позициями глубокие рвы, а из вырытой земли насыпать валы. Кроме того, он повелел кузнецам раздуть горны и сковать закаленные, острые стальные «ежи» с тремя шипами, которые разбросали там, где скорее всего могли пойти в атаку слоны. Перед рвами выставили заслон из связанных вместе быков, а в резерве держал верблюдов, нагруженных валежником и сухой травой. Наконец, лучникам было приказано стрелять только в погонщиков слонов, которые сидели на виду, на шеях животных, сразу за ушами. Лишившись погонщика, слон становился неуправляемым.

В середине декабря, помню, дед говорил, что небо было серым, и погода стояла холодная, войска султана, действительно, как и надеялся Тимур, совершили еще одну вылазку. Загромыхали медные барабаны, подвешенные на слоновьих боках, и сама земля, казалось, задрожала под их огромными ногами.

Тогда мой дед убедился в том, сколь мудр был план Тимура. Слоны так и не дошли до позиций — одни ранили ноги, наступая на стальные шипы, другие застряли среди быков и валов. А когда наступление захлебнулось, Тимур нанес решающий удар: велел поджечь хворост и траву на спинах верблюдов и гнать их на слонов. Тех охватил ужас, и они бежали, сбрасывая с себя воинов, топча ногами всех, кто попадался им на пути. Тимур одержал победу. Дели был в его власти.

Хотя приказ Тимура гласил, что ни один воин не должен вступать в город без разрешения, то было одно из очень немногих его повелений, которому следовали не больно-то строго. Наши воины проникали повсюду в поисках добычи, ну и, осмелюсь сказать, в поисках женщин. Дед тоже был как все: пил вино в харчевне, брошенной хозяином, когда вдруг пронесся слух о восстании местных жителей, уже убивших нескольких из наших бойцов.

Изрядно набравшиеся воины вывалили на улицу. Спьяну им повсюду мерещились враги, и они начали убивать каждого, кто попадался навстречу. А потом принялись поджигать лавки и дома, просто чтобы полюбоваться огнем.

Когда хмель немного выветрился, моему деду стало стыдно. Зайдя в какое-то узкое, высокое здание, он застал там мальчика, того же возраста, что и Рави, пытавшегося спрятаться в мраморной ванне. Он вспомнил разрубленную голову Рави, и ему сделалось и вовсе не по себе. Знаками дед велел мальчишке залезть в стоявший в углу большой сундук и не вылезать, пока все не утрясется.

Рехана полезла за пазуху стеганого халата и вытащила какой-то маленький предмет, завернутый в кусок расшитого золотом пурпурного шелка, а когда развернула его, Бабур увидел крохотного золотого слона с рубинами вместо глаз. Женщина протянула слона ему.

— Мальчик дал этого слона деду, а тот передал мне, потому что никого больше из его потомков не осталось в живых: всех сгубила оспа вскоре после моего рождения.

Прежде чем уйти, мой дед написал на дверях по-тюркски, что дом обыскан и ничего ценного в нем нет, но, зная, что таких, как он, грамотеев, в войске немного, подтвердил это еще и рисунком, запрещающим вход.

По прошествии двух дней Тимур положил конец резне и пожарам. Должно быть, надпись и рисунок моего деда сослужили свою службу, потому что, вернувшись, он нашел дом нетронутым, а мальчика — сидящим на крыльце…

Мой дед, как и остальные воины, заполучил богатую добычу, — молвила Рехана, мечтательно прикрыв глаза. — Во дворце султана они нашли подземные кладовые, полные драгоценностей: великолепных жемчугов, алых рубинов, голубых, как небо, сапфиров, сверкающих алмазов с южных приисков, не говоря уж о грудах золотых и серебряных монет. Все в точности, как и обещал Тимур. Мой дед получил свою долю, а сверх того богатые доспехи и двух белых попугаев, клетку с которыми нашел в заброшенном доме.

Неожиданно по прошествии трех недель Тимур отдал приказ покинуть Дели. Войско медленно потащилось обратно, на северо-восток: оно было так обременено добычей, что порой в день удавалось одолеть не более четырех миль. Задолго до того, как они достигли Самарканда, дед проиграл практически всю добычу, кроме вот этого золотого слона да белых попугаев.

Но всю жизнь, стоило ему только заговорить про Индостан, как у него загорались глаза. Причем он редко рассказывал о сражениях, больше о том, что видел и делал сам. Чаще всего о зеленых, сочных лугах, где в изобилии пасутся откормленные стада и отары, об удивительных строениях из песчаника и мрамора, о несметных тамошних сокровищах. И всегда добавлял, что чудеса Индии невозможно описать словами: чтобы понять это, нужно увидеть все своими глазами…

Рехана закончила, и ее морщинистое лицо осветила улыбка.

— Ты словно оживила для меня одну из величайших побед Тимура, — промолвил Бабур, на которого ее рассказ и впрямь произвел впечатление. — То, что ты поведала нам о Тимуре и Индостане, столь замечательно и важно, что я прикажу одному из писцов записать твой рассказ, причем не только для того, чтобы эта история стала доступна и другим, но и затем, чтобы у меня была возможность свериться с ней, планируя свои действия. Спасибо.

Рехана поднялась и, опираясь на клюку, покинула комнату. Бабуру показалось, что шаг ее сделался чуть легче.

— Повелитель, — подал голос Хуссейн-Мазид, — почему Тимур не включил Индостан в свои владения?

— Не знаю. Мой отец любил приводить строки из поэмы о Тимуровом походе. Точно мне их сейчас не припомнить, но примерно это звучало так: «Ничто, даже птица, не шевелилось в стенах Дели через два месяца после разорения». А еще там говорилось о том, что путь Тимура через Индию был «завален трупами, отравлявшими воздух». Поэт, наверное, преувеличивает, но, возможно, и сам Тимур понимал: трудно будет управлять землей, в которой он учинил такое разорение… А возможно, сознавал, что уже стар и ему еще многое нужно сделать — совершить новые завоевания, захватить больше добычи. В конце концов, по возвращении из Дели он задержался в Самарканде всего на четыре месяца, после чего выступил к берегам Средиземного моря, захватил Багдад и Алеппо. В битве при Анкаре он захватил в плен самого владыку Османской империи, Баязида Молниеносного, держал в клетке, сопровождавшей повсюду его двор. Говорят, сидя за решеткой, он рыдал, как дитя… Ну, и наконец, умер Тимур на пути в Китай. Поход в Индию был лишь одним из великого множества его победоносных походов.

— Насчет несравненных сокровищ Индии Рехана, несомненно, права. Порой торговцы привозят тамошние драгоценности на продажу в Самарканд, и они действительно великолепны, — подал голос Бабури. — Я часто задумывался о том, какой это, должно быть, чудесный край и как здорово было бы его увидеть.

— Может, еще и увидишь, — задумчиво промолвил Бабур. — Минувшей ночью на стене я задумался о том, почему бы мне не положить начало своей державе не в Самарканде, а в каком-нибудь другом месте, а тут как раз появилась Рехана со своим рассказом… Сдается мне, это своего рода знамение.

— Вперед! — кричал Бабур.

Едва оттаявшая, каменистая земля больно ранила босые ступни, склон холма был крут, все тело отчаянно ныло, но он заставлял себя лезть дальше. Бабури был быстр и упорен, он слышал его глубокое дыхание всего в паре шагов позади, но он все равно опережал его, и сознавать это было приятно.

С наступлением весны его снова обуяла жажда деятельности, а вместе с ней пришло и желание закалить свое тело, подготовить его к возможным новым испытаниям. Вот уже две недели он устраивал забеги наперегонки по окрестным холмам и долинам, плавал нагишом в ледяных реках, в компании одного лишь Бабури, благо риск встретить в этих забытых богом краях кого-либо, опаснее стада паршивых коз, был крайне невелик.

Мысленно он был готов уже действовать. Его борьба с Шейбани-ханом не завершилась и не закончится до тех пор, пока он не выполнит обещание, данное Ханзаде, и не вызволит ее. Ну а потом — кто знает? Самарканд занимал особое место в его сердце, но сейчас его мысли занимала далекая, богатая, полная чудес земля, лежавшая за зазубренными, заснеженными вершинами Гиндукуша. Если там побывал Тимур, то почему бы не побывать и ему?

Глава 13

Беглец

После дневной охоты Бабур неспешно ехал обратно в Сайрам. На расстилавшихся вокруг полях, поселяне, а точнее, поселянки в ярко-красных, зеленых и голубых платьях, склонившись, готовили землю к предстоящему севу. Неожиданно он увидел трех всадников, несшихся галопом, вздымая из-под копыт золотистую пыль со стороны селения, так, что клонившееся к закату солнце находилось позади них. Когда они подъехали ближе, двое из них оказались воинами его личной стражи, а вот третий был незнакомцем. Когда все трое остановились, тот спрыгнул с коня и распростерся ниц перед Бабуром.

— Поднимись. Ты кто?

— Посланец твоего единокровного брата Джехангира. Хвала Аллаху, мне удалось наконец найти тебя. Это было очень трудно: я искал тебя много дней.

— Так и должно быть: время нынче тревожное. Но что за вести доставил ты мне от Джехангира? Вот уж не думал, что он вспомнит обо мне — по крайней мере с тех пор, пока удача отвернулась от меня.

— Увы, ныне она покинула и моего господина. Шейбани-хан вторгся в Фергану с запада. Эмир Джехангир заклинает тебе прибыть немедленно на помощь со всеми силами, какие ты сможешь собрать.

— С чего бы это? Он, помнится, не прислал мне людей, когда я просил помочь в обороне Самарканда.

— Об этом, повелитель, мне ничего не ведомо. Я знаю лишь, что народу Ферганы грозит большая беда и он нуждается в твоей помощи.

Бабур помедлил, после чего сказал:

— Это, конечно, серьезное основание, но я должен обдумать свой ответ. Сейчас мы так и так возвращаемся в селение. Там ты сможешь умыться и подкрепиться с дороги.

Спустя два часа Бабур направился в покои матери и бабушки и услышал на подходе звуки лютни Исан-Давлат. Когда он вошел, она отложила инструмент, а мать — свою вышивку.

— Вы уже слышали о послании Джехангира? — спросил Бабур.

— Конечно. Что ты ему ответил?

— Весь последний час я ломал над этим голову. Вы обе понимаете, что у меня нет причин испытывать любовь к Джехангиру, похитителю моего трона, а уж к Тамбалу и того меньше. Однако, как человек чести, я просто не могу не помочь защитить Фергану от диких узбеков, наших исконных, кровных врагов. Я люблю свою родину, там находится могила моего отца. С ней связано столько радостных воспоминаний детства, когда все мы — вы, я и отец жили там. Нельзя мне стоять в стороне, в то время как враг будет разорять родную землю. Поэтому я соберу всех, кого смогу, и немедленно отбуду в Акши.

— Ни твоя мать, ни я, другого от тебя и не ждали, — промолвила Исан-Давлат.

Пурпурные облака клубились вокруг остроконечной вершины горы Бештау — зрелище, памятное Бабуру с юности. Гроза двигалась с востока и должна была накрыть их, самое большее, через час, стало быть, подумал он, надо позаботиться об укрытии. Да и в любом случае, они не вылезали из седел почти уже десять часов, и им давно пришло время сделать привал. Он вытащил ноги из стремян, свободно свесил их, расслабляя затекшие мышцы, и похлопал по потной шее своего неутомимого вороного жеребца.

— Разобьем лагерь вот там. — Он указал на находившуюся в паре сотен шагов рощицу таволги, которая могла укрыть их от дождя и от посторонних глаз. Когда-то, давным-давно Вазир-хан подарил ему искусно вырезанную из таволги рукоять для хлыста в виде лиса с разинутой пастью и свисающим языком. Сейчас, однако, было не время для прочувствованных воспоминаний о прошлом и об умерших. Прочная, упругая древесина таволги годилась на стрелы, а стрелами им, с учетом того, что могло ждать их в ближайшие дни, стоило запастись как следует.

— Байсангар, выставь дозор на холме, там, наверху.

Спешившись, Бабур привязал жеребца к дереву. Они покинули Сайрам в такой спешке, что не успели даже заготовить походные шатры. Но неважно: он закутался в свой красно-коричневый походный плащ и сел, привалившись спиной к камню, в то время как некоторые из его людей углубились в рощу с луками, высматривая фазанов и голубей, а иные принялись собирать хворост для костров.

Никогда он не представлял себе свое возвращение в Фергану таким.

— Повелитель!

Подняв глаза, он увидел Бабури.

— У тебя печальный вид.

— А мне и невесело, Бабури. Через два дня, а то и раньше, мы будем в Акши. Только вот не было бы слишком поздно.

— Мы движемся так быстро, как только можно…

— Верно. Но это моя родина. Самарканд ослепил меня так, что я позабыл об этом, а ведь если б не моя опрометчивость и честолюбие, я мог бы здесь править. И моя сестра не оказалась бы в нечестивых руках Шейбани-хана.

— Ну, никто не может считать себя в безопасности от узбеков. Шейбани-хан останется твоим врагом до тех пор, пока ты или кто еще не снесет голову этому ублюдку с плеч…

Бабур кивнул. По всей видимости, тот был прав: наверное, поведи он себя иначе, это не так уж многое бы изменило. Эта мысль слегка развеяла тоску и чувство вины, накатившие на него при виде знакомых очертаний горы Бештор.

Начинался дождь. Встав, Бабур подставил ему лицо, чувствуя на щеках стекающие капли. Если так пойдет дальше, костров ночью будет не развести, и вместо дичи на вертеле им придется есть черствый хлеб да сладкие сушеные абрикосы, прихваченные в седельных сумах из Сайрама, да еще спать с бурчащими животами на сырой земле. Но по крайней мере, скоро он снова увидит родные места, и у него появится возможность, хоть и слабая, сообразно имеющимся силам, нанести удар Шейбани-хану.

Первыми это заметили разведчики Бабура — над селением Тиканд, в сорока милях от Акши, поднимался дым. Он хорошо помнил это место, потому что часто охотился с отцом в его окрестностях, гоняя во весь опор на упитанной, низкорослой лошадке за оленем по поросшим белым клевером лугам, или вместе с местными мальчишками пугал на бахчах пухлых фазанов. Тиканд был благополучным, процветающим селением, где плодородие почвы поддерживала сеть оросительных каналов.

Но нынче все обстояло иначе: вскоре и сам Бабур увидел поднимавшийся к небу едкий, черный дым. Явно не от костров или кухонных очагов. Горело все селение.

Когда он и его люди, держа оружие наготове, приблизились, ничто не шевелилось, не вспорхнула даже певчая пташка. Впереди поблескивал на солнце арык, но окружавшие его сады, где вызревали груши, яблоки и миндаль, были подвергнуты опустошению. Деревья срубили, свалили в кучи и сожгли. Та же участь постигла и бахчи.

Но это было не самое худшее. Одно дерево, прекрасная, крепкая яблоня, которая должна была вот-вот покрыться бело-розовыми цветами, обещая чудесные плоды, осталась нетронутой, только плоды с ее ветвей уже свисали. То были тела пятерых мальчишек, коротко стриженных, в груботканых туниках и штанах — точно таких же, как и те смешливые, острые на язык, загорелые крестьянские ребятишки, с какими он когда-то гонял фазанов. Только вот лица их раздулись и потемнели, глаза вывалились из глазниц, а шеи кровоточили там, где в них глубоко врезались веревки. Вокруг падкие на свернувшуюся кровь вились мухи. Подъехав, Бабур коснулся щеки одного из повешенных, и его тело медленно качнулось. Кожа на ощупь была теплой.

— Снять их!

— Повелитель, смотри.

Байсангар указал на ближний колодец, вырытый, чтобы удерживать воду из арыка.

Спешившись, Бабур взглянул вниз, на переплетение тел, мужских и женских. Все, насколько удалось разглядеть, были обезглавлены. А локтях в тридцати, сложенные в аккуратную пирамиду, словно арбузы на базаре, лежали головы. На вершине этого холмика находилась голова старца с развевающейся белой бородой. Возможно, чьего-то деда, если не прадеда. Отрезанный член был засунут ему в рот, а яички вставлены в глазницы.

В молчании Бабур и его воины проехали к центру поселения, обращенного узбеками в пепелище. Остовы зданий еще дымились, а между ними повсюду валялись трупы: некоторые были раздеты и уложены в такие позы, словно в момент предсмертной агонии предавались совокуплению. Видимо, налетчики торопились убраться, поэтому не угнали с собой домашних животных, но перерезали им всем сухожилия, так что Бабур велел свои людям добить их, чтобы положить конец мучениям.

Спустя полчаса, когда они уже заканчивали свои скорбные хлопоты в селении, один из разведчиков, происходивший из племени, обитавшего на склоне соседней горы Бара-Кох, и отлично знавший местность, примчался во весь опор с возбужденным видом.

— Какие новости?

— Мы напали на след узбеков. Судя по свежему конскому навозу, они не более чем в дух часах езды впереди, а глубокие следы указывают, что их кони тяжело нагружены и движутся медленно. Кажется, они направляются к Акши.

— Отлично. Едем.

С Байсангаром и Бабури по обе стороны, Бабур двинулся следом за разведчиками, рассчитывая перехватить налетчиков и заставить их заплатить муками и кровью за все, что они натворили. Мальчишки, убитые между делом, как крестьяне убивают ворон, будут отомщены.

Но милях в пятнадцати от Тиканда, на каменистой, жесткой, с сухой растительностью почве, след потерялся. Возможно, узбеки свернули в сторону, чтобы ограбить какое-нибудь еще селение, поскольку между ним и Акши никаких деревень не было. Бабур принял решение остановиться, ведь если узбеки узнают, что их преследуют, его отряд может угодить в западню. Разведчики были посланы не только вперед, но налево, и направо и назад, удостовериться, что узбеки не нападут на них с тыла.

Бабур и его люди настороженно ждали, напрягая зрение и слух, держась за поводья, готовые в любой миг пуститься вскачь. Прошло некоторое время, прежде чем один из бойцов, ускакавших вперед, не вернулся.

— Повелитель, мы нашли их. Они заехали в лес.

Продираясь по узкой тропе следом за узбеками, Бабур гадал, с чего это их понесло в чащобу, ведь дорога через густой, темный лес не являлась кратчайшим путем к Акши. Потом он вспомнил. Давным-давно, в одной из охотничьих поездок, от которой осталось ныне лишь отдаленное воспоминание, отец показал ему в низких холмах к северу от леса знаменитый Зеркальный камень. Огромный валун поразил его. Около десяти шагов в длину, и местами со взрослого человека высотой, этот серый камень был у поверхности пронизан столь густыми вкраплениями кристаллов, что когда на него падали солнечные лучи, он сверкал, отражая их, как самое настоящее зеркало. Поговаривали, будто он обладает волшебной силой, а воин, который заточит свой кинжал на одной из его острых граней, никогда не падет в бою. Возможно, узбеки после резни и грабежа решили испытать его силу.

Спустя полчаса Бабур и его люди выехали на открытый выгон, где снова увидели отпечатки копыт, что вели на север. Подозвав Байсангара и Бабури поближе, он рассказал им про Зеркальный камень.

— Узбеки наверняка направляются туда, и вот там-то мы и сможем застать их врасплох. Они не догадываются, что мы следуем за ними. Но, конечно, нам необходима осторожность… Если меня не подводит память, до камня отсюда всего три мили. Пусть люди едут молча и держат оружие наготове.

Довольно скоро впереди послышались голоса и гогот узбеков. Бабур жестом приказал своим людям спешиться и, оставив с полдюжины бойцов при лошадях, повел остальных пешком вверх по склону холма, из-за которого доносилась грубая брань. Пригнувшись на вершине, он всмотрелся вниз.

Было около полудня, и Зеркальный камень сверкал так, что Бабуру пришлось прикрыть глаза ладонью и зажмуриться — он просто забыл силу сияния камня. Уже из-под руки эмир осторожно присмотрелся снова. Узбеки, числом около пятидесяти, сидели, развалившись, на земле перед камнем, рядом валялись винные бурдюки, и уже пустые, и еще полные. Их лошади, нагруженные награбленным в Тиканде добром, были привязаны к деревьям по правую руку от валуна.

Неожиданно слева раздался истошный визг, заставивший Бабура обернуться. Двое узбеков тащили за руки к подножию валуна полураздетую женщину. Из-за камня в ответ раздался целый хор жалобных возгласов: видимо, узбеки держали там захваченных для удовлетворения своей похоти пленниц.

С женщины сорвали оставшуюся одежду, выставив напоказ мягкое, бледное тело, после чего один узбек схватил ее за запястья, двое раздвинули ей ноги, а еще один, ухмыляясь, начал развязывать свой пояс. Это заставило Бабура вспомнить про участь Ханзады, и его захлестнула неодолимая ярость. Вскочив на ноги, он выпустил первую стрелу, и малый, который только что шарил у себя под туникой, с изумленным выражением на лице, так и держась одной рукой за промежность, пошатнулся и рухнул навзничь с пробитым горлом.

Вторая стрела Бабура угодила в левый глаз узбеку, державшему женщину за запястья, который, увидев, что произошло с его товарищем, по глупости повернулся и взглянул на вершину холма, откуда прилетела первая стрела.

С криком «За Фергану!» Бабур устремился вниз по склону, окруженный соратниками, жаждавшими посчитаться с врагом за жителей Тиканда.

— Мы устроили им пиршество, — промолвил Бабури, глядя на темнокрылых птиц, круживших в воздухе над Зеркальным камнем.

— Я бы с радостью задал им и куда большее угощение, — пробормотал молодой эмир, понимая, что для узбекской орды потеря полусотни налетчиков — это блошиный укус. Ему предстояло иметь дело с Шейбани-ханом во всем его могуществе, но хорошо и то, что он отправил ему послание. В зубы одному мертвому узбеку вложили бумагу с выведенным на нем кровью именем Бабура. Очень скоро Шейбани-хан узнает, чьих рук это дело. — Но мы не потеряли ни одного человека и захватили всех их лошадей с запасом провизии.

Бабур оглянулся на вереницу лошадей без всадников, тянущуюся в хвосте колонны. Семь найденных его людьми женщин, младшей из которых было не больше двенадцати лет, закутанные в плащи, ехали на двух запряженных ослами арбах, захваченных узбеками в Тиканде, чтобы везти их добычу. Они, однако, могли стать серьезной обузой, и от них следовало избавиться как можно скорее. Недалеко к востоку находилось маленькое селение, где женщин можно было оставить в относительной безопасности. Их предстояло отправить туда, выделив сопровождение.

Бабур ехал в молчании, не обращая внимания на попытки Бабури завести разговор. Он думал о том, что ожидает его у стен Акши. Выступили ли вожди кланов на помощь Джехангиру, а если и выступили, то успели ли прибыть прежде, чем силы Шейбани-хана уже взяли крепость в осаду? Сейчас более, чем когда-либо, Бабуру не хватало опыта и мудрости Вазир-хана, который тоже родился и вырос в Фергане, а потому хорошо понял бы его боль.

Когда стало темнеть, они остановились на берегу речушки, вытекавшей из Яксарта. До Акши оставалось всего-то часа два езды, и молодому эмиру приходилось обуздывать нетерпение, гнавшее его вперед. Ехать в темноте, наобум, было слишком опасно, узбекские патрули могли встретиться где угодно.

Он сидел на берегу, глядя на текущую воду, и думал, что повел себя как дурак. Вместо того, чтобы рубить тех узбеков возле Зеркального камня в куски, нужно было захватить нескольких живыми и разузнать у них побольше о местонахождении Шейбани-хана, о его силах и планах. Так нет же, он позволил себе думать лишь о мщении, руководствоваться гневом, а не здравым смыслом. Все-таки ему еще многому нужно учиться.

— Повелитель, мы тут поблизости нашли пастуха с отарой. Послушай, что он говорит.

Обернувшись, Бабур увидел Байсангара, а за спиной у него между двумя воинами мужчину лет сорока с обветренным лицом. Он нервничал, чему, впрочем, удивляться не приходилось: вряд ли этот малый ожидал, что его схватят и притащат в лагерь.

— Повтори, что рассказывал мне. И не бойся, никто тебя не тронет.

Байсангар взял пастуха за плечи и повернул лицом к Бабуру.

Пастух прокашлялся.

— Шейбани-хан захватил Акши пять дней назад. Говорят, обманом: уверил эмира Джехангира, будто ему не нужна Фергана, а только дань, и если правитель публично признает его верховенство и заплатит выкуп, то он уведет свое войско обратно в Самарканд.

— Продолжай!

Бабур неожиданно похолодел.

— Меня там, понятное дело, не было. Я пересказываю только то, что слышал.

Говорят, церемония проходила на берегу Яксарта, у стен крепости. Под навесом из красного шелка, эмир преклонил колени перед восседавшим на покрытом золотой парчой диване Шейбани-ханом, во всеуслышание назвал его господином и замер с опущенной головой в ожидании. Шейбани-хан встал на ноги, обнажил свой огромный, кривой меч и, с улыбкой подойдя к эмиру, сказал:

— Ты только что сам признал меня господином, так что я могу делать с тобой, что захочу.

И одним взмахом меча отрубил ему голову.

В тот же миг бойцы Шейбани-хана бросились на воинов Джехангира, вышедших с ним из крепости, и всех перебили.

— А что Тамбал? Убит? А Баки-бек, Юсуф и другие?

— Все мертвы. А еще я слышал от двух мальчишек с конюшни, удравших из Акши, что, заняв крепость, Шейбани-хан заставил всех женщин гарема пройти перед ним и одних забрал себе, а других роздал своим воинам. Последней к нему привели Роксану, мать Джехангира. Он показал ей отсеченную голову сына, а когда она начала рыдать и проклинать его, приказал перерезать ей горло, «чтобы унять эти вопли».

У Бабура голова шла кругом. Этот человек не был свидетелем произошедшего и, возможно, какие-то детали не соответствовали действительности, но в том, что суть дела передана верно, сомнений не было. Шейбани-хан обманул Джехангира и Тамбала, убил их и захватил Фергану. Участь Роксаны тоже не вызывала сомнений, и на миг он даже ощутил сострадание к наложнице отца.

На рассвете, после бессонной ночи Бабур отвязал коня и один поднялся на крутой гребень, откуда, как знал, сможет увидеть Акши. Жеребец взмок, взбираясь на вершину, но оттуда вдалеке за изгибом Яксарта он увидел крепость, построенную его предками и так долго служившую им оплотом. Над воротами горделиво реял стяг. С такого расстояния цвета было не разобрать, но Бабур и так знал, что то не ярко-желтый цвет Ферганы, а черный — цвет Шейбани-хана, похитившего землю его предков, подобно тому как до того он присвоил Самарканд. Бабур не мог совладать со слезами, что лились по его щекам, с сотрясавшими тело рыданиями. Но это не имело значения. Здесь, на вершине, никто не мог видеть его слабости, кроме круживших в вышине ястребов.

— Другого пути нет, — твердо заявила Исан-Давлат. — Он убьет тебя так же, как и твоих родичей Джехангира и Махмуда. Этот человек поклялся искоренить род Тимура и, я точно тебе говорю, намерен исполнить свой обет.

— Я не стану убегать от него. Я не трус…

— Значит, ты дурак. У него огромное войско. С тех пор как он захватил Самарканд, а потом еще и Фергану, все племена северных степей стекаются под его знамена. Его силы непрерывно возрастают, а твои, напротив, уменьшаются.

Исан-Давлат плюнула в огонь — такого, с ее стороны, он еще никогда не видел.

— Сколько у тебя воинов? — продолжила она. — Полсотни? Сотня? Остальные разбежались по своим деревням. У тебя даже жены нет… и наследника.

Исан-Давлат постоянно обвиняла его в этом, но он был рад тому, что Айша убралась подобру-поздорову. Послание от Ибрагима-Сару, в котором тот заявлял, что не намерен отдавать свою дочь нищему безземельному бродяге, а потому считает их брак расторгнутым, Бабура устроило в той же степени, в какой привело в ярость его бабушку. По словам гонца, доставившего письмо, заодно вернувшего драгоценности, подаренные невесте перед свадьбой, ходили слухи, что Айша вскоре выйдет за мужчину из своего же племени, которому была обещана до того, как поступило предложение от Бабура. Теперь, по крайней мере, ему была понятна ее холодность, хотя, насколько его вообще заботило то, что Айша окажется в чужой постели, он считал, что если хоть кто-то сможет ее зажечь, это можно только приветствовать.

— У меня нет времени на жену, — отрезал он. — Мне предначертано быть правителем, и я должен отвечать ударом на удар.

— Если ты и правда веришь в свое предназначение, то послушай меня. Можешь не сомневаться, Шейбани-хан неустанно разыскивает тебя. Он знает, что это ты перебил его людей у Зеркального камня, а к настоящему времени уже наверняка знает и о твоем возвращении сюда, в Сайрам. Можешь не сомневаться, в желающих продать тебя и заполучить его золото нехватки не будет.

— Я дал слово Ханзаде…

— Которое ты не сможешь сдержать, если он снесет твою голову с плеч. Или, думаешь, ей станет легче, когда она услышит от Шейбани-хана о твоей смерти?

Исан-Давлат увидела боль в его глазах, и лицо ее чуть смягчилось.

— Ты еще молод. Тебе нужно набраться терпения. Когда проживешь столько, сколько я, то усвоишь, что обстоятельства меняются. Иногда самое смелое и самое трудное решение — это ждать.

Кутлуг-Нигор кивнула. С той поры, как Ханзада была отдана врагу, от нее редко кто слышал хотя бы слово, но сейчас она тоже подала голос:

— Твоя бабушка права. Оставаясь здесь, ты лишаешь себя надежды не только на успех, но и жизнь. Он убьет всех нас. Я смерти не боюсь, но ты должен спастись. Помни, чья кровь течет в твоих жилах. Не позволь Шейбани-хану просто так избавиться от тебя, как от какого-то разбойника.

Кутлуг-Нигор поплотнее укуталась в толстую, темно-синюю шаль и поднесла ладони к жаровне, чтобы согреться. Холодные ветра, продувавшие насквозь глинобитные, с деревянными ставнями дома Сайрама, предвещали скорый приход зимы.

Бабур поцеловал ее исхудалую щеку.

— Я подумаю о том, что вы обе мне тут сказали.

Исан-Давлат вновь взяла свою лютню. Она поистерлась, часть перламутровой инкрустации в виде нарциссов выпала, но звук оставался мягким и сильным. Нежные переборы струн словно перенесли Бабура в прошедшее в Акши детство.

Выйдя наружу, он пересек двор, поднялся на стену селения и всмотрелся в сгущающуюся тьму. Принять решение предстояло ему, но он знал, что бабушка и мать правы. Сейчас его главная задача — остаться в живых.

— Повелитель!

Снизу донесся голос Бабури, должно быть, вернувшегося с охоты, потому у него на поясе болтались привязанные за ноги три упитанных голубя. Он взбежал по короткому пролету ступеней на стену и молча остановился рядом.

— Бабури, ты когда-нибудь сомневался в своем предназначении?

— У мальчишек с рынка не бывает предназначения. Эта роскошь уготовлена лишь для отпрысков правящих домов.

— А вот мне всю жизнь только и твердили, что я появился на свет, дабы чего-то достигнуть. Но что, если это не так?

— Какого ответа ты от меня ждешь? Что ты наследник Чингисхана и Тимура? Ты ведешь ту жизнь, какая тебе подобает.

Бабури говорил резко, даже, пожалуй, грубо. Никогда прежде он такого тона себе не позволял.

— Но я неудачник.

— Ничего подобного! Неудачник — тот, кому ни в чем не везет, а тебе, прежде всего, здорово повезло с рождением. У тебя с пеленок было все, что заблагорассудится. Ты не был сиротой. Тебе не приходилось драться из-за объедков, как мне.

Неожиданно в голубых глазах Бабури вспыхнул гнев.

— Я вот смотрю на тебя, и вижу, что с тех пор, как мы вернулись сюда из Акши, ты только и делаешь, что себя жалеешь. Даже говорить ни с кем не хочешь. Ты изменился. Не таким ты был, когда мы с тобой рыскали по окрестностям Самарканда или ты сжимал в объятиях Ядгар. Жизнь переменчива, но, похоже, ты об этом забыл. Если неприятности действуют на тебя таким образом, вполне возможно, ты и вправду не заслуживаешь своего «великого предназначения», в чем бы оно ни заключалось. Ведь для тебя оно, судя по нытью, не больше, чем тяжкое бремя.

Прежде чем он успел осознать, что делает, Бабур толкнул его, и оба они грохнулись со стены на твердую глинистую почву. Будучи тяжелее, Бабур навалился на Бабури сверху, придавив его к земле, но тот, ловкий, как угорь, увернулся и, ткнув пальцем одной руки в глаз, сильно ударил его другой по голове. Взревев от боли, Бабур скатился с него, вскочил на ноги, но тут же прыгнул на него снова, схватил за волосы и приложил затылком к твердой земле — за что получил от Бабури сапогом в промежность. Взвыв, он выпустил противника и откатился в сторону.

Измазанные, взъерошенные, они уставились друг на друга. У Бабури был расквашен нос, на лицо Бабура лилась кровь из пореза над ухом, а его левый глаз, куда приятель ткнул пальцем, уже заплывал.

— Не знаю, как там с предназначением, — пробормотал Бабури, — а уличный боец из тебя бы вышел что надо.

Когда к ним, встревоженные шумом, примчались по стене караульные во главе с Байсангаром, оба они уже покатывались со смеху.

Воздух был таким холодным, что Бабур непроизвольно щурил глаза, его ноги, обутые в меховые сапоги, через каждые два-три шага скользили по льду. Однако этот крутой перевал, ведущий на юг от Ферганы, был единственным путем, позволявшим уйти от разъездов Шейбани-хана, охотившихся за ними, словно на лис, заставляя их снова и снова бежать, разоряя места, где они получали пристанище.

Отсутствие лошадей заставляло Бабура чувствовать себя особенно уязвимым даже здесь, высоко в ледяных горах, где вряд ли можно было кого-то встретить. И он сам, и его спутники были прирожденными всадниками, сроднившимися с седлом, но теперь им приходилось полагаться лишь на выносливость собственных тел. Первые несколько дней Исан-Давлат и Кутлуг-Нигор ехали по горным тропам на осликах, прихваченных с собой Бабуром в качестве вьючных животных, но затем погода ухудшилась, а крутые склоны сделались непроходимыми для их копыт. В результате Бабур приказал забить ослов на мясо. На некоторых участках пути самые сильные воины подносили женщин на спинах, в корзинах, но большую часть времени они и две их служанки, так же как и остальные примерно четыре десятка оставшихся с Бабуром спутников, шли по оледенелым каменным тропам пешком, опираясь на деревянные посохи. Кутлуг-Нигор удивляла сына силой тела и духа: она постоянно отказывалась от какой-либо помощи в пользу своей матери, более старой и слабой. Сейчас Бабур видел ее прямо перед собой: укутанная с ног до головы в овчины, она наловчилась лазить по горам побойчее иных мужчин. Во всяком случае, Касиму, то и дело падавшему и явно выбившемуся из сил, было до нее далеко.

В качестве укрытия отряд располагал только четырьмя войлочными шатрами. Жерди с намотанными них тяжелыми шерстяными рулонами, сменяясь, несли на плечах по три человека. Бабур, когда подходила его очередь, исполнял эту обязанность наравне со всеми, сгибая спину и напрягая ноги под немалым весом.

Где-то послезавтра они должны были одолеть перевал, а внизу, в долине лежали поселения, где они надеялись передохнуть, а потом и раздобыть лошадей. Во всяком случае, ночью, под войлоком, надежда на это согревала молодого эмира почти так же, как тела Бабури и других спутников, тесно прижавшихся друг к другу.

Два дня спустя мальчишка, мочившийся на лед замерзшего ручья, изумленно вытаращился на появившийся неожиданно со стороны перевала измученный трудным переходом отряд. Придя в себя, он повернулся и со всех ног припустил к селению, находившемуся в нескольких сотнях шагов ниже по склону.

— Послать кого-нибудь вперед, повелитель? — спросил Байсангар.

Бабур кивнул. Хотя от холода у него не ворочался язык, он испытывал облегчение и гордость, придававшие ему новые силы. Он сделал это! Он благополучно переправил свою семью и соратников через горы. То, что по сравнению с войсками, какими ему доводилось командовать, то была лишь горстка оборванцев, сейчас не имело значения.

Спустя несколько минут посланцы Байсангара вернулись со стариком — насколько можно было разобрать, учитывая, что на нем было надето несколько толстых стеганых халатов, а голова замотана толстой шерстяной тканью. Когда ему сообщили, кто перед ним, он пал на колени, коснувшись земли лбом.

— В этом нет надобности, — промолвил Бабур, уже успевший отвыкнуть от подобного обхождения. — Мы пришли издалека и устали, — промолвил он, помогая поселянину подняться на ноги. — К тому же с нами женщины. Можете вы приютить нас?

— Мало кто перебирается через горы в такое время года, — уважительно произнес местный житель. — Как здешний старейшина я говорю вам: добро пожаловать в наше селение.

В этот вечер Бабур сидел, скрестив ноги у очага, в непритязательном, глинобитном доме сельского старейшины. Нижний этаж представлял собой одну общую комнату с шерстяными тюфяками для сна, а Исан-Давлат и Кутлуг-Нигор поместили в маленькой комнатушке жены главы поселения, находившейся на втором этаже, куда снаружи вела отдельная лестница. Бабури сидел рядом с другом, и оба занимались тем, что осматривали свои натруженные, обмороженные ноги.

— Порой мне казалось, что даже если мы и выживем, то я уже не смогу ходить, — промолвил Бабури, прикоснувшись к волдырю и поморщившись от боли.

— Нам повезло. Мы запросто могли сбиться с пути или свалиться в пропасть.

— Так это везение или тут дело в твоем великом предназначении? — спросил, улыбаясь, Бабури.

Тот улыбнулся, но промолчал.

Несмотря на густой утренний туман, Бабур увидел выскочившего из-за низкого куста зайца, которой замер на месте, настороженно поводя ушами и принюхиваясь. Но он стоял по ветру, так что унюхать его заяц не мог. Бабур осторожно вложил стрелу и натянул тетиву, не сводя глаз с уверенного в своей безопасности зверька.

Неожиданно позади послышался топот бегущих ног. Заяц мгновенно исчез, Бабур, выругавшись, обернулся и увидел запыхавшегося, взволнованного воина.

— Повелитель, прибыл посол из Кабула. Говорит, что искал тебя два месяца, с того времени, как начал таять снег. Он ждет в доме старейшины.

Забыв о зайце, Бабур убрал стрелу в колчан, повесил лук за спину и поспешил по тропе обратно к селению. Должно быть, человек прибыл с посланием от владыки Кабула, доводившегося двоюродным братом его отцу. Правда, насколько он мог припомнить, близки они между собой не были, и связей почти не поддерживали.

Бабуру уже давно не доводилось видеть столь пышно разодетого человека, как этот посол: в ярком, лазоревом халате, с пышным, скрепленным драгоценной застежкой плюмажем из перьев, венчавшим темно-синий тюрбан. Двое его сопровождающих были в синих, с золотой каймой, одеяниях. «Должно быть, — с улыбкой подумал Бабур, — успели переодеться, пока его люди бегали за ним. Никто не станет разъезжать по предгорьям, вырядившись, словно павлин». А вот его вид, — осознал он впервые за долгое время, оставляет желать лучшего — отросшие волосы, простая желтая туника и штаны из оленьей кожи.

Но посла это, похоже, не смутило: на его лице было написано явное облегчение в связи с окончанием затянувшихся поисков. При виде Бабура он низко поклонился.

— Приветствую, повелитель.

— Добро пожаловать. Мне сказали, что ты прибыл из Кабула. Какое у тебя ко мне дело?

— Повелитель, я привез тебе весть печальную, но имеющую чрезвычайную важность. Двоюродный брат твоего отца, наш владыка Улугбек-мирза, скончался этой зимой, не оставив наследника. Придворный совет Кабула уполномочил меня передать следующее послание: трон твой, если ты соблаговолишь явиться и занять его. Совет уверен, что население с радостью примет нового правителя, являющегося потомком Тимура, особенно если он, несмотря на молодые годы, уже успел стяжать воинскую славу. А при поддержке совета, оказывать которую его члены поклялись на Священном Коране, соперников у тебя не будет.

Бабур не мог скрыть изумления. Никогда, даже в самых безумных своих мечтаниях, он не видел себя на троне Кабула. То был далекий край. Чтобы попасть туда, требовалось преодолеть более пятисот миль, переправиться через широкий, полноводный Окс и по извилистым горным тропам, высокими перевалами, перебраться за вздымающий к небесам свои остроконечные, заснеженные вершины хребет Гиндукуш. И несмотря на приглашение, затея оставалась рискованной: за время долгого путешествия многое могло измениться. Если сейчас члены совета, по только им известным причинам, столь великодушно предлагали трон ему, то кто мог поручиться, что завтра их не склонит на свою сторону подкупом или чем еще другой претендент?

«Но, — подумал Бабур, с возрастающим воодушевлением и подъемом, — не оставаться же здесь, охотясь на кроликов да зайцев, растрачивая время впустую?» Кабул далеко от алчного, неуемного Шейбани-хана, он богат и силен. К тому же едва станет известно о случившейся с ним перемене, как к нему снова начнут стекаться воины. Он сможет восстановить силы и обдумать дальнейшие шаги.

— Благодарю, — сказал он посланцу. — Я дам тебе ответ в ближайшее время.

Но сам Бабур уже знал: он отправляется в Кабул.

Глава 14

Знак судьбы

— Вы последовали за мной так далеко от ваших домов, пренебрегая всеми опасностями и трудностями, движимые верностью мне и ненавистью к нашим кровным врагам, диким узбекам. Я вел вас по ледяным перевалам через высокие горы. Студеными ночами мы телами согревали друг друга в продуваемых ветрами палатках и по-братски делили между собой скудную еду. Никогда за все девять лет, с тех пор как взошел на трон, я не был так горд. Может быть, вас немного, но духом каждый из вас подобен тигру.

Зеленые глаза Бабура горели, когда он озирал лица окружавших его воинов. Их было так немного, что он знал каждого по имени, знал, кто из какого клана и где получил свои шрамы. И говорил Бабур чистую правду: он действительно гордился этим маленьким, оборванным войском.

— Скоро у меня появится возможность вознаградить вас за вашу преданность. Двоюродный брат моего отца, владыка Кабула умер, и, принимая во внимание как мое происхождение, так и славу отважного, доблестного вождя, добытую в боях с вашей помощью, народ Кабула предложил мне прибыть к ним и стать их новым правителем. И я иду туда, даже если мне придется отправиться в путь одному. Но не сомневаюсь, что вы поверите в меня и последуете за мной. Более того, предлагаю вам разослать эту весть по своим селениям, чтобы и другие могли присоединиться к нам, и разделить с нами славу и удачу, и исполнить то, что предначертано нам судьбой.

Бабур воздел руки, словно уже праздновал величайшую победу, и его слова были встречены дружным хором восторженных голосов. Кто бы мог подумать, что всего несколько дюжин голосов способны произвести такой рев? Бабур взглянул на Байсангара, Бабури и Касима, ликовавших вместе с остальными, и ощутил мощный прилив обновленных сил…

Спустя месяц эмир находился в своем шатре: полог был поднят, пропуская солнце и свежий, теплый ветерок. Как он и рассчитывал, весть о его неожиданной удаче быстро разнеслась повсюду и теперь его окружала не кучка оборванцев, ушедших с ним из Ферганы, а более чем четырехтысячное войско. Под его знамена собрались воины всех мастей: от кочевников-монголов, сражавшихся под бунчуками из хвостов яков, до вождей из владений Тимуридов, лишенных земель и власти Шейбани-ханом. Бабур был не столь наивен, чтобы верить, будто всеми ими движет преданность ему, многие явились исключительно в расчете на награду. Однако готовность всех этих бойцов пуститься с ним в опасный, дальний поход говорила о том, что они верят в его успех. Было приятно сознавать, что его репутация говорит сама за себя.

Золоту, которое доставил ему посланник придворного совета из Кабула, Бабур нашел достойное применение, пустив его на закупку оружия, крепких коней, отар откормленных овец, походных шатров с кожаным верхом и войлочной подкладкой, надежно защищавших от дождей и ветров. Через широкий, полноводный Окс он и его воинство переправились без затруднений, погрузив коней, вьючных мулов, верблюдов и провиантские подводы на плоскодонные баржи и плоты. Умелые местные речники более двух дней и ночей без устали гоняли свои суденышки туда-сюда, упираясь в дно длинными шестами, а по окончании переправы иные из них, под впечатлением от войска нового владыки Кабула, решили и сами присоединиться к походу. Его марш на юго-запад отчасти походил на триумфальное шествие, но он знал, что самодовольство неуместно. Хотя Шейбани-хан и его узбеки остались далеко позади, Бабур, по отчетам о походах Тимура и по рассказу старой Реханы, знал, какие опасности таятся среди заснеженных пиков Гиндукуша, отделявшего его от Кабула. Радовало то, что бабушку и мать, выделив сильный отряд для их охраны, он оставил за крепкими стенами крепости Кишм, переданной ему одним из его новых союзников. Утвердившись в Кабуле, он непременно пошлет за ними, но сейчас лучше оставить их в безопасном месте. Но как бы хотелось ему того же и для Ханзады, чье лицо он так часто видит во снах…

— Повелитель, — промолвил вошедший в шатер страж, — твой совет ждет.

За время скитаний он отвык проводить советы, пора было привыкать снова. Советники собрались под раскидистой кроной чинары — Касим, в длинном, стеганом зеленом халате, Байсангар и Бабури в новых туниках из тонкой шерсти, Хуссейн-Мазид, прибывший из Сайрама с пятьюдесятью воинами и трое новых. Двое из них были монгольскими вождями в круглых шапках из черной овчины, чьи широкие лица покрывали боевые шрамы, а третий, Мирза-хан, доводился Бабуру дальним родственником. То был дородный, средних лет мужчина с косившим левым глазом, изгнанный из своих владений узбеками. Он явился во главе трех сотен отменно экипированных всадников, с запасными лошадьми и продовольственным обозом, и хотя Бабур был не слишком высокого мнения о его уме и доблести, происхождение и богатство обеспечили ему место в совете.

Жестом велев советникам рассесться на ковре под деревом, Бабур сразу перешел к делу.

— От нас до Кабула пока еще почти двести миль, причем путь в город лежит через Гиндукуш. Никто из нас до сих пор даже не видел этого хребта, не то чтобы пересекать его. Мы представляем его себе лишь по описаниям, в соответствии с которыми он опасен даже летом. Вопрос в том, двинемся мы через горы или будем искать другой путь?

— А какой у нас выбор? — спросил Мирза-хан.

— Мы можем двинуться в обход, по речным долинам, тем путем, каким следовал искавший меня посол. Этот путь не столь опасен.

— Зато он займет много времени, — указал Бабури. — Возможно, слишком много. А промедление может таить в себе большую опасность для нас, чем горы.

Байсангар кивнул.

— Я согласен. Мы должны перевалить через хребет. Но для этого нам понадобятся проводники, знающие все тамошние тропы и способные указать нам лучшую, самую безопасную дорогу. И такие, чтоб им можно было доверять.

Монгольские вожди выглядели совершенно бесстрастно, словно путешествие через Крышу мира ничего для них не значило. У Бабура было такое ощущение, что в расчете на достаточно богатую добычу они без колебаний последуют за ним в горнило ада, но ежели пожива их разочарует, там его и бросят…

Он еще раз оглядел свой совет. По большому счету, долгие словопрения не имели смысла, потому что сам он уже многократно, снова и снова обдумал все имеющиеся возможности и всякий раз приходил к одному и тому же решению. Если он хочет заполучить Кабул, то должен спешить.

— Хорошо. Я сделал выбор. Мы идем через Гиндукуш. Когда окажемся в предгорьях, поищем знающих дорогу проводников — но даже если таких не найдем, пойдем сами. Мы выступаем через тридцать шесть часов. За это время проверьте готовность войск к походу: снаряжение воинов, запасы провизии, состояние животных. Байсангар, поручаю тебе переговорить с другими вождями. И вот еще… мы берем с собой только верховых и вьючных животных. Стада не погоним даже до предгорий.

Зазубренная гряда, с возносящимися ввысь пиками, становилась все ближе: Бабуру порой казалось, будто он чувствует на лице ледяное дыхание гор. Нижние склоны вздымались темно-зелеными волнами, но выше растительность исчезала, и на смену зелени приходил сначала серый камень, а потом белый снег и ослепительно сверкающий на вершинах лед. Некоторые называли эти горы Каменным Поясом земли, но, на взгляд Бабура, их пики больше походили на хрустальные башни. Рассказ старой Реханы о том, как Тимура спускали с отвесного утеса, о его замерзших, изголодавшихся воинах, об испуганных, скользящих на льду и падающих лошадях и нападающих из засады гяурах, был еще жив в его памяти. Он прекрасно понимал, что давшийся ему нелегко переход с семьей и горсткой сподвижников через южные горы из Ферганы, благополучно проделанный восемь месяцев назад, несопоставим по масштабам с предстоящей задачей. Ведь на сей раз ему предстояло переправить большое, отягощенное обозами войско через хребет, пики которого, если верить рассказам, достигали самого неба.

— О чем задумался? — спросил Бабури, поравнявшись с ним верхом на гнедой кобыле, фыркавшей и мотавшей мордой, отгоняя надоедливо жужжавших слепней.

— Да вот, вспомнил рассказ Реханы о том, как Тимур вел свое воинство через Гиндукуш в Дели.

Бабури пожал плечами.

— Все такие истории очень живые, яркие и зачастую приукрашенные. Она, безусловно, верила в каждое сказанное ею слово, а вот мне трудно судить, многое ли из этого соответствовало действительности. Взять хотя бы байку о мальчишке, подарившем ее деду золотого слона: бьюсь об заклад, что безделушка добыта грабежом, а историю со спасением он придумал себе в оправдание из-за смерти того, первого мальчишки. Но так или иначе, очень скоро мы своими глазами увидим, как все это выглядит на самом деле. Хорошо, что нам удалось наконец раздобыть проводника.

— Надеюсь, уверяя, что знает горы, он говорил правду.

— Но ты ведь обещал сбросить его в пропасть, если это окажется ложью.

— Я так и сделаю.

Бабур бросил взгляд на своего охранника, затем — дальше на длинную вереницу всадников, тащившихся под жарким августовским солнцем. Пот выступил на его лбу, а уж одежда под панцирем и вовсе промокла насквозь. Он отпил воды из висевшей у седла бутыли: на таком солнцепеке странно было даже думать о том, что довольно скоро они окажутся в царстве снега и льда.

— Интересно, каков он, этот Кабул?

Бабури латной рукавицей сбил на лету слепня и удовлетворенно хмыкнул, когда насекомое упало на прожаренную солнцем землю.

— Мой отец сам там не бывал, но от других слышал, что место это странное, зажатое между двумя мирами: жарким и холодным. Всего в одном дне езды от Кабула лежат края, где никогда не выпадает снег, но в двух часах езды в другом направлении снег, наоборот, никогда не тает.

— Да я больше насчет девушек…

— В смысле, горячие они там, в Кабуле или холодные? Ну что ж, если повезет, мы это выясним.

Воздух был таким разреженным, что это затрудняло дыхание и заставляло сердце биться чаще. Лошади тоже при подъеме напряженно всхрапывали. Замерзшими, плохо слушающимися пальцами Бабур надвинул пониже подбитый мехом капюшон своего плаща. Всего час назад небо было совершенно ясным, но тут вдруг без всякого предупреждения повалил снег: теперь вокруг них вовсю кружили крупные хлопья. Оглянувшись, Бабур с трудом различил за снежной завесой темные очертания людей и животных, тащившихся позади. Некоторые продолжали ехать верхом, но большинство, как и он сам, вели своих коней по обледенелой тропе за повод, наклоняясь навстречу ветру. Его собственный конь, серый, с темным хвостом и гривой, негодующе ржал, когда Бабур, побуждая его идти, тянул за узду.

К студеным зимам он давно притерпелся, но когда пронизывающий, ледяной ветер, несущий с собой пургу, налетает посреди лета, это совсем другое дело. Ему казалось, что сквозь кружащиеся снежные хлопья он видит тени воинов Тимура, поднимавшихся к перевалу. И мысль о том, что они в свое время этот путь одолели, придавала ему сил.

— Повелитель, — прозвучал совсем рядом голос Байсангара, — проводник говорит, что продолжать идти, когда мы не видим дальше собственного носа, опасно. По его словам, впереди, в нескольких сотнях шагов, находится кавал — скальная пещера. Он предлагает укрыться там и переждать снегопад. Обещает, что и всем остальным покажет, как лучше всего укрыться от ненастья и защитить животных.

Бабур покачал головой.

— Если проводник считает, что нам нужно остановиться, стало быть, нужно остановиться, — промолвил он. — А вот прятаться от непогоды в пещеру, оставляя своих людей под снегом, я не стану. Что, по его словам, нужно делать?

— Браться за лопаты, повелитель. Поставить палатки на таком ветру не получится, поэтому надо откопать норы и сгрести снег в высокие кучи, которые послужат ветровыми заслонами для животных и помогут переждать пургу.

— Прекрасно. Подать мне лопату…

Ранним утром следующего дня, Бабур пробудился в снежной норе. Тело его было погребено под толстым снежным покровом, и он был удивлен тем, что, завернувшись в одеяла, ничуть не замерз и прекрасно выспался. Выбравшись и стряхнув снег, Бабур с удовлетворением увидел, что буря угомонилась. Над заснеженными горами раскинулось ясное, чистое голубое небо.

— Повелитель…

К нему обращался проводник: рослый, крепкий, тепло и удобно одетый мужчина лет тридцати пяти. Рядом с ним, скрестив на груди руки и засунув пальцы в варежках под мышки для пущего тепла, стоял его сын, парнишка лет четырнадцати-пятнадцати.

— Мы можем продолжить путь?

— Да, но необходимо проявлять особую осторожность. Дорогу засыпало снегом, и он скрыл опасные места, которые раньше были на виду.

Проводник был прав: под толстым, мягким снежным покровом горы, может быть, выглядели и не так сурово, но многие трещины и разломы оказались завалены.

Когда движение возобновилось, Бабур присмотрелся к тому, как проводник медленно, осторожно идет впереди, то и дело прощупывая длинным посохом с виду плотный снежный покров, который однажды осыпался, открыв взгляду глубокий разлом, падение в который было бы чревато смертью. На вопрос правителя, откуда у того такие навыки, проводник ответил, что его семья столетиями кормится тем, что водит путников через горы. Интересно, уж не его ли предки перевели через хребет и войско Тимура?

Впрочем, скоро на пустые гадания не осталось ни времени, ни сил: тропа вывела войско к седловине между двумя пиками, так заваленной снегом, что лошади проваливались в него по самые стремена, а то и по подпруги.

— Повелитель… мне понадобятся снеготоптатели.

Проводник стоял в снегу почти по пояс.

— Кто?

— Утоптать снег. Впереди участок пути весь в провалах и трещинах, преодолевать его по такому снегу наобум очень опасно. Мне понадобятся пятнадцать-двадцать крепких, сильных мужчин. Один, идя впереди, будет расчищать в снегу проход, а другие, двигаясь за ним, утрамбовывать тропу для прохода остальных людей и животных. Разумеется, они будут меняться. Это единственный способ, как мы сможем добраться до перевала.

Еще спустя два часа легкие Бабура горели, ноги подгибались. Однако он считал своим долгом подавать всем пример стойкости и силы духа, а потому принял участие в расчистке пути, и когда подошла его очередь идти первым, то если остальные, прежде чем выбивались из сил, прокапывали по восемь-десять шагов, твердо решил одолеть вдвое больше. Несмотря на холод, молодой эмир исходил потом, однако каждый лишний шаг дарил ему мрачное удовлетворение тем, что остановить его не в силах даже сама природа.

К середине дня они наконец выбрались из заснеженной седловины на высокое, твердое плато. В отличие от Тимура ему и его воинам повезло: снегопад не возобновлялся, и ничто больше не мешало им двигаться вперед через этот негостеприимный, но прекрасный мир. Бабур всегда считал лед белым, но здесь у подножия небес он отливал под лучами солнца лазурью и бирюзой.

— Далеко еще до перевала?

Проводник задумался.

— Повелитель, ежели не сбавлять ходу, то мы можем подойти к Гупианскому перевалу завтра вечером, до того, как стемнеет.

Растирая замерзшие руки, несмотря на подбитые мехом рукавицы, и морщась от покалывания в посиневших пальцах, к которым снова притекала кровь, Бабур одобрительно сказал:

— Хорошая работа. Я боялся, что мы потеряем много животных.

— Потому-то я и повел тебя через Гупианский перевал. Он не так высок, как Кавак, и подъем к нему не столь опасен… хотя безопасных троп в этих горах нет. Всегда надо быть начеку.

Проводник еще не закончил фразу, как холодный воздух разорвал скрежещущий звук. Вскинув глаза, Бабур увидел, что гладкий лед, покрывавший откос над ними, пошел трещинами. Послышался глубокий, почти человеческий стон, и огромная, прямоугольная, сине-зеленая ледяная плита скользнула вниз, в хвост длинной колонны из людей и животных.

Одновременно с этим раздался рев, такой громкий, что Бабур, боясь за свои барабанные перепонки, непроизвольно схватился руками за уши. И тут же получил сильный удар в грудь, а что-то вскользь задело его висок. Воздух наполнился летящими камнями. Испуганный конь заржал, Бабур соскользнул с него на землю и, ухватившись за недоуздок, нырнул под конское брюхо.

И тут, так же внезапно, как и начался, обвал прекратился. Горы умолкли, но теперь окрестности наполнились криками перепуганных людей и животных. С бьющимся сердцем Бабур выбрался из-под брюха своего скакуна, который все еще дергался, но похоже, не пострадал.

— Повелитель, ты цел?

Бабури придерживал левую руку правой, а на его физиономии уже набухал здоровенный синяк.

Тот кивнул. Толстая одежда защитила его от камнепада, а вот проводник лежал ничком у его ног. Мохнатая волчья шапка не спасла от ледяной глыбы, размозжившей его затылок так, что мозги и кровь разлетелись по снегу.

«Всегда надо быть начеку», — вспомнилось Бабуру предостережение этого человека. Последние слова, сказанные им на земле. Над ними в лучах солнца сверкал зеркальный ледник, который в любой момент мог обрушить новую смертоносную лавину. Нужно было поскорее уводить отсюда людей.

— Соберите раненых, — мягко распорядился он. — Мы должны уходить, и чем скорее, тем лучше. Передай приказ по колонне.

Он снова взглянул на распростертое у его ног тело. Сына погибшего проводника нигде не было видно, а искать его не было времени.

— Бабури, помоги…

Проводник был крупным мужчиной, и взгромоздить его тело на коня Бабура оказалось нелегко, но не бросать же его здесь? Он заслужил лучшее место погребения, и правитель решил, что найдет ему такое. Может быть, на перевале, где его душа сможет упокоиться с миром.

Поспешая, как только можно, скользя и ковыляя, они наконец выбрались на такое широкое плато, где можно было уже не бояться схода снежных и ледяных лавин. Бабур приказал сделать привал, чтобы оценить состояние войска. Потери оказались не так велики, как он опасался. Восемнадцать человек погибли, вдвое больше получили ранения, но в основном, не слишком тяжелые. Обвал убил на месте шесть лошадей и трех мулов, а двух покалечило так, что им перерезали глотки и разделали на мясо. Все могло быть гораздо хуже.

— Повелитель?

Повернувшись на юный голос, Бабур увидел сына погибшего проводника. Глаза юноши были красны от слез, но говорил он твердо.

— Я знаю эту дорогу и могу послужить тебе вместо отца. Он бы этого хотел.

— Спасибо. Мы скорбим о твоей утрате, — ответил молодой эмир, решив, что по окончании похода парнишка получит щедрую награду.

Дальше их повел новый проводник, и вскоре после рассвета они взошли на Гупианский перевал. Низко над южным горизонтом ярко сияла звезда.

— Что за звезда? — воззрился на нее Бабур. — Никогда такой не видел.

Бабури пожал плечами, а вот у Байсангара нашелся ответ.

— Это Канопус, повелитель. У нас на севере, в Фергане и Самарканде, он не светит, но я читал о нем в Самарканде, в книге астронома Улугбека, внука Тимура. Об этой звезде сложены знаменитые стихи:

Как далек ты? Где восходишь,

О Канопус светлоликий?

Счастлив тот, кого коснется

Свет твой — знак судьбы великой.

Небо быстро светлело, и звезда прямо на глазах у Бабура исчезла, однако ему хватило увиденного. Знак судьбы — это было как раз то, что требовалось ему сейчас для поднятия духа. Ну а восемь часов спустя, когда ледники и снежные поля сменились пастбищами, он и вовсе повеселел. Впервые за три дня его люди смогли поставить палатки, снять часть многослойной одежды и переобуться.

Однако, проверив с помощью Байсангара и Бабури состояние войска, он ужаснулся. Несмотря на строгие приказы, многие оказались плохо подготовлены к переходу через горы. Монголы, с их обожженными солнцем лицами, перенесли его достаточно легко, а вот с бойцами Мирзы-хана дело обстояло куда как хуже. Не менее чем у дюжины из них руки и ноги почернели и вздулись от обморожения.

Бабур уже сталкивался с этой напастью и знал, что спасти людей может только одно средство. Развели костры, заострили о камни мечи. Крепких напитков, чтобы умерить боль, в обозе не было, и людям, которым предстояло отсечь пальцы, а то даже кисти или ступни, могли лишь засунуть между зубов тряпицы, чтобы они не откусили себе языки.

Виночерпий Мирзы-хана, стройный, красивый юноша лет шестнадцати, чья правая кисть почернела и распухла до размера небольшого арбуза, а из-под ногтей сочился желтый гной, глядел на проверявшего остроту клинка воина и тщетно пытался унять слезы.

— Смелее, — сказал ему Бабур, опускаясь на колени. — Все будет сделано быстро, и ты, по крайней мере, останешься в живых. Смотри мне в глаза, не отворачивайся.

Он взял юношу за плечи, тогда как воин крепко перехватил обмороженную руку выше локтя, а еще один крепко взялся за ноги.

— Теперь — быстро! — приказал Бабур.

Глаза парнишки, расширенные от ужаса, оставались сосредоточенными на его лице. Клинок перерубил запястье, тело изогнулось от боли, но хоть зубы впились в кусок ткани, тот не издал ни звука. Продолжая удерживать юношу, Бабур сдвинулся в сторону, дав возможность другому воину, опустившись на колени, прижечь кровоточащий обрубок раскаленной сталью. На сей раз юноша издал приглушенный тряпицей стон, но тут же взял себя в руки.

Мирза-хан лицезрел все это не без любопытства, но отстраненно. Сам он преодолел горы без повреждений, кажется, даже не похудел, а на судьбу своих людей ему было наплевать. Бабуру хотелось разбить ему физиономию.

— Как зовут этого юношу?

— Саиддин.

— Я хочу взять его к себе на службу.

— Как тебе угодно, — ответил Мирза-хан, пожав плечами, словно имея в виду: «Какой мне прок от однорукого виночерпия?»

Бабур проследил за тем, как культю замотали оторванной от плаща полосой ткани, и сказал:

— Отведите его в мой шатер и дайте бульону. Он выказал немалую отвагу.

Луг Ак-Сарай, назначенный послом для места встречи на границе владений Кабула, представлял собой радующую глаз равнину, поросшую сочной, зеленой травой. Услаждал взгляд и лагерь Бабура, ровные ряды шатров, лучами расходившиеся от его собственного, установленного в центре. Радовало то, что при прохождении войска на юго-запад, сначала по предгорьям, а затем и по равнине, оно не сталкивалось ни с малейшими признаками враждебности со стороны жителей попадавшихся по пути селений. Чужаки, дерзнувшие перевалить через горы, вызывали разве что любопытство.

Шел сентябрь. Урожай уже убрали, закрома были полны зерна, а селяне, соответственно, более чем полны желания продать войску имевшуюся у них в изобилии снедь. Приятно было, сидя вечерами у костров, отъедаться жирной, сочной бараниной, лакомиться спелыми яблоками и сливами, только что собранными в садах и подслащенными медом. По ветвям порхали дрозды и голуби, а ночью Бабур слышал пение соловья. Он поклялся себе, что по его воцарении в Кабуле этот обильный, процветающий край таким и останется.

Но сейчас его первоочередной задачей было поддержание дисциплины в лагере. Хотя он категорически запретил грабеж, шестеро бойцов нарушили приказ, напали на деревню и убили двоих крестьян, пытавшихся защитить свое добро. Бабур приказал найти виновных и запороть до смерти: сам он с каменным лицом присутствовал при исполнении приговора, свершившегося на глазах у близких убитых крестьян. Окровавленные, оставшиеся почти без кожи, трупы закопали в лесу, в одной на всех яме. Он с нетерпением ждал посланцев из Кабула, понимая, что чем дольше придется ждать, тем больше нарушений неизбежно произойдет в расхолаживающемся от безделья войске.

На третий день, сидя перед шатром и глядя, как Бабури оперяет стрелы, молодой эмир увидел маленький отряд всадников, галопом скакавших через луг по направлению к ним.

— Что думаешь? Это посланник?

Бабур прищурился. Всадники находились еще слишком далеко, чтобы можно было их разглядеть как следует, но было ясно, что, раз они едут в воинский лагерь столь небольшой группой, стало быть, намерения у них дружелюбные. И точно, по их приближении, Бабур узнал яркий халат давешнего посла, на шапке которого сверкала в лучах солнца скреплявшая высокий плюмаж драгоценная брошь.

— Приветствую тебя от лица совета, повелитель. Рад видеть, что ты благополучно переправился через горы, приведя с собой столь сильное войско.

— Я могу вступить в город?

Ореховые глаза посланника сверкнули.

— Тут возникло затруднение, повелитель. Узурпатор, Мухаммад Аргун, захватил Кабул и утвердился в цитадели. Совету при поддержке верных войск удалось закрепиться в Карабахе, но отбить столицу мы не в их силах.

— Кто этот человек?

— Вождь племени хазареев. Путь в город ему проложили его воины.

— Он провозгласил себя владыкой? Была ли прочитана хутба в его честь?

— Нет, повелитель, ничего подобного. У него слишком много соперников среди других вождей.

— А сколько у него воинов?

— Около тысячи, повелитель, может быть, чуть больше или меньше.

— У меня четыре тысячи бойцов, рвущихся в схватку. Сообщи это своему совету. Нет… я сам явлюсь в Карабах. Я не для того перевалил с войском Гиндукуш, чтобы отдавать кому-то свои владения.

— Да, повелитель.

Посол преклонил колени, коснувшись лбом земли, и Бабур мысленно отметил, что этот важный сановник впервые склонился перед ним, как перед своим истинным владыкой.

— М-м-мы сов-в-ветуем п-подож-ждать, — промолвил Балул-Айюб, чье заикание усилилось от волнения.

Мрачный старик теребил свою длинную, шелковистую бороду. Бабуру подумалось, что хотя возраст и сан великого визиря Кабула внушают почтение к этому человеку, про образ его мыслей этого сказать нельзя. А вот остальные члены совета, казначей Вали-Гуль и Хайдар-Таки, хранитель печати, согласно закивали.

— Что толку от проволочек? Они только поощряют хазареев, внушая им, будто я их боюсь. На моей стороне авторитет придворного совета. Моя кровь дает мне право на трон. У меня есть войско. Что еще нужно?

— М-мы б-боимся з-за ж-жит-телей Кабула. Мухаммад-Муквим Аргун захватил в заложники видных горожан, в том числе и наших родичей. Он держит их в ц-цитадели.

— Если он причинит им вред, то ответит за это: я дам ему это явно понять. А также то, что я не еще один разбойник, решивший бросить ему вызов, но новый владыка Кабула, явившийся вступить в свои права.

Трое старцев переглянулись, и Бабур подумал, что его слова, похоже, достигли цели. А то, похоже, эти советники забыли, что, несмотря на капризы судьбы, он уже восседал на троне и править для него не в новинку.

— П-приказывай, повелитель. Да исполнится воля твоя.

Толстые глинобитные стены Кабула в свете осеннего солнца отливали абрикосовым цветом. За их кольцом Бабур видел нагромождение домов, дворцов, караван-сараев и мечетей. Это, конечно, не Самарканд, но с помощью здешних богатств он надеялся придать городу красоту и великолепие. А Кабул был богат, ибо лежал на пересечении караванных путей из Китая, Турции, Индостана и Персии. Советники с гордостью говорили ему о караванах более чем в двадцать тысяч лошадей, верблюдов и других вьючных животных, перевозивших ткани, самоцветы, сахар и пряности.

На севере, над городом, на вершине голой скалы высилась цитадель с отвесными стенами, прорезанными узкими бойницами. Бабур осознавал, как много глаз, включая глаза Мухаммада-Муквима Аргуна, наблюдают сейчас за ним, что вполне соответствовало его намерениям. Сопровождавшим его воинам он приказал надеть тяжелые доспехи и вооружиться самым впечатляющим образом. Сверкали шлемы и латы, острия длинных копий, мечи у поясов, секиры у седел. За плечами висели тугие луки и колчаны, полные стрел. У противника не должно было оставаться ни малейших сомнений в подавляющем превосходстве его сил.

В сопровождении колонны тяжело вооруженных бойцов Бабур медленно проехал вдоль городской стены по направлению к цитадели, остановился, приказал воинам сохранять боевое построение на случай вражеской вылазки и подозвал к себе Касима.

— Тебе снова предстоит послужить в качестве посла. Возьми сопровождающих и поезжай в цитадель — передашь Мухаммад-Муквиму мой ультиматум. Если он освободит заложников, не причинив им вреда, и до заката покинет город и крепость, я гарантирую ему свободный проход и не стану преследовать. В противном случае пощады ему не будет.

Бабур проводил взглядом своего посла, ускакавшего к воротам в сопровождении четырех воинов. Посланники всегда находятся в уязвимом положении, однако Касим уже выказывал свою отвагу в схожей ситуации, к тому же правитель не думал, что сейчас ему что-то угрожает. Вряд ли Мухаммад-Муквим осмелится его тронуть. Однако следовало принять еще кое-какие меры. Он подозвал Байсангара.

— Нужно, чтобы жители города узнали о моих условиях. Я приказал писцам размножить свое послание вождю хазареев. Возьми лучших лучников, пусть крепят грамоты к стрелам и пускают стрелы в город. Люди подберут их и прочтут мои слова.

Теперь ему оставалось только ждать. Через некоторое время коня окружила туча летающих кровососов, от которых серый скакун раздраженно отмахивался хвостом. Бабур соскользнул с седла, стреножил коня, чтобы тот мог переступать, но не ушел бы далеко, а сам, скрестив ноги, уселся на каменистую землю. Высоко над головой пролетал клин журавлей, небесных птиц — знак того, что Аллах пребывает с ним.

— Как думаешь, что он сделает?

Бабури уселся рядом с ним, держа в руке узду своего коня.

— Этот хазарейский разбойник? Он не Шейбани-хан. Не думаю, чтобы у него была хоть какая-то поддержка среди жителей. Он должен радоваться тому, что я отпускаю его восвояси.

— Ты изменился. А помнишь, как мы подрались и я сказал, что ты сам себя жалеешь?

— Ты тогда правду сказал, я прямо исходил от жалости к себе. А ты убедил меня в необходимости сохранять веру, потому что все еще может перемениться. Ты рос на улицах, и это сделало тебя мудрее меня. Возможно, отпрысков правящих домов не мешало бы в детстве выставлять за двери их дворцов, чтобы они учились сами о себе заботиться.

— Может быть, хотя кормежка на улицах отвратная… я уж не говорю о грязных старикашках, которые так и норовят затащить тебя в проулок.

Бабур рассмеялся.

Касим вернулся, когда почти уже вышло отведенное время и солнце висело над западным горизонтом едва ли на высоте копья. Вид у советника был довольный.

— Эти хазареи спорили между собой аж до драки, но Мухаммад-Муквим Аргун принял-таки твои условия. Он готовится выступить со своими людьми из цитадели и увести их на север. Войскам, находящимся в Кабуле, уже послан приказ присоединиться к нему. Он просит тебя задержаться здесь еще на два часа, после чего ты получишь Кабул и заложников.

— Он боится меня даже больше, чем я думал. А ты все сделал хорошо.

Как только это известие разнеслось по войскам Бабура, воины с ликующими возгласами принялись ударять мечами о щиты, а через некоторое время стал слышен и другой звук. Пусть поначалу он звучал слабо, но ошибиться было невозможно: то был шум, доносившийся из города. Жители Кабула тоже узнали о происходящем.

Бабур снова сел на коня и, неспешно выехав перед строем, обратился к своим людям:

— Одного нашего вида оказалось достаточно, чтоб этот выскочка обмочился. В скором времени он и его шайка уберутся отсюда, как побитые собаки, не смея даже гавкать, не то что кусаться. Пусть же они, убегая в ночь, слышат наш презрительный смех. Может быть, их мечи, не окрасившись кровью, и сверкают, но честь их потускнела.

Уже ночью, облаченный в пурпурное с золотом, цветами Кабула, одеяние, в сопровождении советников и воинских командиров, Бабур вступил в главную городскую мечеть. А ведь место для молитвы, отведенное для правителя, прямо напротив михраба, указывающего на Мекку, то самое, где молился, перед походом в Индию, Тимур, подумал Бабур, преклоняя колени и касаясь лбом холодного камня. И услышав, как мулла начал нараспев читать хутбу, совершая обряд, делавший его полноправным правителем, сердце его преисполнилось надежды и гордости.

Больше он не был бездомным скитальцем.

Мулла начал читать новую молитву, и Бабур внимательно прислушался.

Ты, о Аллах, вручаешь царства, кому пожелаешь,

И отбираешь их, у кого пожелаешь,

Ты возвышаешь тех, кого пожелаешь,

И низвергаешь тех, кого пожелаешь.

Ты есть истинный источник блага,

Ибо ты всемогущ.

Воистину Аллах был всемогущ и всемилостив и благорасположен к Бабуру.

Часть 3

ВЛАСТЬ МЕЧА

Глава 15

Власть меча

К счастью, городская казна оказалась даже полнее, чем рассчитывал молодой эмир. Как и обещал Вали-Гуль, хазары так и не нашли тайную сокровищницу, находившуюся в подвалах, под конюшнями цитадели.

— Стоило им догадаться разгрести лопатами навоз, и они оставили бы твое величество без казны, но хазареи слишком горды для такой работы, — со смехом морща нос, промолвил старик в то время, как его слуги отгребли в сторону основательно унавоженную солому, расчистив люк, за которым обнаружилась лестница, ведущая к восьми подземным помещениям. Там, за толстыми, окованными железом дубовыми дверями хранилось вполне достаточно серебра и золота, чтобы Бабур мог достойно вознаградить своих людей, набрать еще больше войск и украсить свою новую столицу.

Он раскатал по столу большую карту, на которой поверх сетки квадратов было наложено изображение огромной, увенчанной куполом мечети, которую он, выделив на это часть обретенных сокровищ, поручил возвести в самом центре Кабула. Несмотря на то что править городом и подвластными ему обширными территориями Бабур был приглашен вождями и знатью, а народ приветствовал его воцарение, новые подданные: анийаки, пашаи, таджики и бараки на равнинах, равно как хазареи и негудари в горах, имели еще большую склонность к раздорам и кровной вражде, нежели племена Ферганы. И было совершенно нелишним напомнить им всем, являвшимся, независимо от клана и языка, мусульманами-суннитами, что он восседает на троне по воле Аллаха.

Ну а заодно будет совсем неплохо оставить в облике города свой след, нечто, способное напомнить потомкам о его правлении. В Самарканде ему такой возможности не представилось, ибо оба раза его правление было весьма недолгим, да и в любом случае, что мог он добавить к облику города, украшением которого занимался сам великий Тимур? Что же до Кабула, то теперь Бабур имел возможность придать ему вид, достойный столицы державы одного из Тимуридов, и добиться того, чтобы сюда отовсюду стекались ученые и ремесленники.

Сейчас, однако, на очереди у него были куда менее приятные хлопоты. Месяц назад Байсангар представил правителю доклад о том, что Али-Гошт, бывший главный конюший, повышенный до должности начальника снабжения всего войска, брал взятки с коннозаводчиков и купцов, у которых производил закупки лошадей и фуража для гарнизона Кабула. Это противоречило недвусмысленным приказам Бабура, неоднократно заверявшим местное население в том, что он будет править ими по справедливости. И вот теперь из-за алчности Али-Гошта люди будут говорить, что слово нового владыки ничего не стоит…

Молодой правитель потребовал предоставить дополнительные доказательства, ведь он знал Али-Гошта всю свою жизнь, этот человек учил его ездить верхом и играть в поло. Однако Байсангар добыл новые свидетельства, и теперь пришло время действовать.

Он проследовал в сводчатый тронный зал, где по обе стороны золоченого престола уже дожидались, выстроившись по старшинству, члены советы, и, усевшись, кивнул Байсангару.

— Привести его!

С бесстрастным лицом Бабур воззрился на Али-Гошта, чьи ноги казались еще более кривыми из-за тяжести железных оков. Держался он вызывающе, но Бабур знал, что это только видимость. Боевые шрамы на его лице выглядели свежее, чем обычно, а глаза, пока он направлялся к трону, нервно перебегали с одного советника на другого. А вот взгляда Бабура он избегал и пал перед ним на колени прежде, чем стражи успели побудить его к этому, ударяя древками копий.

— Ты знаешь, в чем тебя обвиняют?

— Повелитель, я…

— Просто отвечай на вопросы.

— Да, повелитель.

— И это правда?

— Это всегда только так и делается…

— Но я издал особый приказ, повелевающий вести дела с торговцами честно. Ты виновен в неповиновении.

Али-Гошт поднял голову и облизал пересохшие губы.

— Повелитель, тебе ведома традиция, идущая со времен Чингисхана. Высшие сановники двора не подлежат наказанию до девятого проступка.

— Но ты совершил не меньше дюжины таких проступков… мне известны все подробности.

Старый придворный обмяк на каменном полу. Бабур смотрел сверху вниз на его склоненную голову, на шею, крепкую, мускулистую, но такую уязвимую для меча. Али-Гошт понимал, что, возможно, это последние минуты его земной жизни. Что творится сейчас в его голове?

Последовало долгое, напряженное молчание. Бабуру показалось, что у всех его советников перехватило дыхание.

— Ты у меня больше не служишь. И если тебя застанут в Кабуле сегодня после заката, умрешь. Увести его!

— Его следовало казнить, — промолвил Бабури позже, когда они выехали из цитадели на ястребиную охоту. Ястреб эмира, прикрепленный к его затянутому в кожу запястью золотой цепочкой, беспрерывно вертел головой, прикрытой увенчанным хохолком желтым кожаным колпачком, чуя, что скоро воспарит в небеса.

— Ты так говоришь, потому что не любишь Али-Гошта… за то, что он тебя лупил.

— Ага, и говорил, что я гожусь только навоз убирать… Да, конечно, я его не люблю. Ты прекрасно знаешь, я презираю этого старого козла. Он был самонадеянным, высокомерным дуралеем, вилявшим хвостом перед высшими и пускавшим в ход кулаки, чтобы показать свою власть. Но я сказал то, что сказал, не по этой причине. Люди — твои воины и жители Кабула, станут думать, будто ты сентиментальный слабак.

Бабур склонился в седле и схватил Бабури за запястье.

— Если кто так и думает, то ошибается. Мне потребовалось куда больше смелости, чтоб оставить его в живых: распорядиться о казни было гораздо проще. Мне было всего двенадцать, когда я собственноручно отрубил голову изменнику, Квамбару-Али, визирю моего отца. Али-Гошт был мне верен, когда я скитался, лишенный трона, отчаянно нуждаясь в друзьях, и замечу, эта верность принесла ему мало выгоды. Тем не менее отныне любой ослушавшийся моего приказа, кем бы он ни был, — умрет.

Стояла ранняя весна, но холодный северный ветер, который жители Кабула называли парван, все еще покрывал белой рябью темно-зеленые воды озера, раскинувшегося под стенами цитадели, и ерошил перья укрывавшихся в камышах уток. Однако снега уже растаяли, луга и пастбища пробуждались к новой жизни. На вершинах холмов распустились красные тюльпаны, а из зарослей доносились крики самцов фазанов, ищущих себе пару. Крестьяне, одевшись потеплее, чтоб не продуло, обихаживали ряды виноградных лоз, на которых спустя несколько месяцев созреют сочные гроздья, а затем из них сделают славное вино. Летом при дворе будут наслаждаться отменным вкусом напитка, охлажденного с помощью льда, доставленного с гор и сохраненного в подземных ледниках.

Бабур потянулся под покрывалом из волчьей шкуры, все еще требовавшимся по ночам для тепла, хотя девушка из племени негудари, с кожей, золотистой, как мед, собранный в горах, откуда она сама была родом, сумела разжечь настоящий огонь в его крови. Сегодня попозже он, пожалуй, поедет с Бабури на охоту. Так, ничего особенного — однако горные бараны, как раз сейчас меняющие зимние пастбища на летние, да попадающиеся порой дикие ослы — не такая уж плохая добыча.

А может быть, ему стоит побывать в саду, который он приказал заложить на клеверных лугах, покрывавших склон холма над Кабулом? Работники уже расчистили почву и сейчас прорывали в мерзлой земле каналы для будущей оросительной системы, фонтанов и центрального пруда, куда будет подведена вода из ближайшей реки. Скоро с востока его владений гонцы доставят саженцы вишни, которые будут высажены вперемежку с яблонями, а также апельсиновыми, лимонными и гранатовыми деревьями. В здешней плодородной почве они хорошо приживутся и будут быстро расти. К тому времени, когда сюда прибудут его бабушка и мать, здесь уже будет на что посмотреть.

Сбросив волчью шкуру, Бабур встал и потянулся. Сквозь резное каменное кружево выходивших на балкон дверей с восточной стороны его спальни пробивался солнечный свет. На этот балкон, под которым простирался широкий двор, веками выходили, дабы явить себя своему народу, властители Кабула. Приятно было осознавать, что теперь это право принадлежит ему.

— Что ты делаешь? Я уже третий раз застаю тебя с пером.

Тень Бабури легла на бумагу, на которой писал эмир.

— Это дневник. Забрав у Шейбани-хана Самарканд, я решил записывать все, что произойдет в моей жизни… но скоро потерял город, а потом и вовсе вынужден был бежать, спасая свою жизнь. Тогда я отложил писанину в сторону.

— А почему? Дневник помогал бы тебе успокоиться.

Бабур положил перо.

— Было много такого, что я переживал очень тяжело: вынужденная разлука с сестрой, смерть Вазир-хана… Да и о чем я мог писать, будучи беглецом, кроме как ошибках, провалах и борьбе за существование? О том, каким на вкус кажется голодающему мучной отвар? Нет, когда приходится писать о таких вещах, это не приносит никакого успокоения, а лишь порождает стыд и жалость к себе, в чем ты меня, помнится, укорял.

— А теперь?

— Теперь я снова на троне и полагаю, мои воспоминания стоят того, чтобы их записывать. Но… тут есть еще кое-что. Помнишь, при переходе через Гиндукуш мы увидели звезду Канопус, такую чистую и яркую? В тот момент я поклялся, что если Кабул станет моим, я никогда больше не перестану быть хозяином положения. Не допущу, чтобы мои поступки навязывались мне кровожадными разбойниками, вроде Шейбани-хана, честолюбивыми родичами или мятежными подданными. Я сам буду определять, что и как мне делать. Мне такое под силу, я это чувствую в каждом своем вздохе.

— А о чем ты пишешь сейчас?

— Ну… Я хочу, чтобы мои будущие сыновья, а потом и их сыновья, знали все о том, что происходило со мной — о моих достижениях и силе. Но также хочу, чтобы они с пониманием отнеслись к моим ошибкам и слабостям… к вынужденным решениям, принимавшимся ради того, чтобы выжить. Поэтому теперь я твердо намерен писать обо всем происходящем, хорошем или дурном — открыто и честно.

— Включая и то, сколько раз за ночь ты имел эту девчонку из негудари?

— Включая и это… Мужчина может гордиться многим…

Бабур хмыкнул, но потом его лицо сделалось серьезным: ему никак не удавалось выбросить из головы разговор, состоявшийся сегодня с утра с великим визирем.

— Нынче спозаранку Балул-Айюб попросил принять его.

— Ну, и ч-чего н-нуж-жно этому старому заике?

Бабури не испытывал почтения ни к возрасту, ни к сану и очень похоже передразнивал визиря с его высоким, заикающимся голосом и дрожащими руками.

— Он принес плохие новости, хотя не скажу, чтоб неожиданные. Хазары нападают на караваны, идущие в Кабул и из него, невзирая на мой запрет тревожить торговцев, и отказываются платить наложенную мной на них дань породистыми конями и овцами. Посол Вали-Гуль, отправленный к Мухаммад-Муквиму Аргуну вернулся сегодня утром… без ушей, в знак того, что они плюют на мои требования.

— Если так, этот Мухаммад-Муквим Аргун еще больший дурак, чем казалось.

— Да уж, высокомерия в нем куда больше, чем разума, но эти хазареи вообще безродное отребье. Суть дела в том, что если я быстро не прижму их к каблуку, другие племена могут последовать их примеру. Но ничего, я уже решил, что буду делать. За отрезанные уши моего посла хазареи заплатят жизнями всех захваченных нами воинов. Я сложу пирамиды из их голов выше, чем когда-либо складывал Тимур.

— Позволь мне… дай мне войско и пошли меня. Клянусь, я выковыряю ублюдков из их горных убежищ и снесу им головы с плеч.

Бабур воззрился на друга. Сомневаться в его серьезности не приходилось: голос дрожал от гнева, а глаза светились воодушевлением. Воином он был прекрасным, смелым, но никогда еще не командовал войсками.

— Ты уверен, что справишься?

— Конечно. Ты не единственный, кто верит в себя.

Тот задумался. Многие будут ворчать, если поставить Бабури над ними, даже Байсангар, наверное, посмотрит на это косо. Но почему бы не прислушаться к чутью и не дать тому возможность проявить себя, о чем он так страстно мечтает.

— Отлично. Будь по-твоему.

— И твой приказ — не давать пощады?

— Никакой пощады Мухаммад-Муквиму Аргуну, но женщин и детей не трогать.

— Я тебя не разочарую.

На скуластом лице Бабури появилась хищная, волчья ухмылка.

Когда он ушел, молодой правитель задумался, потом снова взял перо и закончил фразу, которую писал, когда его прервали:

«Державой должно управлять мечом, а не пером».

Туши семи оленей уже были подвешены на шестах охотников, но эта нильгау стала настоящим призом. Бабур читал о таких антилопах, со странной, синевато-серой шкурой, черной гривой и длинными, прочными, шелковистыми волосками на горле, но сам их никогда еще не видел. Существа, обитавшие в густых дубовых и оливковых рощах на востоке его владений — ярко расцвеченные попугаи, крикливые птицы майна, павлины и обезьяны, — удивляли его, и он радовался тому, что избрал именно этот край для большой охоты устроенной по случаю победоносного возвращения Бабури из похода на хазар. Пять дней назад Бабури прибыл в Кабул во главе своего войска и бросил к ногам своего эмира отрубленную голову Мухаммад-Муквима Аргуна, а сейчас он тоже любовался нильгау.

— Твоя! — шепнул повелитель. Это было только справедливо.

Синие глаза Бабури сосредоточились на антилопе, нюхавшей воздух в можжевеловых кустах, пока он натягивал свою тетиву, готовя тугой лук к выстрелу.

Бабур проследил за тем, как стрела с белым оперением вонзилась в мягкое горло ничего не подозревавшего животного и то, не издав ни звука, повалилось на бок на землю. На какой-то миг Бабуру показалось, будто перед ним не антилопа, а Вазир-хан со стрелой в горле, соскальзывающий с коня в быструю реку. Воспоминания и чувства, бывает, застают врасплох, накатывая, когда их меньше всего ждешь — теперь он это точно знал.

— Молодец. Хороший выстрел.

— Для мальчишки с рынка…

Последовавшее вечером пиршество было самым пышным после того, которое Бабур устроил по случаю взятия Кабула. В оранжевом свете факелов он сидел на сосновом помосте посреди двора небольшой крепости, послужившей в качестве охотничьего домика. Бабури сидел рядом с ним. Скоро Бабуру предстояло приказать подать другу «улуш» — порцию победителя, лучший кусок жареной баранины, и поднять в его честь полную чашу крепкого, ароматного кабульского вина. А еще — объявить о присвоении ему за проявленное искусство полководца титула Квор-беги, Владыки лука.

Но позднее, когда он пил из своего огромного, оправленного в серебро бычьего рога и слушал пьяный рев воинов, прославлявших в своих песнях подвиги на поле боя, а еще пуще подвиги в постели, он вдруг, как раз когда, кажется, любому правителю оставалось бы лишь радоваться, вдруг ощутит смутную неудовлетворенность. Бабури ведь подавил мятеж хазареев и сложил из гниющих голов казненных такую пирамиду, что она еще долго будет нагонять страх на проезжающих мимо и служить предостережением на будущее. Кабул — его столица, предмет его гордости, был в полной безопасности. Он с удовольствием разбивал в нем новые сады и планировал украсить город великолепными зданиями. Чего же ему так не хватало? Честолюбие — вот что продолжало глодать его душу, лишая радости и веселья.

Сделав еще один большой глоток вина, Бабур снова погрузился в раздумья. Через несколько дней его мать и бабушка прибудут из Кишма. Мать, конечно, будет рада воссоединению, но он знал, что ее сердце все равно будет тяготить невысказанный вопрос: когда же он сможет выполнить обещание и вызволить свою сестру. А в острых глазах Исан-Давлат наверняка увидит то же, что не дает покоя и ему самому: что дальше? Каковы будут новые завоевания? Когда и где? Ни Тимур, ни чтимый ею Чингисхан никогда не задерживались в одном месте надолго, удовлетворяясь тем, что имели. И она, вне всякого сомнения, не преминет ему об этом напомнить.

— У тебя такой вид, будто твой любимый конь охромел как раз перед скачками.

Худое лицо Бабури раскраснелось от вина. На его шее сверкала золотая цепь, пожалованная Бабуром за ум и отвагу, проявленную в походе.

— Да вот, задумался… Десять лет назад я, во всяком случае, надеялся стать правителем. А вот на что рассчитывал всегда — и до этого, — на то, что судьба уготовила мне нечто особенное…

Взгляд Бабури, как всегда скептический, он оставил без внимания.

Разве тот может понять, что такое вырасти при дворе любимого отца, который постоянно заводил речь о величии? Том, что было и возможно в будущем?

— Суть в том, что я неугомонный — не умею удовлетворяться достигнутым. Кабул — это прекрасно, но я желаю большего. Каждый день, открывая дневник, чтобы внести очередную запись, я задаюсь вопросом: о чем будут повествовать следующие страницы. Найдется ли на них место для описания славных деяний, великих побед, или они останутся пусты? Я не должен расслабляться, а твердо придерживаться своего предназначения. Нельзя допустить, чтобы страницы оставшейся мне жизни остались бы заполненными чем-то, не заслуживающим внимания.

— Ну, и что ты собираешься делать? Напасть на Шейбани-хана?

— Непременно, как только когда мое войско станет сильнее. Не сейчас. Я был глупцом, попытавшись схватиться с ним раньше времени.

— И что же тогда?

Бабур сделал еще глоток, чувствуя, как вино ударяет в голову, развязывая язык и воображение. Внезапно идея, давно вынашиваемая где-то на задворках сознания, обрела четкие очертания.

— Индостан — вот куда бы я хотел совершить поход. Помнишь рассказ Реханы? Если я, подобно Тимуру, захвачу тамошние сокровища, никто — не то что Шейбани-хан, но даже шах Персии — не сможет встать на моем пути. — Он покачнулся на своем возвышении. Рука Бабури поддержала его за плечо, но тот отмахнулся. Перед его внутренним взором предстал маленький золотой слон с рубиновыми глазами.

— Ты должен прислушиваться к своему чутью.

Бабур воззрился на него непонимающе.

— Что…

— Я говорю, делай то, что подсказывает тебе чутье… Иди туда, куда тебя, как тебе кажется, зовет это твое драгоценное предназначение.

Хотя казалось, что голос Бабури доносится откуда-то издалека и тонет в пьяном шуме и гаме вокруг них, последние его слова проникли в сознание Бабура с такой четкостью, что протрезвили его, несмотря на выпитое вино. Да, ему следует собрать войско и выступить в поход вдоль реки Кабул в сторону Индостана. Надо окинуть взглядом широкий Инд, оценить лежащие за ним богатства, а возможно, и прибрать кое-что из них к рукам.

По повелению Бабура придворные астрологи сверились со звездами. Ночь за ночью они изучали небо, скрупулезно сверяя со своими таблицами бесконечно сложную звездную сеть, раскинувшуюся над Кабулом, и под конец, поглаживая бороды, заявили, что подходящим временем для начала кампании был бы январь, когда солнце пребывает в Водолее. Бабур не был так уж уверен в этих предсказаниях, но его люди, похоже, им верили, а раз так, то пусть знают, что звезды благословляют его начинание. Хорошо и то, что предсказатели дали ему время подготовиться к походу: он мог потратить несколько месяцев на сбор войск и продумывание стратегии.

Когда в окружавших Кабул садах собрали последние осенние фрукты, из Кишма прибыли бабушка и мать Бабура. Он довольно долго не посылал за ними, поскольку мятеж хазареев заставлял проявлять осторожность, но теперь его сердце переполнялось гордостью. Под рев труб и грохот барабанов, они со свитой вступили в цитадель. Кутлуг-Нигор заметно похудела и выглядела уставшей после долгого пути — Бабур заметил, что она опиралась на руку Фатимы, — а вот Исан-Давлат была бодра и энергична, как всегда.

Как только они остались одни, она взяла лицо внука в ладони и, глядя на него, одобрительно сказала:

— Ты стал мужчиной. Посмотри, дочка, как изменился твой сын за прошедшие месяцы, как в плечах раздался!

Она похлопала его по груди и пощупала мускулы, словно у породистого жеребца.

— Мышцы, как железо.

Кутлуг-Нигор посмотрела на него, но ничего не сказала. Она вообще была очень тиха и молчалива, совсем непохожа на ту сильную духом женщину, которая после неожиданной смерти отца направляла его шаги к трону Ферганы, и на ту, крепкую телом, что вынесла нелегкий путь через горы.

— Я должен вам обеим кое-что сообщить. В январе я покину Кабул и выступлю к рубежам Индостана испытать судьбу. Наместником в мое отсутствие останется Байсангар…

Здесь он прервался, потому что в то время, как Исан-Давлат кивнула, явно одобряя услышанное, реакция Кутлуг-Нигор оказалась совсем иной. Она приподнялась с покрытых золотой парчой подушек и закачала головой из стороны в сторону, словно желая что-то сказать, но не находила нужных слов. Бабур был потрясен, увидев, как по ее щекам покатились слезы, которые она даже не пыталась утереть. Она задрожала всем телом, вцепившись руками в свои длинные, темные, теперь уже тронутые сединой волосы.

— Дочка…

В напряженном голосе Исан-Давлат слышалось неодобрение.

Бабур взял руки матери в свои ладони, пытаясь утешить ее, словно он был родителем, а она маленьким ребенком.

— Матушка, в чем дело?

— Ханзада — разве ты забыл свое обещание, Бабур? Ты обещал ее вызволить. Почему ты тратишь время на какие-то южные походы?

Наверное, даже ударь она его, ему не было бы больнее. Он вспыхнул, ощутив знакомую смесь стыда, разочарования и печали.

— Она всегда в моем сердце. Я помню данное слово. Но время еще не пришло. Чтобы бросить вызов Шейбани-хану, мне потребуется больше людей и больше денег. Их-то я и надеюсь раздобыть в этом походе. Но, клянусь тебе, как только смогу, я найду Ханзаду…

Наконец рыдания матери стихли, дрожь унялась. Бабур поцеловал ее макушку, а вот сам после этого долго еще не мог успокоиться.

В последовавшие недели он старался забыться, целиком погрузившись в приготовления к Индийской кампании. Ему предстояло пройти тем же путем, вдоль реки Кабул и через Хайберский перевал, которым столетие назад воспользовался Тимур. Короткое время, остававшееся до первых снегов, покрывающих луга и склоны белым ковром, когда становится трудно различить, где кончаются горы и уже начинается небо, было посвящено обучению войск: собственных бойцов и новых, откликнувшихся на его зов. Глядя на то, как выходцы из местных племен стреляют с седла или на всем скаку подхватывают с земли острием копья дыни и овечьи головы, он думал, что они совсем не плохи… Кто знает, с чем им придется столкнуться?

Вечерами Бабур не раз выслушивал рассказы странствующих купцов, привыкших приковывать к себе внимание доверчивых слушателей, вещая о диковинах Индостана. О страшных зверях, даже чудовищах, обитающих в джунглях, о баньяновых деревьях с извивающимися в воздухе корнями, способными схватить за горло и задушить неосторожного путника, о нагих аскетах-язычниках, именующихся йогами, что обитают в пещерах, покрывают лица золой и никогда не стригут ни волос, ни бороды. Он, конечно, считал, что по большей части это детские сказки… Но нужно быть готовым ко всему.

После шести дневных переходов, под ритмичный бой барабанов Бабур и его двухтысячное войско оказались на подступах к Хайберскому перевалу. На седьмой день, когда высоко стоявшее солнце полностью обесцветило все более и более пропекавшиеся им окрестности, ему показалось, будто впереди и чуть справа среди камней по склону низкого холма что-то движется. Он остановил колонну и всмотрелся.

— Что там? — спросил Бабури.

В этот миг со склона словно из-под чьих-то ног посыпался щебень.

— Не знаю. Я по всему пути разослал дозорных. Не могу понять, как тут можно устроить засаду: надо подняться и посмотреть.

Бабур соскочил с коня.

— Эй, держите луки наготове, прикройте нас, — бросил он стражам. — Остальные с нами!

Спустя несколько минут Бабур разочарованно озирал голую, каменистую вершину. Ничего. Кто бы тут ни был, человек или животное, он уже исчез… И тут с другой стороны раздался шум осыпающихся камней. Человек в коричневой тунике и мешковатых шароварах, спеша убраться подальше, съезжал прямо по щебню. Схватив лук, Бабур тщательно прицелился, и беглецу вдогонку со свистом полетела стрела. Тот вскрикнул и исчез среди нагромождения камней у подножия холма.

Прыгнув, Бабур съехал по тому же склону, а Бабури с телохранителями мгновенно последовали за ним. Оглядевшись, он увидел раненного им человека, пытавшегося бежать, огибая валуны. Стрела торчала у того из правой руки, пониже плеча. Рванув, что было мочи, Бабур догнал его, сбил, налетев с разбегу на камни — а тут подоспели и телохранители. Беглец был схвачен и связан. Эмир поднялся, отряхивая пыль с одежды.

— Ты кто?

— Пикхи, вождь гагиани, — прохрипел, тяжело дыша, пленник.

— Что здесь делаешь?

Глаза Пикхи, удлиненные, как у горного кота, вспыхнули, но потом он, видимо, понял, что лгать и запираться бесполезно.

— Следил за вашим продвижением к перевалу.

— А зачем?

— Племена пуштунов, контролирующие перевал, хорошо платят моим соплеменникам за сведения обо всех, идущих этим путем… ради грабежа. В прошлом году у нас был неурожай, мы едва пережили зиму. Мой народ никогда не был богат, но в этом году, если я не найду, чем поживиться, нам грозит голод.

— Я владыка, ведущий войско… а не купец с верблюжьим караваном.

— Перерезать ему глотку?

Бабури обнажил кинжал, готовый поступить с лазутчиком, как это принято.

— Не надо. У меня есть идея получше.

Бабур повернулся к Пикхи, который, судя по виду, приготовился к тому, чтобы встретить смерть достойно, как то подобает вождю.

— Ты ведь, надо думать, хорошо знаешь здешние горы и хочешь жить?

— Разумеется, и то, и другое верно. Не знай я местность, разве мне удалось бы так легко проскользнуть мимо твоих дозоров?

— В обмен на жизнь ты пошлешь гонцов к твоим союзникам у перевала и сообщишь, что я, Бабур из Кабула, иду через горы, и племя, дерзнувшее меня потревожить, будет уничтожено. Ты послужишь мне проводником, а при малейшем признаке тревоги — умрешь. Все ясно?

Решение пощадить Пикхи оказалось мудрым. За три долгих перехода он провел их по серым, зазубренным теснинам Хайберского перевала. Когда они спустились к глинобитным домам селения Джам, воздух уже стал теплее, а еще через три дня перед ними показался Инд. Бабур взирал на великую реку, столь полноводную из-за таяния снегов, что та едва не выходила из берегов.

Русло обозначало собой барьер между его миром и жаркими, таинственными землями Индостана.

— Так это, стало быть, и есть Инд?

Бабури подъехал к нему на коренастом мерине, который, желая пить, нетерпеливо тянулся головой к воде.

— Да.

Молодой правитель смотрел на кружащиеся, бурлящие воды, и его воодушевление поубавилось.

— Здесь нам не переправиться: большая часть животных и поклажи эту преграду не одолеет… а можно и всего лишиться. Ну-ка, пришли ко мне Пикхи. Я должен предоставить ему и его соплеменникам возможность кое-чем разжиться.

Спустя десять минут проводник, держа в руках бурую, войлочную шапку, предстал перед ним.

— Переправиться здесь мы не можем. Придется ждать, пока спадет паводок, или найти другое место, где животные смогут перебраться хотя бы вплавь.

Пикхи пожал плечами.

В этом году вода стоит на редкость высоко: возможно, ждать, пока она спадет, придется не одну неделю. А до той поры нигде не переправишься.

— А как насчет лодок? Или ты хочешь сказать, что здесь нет рыбаков?

— Были, повелитель, как не быть, но прознав о приближении твоего войска, попрыгали в свои лодки и уплыли.

Бабур выругался.

— А куда можно двинуться по этой стороне, чтоб не стоять на месте, дожидаясь, пока спадет вода?

— В двух дневных переходах отсюда будет Кохат, — с хитрым блеском в глазах ответил проводник. — Место, богатое и стадами, и зерном, а у нашего клана с тамошним народом кровная вражда. Прошлым летом они напали на наше селение в горах, многих убили, похитили женщин и угнали скот. Честно признаюсь: любой причиненный им урон будет мне только в радость.

— Отведи нас туда — и будешь свободен.

Бабур в десятый раз обозвал себя дураком. Еще апрель не кончился, а жара стояла такая, какой он и его люди вообразить себе не могли. Вдобавок воздух был напитан влагой, предвещавшей дожди, которым, по словам местных жителей, вскоре предстояло разразиться. Воины в доспехах исходили потом.

Правда, на протяжении двух последних недель они двигались на запад по землям афганских племен, успешно штурмуя их каменные, устроенные в горах наподобие орлиных гнезд, твердыни. Вид нескольких башен, возведенных из отрубленных голов, лишил большинство туземцев воли к сопротивлению, и не менее десятка вождей принесли клятву верности, подползая, по местному обычаю, к ногам Бабура на четвереньках, с пучком травы в зубах. Что означало: «Я твоя корова, делай со мной, что угодно».

Однако всю их добычу составляли овцы, рогатый скот, ароматические коренья да множество тюков тканей. Воины выглядели довольными, однако Бабур находил, что вряд ли стоило тащить в такую даль две тысячи человек и уйму вьючных животных ради столь заурядной добычи. К его огорчению, уровень воды в Инде все никак не спадал, и он не имел возможности переправиться в Индостан. Покорение же населения равнин и гор к северу от реки не представлялось ему равноценной заменой вторжению на юг. «Несмотря ни на что, — размышлял Бабур, в который раз утирая со лба заливающий глаза пот, — хотя бы одна цель, стоявшая перед этим походом, точно достигнута. Весьма полезно было подготовить свои войска и себя самого, к по-настоящему великому деянию».

Сейчас он и вся длинная колонна людей, вьючных лошадей, ослов и верблюдов сворачивала на северо-запад, вдоль реки Газни, к перевалу Савран, по которому они собирались переправиться через горы в обратном направлении. С благословения Аллаха, Бабур надеялся вскоре снова увидеть Кабул и уже чувствовал своей обветренной, обожженной солнцем кожей холодное дуновение горных ветров. Ну а в Кабуле он составит новый план.

— Это еще что?

Острые глаза Бабури углядели что-то на горизонте. Огромное, оранжевое солнце светило прямо в глаза, потому разобрать что-то было трудно. Бабур бросил поводья на седло и, всмотревшись из-под руки, тоже приметил впереди какой-то блеск, походивший на отражение света от металлической поверхности. Но когда они подъехали ближе, то увидели, что это водная гладь, простирающаяся, как казалось, до самого неба.

Поверхность воды отливала красноватым, колышущимся светом. Возможно, то зарево заката… Нет!

Он услышал, как охнул рядом с ним Бабури: от этого зрелища и у него перехватило дух.

Тысячи и тысячи длинноногих птиц с розовым оперением, хлопая крыльями, взлетали в воздух, и их тела казались полосками крови на фоне серовато-синего неба — зрелище ужасное и прекрасное одновременно.

Несмотря на жару, по спине Бабура пробежал холодок возбуждения. Нет, южные земли не расстаются с ним навсегда. Подобно этим птицам, он покидает их, но еще вернется — и когда люди увидят это, у них перехватит дух.

Глава 16

Счастливое рождение

Летняя жара заставила побуреть траву на лугах перед цитаделью Кабула и пропекла до твердости землю под копытами его коня. Озеро обмелело, отступив от берегов, оставив по краям потрескавшуюся корку засохшей грязи с зелеными пятнами ила. Вода испускала зловоние. После пяти месяцев отсутствия ему, прежде всего, не терпелось увидеть мать и бабушку и рассказать им о своем походе в пределы Индостана. Приказав командирам становиться лагерем, распаковывать тюки, а к сложенному добру приставить караулы, чтоб ничего не растащили до раздачи, Бабур поскакал по пандусу к цитадели.

Когда он выехал из тени ворот на залитый солнцем двор, со стен, как и подобает при возвращении властителя, грянули барабаны. Бабур выпростал ноги из стремян и удовлетворенно хмыкнул: хорошо все-таки вернуться домой. Затем он увидел спешившего ему навстречу Байсангара, и по его лицу сразу понял, что-то неладно.

— В чем дело, Байсангар? Что случилось?

— Повелитель, твоя матушка больна. У нее то, что называют пятнистой лихорадкой. Эта хворь, завезенная купцами с Востока, охватила город и пробралась сюда, в цитадель, на женскую половину. Хаким пустил ей кровь, но безрезультатно. Сейчас он пытается охладить ей кровь с помощью арбузного сока, но сильно опасается за ее жизнь… Две ее служанки уже скончались пару часов назад.

— А когда началась болезнь?

— Две недели назад. Она все время говорит о тебе. Я разослал дозоры, надеясь предупредить тебя и поторопить, но мне ведь было невдомек, с какой стороны тебя ждать и когда. Хвала Аллаху, что ты успел вернуться…

Леденящий ужас охватил Бабура, едва не парализовав его тело и сознание. Потрясенный, он соскользнул с седла, бросил поводья конюху и медленно побрел через двор к женским покоям. По приближении к высоким, окованным серебром и инкрустированным ляпис-лазурью дверям, что вели в комнаты матери, его трясло так, словно он был в лихорадке. Перед его внутренним взором мелькали картины детства: Ханзада дает ему подзатыльник за то, что он мучает ее мангуста, и Кутлуг-Нигор укоряет ее. Матушка возлагает ему на голову бархатную, увенчанную перьями шапку властителей Ферганы и вкладывает в его руку отцовский меч Аламгир перед оглашением в мечети хутбы в его честь. Но главное, он видел, как боль исказила ее лицо при известии о том, что придется отдать Ханзаду Шейбани-хану. Горе вытянуло из нее жизненные силы задолго до того, как недуг поразил ее.

Терзаемый горем, Бабур повесил голову. Слуги распахнули двери, и на него повеяло тяжелым запахом покоев больной: запахом пота, камфары и сандала. Он услышал печальные, нежные переборы лютни, а войдя, увидел Исан-Давлат, сидящую, склонив голову к инструменту, у постели дочери.

— Бабушка.

Она подняла глаза на голос, однако завершила мелодию, лишь тогда передала лютню подавленной, осунувшейся Фатиме, что стояла за ее спиной.

— Кажется, музыка ее успокаивает. Я боялась, ты не успеешь. Хаким говорит, близится кризис…

Мать Бабура лежала с закрытыми глазами, ее лицо, и часть шеи, которую он мог видеть, покрывали болезненные красные пятна, веки распухли. Он ступил было к ней, но Исан-Давлат, махнув рукой, остановила его.

— Эта лихорадка смертельно опасна, особенно для молодых.

Бабур посмотрел на нее, потом сделал еще шаг, но тут, с быстротой, почти невероятной для женщины ее возраста, Исан-Давлат вспрыгнула, подскочила к нему и схватила за руки.

— Хаким делает все, что может, и я тоже. Кому поможет, если ты тоже подхватишь заразу? Лучшее, что ты можешь сделать для своей матери и меня, — это остаться в живых.

— И я ничего не могу сделать?

— Кое-что можешь. Когда твоя мать в сознании, она говорит мало, а вот в бреду, напротив, очень много. Снова и снова она спрашивает Аллаха, почему он не осчастливил ее внучатами, почему у тебя нет наследников. Позволь мне сказать ей, что ты снова собираешься жениться и у тебя будет ребенок, которого она сможет нянчить, когда поправится. Сейчас в сердце ее одно лишь отчаяние, отнимающее так необходимые для борьбы с хворью силы. Нужно дать ей какую-то надежду.

— Скажи ей — я сделаю все, что она пожелает. Пусть поправляется, станцует на моей свадьбе и дождется множества внучат… Скажи, я нуждаюсь в ней.

Исан-Давлат всмотрелась в его лицо и удовлетворенно кивнула.

— А теперь ступай. Я передам ей твои слова.

Борясь со слезами, Бабур отправился в собственные покои. Исан-Давлат и его мать были правы, ему не следует пренебрегать своим долгом. Теперь, когда он прочно утвердился в Кабуле, настало время взять новую жену: народ будет ждать наследника, не говоря уж о том, что браки скрепляют политические союзы. Однако сейчас куда большее значение имело другое: если это поможет его матери справиться с недугом, он женится хоть десять раз, а надо — так и двадцать.

Следующий день тянулся в томительном ожидании новостей, а доклады все время приходили одни и те же — никаких изменений. Между тем дел после похода было полно. Племенные вожди, участвовавшие в нем, желали получить свою долю добычи, и он поручил Бабури заняться ее распределением. Писцы составляли описи овец, коз, рулонов шерстяных тканей и мешков с зерном, подлежащих раздаче.

Бабуру следовало подумать и о собственных воинах. Все должны были получить награду по заслугам: кто новый титул, кто повышение в должности и, конечно, соответствующую долю трофейного добра.

Бабури он назначил начальником войскового хозяйства, должность которого оставалась не занятой после смещения Али-Гошта, на что тот, хоть на самом деле и гордился обретенным положением, отреагировал с присущим ему юмором. Но что сделать для Байсангара, верно служившего ему столь долгое время и правившему в Кабуле во время его отсутствия? Будь у него дочери или племянницы, Бабур не счел бы зазорным взять одну из них в жены, благо тот происходил из старинного самаркандского рода, и если еще удастся туда вернуться, такой брак понравился бы тамошним жителям.

Чем больше размышлял правитель над этой идеей, тем более привлекательной она ему казалась. Он не припоминал, чтобы Байсангар заводил речь о родне, и уж точно никто из близких не сопровождал его после отбытия из Самарканда, но это еще не значило, что у него их не было вовсе. Может, просто спросить его?

Призвав Байсангара в свои личные покои, Бабур сразу перешел к сути дела:

— Я очень многим тебе обязан. С того момента, как ты хлопнул меня по плечу в Самарканде, ты служил мне верой и правдой.

— Повелитель, я всегда был и буду верен дому Тимура.

— Потому-то я и хочу тебя кое о чем спросить. Моя мать желает, чтобы я поскорее снова женился. Я поклялся, что сделаю это, и выполню обещание, даже если она сама не доживет до этого часа. И я счел бы за честь, Байсангар, взять в жены девушку из твоего рода. Это я и хотел сказать.

Байсангар выглядел ошеломленным. Впервые в жизни Бабур увидел, как этот хладнокровный, всегда владеющий собой, может быть, даже слишком серьезный воинский командир, который, несмотря на отсутствие правой руки, мог левой, не моргнув глазом, прорубиться сквозь ряды противника, растерялся.

— У меня есть дочь, повелитель, но я не видел ее вот уже десять лет. Моя жена умерла, когда родила ее. После того как Шейбани-хан убил твоего дядю и будущее Самарканда стало сомнительным, я отослал ее ради безопасности к своим родичам в Герат. Сейчас ей семнадцать лет.

— Как ее зовут?

— Махам, повелитель.

— Ты пошлешь за ней? И отдашь ее мне?

— Да, повелитель.

— Она не сможет оставаться моей единственной женой. Чтобы заключать союзы, я должен буду брать и других жен, но с ней всегда буду обращаться хорошо. В том, Байсангар, я даю тебе мое слово.

— Повелитель, проснись!

Почувствовав руку на плече, Бабур потянулся было за кинжалом, который держал под подушкой, и лишь потом сообразил, что слышит женский голос. Прикрыв глаза ладонью от света свечи, которую держала женщина, он увидел простое, круглое лицо Фатимы.

То было неслыханное нарушение всех мыслимых и немыслимых правил, и сердце его едва не остановилось от страха: ведь Фатима, должно быть, явилась прямо из покоев матери.

Он вскочил с постели, позабыв о наготе.

— Что случилось? Как матушка?..

Фатима плакала, но то были слезы радости, а не горя.

— Кризис наконец миновал. Хаким сказал, она будет жить.

На миг Бабур закрыл глаза, вознося благодарственную молитву, затем, заметив, что Фатима краснеет и не знает, куда девать глаза, торопливо потянулся за одеждой. Он припустил по узким каменным коридорам, оттолкнул в сторону слуг, распахнул окованные серебром двери и вбежал в спальню матери. Седовласый хаким неодобрительно щелкал языком, но ему было все равно. Исан-Давлат обтирала лицо дочери влажной тряпицей, а когда повернулась к нему, он увидел в ее глазах облегчение.

Затем Бабур взглянул на свою мать. Ее некогда гладкая кожа была изрыта морщинами и красными рубцами, но глаза были ясны, а когда она увидела его, засветились еще ярче. Она протянула к нему руки, он бросился к ней, и, когда оказался в ее объятиях, его захлестнуло глубокое, радостное облегчение.

Тучи пыли, поднявшиеся над западным горизонтом, указывали на приближение каравана более чем из пяти тысяч верблюдов и двух тысяч мулов, и где-то там, среди этого множества, должна была находиться Махам. Хотя за ней в Герат был послан отряд стражников, Бабур решил, что для пущей безопасности на обратном пути им лучше присоединиться к каравану.

Его невеста должна быть здесь до темноты. Ее покои, устланные богатыми коврами, завешенные шелками, напоенные ароматами сандала и розовой воды, уже готовы, как и свадебные подарки. Не те тяжелые золотые ожерелья, что были преподнесены Айше, а потом присланы обратно, а тонкой работы золотые цепочки и браслеты, усыпанные яркими каменьями. Лучшее из того, что смогли отыскать в его сокровищницах.

«А о чем, интересно, думает сейчас Махам? — гадал жених. — Радуется предстоящей встрече с отцом, которого не видела столько лет? Пытается представить себе человека, который скоро станет ее мужем?»

Бабур снова вышел на стены, когда уже перед самым закатом, окрасившим небосклон янтарным свечением, свадебный караван въехал в ворота цитадели Кабула и остановился во дворе. Сверху он видел, как Байсангар поспешил к запряженному волами возку, на котором ехала его дочь с сопровождавшими ее женщинами. Ему, как и отцу, не терпелось ее увидеть, но он знал, что придется ждать свадебной церемонии.

Она состоялась через неделю после прибытия невесты, в день, указанный придворными астрологами, как благоприятный. Они с Махам сидели бок о бок под бархатным балдахином, в то время как мулла читал молитвы, благословляя их союз. Невесту скрывали многослойные покровы из расшитого шелка, ниспадавшие из-под филигранной работы головного убора с позвякивавшими подвесками, осыпанными драгоценными камнями. То был свадебный дар от Кутлуг-Нигор. Когда Бабур взял ее за руку, чтобы отвести на пир, он не ощутил сопротивления или отторжения, но лишь легкую дрожь волнения, наполнившую его предвкушением и желанием.

Ночью в спальне невесты он наконец увидел, как служанки раздевают ее.

Байсангар, как всегда сдержанный и молчаливый, ни словом не обмолвился о том, как прекрасна его дочь — впрочем, он не видел ее с детства и сам не знал, какое сокровище у него растет. На овальном лице светились огромные ореховые глаза, волна темных волос падала почти до самых ягодиц. Тело было стройным, но приятно округлым, грудь — высокой и упругой, талия — тонкой, а изгиб бедер пробудил в нем непреодолимое желание обладать ею, а также беречь и защищать во что ни стало. Одна мысль о том, чтобы кто-то мог обидеть ее, повергла Бабура в гнев, и ему пришлось напомнить себе, что этого не было, нет и не будет. На то она и отдана ему.

Следующие дни пролетели так, словно время перестало существовать. Его совокупления с Айшой были не более чем исполнением супружеских обязанностей, и даже близость с Ядгар и подобными ей блудницами в заведениях Ферганы, хоть и доставляла ему немалое удовольствие, но преходящее, вполне сопоставимое в этом смысле с удовольствием от хорошей еды или охоты.

Нынче бабушке не приходилось побуждать его навещать Махам в постели, как это бывало при Айше. Сколько бы раз ни занимались они любовью, стоило ему бросить взгляд на упавший на ее грудь локон, как он опять нежно привлекал ее к себе, пробегал руками по шелковистым изгибам бедер и по трепету ее тела и участившемуся дыханию чувствовал, что она так же готова снова предаться страсти, как и он сам.

— Как дела у жениха? Я удивлен, как это ты еще не обратился к хакиму? Говорят, у него есть отличная мазь, которой врачуют ожоги и те части тела, которые от избытка рвения натирают себе некоторые молодожены.

— С женихом все в порядке.

— Это все, что ты хочешь сказать?

Бабури поднял бровь.

— Да.

Даже сейчас, по прошествии месяца после свадьбы, Бабур неохотно распространялся о своих чувствах к Махам, даже перед другом, с которым откровенно делился почти всем. А потому сменил тему, заговорив о том, что немало его заботило.

— Мне нужно взять вторую жену, породниться с кем-нибудь из кабульской знати. Местные жители ждут этого от меня, и такой поступок привяжет их ко мне.

— И кого ты выбрал?

— Да никого — положился в этом вопросе на мать и бабушку. Они устроили настоящие смотрины, выбирая подходящую девицу для женской половины дворца.

— То есть осмотрели их вместо тебя?

— Вот именно. И они уже сделали выбор. Вчера вечером бабушка назвала мне имя девушки… Слушай, Бабури, а ты чего ждешь? Не пора ли и тебе жениться? Разве ты не хочешь иметь сыновей?

— Я с восьми лет одинок, привык ни от кого не зависеть и ни за кого не отвечать. Прочные связи, в том числе и семейные, меня не привлекают. Да и в постели я ценю разнообразие и свободу.

— Ты можешь иметь столько жен, сколько захочешь. Ты уже давно не бедняк.

— Тебе меня не понять. Семья, наследники, династия — все это естественная часть твоего мира. Ты видишь в своей жизни частицу истории, которая началась задолго до твоего рождения и должна продлиться после твоей кончины, но твое место в ней обязательно должно запомниться. А мне все равно, будут ли люди меня помнить. Да и с чего бы?

— Но ведь любой человек хочет оставить в мире свой след, такой, чтобы потомки говорили о нем с гордостью… Это касается не одних только правителей.

— Так ли? Люди вроде меня быстро выпадают из истории. Мы ничего не значим. Позволь мне кое о чем тебя спросить… Что ты пишешь обо мне в этом своем дневнике? Давно ты меня вообще там поминал?

Глаза Бабури блеснули.

Неожиданно Бабур понял, что дело тут не в известности, славе или царственном предназначении. Все гораздо проще: Бабури ревнует. Он привык быть самым близким спутником Бабура, его доверенным лицом, от которого тот ничего не скрывал. Но его страсть к Махам все изменила, ведь, честно говоря, он едва ли вспомнил о нем за эти последние недели. И Бабури, взрослый мужчина, закаленный, испытанный воин — ощутил обиду. Где-то внутри под напускной самоуверенностью он так и остался все тем же мальчишкой с рынка, которому приходилось отстаивать кулаками право на объедки.

Давным-давно Вазир-хан остерегал его против избыточной близости с Бабури, признав при этом, что и сам не чужд ревности и зависти. И вот теперь, прикоснувшись к плечу Бабури, сказал ему практически то же самое, что когда-то Вазир-хану:

— Ты мой ближайший, самый доверенный друг и советник: никогда не забывай об этом.

Тот посмотрел на его руку, но не отстранился. «Он как объезженный жеребец, — подумалось Бабуру. — Что-то от прежней неукротимости остается всегда, несмотря на прошедшие годы». Однако нечто в лице собеседника позволило ему понять, что его слова не пропали даром.

— Ладно, — промолвил Бабури, помолчав. — Расскажи лучше о своей новой невесте. Кто она?

— Внучка Балул-Айюба, Гульрух. Ей девятнадцать лет, и моя бабушка уверят, что она крепкая, здоровая и сможет выносить мне много сыновей.

— Ого, стало быть, старый дурень скоро станет твоим тестем.

— Ага.

— Тог-гда у н-не-го будет еще больше возможностей изводить тебя заиканием, а у тебя меньше возможностей не слушать его болтовню.

— Он потомок древнего рода. Его предки были великими визирями, когда еще здесь проходило войско Тимура.

— Это объясняет, почему тот здесь не задержался. Ну, и как она выглядит?

Бабур пожал плечами.

— Я ведь ее еще не видел. Когда придет время, я исполню с ней свой супружеский долг, как подобает, но Махам всегда будет занимать среди моих жен первое место.

Холодным мартовским вечером 1508 года Бабур стоял на стене цитадели, закутавшись в шубу и выдыхая пар. Небо над Кабулом, как обычно в это время года, было ясным, а звезды светили так ярко, что на них было едва ли не больно смотреть. Час назад он стоял на этом самом месте с астрологом: они смотрели на звезды вместе.

— Если дитя родится сегодня, под созвездием Рыб, это будет добрым знаком для твоего дома, — заявил старый звездочет, чьи державшие звездные карты сухие руки дрожали от холода.

Бабур отослал его и всех прочих приближенных, даже Бабури: пока все не кончится, ему хотелось побыть одному. По крайней мере, сюда, наверх, не доносились крики Махам. Роды продолжались уже пятнадцать часов: ему стоило огромных усилий не броситься к ее постели, но это никак не подобало мужчине. Едва начались схватки, бабушка бесцеремонно отослала его прочь, велев предоставить женские дела женщинам, и он успел лишь бросить взгляд на искаженное болью, покрытое потом лицо жены, до крови прокусившей себе губу. Потом двери закрылись у него перед носом.

— Не важно, мальчик будет или девочка, лишь бы Махам жила… — Он поймал себя на том, что молится вслух. — А если кому-то суждена смерть, пусть лучше умрет ребенок, а не она…

Хаким заранее предупреждал, что ребенок очень крупный, возможно, слишком крупный для хрупкого телосложения Махам.

Гульрух тоже была беременна. Рожать ей предстояло не раньше, чем через пять месяцев, но она уже сейчас округлилась, словно арбуз, и выглядела при этом здоровой и довольной. А вот Махам переносила беременность очень тяжело: у нее пропал аппетит, и лицо не округлилось, как у Гульрух, а напротив, осунулось. На нежной коже, под большими, с длинными ресницами глазами залегли темные, похожие на синяки, круги.

Байсангар тоже переживал за Махам, свое единственное выжившее дитя. Эти часы и ему давались нелегко.

— Повелитель… быстрее…

Женщина из прислуги Махам так запыхалась, что ей было трудно говорить, и чтобы не повело в сторону, пришлось ухватиться за каменный дверной проем. До Бабура ее голос доносился словно издалека.

— У тебя родился сын, повелитель.

— Что ты говоришь?

— Ее величество, твоя жена, родила тебе сына. Она приказала мне поскорее найти тебя и сообщить, что все хорошо…

— А моя жена… как она?

— Очень измучилась, но спрашивает о тебе.

Женщина в первый раз посмотрела на него и, возможно, потому, что увидела в нем не владыку, а в первую очередь взволнованного отца, справилась с собственными нервами и сказала:

— Все в порядке, повелитель, правда: иди к ней и сам увидишь.

Служанка исчезла, спустившись обратно по лестнице, ведущей на женскую половину, но он последовал за ней не сразу, а на несколько мгновений поднял глаза к небу, высматривая Канопус, знак судьбы. С того момента, как он впервые увидел эту звезду, его шаги воистину направлялись ею. Она, как маяк, светила ему, когда он переправлялся через Гиндукуш, и вот сейчас тоже ярко сияла на небосводе, словно принимая его молчаливую благодарность.

Когда муллы в черных халатах и высоких белых тюрбанах закончили распевать молитвы, Бабур осыпал своего лежавшего нагишом на бархатной подушке сына, которому минуло пять дней, дождем легких золотых и серебряных монет из жадеитового кувшина.

— Ты мой первенец, мой любимый сын. Нарекаю тебя Хумаюн, что значит Счастливец. Да будет твоя жизнь исполнена счастья, и да принесешь ты честь и славу нашему дому.

Глядя на сморщенное личико младенца, он испытывал такую нежность, какой прежде не мог себе даже представить. Он желал иметь сына, много сыновей, чтобы его кровь передавалась из поколения в поколение, но никогда не думал, что отцовство будет значить для него так много. Хорошо, что обычай не требовал от него произнесения формальных речей: он мог не справиться с дрожью в голосе или с подступающими к глазам слезами счастья.

Под плач Хумаюна Бабур передал опустевший сосуд стоявшему рядом Бабури и, взяв малыша с подушки, высоко поднял над головой, так, чтобы и придворные и все вожди могли увидеть его и признать в нем наследника своего владыки.

Еще не вполне восстановившая силы Махам, его мать и бабушка наблюдали за ритуалом, скрытые за резной мраморной решеткой окна верхнего этажа. Оно выходило на приемный зал справа от помоста, на котором разворачивалось действо, и они смогли видеть, как он принимает традиционные дары — серебряные монеты, символизирующие удачу, шелка, коней, охотничьих псов от богачей и знати, а также овец и коз от вождей племен.

Празднование будет продолжаться еще долго после того, как Хумаюна унесут на женскую половину и вернут на попечение Махам и кормилицы, ясноглазой молодой женщины, только что отнявшей от груди собственного младенца. Стать кормилицей отпрыска Тимуридов было высокой честью, и не приходилось сомневаться в том, что она будет исполнять свой долг с великим старанием.

От раздумий Бабура отвлекли раскаты мужского смеха. Оказывается, Хумаюн по возвращении на синюю подушку, которую держал Байсангар, барахтаясь и суча ножками, выпустил вверх дугу желтой мочи.

— Вот так он помочится на всех наших врагов! — вскричал счастливый отец, вызвав хор радостных восклицаний.

Но он хотел объявить кое-что еще. Вроде и не собирался делать это сейчас таким образом, но нечто, какая-то новая решимость вызрела в нем, побуждая к этому. Он подал знак, призывая к молчанию.

— Вы явились сюда сегодня, дабы почтить моего сына и мой род — род Тимура. Ныне для меня настал час принять титул Тимура, провозгласить себя падишахом, Повелителем мира. Я, со своим сыном Хумаюном, и сыновьями, которым еще только предстоит родиться, докажу, что достоин этого, а те, кто поддерживают меня, разделят со мной эту великую славу.

Глава 17

Дочь Чингиса

Шесть месяцев спустя Бабури положил на землю мешок перед золоченым троном, на котором с бесстрастным лицом в окружении напряженно застывших придворных восседал Бабур.

— Покажи!

Достав из-за синего кушака кинжал, тот вспорол мешок и продемонстрировал содержимое. То были две головы, вымазанные в свернувшейся крови, пошедшие пурпурно-черными пятнами гниения. Помещение наполнилось сладковатым, тошнотворным запахом разложения. Рваные по краям обрубки шей показывали, что смерть обоих была не быстрой, и не легкой. В одном раздувшемся, обезображенном лице было почти невозможно признать юного, прекрасного виночерпия Саиддина, которого Бабур некогда помог держать, когда тому ампутировали отмороженную руку. Его губы раздвинулись, обнажая гниющие десны над все еще превосходными, белым зубами. Второго, одного из помощников Байсангара, Бабур и вовсе не узнал, но за смерть обоих следовало отомстить.

Погибшие должны были доставить послание Бабура в Герат, ко двору его дальнего родственника, владыки Хорасана. Купцы, прибывшие с самым большим караваном, достигшим в этом сезоне Кабула, сообщили, что за Гиндукушем вновь пришел в движение и собрал огромную орду Шейбани-хан. Некоторые полагали, что его целью является расположенный к западу от Кабула богатый Хорасан, а иные, что и сам Кабул.

Письмо Бабура представляло собой предостережение, а заодно и предложение о союзе. Беда в том, что оно так и не было получено.

О судьбе посланцев Бабури узнал случайно, во время ничем не примечательного рейда против языческого клана, угонявшего овечьи отары. Обыскивая глинобитные хижины в их отдаленном селении, он наткнулся на их головы, лежавшие в большом глиняном горшке, над которым с жужжанием вились жирные, зеленые мухи. Рядом находились и головы десяти воинов, составлявших их охрану. Бабури вырвал у их главаря признание в том, что несчастных замучили до смерти, причем пытали их не чтобы что-то вызнать, а просто ради забавы. У некоторых были отрезаны языки. Но хуже всего они обошлись с одним из посланников, получившим при нападении рану в живот. Запустив руки в рану, те вытащили у живого человека кишки, прикрепили к шесту и стали вертеть его вокруг, разматывая кишки, пока бедняга не умер в страшных мучениях.

Несмотря на страстное желание немедленно посчитаться с варварами, Бабури привязал запястья вождя к лодыжкам у него за спиной, и вместе с другими дикарями, которых удалось изловить, отправил в цитадель Кабула. Конвой прибыл несколько часов назад, но заплечных дел мастерам в подвалах цитадели не потребовалось много времени, чтобы добиться от них признания в том, кто их подкупил, подбив на это жестокое злодеяние. И вот сейчас, обращаясь к собравшимся придворным, Бабур ровным, бесстрастным голосом произнес:

— Я повелел вам предстать передо мной, дабы вы выслушали свидетельства чудовищной измены. Эти головы принадлежали послам, отправленным мною к владыке Хорасана. Их убили дикари, но не просто так, а по наущению моего родича, человека, которому я верил… Привести его!

Все ахнули, когда стражники ввели в помещение Мирзу-хана. В знак уважения к текущей в его жилах крови Тимура, он не был связан, и одет был, как всегда, роскошно: с тяжелой, украшенной финифтью, цепью на шее, в перехваченной желтым, усыпанным жемчугом, кушаком, обтягивавшей крепкое тело тунике из пурпурного шелка. И с надменным выражением лица.

Скользнув презрительным взглядом по гниющим головам, будто то были не более, чем комья грязи у его красных кожаных сапог, Мирза-хан коснулся рукой груди, но не промолвил ни слова.

— Люди, убившие моих посланцев, неверные горцы, признались в своем злодеянии. И назвали тебя в качестве подстрекателя.

— Под пыткой любой из нас скажет что угодно, не говоря уж о диких гяурах.

— Иногда даже правду… Они признались, что ты заплатил им, чтобы они перехватили моих посланцев, один из которых служил раньше у тебя виночерпием, на перевале Шибарту и похитили письмо, посланное мной правителю Хорасана. А насчет пленников сказал, что они могут делать с ними что вздумается, лишь бы те не вернулись. Они так и поступили, но по глупости и дикости сохранили их головы, как доказательства…

Мирза-хан пожал плечами.

— Гяуры славятся лживостью и коварством.

— Вот что нашел Бабури среди их скудных пожитков.

Слуга передал молодому эмиру маленький потертый мешочек из цветастого шелка. Распустив стягивавший горловину шнурок, Бабур вытащил печатку из слоновой кости со вставленным в основание ониксом.

— Твоя печать, Мирза-хан. Ремесленники, вырезавшие на ней твое имя, потрудились на славу: ты только посмотри, как хорошо читается оно и все твои титулы. А вот ты глупец: разве можно посылать наймитам такие знаки? Правда, я всегда знал, что ума ты недалекого.

Тут наконец Мирзу-хана стал пробирать страх. Пот заструился по лицу, стекая на умащенную благовониями бороду, на пурпурном шелке туники под мышками расплылись темные круги.

— Но я решительно не понимаю, зачем ты это сделал?

Мирза-хан утер лицо сиреневым носовым платком, но промолчал.

— Не хочешь говорить сам — заговоришь под пыткой.

— Ты не посмеешь… Я потомок Тимура, твой родич.

— Еще как посмею: ты утратил свои права, предав меня.

Эти холодные слова Бабура, кажется, пробили броню надменности Мирзы-хана. Не на шутку испугавшись, тот начал выкручиваться.

— Повелитель… — Это был первый случай, когда Мирза-хан так обратился к Бабуру. — У меня не было выбора. Меня к этому принудили…

— Выбор у человека есть всегда. На кого ты работал?

Неожиданно Мирзу-хана стошнило: желтая струйка рвоты вытекала из уголка его рта, пятная пурпурный шелк туники. Он вытер ее, поднял голову и жалобно посмотрел на Бабура.

— Вспомни, мы с тобой одной крови…

— Я помню и стыжусь этого. Последний раз спрашиваю: кто тебе платил?

Мирза-хан выглядел так, словно его вот-вот вырвет снова, но тяжело сглотнул и что-то пробормотал.

— Громче!

— Шейбани-хан.

Бабур ошеломленно вытаращился, потом спрыгнул с помоста, подскочив к Мирзе-хану встряхнул его за плечи и прокричал ему в лицо:

— Ты предал меня Шейбани-хану, дикому узбеку, кровному врагу всего нашего рода?!

— Он обещал вернуть захваченные им мои земли. Обещал, что я снова стану правителем, а не одним из прихлебателей при твоем дворе. Я предупредил его о том, что ты собрался заключить союз с Хорасаном. Он не хотел этого допустить. Собирался напасть сначала на Хорасан, потом — на тебя. Повелитель, но теперь я могу хорошо послужить тебе… Шейбани-хан верит мне. Я буду снабжать его любыми сведениями, какими ты сочтешь нужными… Может быть, это позволит заманить его в ловушку.

Бабуру эти льстивые речи были так же противны, как запах рвоты: он отпустил Мирзу-хана и отступил.

— Отведите этого предателя на стену и швырните оттуда головой вниз. Если падение не убьет его, швыряйте снова. А потом бросьте его в навозную кучу на рынке: пусть бродячие псы вдоволь нажрутся падали.

— Повелитель… помилуй!

Мягкие, из красного сафьяна, сапоги Мирзы-хана оросила теплая, желтая моча, растекшаяся маленькой лужицей на каменном полу. Потом его снова стошнило, и Бабур понял, что этот человек совершенно ошалел от ужаса.

— Уберите его! — крикнул Бабур стражникам. — И проследите, чтобы мой приказ был выполнен немедленно.

Спустя час Бабур направился к месту казни гяуров. Дикари обошлись с его людьми так жестоко, что он приказал предать их мучительной казни, на какую обрекают худших предателей: их предстояло пронзить колами под городскими стенами, чтобы их вопли не достигали цитадели. Бабур не хотел, чтобы истошные вопли казненных тревожили слух Махам, Кутлуг-Нигор или его бабушки, хотя, по его разумению, Исан-Давлат выдержала бы зрелище жестокой расправы и глазом не моргнув. Так же, как и он сам.

Его презрение к Мирзе-хану, его гнев против гяуров, их бессмысленной, звериной жестокости не допускали и мысли о пощаде. На его глазах с обреченных грубо сорвали одежду и поволокли к кольям. Палачи, в черных кожаных передниках поверх туник, красных, как кровь, которая вскоре их намочит, принимали пленников из рук стражников и брались за свою работу. Одним приговоренным заостренные колья вонзали в зад, других нанизывали на них сквозь бока, как на шампуры. Толпа встречала все это одобрительным ревом, и Бабур своих подданных не осуждал: он сам не ощущал ничего, кроме жестокого удовлетворения, видя, как острые колья пронзают податливую плоть и как хлещет из ран горячая кровь. Он был бы рад подвергнуть такой же казни и презренного Мирзу-хана, но кровь Тимура уберегла его от подобной участи.

Вечером Бабур долго не мог вернуть себе хорошее настроение. Даже лицезрение Хумаюна и его братишки Камрана с мягкими темными волосенками на головке, рожденного Гульрух всего два месяца назад, но уже крепко схватившего отца за большой палец, не смогло отвлечь его от угрюмых раздумий. Не удалось это и жаркому, податливому телу Махам. Готов он к этому или нет, но надвигалась буря, и от решений, которые он примет, зависело, чем все обернется: блестящей победой и бессмертной славой либо поражением и неминуемой смертью, не только для него, но и для всех его близких…

Спустя месяц Бабур получил возможность убедиться в бренности земного существования, чего никак не предвидел. Тело Исан-Давлат на погребальных носилках казалось маленьким, словно детское. От простого хлопкового савана исходил запах камфары, в которой женщины омыли ее тело. Глядя вниз на тело бабушки, Бабур не мог скрыть слез.

Он почему-то всегда воспринимал ее силу и решимость как нечто само собой разумеющееся, что всегда было и будет, и сама мысль о том, что она нежданно-негаданно скончалась во сне, даже без последнего слова, которое непременно было бы приказом либо советом, казалась нелепой. Но теперь, воспроизводя перед мысленным взором последние месяцы, он видел, что некие признаки имели место — какая-то нерешительность и суетливость, никогда не наблюдавшиеся прежде. Временами ее начинала подводить память: все, что касалось детства Бабура, она помнила во всех подробностях, но, когда речь заходила о вчерашних событиях, на чело ее порой набегала туча.

Жизнь без нее казалась немыслимой. В самые отчаянные дни именно на бабушке держалась вся семья: ее рассудительность, здравый смысл и, главное, отвага были для всех опорой. А теперь, совсем скоро, ему предстояло встретить без нее, может быть, тяжелейшее испытание в жизни.

Бабуру вспомнилось, как ему, юному, Исан-Давлат говаривала:

— Никогда не бойся своих амбиций, смело смотри им в лицо и добивайся своего. Помни: нет ничего невозможного…

По сигналу Бабура трое ее старых слуг, одетые, как и он, во все темное, склонились и приподняли за края похоронные носилки. Подняв их на плечи, они медленно двинулись по темной каменной лестнице, что вела из ее покоев, а вдогонку им неслись причитания и плач Кутлуг-Нигор и остальных женщин. Ее вынесли на залитый солнцем двор и уложили на запряженную лошадьми повозку, обтянутую ярко-красной тканью. То был ее любимый цвет, цвет ее предка — великого Чингисхана.

Сопровождаемый муллами, придворными и военачальниками, Бабур следовал за повозкой, провожая Исан-Давлат в последний путь. С согласия матери он решил похоронить ее на склоне холма, в саду, среди фруктовых деревьев, цветов и журчащих ручьев. Когда ее опустили в мягкую, плодородную землю и отзвучали последние молитвы за упокой ее души, он повернулся к участникам траурной церемонии.

— Она была истинной дочерью Чингиса. Отвага никогда не покидала ее, а уныние она считала грехом. Я никогда не забуду ее, а после того, как повергну врагов в прах, непременно вернусь сюда, дабы поведать ей о содеянном, и испросить ее благословения.

«По крайней мере, она ушла в мир иной, так и не услышав о страшном бедствии, обрушившемся на их царственных родичей из Герата», — подумал Бабур несколько недель спустя, пытаясь осмыслить услышанное от Байсангара.

— Это чистая правда, повелитель. Герат захвачен узбеками. Тридцать тысяч воинов Шейбани-хана скатились со склонов горы Мухтар, как лавина. Правящая семья бежала в крепость Ала-Оорган, однако подкрепление, вызванное владыкой, было отрезано врагом и не успело туда добраться.

— И что стало с нашими родичами?

Байсангар закусил губу.

— Шейбани-хан, осадив крепость, сделал подкоп с примыкавшего к ней конского рынка и обрушил участок стены. Узбеки устремились в брешь. Короче говоря, всех членов правящего дома мужского пола, включая детей, перебили. Шейбани-хан лично схватил самого маленького из них за лодыжки, с размаху расшиб его голову об одну из каменных гробниц его предков и бросил тело туда, где уже валялись трупы остальных. А потом приказал сжечь крепость, оставив тела внутри…

— А что с женщинами?

— Говорят, всех захваченных в крепости, от юных и невинных до уже имевших внуков, заставили танцевать голыми на пиру перед его пьяными вождями. Те дрались между собой за право обладать самой красивой, а поскольку некоторые не могли дотерпеть до конца празднества, то наслаждались доставшимися им женщинами прямо там, при всех.

Кулаки Бабура сжались так, что, казалось, костяшки вот-вот прорвут кожу.

— Что с Гератом?

Обычно невозмутимое лицо Байсангара исказила гримаса боли.

— Он полностью разорен. Мужчин перебили, женщин отдали на потребу дикарям, детей продали в рабство. Мой родич, тот самый, который вырастил Махам, убит. С особой злобой Шейбани-хан обрушился на мудрецов и ученых. Сегодня к нам прибыл караван, доставивший тех немногих из служителей медресе Герата, кому удалось спастись. Один из них, поэт, рассказывает, что все книги в библиотеках изорвали в клочья, а одному несчастному ученому пихали вырванные страницы в рот, пока тот не задохнулся, а Шейбани при этом смеялся и спрашивал: «Ну, и каково это: питаться одной поэзией?»

Бабур был подавлен рассказом Байсангара, но отнюдь не удивлен. С того момента, как он узнал, что его посланцы были перехвачены, он знал, что скоро нагрянет беда. Ну а что было бы, сумей он предостеречь своих родичей в Герате? Так или иначе, их изысканный, утонченный мир воздушных дворцов, старинных мечетей и медресе был разрушен до основания свирепым варваром. Отец Бабура порой заговаривал об этих дальних родичах, с которыми никогда не встречался. Он посмеивался над их любовью к роскоши и одержимостью красотой, над нехваткой подобающей каждому мужчине воинственности и боевых навыков. Особенно потешал его их изнеженный двор, где писатель пользовался большим почетом, чем воин, а поэты воспевали не подвиги и победы на поле боя, а сочность хорошо прожаренного гуся или вкус вина, которое они называли «водой жизни».

Но были ли они действительно так глупы, гадал Бабур, если им удалось безмятежно просуществовать до сего времени? Да, их постигала беда, но ведь не их одних. Бабур вдруг потрясенно осознал, что после того как Фергана, Самарканд, Кундуз, Хорасан и Герат пали под натиском узбеков, он остался единственным живым правителем из династии Тимуридов. В этом можно было увидеть священную миссию, дополнительную ответственность за сохранение всего рода. Вне зависимости от состояния войск, наличия припасов и снаряжения, ему в скором времени придется выступить против Шейбани-хана, чтобы спасти то, что осталось от мира Тимура, либо погибнуть.

Сообщение о том, как обошлись узбеки с семьей правителя, особенно с женщинами, скорее всего правдивое, снова заставило его с болью вспомнить о Ханзаде. Жива ли она? Он долго успокаивал себя тем соображением, что для узбеков, как возможный предмет для торга, живая она представляет собой большую ценность, чем мертвая. В этом же он снова и снова пытался убедить свою матушку. Теперь, когда ее мать умерла, Кутлуг-Нигор вбила себе в голову, что непременно должна снова увидеть дочь, и Бабур, конечно же, не мог поделиться с ней своими мрачными подозрениями насчет того, что, возможно, Шейбани до сих пор не дает покоя пережитое им в детстве, в Самарканде, а потому он получает особое удовольствие, подвергая поруганию, мукам и смерти других. Особенно Тимуридов.

— Повелитель!

Встревоженный голос Байсангара оторвал его от раздумий. Бабур выпрямился.

— Я не собираюсь ждать, пока Шейбани-хан двинет свою орду на Кабул. В течение недели мы выступим против него, каковы бы ни были к тому времени наши силы. Сколько у нас сейчас воинов?

— Около восьми тысяч.

Это, конечно, не шло ни в какое сравнение с узбекской ордой, но что там говорила Исан-Давлат? «Не смей отчаиваться, пока дышишь».

— Я должен привести в действие давно вынашиваемые планы противоборства с Шейбани-ханом. Разошли гонцов сегодня же во все племена — даже к неверным. Скажи, что все добровольно отправившиеся в поход будут на пять лет освобождены от подати зерном и скотом, не говоря о том, что я хорошо заплачу. Пусть им расскажут о случившемся в Герате и напомнят, что Шейбани-хан — наш общий враг. Он истребляет всех, кто не узбек…

Ночью, в сопровождении одного лишь Бабури, молодой правитель поднялся на стену. Он любил бывать там, и обычно это действовало на него умиротворяющее. Расстилавшиеся внизу луга были испещрены красными точками костров, разведенных на бивуаках чабанов и странствующих торговцев. Наверху были слышны голоса, смех, блеяние овец и кашель верблюдов. Дальше, за поясом стен, тихо дремал Кабул, но не обманчиво ли это спокойствие? Караваны, прибывавшие в город с запада, доставляли не только товары, но и слухи. Люди не могли не знать о катастрофе, постигшей Хорасан, и о том, что скоро Шейбани-хан двинется по направлению к ним.

Бабури тоже был непривычно угрюм.

— О чем ты думаешь? — полюбопытствовал Бабур.

— Да вот гадаю, где мы оба будем через месяц, а может, через год.

— Хочешь сказать, будем ли мы живы?

— И это тоже, но и вообще, что случится.

— Боишься?

— Не уверен… по-моему, тут что-то другое. А ты?

Теперь Бабуру пришлось задуматься.

— Нет, я не боюсь. Я беспокоюсь, но это не одно и то же. Меня тревожит, что будет с моей семьей. Мир, для жизни в котором я был рожден, который знали мой отец и дед, меняется. Все эти годы после того, как потерял Фергану, я был бродягой. И хотя сейчас я снова сижу на троне, все, что у меня есть, и все, что я собой представляю, балансирует на краю пропасти. Если мне не удастся справиться с Шейбани-ханом, все мои прежние старания окажутся бесполезными и все, что я оберегал, будет сметено.

— Ты боишься, что твое имя предадут забвению?

— Нет, тут нечто большее. Меня волнует, что я не заслужу людской памяти…

Было уже так темно, что Бабур не мог видеть лица Бабури, но почувствовал, как тот мягко положил руку на его плечо — жест, который, что случалось нечасто, помог хоть немного облегчить тяготившее его душу бремя. Бабури напомнил ему, что в предстоящей схватке он будет не одинок.

Бабур утер пот с лица и выпростал ступни из стремян, чтобы вытянуть ноги. Они ехали уже шесть долгих дней: продвижение, и от этого было никуда не деться, замедлял тащившийся за войском громоздкий обоз со снаряжением. Однако уже скоро они должны были выйти к перевалу Шибарту, за которым на западе лежал Хорасан. Сразу за перевалом начнутся земли, в которых можно будет натолкнуться на узбекский отряд… но он должен проявлять терпение. В открытом лобовом столкновении ему Шейбани-хана не одолеть. А стало быть, надо укреплять единство своего войска и привлекать новых союзников, используя тактику, которая принесла ему успех в юности, когда он, укрываясь в горах, наносил стремительные удары и уходил от погони. Он должен нападать из засады, громить врага и исчезать прежде, чем тот соберет силы. Бабур должен захватывать одинокие крепости и использовать добытые там трофеи для вербовки новых приверженцев, пока не станет достаточно силен, чтобы бросить вызов основным силам Шейбани-хана.

Натянув поводья серого коня, Бабур приказал остановиться. На ночь они остановятся на этом крутом, травянистом склоне, откуда открывается прекрасный обзор, что гарантирует защиту от внезапного нападения. Пока бойцы ставили лагерь, он собрал военный совет. Народ собрался разномастный: племенные вожди в вывернутых овчинах, властвовавшие над парой селений с глинобитными хижинами, соседствовали с закаленными в боях военачальниками вроде Байсангара. Его войско не насчитывало и десяти тысяч человек, так что он готовностью принимал всех готовых идти с ним на войну, включая неуправляемых кочевников. И ему требовалось, чтобы они, невзирая на все трудности, верили в него.

— Через несколько дней мы будем за перевалом, и, если повезет, наше появление будет для узбекских дьяволов неожиданностью. В этом наша сила. Они воображают, будто мы покорно дожидаемся своей участи, запершись в стенах Кабула, как овцы, которым предстоит отправиться под нож мясника. Но идти прямо на Герат, пока наши разведчики не разузнали больше о тамошней обстановке, было бы слишком рискованно. Но мы — воины холмов и гор, мы хитры, как волки, которые не бросаются прямо на оленье стадо, но подкрадываются незаметно и таятся в засаде, зная, что терпение вознаградит их возможностью вонзить клыки в бок того, кто отобьется от стада, и отведать его крови. Мы возьмем пример с волков. Итак, пусть ваши люди держат оружие наготове, отточенным и смазанным, и сами будут начеку.

То, как переглядывались и кивали командиры, показывало, что его слова возымели должный эффект.

— И помните, что сказано в Священном Коране: «С благословения Аллаха не раз бывало, что малое войско побеждало большое».

— Повелитель, около четырех сотен узбеков находятся в трех-четырех милях от нас по ту сторону реки. Похоже на то, что они готовятся к переправе: равномерно распределяют поклажу между лошадьми и мулами, чтобы пустить их вплавь. Если поторопимся, то сможем ударить по ним, когда они еще будут переправляться, — выпалил, тяжело дыша, разведчик, прискакавший на взмыленном гнедом скакуне, попона которого насквозь промокла от пота.

Бабур ухмыльнулся Бабури и Байсангару. Наконец после двух недель движения на запад под прикрытием густых лесов, что покрывали склоны холмов, представилась возможность действовать. Узбеки на переправе повесят щиты на спины, луки и колчаны завернут в кожи, чтоб не промокли. А остальное оружие — мечи, кинжалы, метательные топоры — в воде им не больно-то поможет.

— Байсангар, собери передовой отряд!

По совету Байсангара Бабур отобрал пятьсот лучших воинов и разделил их на полусотни, каждую со своим командиром.

— Чтобы разделаться с четырьмя сотнями узбеков их будет более чем достаточно. А войско и обоз встанут здесь, на случай если потребуется подкрепление.

Спустя десять минут, Бабур, рядом с которым на свежей лошади скакал разведчик, уже направлялся с передовым отрядом по овечьей тропе, пролегавшей среди пологих, поросших клевером холмов, к реке. На счастье, ночью шел дождь, и топот копыт по сырой, напитавшейся как губка водой земле не разносился так далеко. Но даже при этом стоило похвалить разведчика, который вел их к руслу на несколько сот шагов выше того места, где переправлялись узбеки, туда, где густой ивняк над резким изгибом реки мог скрыть их приближение.

Бабур опустил взгляд на стальной нагрудник, умело сработанный для него в кузницах Кабула. Кольчуга сидела на нем как влитая, а его меч Аламгир висел на боку. Он был готов. Его переполняло такое нетерпение, что ему хотелось кричать, хоть он и знал, что делать этого нельзя… пока.

Через пару миль дорога стала расширяться, так что теперь всадники могли скакать по шестеро в ряд, но зато теперь они были заметнее. Бабур нахмурился, переговорил на скаку с разведчиком, подняв руку, остановил отряд и подозвал юношу, которого недавно сделал «горчи» — своим оруженосцем.

— Быстро скачи вдоль колонны, передай всем командирам, чтобы перешли на рысь. Ехать тихо, не разговаривать, луки держать наготове. У самой излучины мы остановимся, и я вышлю вперед разведчика. Если он доложит, что узбеки еще не переправились, мы атакуем. Все понял?

Паренек кивнул и ускакал.

С бьющимся сердцем Бабур продолжил путь. Все его чувства необычайно обострились: он видел черные волоски на теле гусеницы, ползущей по травинке, и мягкую, пурпурно-розовую грудку вяхиря, взлетевшего с ветки. Запах пота, его собственного, а также людей и животных по соседству с ним, казался ему запахом самой жизни. Возможно, человек никогда не чувствует себя столь живым, пока не оказывается рядом со смертью.

— Повелитель, — промолвил разведчик, — останови людей здесь, а я проеду вперед.

В паре сотен шагов впереди Бабур сквозь листву старых, раскидистых ив заметил блеск воды.

— Давай. Только быстро.

— Да, пов…

Разведчик не закончил фразу, потому что одна узбекская стрела с черным оперением, вонзилась ему в щеку, а вторая пробила горло. Третья, не попав в цель, упала на землю. Брызнула кровь, взгляд воина остекленел, и он свалился с лошади, застряв ногой в стремени.

Вокруг зазвучали крики, призывавшие в укрытие. Бабур припал к конской шее, ожидая, что в любой миг в его плоть может вонзиться холодное острие стрелы. Перехватив поводья левой рукой, он потянулся правой за обитым металлом кожаным щитом и прикрыл им голову. Но больше никто не стрелял. Осторожно приподнявшись, Бабур сквозь качающиеся ветви увидел слева, с той стороны, откуда прилетела стрела, троих узбекских всадников, уносившихся вдоль реки туда, где она делала поворот.

Видимо, то были разведчики, проверявшие берег, в то время как остальные переправлялись. Нельзя было допустить, чтобы они успели поднять тревогу. Бабур откинул голову и во весь голос проревел приказ идти в атаку.

Ветви нещадно хлестали его по лицу, когда он скакал сквозь ивняк, чувствуя привкус крови из рассеченной губы. Достигнув широкого берега, он увидел, что узбеки уже скрываются за излучиной, выругался, достал из колчана стрелу, снял с плеча лук и уронил поводья. Привстав на стременах и удерживая своего коня на месте коленями, Бабур наложил стрелу, натянул тетиву и попал прямо в крестец лошади одного из узбеков. Животное заржало, вскинулось от боли и повалилось в реку, увлекая за собой всадника. Бабури тоже выстрелил, но остальные двое узбеков ускакали и пропали из виду.

Когда Бабур во главе плотной группы всадников, из-под копыт которых летела земля, обогнул поворот, сердце его подскочило. Двое уцелевших узбеков орали что было мочи и махали руками, но мало кто из их товарищей это заметил. Правда, немногие оставшиеся по ту сторону заметили какой-то переполох и схватились за оружие, но большинство находилось в воде и было полностью сосредоточено на том, чтобы благополучно переправиться самим и переправить животных через быструю реку.

До берега успела добраться лишь горстка мокрых, дрожащих от холода людей. Бабур и подоспевшие всадники выпустили на скаку первую тучу стрел, после чего приказал спешиться и стрелять прицельно, укрываясь за деревьями и камнями. Даже на том берегу реки узбеки стали падать на землю, а тела убитых и раненных на переправе людей и животных окрасили воду кровью и едва не перекрыли течение.

— Повелитель!

Голос Бабури возвысился над криками и стонами.

Бабур оглянулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как один из двоих конных узбеков, про которых он и думать забыл, галопом несется прямо на него. Что-то сверкнуло в его руке — топор! Всадник отвел руку назад и метнул оружие в Бабура с такой силой, что тот чуть ли не услышал свист рассекаемого в крутящемся полете воздуха. Он качнулся в сторону, и топор, пролетев мимо правого уха, вонзился в землю позади него.

Хмыкнув, он повернулся, вырвал оружие из земли и взвесил в руке — хороший топор, прекрасно сбалансированный. Узбек уже находился всего в нескольких шагах с кривым мечом в руке и отчаянной решимостью, написанной на видневшемся под островерхим шлемом лице. Бабури устремился к нему.

— Нет — он мой! — вскричал Бабур, бросил на землю лук и встал с топором в руках, оценивая расстояние и выжидая момент.

А потом, когда их разделяло всего несколько шагов, метнул в узбека его же топор и угодил в лицо, но не лезвием, а рукоятью. Нос узбека превратился в кровавое месиво, но тот усидел в седле, продолжая мчаться вперед, и Бабур, уже ощутив на себе жаркое дыхание его коня, вдруг сам метнулся ему навстречу и схватил за ногу повыше левого колена. Звенья кольчуги до крови оцарапали Бабуру пальцы, но схватил он крепко и, дернув изо всех сил, вырвал узбека из седла. Тот с разбитым в кровь лицом рухнул с коня, но откатился в сторону, сумев уклониться от копыт, и тут же вскочил.

Они стояли один против другого, балансируя на носках, как борцы, выжидающие удобного момента для атаки. Лицо узбека было разбито в кровь, но тот, похоже, не замечал боли. Его холодные глаза сузились, неотрывно наблюдая за противником. На Бабуре не было ничего, способного указать на его сан, и узбек сражался против него, просто как воин против воина.

С кинжалом в левой руке и Аламгиром в правой Бабур сделал ложный выпад и ловко отпрыгнул, уходя от ответного выпада узбека. Обходя его по кругу, Бабур повторил тот же трюк во второй и в третий раз. Всякий раз узбек контратаковал, но разрубал мечом лишь воздух, тогда как Бабур отпрыгивал. И вот, когда он, напрягшись, повел атаку в четвертый раз, противник замешкался с реакцией, решив, что она и опять будет ложной. И просчитался — на сей раз вместо того, чтоб отскочить назад, Бабур бросился вперед, вонзил меч в незащищенное горло врага, а носком сапога засадил ему в пах. Узбек схватился руками за промежность и осел на колени, из горла хлынула кровь.

Но когда Бабур шагнул вперед, чтобы добить противника, его нога поскользнулась на влажной прибрежной глине, и он грохнулся наземь, выронив кинжал и придавив меч своим телом. Еще живой узбек увидел в этом свой шанс: огромным усилием он выпрямился, поднял меч и сделал выпад. Бабур вскинул левую руку, закрываясь от удара, и тут же ощутил острую боль. Клинок рассек левое предплечье, вся рука мигом стала красной от крови.

Повинуясь инстинкту, Бабур вскочил на ноги, уклонился от очередного удара узбека, который, будучи ранен, атаковал не слишком быстро, подхватил Аламгир и всадил его врагу в горло с такой силой, что пробил шею насквозь, а острие вышло сзади. Кровь ударила фонтаном, обрызгав Бабура и смешавшись с его собственной.

Оглядевшись, он понял, что схватка завершена. Те узбеки, которые не успели бежать, были мертвы. Держа левую руку над головой, чтобы уменьшить кровотечение, он правой развязал свой хлопковый, шейный платок и протянул Бабури. Затем опустил левую, уже начавшую неметь руку, протянул ему, и сказал:

— Перевяжи как следует. Возможно, нам сегодня еще придется драться.

Опьянение победой уже сходило на нет, но почему? Наверное, потому, что для Шейбани-хана потеря трех сотен бойцов была не более чем комариным укусом, и Бабур понимал, что впереди у него еще долгий, опасный и очень трудный путь.

Глава 18

Винная чаша

Бабур вдыхал знакомые запахи: едкого дыма, что поднимался над сложенными из валежника и кизяка лагерными кострами, жирной баранины, жарившейся на вертелах, и плоских лепешек, что пекли на раскаленных камнях. Вокруг в сгущавшейся тьме воины чистили и смазывали оружие, смеялись, угощались, мочились и просто наслаждались отдыхом после нескольких недель стычек. Приятно было сознавать, что за это время его войско увеличилось до шестнадцати тысяч человек. Каждый день к нему присоединялись все новые, изгнанные узбеками со своих земель, люди.

Но они не имели возможности оставаться долго на этих приятных горных пастбищах Гамджистана, в дюжине дней езды к востоку от Герата. В соответствии со сведениями, добытыми разведчиками, Шейбани-хан покинул город несколько недель назад. Ни цель, ни даже точное время его выступления известно не было: установить удалось лишь то, что он выехал через Садовые ворота во главе значительных сил и, кажется, направлялся на северо-запад. Было ли это хитростью, призванной заманить Бабура в не слишком-то укрепленный Герат, или Шейбани-хан собирался повернуть на северо-восток и зайти к нему с фланга? К нынешнему времени вождь узбеков должен был знать, что Бабур увел войска из Кабула на запад. Знал он также, что если сумеет застать противника врасплох, то легко с ним разделается. Или возможно, вознамерился обойти их войско, и не исключено, что уже сейчас вел своих дикарей-узбеков через горы на север, прямо к столице, на Кабул.

Бабур смотрел на уголья, тлеющие в металлической жаровне перед шатром. Обнаружившаяся в последнее время нехватка конкретных сведений не могла не настораживать. Шейбани-хан как будто взял да исчез…

Он протянул руки над огнем и поморщился, потому что хотя рана на его левом предплечье, благодаря хакиму не загноилась и заживала хорошо, но поскольку была глубока, все еще давала о себе знать. Раздражало, что ей еще нельзя было владеть в полной мере, ведь это рука, которой держит кинжал, а в бою это может оказаться очень важным.

Ночью, изводясь от мыслей о Шейбани-хане, Бабур почти не спал, и рано поутру, когда первые рассветные лучи уже пробрались в кожаный шатер, где он так и ворочался с боку на бок, до его слуха донеслись возбужденные возгласы, доносившиеся откуда-то из-за пределов лагеря. Отбросив покрывало, он прыгнул к выходу и откинул полог.

— Выясни, что там за шум! — приказал правитель одному из стражников. Скорее всего, за переполохом не скрывалось ничего особенного, ну, подрались бойцы из-за овцы или козы, так это бывает. Вчера, например, пришлось высечь за драки и скандалы аж пятерых бойцов, двух из племени гилзаи и трех пашаи. Но нет, по удивленному лицу возвращавшегося бегом стражника Бабур понял, что причина суматохи другая, куда как значительнее.

— Повелитель… там посол… с большой свитой.

— Откуда?

— Из Персии, повелитель, от самого великого шаха.

— Пусть его пригласят в мой шатер.

Нырнув внутрь, Бабур поспешно оделся, открыл небольшую кожаную шкатулку на резной деревянной подставке, достал оттуда усыпанную драгоценными камнями золотую цепь и надел на шею. Палец его украсило кольцо Тимура. На щеках его топорщилась щетина, но устраивать бритье уже не было времени. Да и вообще, он воин, находящийся в походе, и персидский посол должен это понимать.

Спустя пять минут стражники ввели в шатер посланника с четырьмя сопровождающими. Перед Бабуром предстал высокий, чернобородый мужчина в кремовом халате и высокой, пурпурного цвета бархатной шапке, увенчанной пришпиленным к ней аметистовой застежкой пером белой цапли, что зрительно делало его еще выше. Четверо посольских служителей носили туники из янтарного цвета бархата и, как и их господин, высокие шапки. Один из них нес большой мешок из пурпурного бархата, перевязанный фиолетовым шнуром.

Посол отвесил изящный поклон.

— Приветствую тебя от имени повелителя мира, великого шаха Персии Исмаила. Он молится о твоем долголетии.

Бабур склонил голову.

— Я благодарен ему, да продлит Аллах и его дни.

— Нам пришлось потратить немало времени, чтобы найти твое величество…

Бабур ждал. Что могло понадобиться от него шаху, правившему далеко на западе?

— Моему господину ведомо, что побудило тебя покинуть Кабул. Он также негодует на презренных узбекских псов, дерзнувших тревожить набегами его восточные рубежи. В своем чванливом высокомерии Шейбани-хан выступил с войском из Герата и шесть недель назад напал на огромный караван, следовавший из города Язида с богатствами, предназначавшимися моему господину. Когда шах Исмаил потребовал вернуть награбленное, Шейбани-хан послал ему посох и чашу для сбора подаяния, намекая на то, что мой повелитель нищ. В ответ шах послал ему ручную прялку с веретеном, указав в письме, что Шейбани, угонщику овечьих отар, лучше прясть овечью шерсть, чем оскорблять тех, кто ему не ровня. Но втайне от узбека мой господин немедленно выслал войско с другим посланием: «Когда пес взбесился и с пеной из пасти нападает на всех подряд, выход один: бешеного пса надо прикончить». Мой повелитель, чьи войска неисчислимы, разобрался с бешеным зверем и желает, чтобы ты об этом узнал.

— Шейбани-хан мертв?

— Да. Семнадцать тысяч персидских всадников обрушились на его главные силы, когда они возвращались в Герат, и уничтожили их.

Мысли Бабура завертелись. Если это правда…

Он всмотрелся в лицо посланника, разрезом и цветом глаз походившего на манглигов, соплеменников Айши.

Перс поклонился снова: похоже, у него оставалось еще что-то важное.

— Мой господин также повелел мне доставить твоему величеству этот дар.

Слуга подал послу бархатный мешок, и тот извлек оттуда овальный предмет, оправленный в золото.

— К сожалению, убранство не такое богатое, как хотелось бы, из-за нехватки времени. Но мой повелитель надеется, что ты сочтешь дар приемлемым.

Держа обеими руками, посол преподнес ему подарок.

Бабур с любопытством присмотрелся к подношению, больше всего походившему на большую, округлую чашу. Поверхность была гладкая, блестящая, как будто основу погрузили в жидкое золото, в нижней части имелось четыре маленьких выступа, чтобы чаша могла стоять. А вот внутри была бледно-серой, на ощупь — Бабур прикоснулся к ней пальцем, — твердой. Может, рог? Нет, рог более, как бы это сказать, теплый или спелый. Кость.

Бабур присмотрелся снова, теперь по-другому оценивая форму и размер… Похоже на верхнюю часть человеческого черепа.

— Да, — улыбнулся посол. — В руках твоего величества череп Шейбани-хана, с которого, выварив, удалили плоть и оправили в золото, превратив в чашу для питья. Кожа тоже пошла в дело: мой господин набил ее соломой и отослал как диковину своему союзнику Баязиду, султану Османской империи.

Бабур не мог поверить услышанному. Его злейший враг мертв, и он держит в руках его череп! Бабур посмотрел на него, и часть его воодушевления улетучилась. Он предпочел бы убить Шейбани-хана собственноручно, увидеть страх в холодных глазах, в которые он никогда не заглядывал вблизи, сказать ему, вспарывая кинжалом живот, что это ему за Ханзаду. Но нет, это сделал кто-то другой, куда более богатый и могущественный…

— Я весьма признателен шаху за этот… дар.

— Мой господин прислал тебе и другие подарки. Они снаружи. Не соблаговолишь ли выйти, дабы я мог их тебе показать?

— Хорошо.

Стражи Бабура, держа оружие наготове, словно ожидали от перса подвоха, расступились, выпуская посла и владыку из шатра. Когда они шли через лагерь, многие воины, слышать не слышавшие ни о каком посольстве, зевали, чесались и справляли утреннюю нужду. В нескольких сотнях шагов за границей лагеря, под сенью дубовой рощи дожидались остальные спутники посла, столь же хорошо вооруженные, как и пышно разодетые. Их стреноженные кони щипали траву под деревьями и пили воду из ближайшего ручья. Однако один конь — мощный, с лоснящейся шкурой вороной жеребец, нетерпеливо переступал ногами, фыркал и вскидывал голову — двое конюхов с трудом удерживали его под уздцы. То был лучший скакун, какого Бабур видел в своей жизни.

— Это Сахраб, племенной жеребец с конюшен моего господина, который шлет его в дар тебе — и кобылицам Кабула.

— Я признателен шаху за его щедрость, — промолвил Бабур, будучи на самом деле несколько озадачен. В черепе Шейбани-хана имелся определенный смысл, но с чего это шах решил преподнести ему еще и такой подарок? Чего ему от него нужно?

Персия являлась не только одной из могущественнейших держав мира, но и признанным центром культуры, чьи поэты и художники славились повсюду. Как Фергана, так и Самарканд лежали слишком далеко от ее рубежей для прямых контактов между правителями, но теперь, когда Бабур властвовал в Кабуле, две страны находились почти по соседству. Шах Исмаил был новым правителем: несколько лет назад он низложил прежнюю династию и основал свою. Он являлся ярым шиитом и утверждал среди своих подданных именно эту форму ислама. Некоторые считали шиитов еретиками, ибо они, в отличие от большинства мусульман-суннитов, к числу которых принадлежал и Бабур, считали, что истинным наследником пророка Мухаммеда являлся лишь его двоюродный брат и зять Али.

Но едва ли вера шаха могла иметь отношение к этому дару. Бабур терялся в догадках, но сейчас было не время для раздумий, тем более что персы поглядывали на него чуть ли не насмешливо.

— Но я уполномочен вручить тебе и еще один дар.

Позади жеребца находилась большая, запряженная шестью лоснящимися волами, повозка, седоков которой скрывали занавески, ярко-желтые, словно стяг Ферганы.

Ферганы!

Бабур медленно двинулся к повозке. Дыхание его сделалось прерывистым. Несмотря на прохладу, он вдруг покрылся потом. Он догадывался, во всяком случае, надеялся, что знает, кто сидит в повозке, но, наверное, за все двадцать семь лет своей жизни не испытывал такого страха, как сейчас. Подойдя к повозке, возница которой почтительно преклонил перед ним колени, Бабур застыл и медленно протянул руку к занавескам, но прежде чем отдернуть их, обернулся к собравшимся позади него небольшой группой людям — персам и своим подданным.

— Отойдите!

Голос его прозвучал резко. Он выждал, пока они отошли на несколько шагов, снова взялся за занавески, раздвинул их и заглянул внутрь.

В дальнем углу, среди подушек, сидела женщина, закутанная в черную вуаль. Когда на нее упал свет, она вздрогнула:

— Ханзада?.. — выдохнул Бабур.

Прыгнув в возок, он задернул за собой занавески. В слабом, едва просачивавшемся сквозь толстый шелк свете он увидел, как женщина слегка подалась к нему, и не в силах себя больше сдерживать, схватился за вуаль и сорвал ее.

На него смотрели карие глаза Ханзады.

Пятнадцать минут спустя Бабур выбрался наружу: к ним было приковано столько взглядов, что, пусть они и находились за занавесками, это казалось не самым удачным временем, чтобы открывать сердца. Да, по правде сказать, Бабур не был уверен, готов ли к этому. Слишком неожиданно все на него свалилось, и едва ли он уже осознал и оценил произошедшее в полной мере.

— Твой господин оказал мне бесценную услугу, — промолвил Бабур, подозвав к себе посланца шаха.

— Мы обращались с твоей сестрой со всем почтением, подобающим такой особе. Две служанки состояли при ней во время поездки и останутся у нее в услужении, если на то будет твоя воля.

Бабур кивнул.

— Вы мои почетные гости. Я отдам приказ поставить для вас шатры рядом с моим, в центре лагеря.

Ему не терпелось остаться с Ханзадой наедине, но учтивость по отношению к шаху требовала от Бабура исполнить роль гостеприимного хозяина по отношению к персам. Как только для них и его сестры были подготовлены покои, он распорядился соорудить из десяти кожаных шатров один большущий навес и расстелить под ним овчины, дабы устроить пиршество. Конечно, для привыкших к изысканному великолепию персов все это выглядело бедно и примитивно, но отсутствие богатых ковров, изукрашенных подносов да расшитых драпировок возмещалось изобилием ароматной жареной баранины и крепкого вина, захваченного его воинами в набегах.

Спустя два часа после начала пира Бабур поздравил себя: посол, с раскрасневшимся лицом и горящими глазами, уже бормотал себе в бороду какие-то стихи, а там его голова и вовсе упала на грудь, глаза закрылись, и тело сползло с подушек.

Разумеется, празднеству предстояло длиться допоздна, и пировали по всему лагерю. Весть о разгроме узбеков и смерти Шейбани-хана порадовала всех. Ненависть к ним объединила даже тех, кто враждовал испокон веку, и Бабур наконец был свободен. Отмахнувшись от телохранителей, которые, стоило ему подняться, стали выстраиваться в группу сопровождения, он припустил бегом через лагерь, полный пьяных, орущих песни воинов, не обращая внимания на приветственные крики и приглашения к их кострам.

Шатер для Ханзады стоял особняком, на отшибе. Сама она сидела, скрестив ноги, за низким столиком и в свете масляных ламп что-то писала, а увидев вошедшего брата тут же поднялась. В тусклом, мерцающем свете она казалась ему такой же юной, как при расставании девять лет назад, но, приблизившись, он разглядел на лице морщинки, которых не помнил, и белесый шрам, шедший от правого уголка рта к уху, которого тоже раньше не было.

— Вот, писала матушке… первое письмо, которое я могу послать ей за столько лет. Проходи, садись рядом.

— Ханзада…

Он так хотел рассказать ей, как горевал… Как горько ему было все эти годы, которые она провела в качестве беспомощной пленницы, и каким виноватым чувствовал он себя из-за своего бессилия… Но почему-то именно сейчас нужных слов не находилось. Лишь когда она протянула руку и нежно коснулась его лица, его скованный язык обрел наконец свободу.

— Я должен был лучше защищать тебя… Это все моя мальчишеская самонадеянность… Нельзя было отдавать тебя ему.

— Ты ничего не мог поделать. То был единственный способ уберечь всех нас от гибели прямо там, под стенами Самарканда. Больше всего я боялась, как бы ты не выкинул что-нибудь непродуманное, не совершил глупость…

— В этом было бы больше чести.

— Нет, ты был обязан проявить благоразумие… выждать.

— Ты говоришь прямо как бабушка.

Глаза Ханзады наполнились слезами.

Встретившись с братом, она первым делом расспросила его про мать и бабушку, и Бабур не мог не рассказать ей, что Исан-Давлат умерла.

— Если я похожа на нее, то очень рада. Она понимала, что мир таков, каков есть, а не тот, каким ей хочется его видеть, и объясняла всем нам, в чем состоит наш долг.

— Порой мне хочется, чтобы мы не были теми, кто мы есть.

— Конечно. Но даже если у тебя был выбор, ты все равно не отказался бы от своей судьбы.

Бабур уставил взгляд в пол: казалось, что синие и красные цветы на ковре кружатся перед его глазами.

— Не будь ты из рода Тимуридов, тебе не пришлось бы выносить Шейбани-хана…

Лицо Ханзады передернуло.

Он протянул руку и коснулся ее щеки там, где на коже белел шрам.

— Что с тобой случилось? Можешь рассказать?

— Он был странным человеком, непредсказуемым, часто проявлял бессмысленную жестокость… Он не был… любезен и заставлял меня делать непристойные вещи… унижал, говорил, что я должна забыть о своей крови, ибо теперь я только женщина, рабыня его желаний… о которых даже говорить не хочу.

Голос ее дрожал.

— Я была всего лишь одной из множества женщин в его гареме, но принадлежала к числу законных жен. Все его жены происходили из знатных домов, и, как бы ни обращался он с нами в спальне, когда этого никто не видел, — роскошных одежд, украшений, яств, прислуги он для нас не жалел. Мы служили символами его могущества, его побед и завоеваний. Он не брал нас с собой в походы, а оставлял в безопасном месте, поскольку если бы кто-то захватил и обесчестил нас, это стало бы позором для него. Вот почему люди шаха нашли меня в Герате.

Его наложницам, а их были сотни, приходилось куда хуже. Отправляясь в походы, он всегда отбирал нескольких из их числа и брал с собой, чтобы они развлекали его танцами, удовлетворяли его похоть — и часто дарил их отличившимся воинам. А вызывавших его гнев убивал. Однажды в лагере девушку, споткнувшуюся во время танца, закопали по самые подмышки в песок и оставили без воды на солнцепеке. Говорят, когда два дня спустя войско покидало лагерь, она была еще жива, хотя кожа ее и губы почернели и шелушились… Для Шейбани-хана такие вещи ничего не значили.

Обыденный тон Ханзады, без гнева и горечи, удивил Бабура. Откуда только у нее брались силы, чтобы все это вынести?

— Не понимаю… — начал было он, но она приложила ему палец к губам, как делала на правах старшей, когда он был еще маленьким мальчиком.

— Точно так же, как твой долг заключался в том, чтобы проявить терпение, мой состоял в том, чтобы выжить. И я его исполнила. Я скрывала свои мысли и чувства. Я была покорна и готова на все. Порой мне даже становилось его жалко. Он не знал, что такое счастье и настоящая радость, — его одолевала неодолимая злоба и жажда мщения миру, который, как он считал, плохо с ним обошелся.

— Но ведь тебе, должно быть, было страшно жить во власти человека, так ненавидевшего весь наш род?

— Конечно, такое случалось. Он ведь был странный, переменчивый, в душу не заглянешь… Но со временем я стала меньше бояться за свою жизнь, во всяком случае, стала меньше опасаться его…

— Тогда кого же?

Ханзада опустила глаза на свои сцепленные руки, замысловато разрисованные хной. Еще девочкой она любила украшать руки и ноги.

— Некоторых женщин. При всем том, что ты знаешь о Шейбани-хане, в гареме не обходилось без ревности. Ну, и потом, он был хорош собой, могуществен, мог проявить щедрость к той, которая ему угодила. Женщины соперничали за его внимание. Одна так особенно ревновала его ко мне, хоть и беспричинно.

— Кто?

— Дочь великого визиря Самарканда, та самая, которую ты отослал своему родичу Махмуду. Когда Шейбани-хан убил его, то забрал ее из Самарканда и сделал своей наложницей. Ей очень хотелось стать женой, и она ненавидела меня за то, что я ею была. Но больше всего, конечно, за то, что я была твоей сестрой, а ты убил ее отца. Полгода спустя после того, как Шейбани-хан получил меня, она напала не меня: целила в глаз, но один из стражей гарема вовремя оттащил ее. Однако кинжал задел лицо.

Ханзада коснулась шрама.

Перед внутренним взором Бабура предстала стройная девушка с яркими глазами, умолявшая его пощадить ее презренного отца.

— И что с ней стало?

— Шейбани-хан приказал замуровать ее живой в стену одного из подвалов Кок-Сарая в Самарканде. Сказал, что только ему дано право решать, кому жить, кому умереть. А ее он наказывает за самонадеянность.

По мере того как шли ночные часы, а сестра все рассказывала и рассказывала о своих испытаниях, Бабур начинал понимать, как ей удалось уцелеть и сохранить рассудок. Ей удалось внутренне отстраниться от всего происходящего, убедить себя, будто все то страшное, что творится вокруг нее, происходит не с ней, а как бы с кем-то другим. Как и Айша, но с куда большим основанием, чем у той, она, страстно желая оказаться где-то в другом месте, убеждала себя в том, что так оно и есть.

Ее улыбка трогала его до глубины души, а проявленная отвага и внутренняя сила наполняли гордостью. Что бы ни проделывали с ее телом, ее дух остался несломленным. Если Исан-Давлат было истинной дочерью Чингиса, то и Ханзада тоже… Выпавшие на ее долю испытания, сколь жестоки они ни были, не разрушили ее. Ей был тридцать один год, и почти треть из них она провела в полной зависимости от прихотей тирана, но девочке, игравшей некогда с ручным мангустом, удалось каким-то чудом уцелеть. Слезы подступали к его глазам, но он боролся с ними. С этого дня его сестра не будет знать ничего, кроме счастья.

— У повелителя мира есть предложение, которое, он надеется, будет приемлемо для тебя.

Сегодня персидский посол разоделся еще более пышно, в ярко-оранжевое облачение. Борода его была тщательно расчесана и умащена благовониями, и ничто не указывало на головную боль, которую, Бабур был уверен, тот сейчас испытывал. А его уверенный, почти покровительственный тон наводил на мысль, что эмир должен ухватиться за упомянутое «предложение» как голодный за корку хлеба.

Бабур ждал, глаза его слегка сузились. Сейчас он наконец узнает, с какой целью шах пошел ради него на такие хлопоты.

— Шах Исмаил разгромил узбекских псов и теперь желает, чтобы законные правители вернулись в свои владения, дабы в землях, прилегающих к рубежам его великой державы, вновь воцарилось спокойствие. Поскольку из всего дома Тимура уцелел только ты, он предлагает тебе Самарканд.

У Бабура свело желудок. Самарканд, город мечты, столица Тимура.

— Твой господин очень щедр, — осторожно ответил он и опять выжидающе умолк. Если он и научился чему-то за годы, прошедшие после смерти отца, так это терпению. Пусть молчаливую паузу заполняет кто-то другой.

Посол прокашлялся.

«Ну вот, сейчас последует главное», — подумал Бабур.

— Хотя Шейбани-хан побежден и убит, узбекские племена еще удерживают Самарканд. Мой властелин пошлет персидские войска, чтобы они, сражаясь бок о бок с твоими, вышибли их вон.

— А потом?

— Мой господин восхищается тобою. Он знает, что в твоих жилах течет кровь великих завоевателей. Ты станешь первейшим из подвластных ему владык.

— Подвластных?

Бабур воззрился на посла. Тот, казалось, прочел его мысли и поспешил объяснить.

— С тебя не потребуют никакой дани, и в Самарканде ты будешь править самостоятельно. Мой господин лишь хочет, чтобы ты признал его верховным правителем.

— Как только мы захватим Самарканд, персидские войска будут выведены?

— Конечно.

— И больше никаких условий не выдвигается?

— Нет.

— Я обдумаю то, что ты сказал, и дам ответ, когда буду готов.

Посол поклонился и вышел. Неудивительно, что он просил принять его наедине: его предложение было беспрецедентным. Ни один Тимурид до сих пор не был подвластен Персии… Но с другой стороны, это предложение способствовало укреплению безопасности, как для шаха, так и для него самого. Шаху выгодно, чтобы его рубежи были прикрыты владениями Бабура, ну а сам Бабур, утвердившись в Самарканде, сможет выиграть время, нарастить силы, изыскать возможности для новых завоеваний, а там, когда настанет время, избавиться от персидского верховенства.

От этих раздумий его оторвали донесшиеся снаружи голоса. Потом в шатер нырнул стражник.

— Бабури просит принять его.

Эмир кивнул. Будет совсем неплохо обсудить все с Бабури, прежде чем созывать военный совет.

— Ну, и чего он хочет? — спросил тот, пододвигая ближе к Бабуру низенький пуф.

— Все эти подарки: жеребец, возвращение сестры, имели целью улестить меня. Шах Персии сделал мне предложение. Он готов дать войска и помочь изгнать узбеков из Самарканда с единственным условием: чтобы я признал его верховенство.

Голубые глаза Бабури блеснули удивлением.

— Самарканд никогда не входил во владения шаха. Какое право он на него имеет? И на каком основании вообразил, что ты можешь признать его власть?

— Он один из могущественнейших владык на земле. Он уничтожил Шейбани-хана… На что у нас могли уйти еще долгие годы, и еще неизвестно, чем бы все закончилось… — медленно произнес Бабур.

— Хочешь сказать, ты намерен согласиться?

— А почему бы и нет? Я всегда желал получить Самарканд больше, чем что-либо еще. К тому же, овладев им, я смогу вернуть и Фергану. Вместе с Кабулом это уже составит мою собственную державу — мне будет что оставить сыновьям…

— Я смотрю, этот разряженный в пух и прах персидский щеголь прямо-таки очаровал тебя своими масляными речами, лестью да посулами. Вот, выходит, чего ради все это было? Мы перевалили через ледяные горы, голодали так, что кусок гнилого мяса казался райским угощением, сражались, проливали кровь, побеждали…

— Ну вот, а теперь пришло время получить за все это награду. Прошедшие годы я жил, словно перекати-поле на ветру. Где бы ни вознамерился пустить корни, меня отовсюду выкорчевывали. Но вот я здесь, в отличие от братца Махмуда, из чьей кожи сделали барабан, или родни в Герате, которую поголовно перерезали, или убитого в Фергане единокровного брата… Чувствую, наконец пришел мой час.

— Тогда не будь дураком, отказываясь от всего. Не допускай, чтобы понятная благодарность за возвращение сестры затуманила твой разум. У тебя есть войско — хорошее войско. Пусть персы остаются в своей Персии. Нам хватит сил, чтобы взять Самарканд самим, и ты въедешь в Бирюзовые ворота сам по себе, а не как чей-то наемник.

— Ты не понимаешь…

В нем вспыхнул гнев. Какой все-таки Бабури упрямец!

— Все я понимаю. Ты одержим безумным желанием стать новым Тимуром. Это ослепляет тебя, потому ты и готов обдумывать всякие глупости.

— Да что ты, вообще, в этом понимаешь?

— Это потому, что я вырос на улицах? Ты это имеешь в виду?

Бабури вскочил на ноги, отбросив пинком пуфик.

— На самом деле именно по этой причине я вижу все яснее, чем ты, дуралей несчастный! Если ты примешь предложение шаха, это будет все равно как если бы я согласился пойти в проулок с каким-нибудь подонком и отсосать у него. Ты будешь вроде племенной кобылы для того жеребца, что прислал тебе шах, — всегда к услугам господина, чего бы тот ни пожелал. Я за всю свою жизнь бродяги и оборванца до такого никогда не доходил. И тебе не стоит… Поддашься раз, и от тебя тут же захотят новых уступок.

— Ты просто смешон. Оставь меня!

Бабур встал и отвернулся. Ну почему Бабури не может, пусть ему и что-то не нравится, промолчать, как все остальные?

И тот не подчинился. Вместо того чтобы уйти, он схватил Бабура за плечи и резко развернул лицом к себе. Глаза его горели.

— Что бы сказал об этом твой отец, которого ты то и дело поминаешь? Или твоя бабушка, эта старая боевая секира? Они устыдились бы того, что тебя можно так легко купить, что ты готов, только помани, покоряться кому угодно и подставлять задницу, как только у твоего господина возникнет желание.

В ярости от того, что Бабури посмел так с ним говорить, Бабур вырвался, отступил на шаг, и изо всех сил врезал кулаком по ухмыляющейся физиономии. Хрустнула сломанная переносица, и хлынула кровь.

Рука Бабури дернулась к кинжалу, и молодой эмир инстинктивно потянулся к своему. Но тот поднял правую руку к разбитому носу, зажал его, а левой, не сводя с него глаз, развязал кушак и попытался унять кровотечение.

— Бабури…

Убрав на мгновение кушак с лица, тот плюнул Бабуру под ноги, нырнул под полог и исчез, оставив после себя на устилавших пол овчинах дорожку из рубиновых капель.

Бабур подавил порыв броситься за ним вдогонку: он был правителем, и Бабури следовало бы это помнить. Бить его, конечно, не нужно было, но он сам виноват… Больно уж вспыльчив и самонадеян. А когда обдумает все спокойно, взвешенно — а он на это способен, то поймет, что решение, к которому склонялся Бабур, единственно верное.

Он въедет в Бирюзовые ворота, ничего не стыдясь, с высоко поднятой головой.

— Стража!

На оклик Бабура в шатер заглянул караульный.

— Созвать мой военный совет.

Бабур смотрел вслед послу и его свите, покидавшим лагерь. В седельной суме посол увозил в Персию грамоту, в которой тот клялся в верности шаху Исмаилу, а в лагере нынче ночью должен был состояться новый пир. Бабур намеревался собрать командиров и объявить, что, как только прибудет персидское подкрепление, они выступят на северо-восток, к Самарканду, дабы очистить от узбекской заразы и провозгласить его, Бабура, воцарение. Его люди, воодушевляемые надеждой на богатую поживу, примут это известие с восторгом. А объявлять им о сделке, заключенной с шахом, совершенно без надобности. На то еще будет время, потом, когда дворцы и мечети Самарканда с их голубыми куполами снова окажутся в его владении и нужно будет сообщить об этом горожанам. Впрочем, зачем? Какое им дело до таких подробностей: достаточно и того, что вместо дикарей-узбеков ими снова будет править законный владыка из рода Тимура. Персы отбудут в свою далекую страну, а он вскоре сможет подумать о новых завоеваниях.

Бабури, конечно, будет залечивать где-то свою уязвленную гордость заодно с разбитым носом. Сейчас, когда гнев остыл, дело было сделано и персы уехали, Бабуру хотелось встретиться с другом и помириться. Он ведь так многого не сказал, а многое хоть и сказал, да не так.

По-прежнему в ярко-зеленой, цвета Самарканда, тунике, которую со значением надел, устраивая прощальный прием для посла, Бабур направился через лагерь к шатру Бабури, стоявшему рядом с палаткой Байсангара.

Полог был отдернут. Войдя, он увидел, что ковры на полу заляпаны кровью, немногочисленные пожитки, в основном одежда, были разбросаны так, словно кто-то торопливо в них рылся, выбирая, что взять, а что оставить. В углу виднелась какая-то деревяшка, оказавшаяся, при ближайшем рассмотрении, луком с прилагавшимся к нему золоченым, со вставленным «тигриным глазом», колчаном, которые Бабури получил вместе с почтенным титулом Квор-беги, Владыки Лука. Лук был сломан пополам, колчан раздавлен, как будто его топтали, самоцветы повыпадали из гнезд. Бабур поднял один — маленький круглый камень был холоден.

Он выбежал наружу, чуть не споткнувшись о кожаную рукавицу, которую его друг надевал на ястребиную охоту и которая сейчас валялась на полу. Байсангар отдавал приказы двум стражникам.

— Где Бабури?

— Повелитель, я его с утра не видел.

— Проверь, здесь ли его лошадь.

Байсангар отправил стражника в загон, где Бабури держал прекрасного гнедого, захваченного у узбекского вождя, но уже заранее знал ответ:

— Сбежал.

— Повелитель?

— Бабури сбежал — ускакал. Пошли всадников, пусть его найдут и вернут. Быстро, сейчас же!

Он вдруг понял, что кричит.

Байсангар поспешил выполнять приказ, а Бабур вернулся в шатер и подобрал сломанный лук. Всадники Байсангара могут загнать коней, да только толку ждать не приходится. Если Бабури решил исчезнуть, он исчезнет.

Глава 19

Кизил-баши

«Этот прекрасный, славный, солнечный, осенний день 1511 года заслуживает особого упоминания в дневнике», — подумал Бабур, ехавший во главе своего войска к Бирюзовым воротами, над которыми на легком ветерке вновь вились не черные знамена узбеков, а ярко-зеленые стяги Самарканда. Последний раз он въезжал в этот город как правитель более десяти лет назад, будучи еще совсем юным. Сейчас, в двадцать девять лет, он стал зрелым, закаленным во множестве пройденными с тех пор испытаниями, мужем.

Город пал без сопротивления: двадцатитысячное воинство Бабура, подкрепленное мощной персидской конницей, было слишком сильно для остававшихся там узбеков. Они предпочли бежать и укрыться в своей твердыне Кариши, в северных горах, а не пытаться противостоять заведомо превосходящим силам. Узнав об их бегстве, Бабур достал череп Шейбани-хана, наполнил кроваво-красным вином и, отпив большой глоток, пустил чашу по кругу среди своих командиров.

«Мое время пришло», — торжествующе думал он, проезжая под глубокой, отдающей эхом бой барабанов, блистающей аркой. Сегодня они с Махам, которая, как и все женщины двора, ехала вместе с войском в запряженном мулами возке с зелеными с золотом драпировками, займутся любовью. Если верить астрологам, сейчас превосходное время для того, чтобы зачать сына. Он получит еще одного наследника, а Махам перестанет скорбеть из-за того, что после Хумаюна не подарила ему больше ни одного ребенка.

Едва он появился из пурпурных теней под аркой и конь его ступил на землю города, как огромная, празднично разодетая, пестрящая всеми цветами радуги толпа горожан разразилась восторженными возгласами. Вместе с его именем звучало и имя Тимура, словно великий предок ехал с ним бок о бок. Проезжая по широкой улице, что вела к цитадели и Кок-Сараю, он видел торговцев, украсивших свои прилавки сверкающей парчой и рубиновым бархатом, которыми так славился Самарканд. Из окон и крыш женщины осыпали процессию сушеными лепестками роз, которые порхали в воздухе, словно розовые снежинки.

И тем более неожиданным диссонансом с всеобщим ликованием прозвучал, вдруг возвысившийся позади него над толпой, хриплый рев:

— Кизил-баши! Кизил-баши! Красноголовые!

Оглянувшись, Бабур увидел, что из-под Бирюзовых ворот выступила персидская конница. Выкрики были тут же подхвачены сотнями голосов: люди глумливо указывали пальцами на персов в их высоких, конических красных шапках, с которых позади свисали полосы алой ткани. Эти головные уборы свидетельствовали о том, что они не сунниты, как жители Самарканда и сам Бабур, а шииты, подобно их властелину, шаху Исмаилу.

Неважно, сказал себе Бабур, отвернувшись и снова устремив взгляд вперед. От персов он скоро избавится, и его подданные поймут, что ни их самих, ни их еретических верований опасаться нечего. Все бы ничего, но настроение ему подпортили, и выбросить из головы все эти крики и улюлюканье никак не получалось.

Так и не сбросив с сердца эту тяжесть, три часа спустя он в одиночестве стоял посреди тронного зала Кок-Сарая, рассматривая геометрический орнамент из ярко-синих, бирюзовых, белых и желтых изразцов, покрывавших стены и купол, который так восхитил его, когда он увидел его впервые. Бабур так ждал, так желал этого мгновения, но увы, радость торжественного возвращения была омрачена. Все окружающее великолепие тускнело, вытесненное перед его внутренним взором лицом Бабури. Ему следовало быть здесь, разделить с ним это торжество, пусть и с обычной иронией в голубых глазах. Но, с другой стороны, что бы он сейчас сказал? Опять завел бы свою песню о том, что Бабур сам себе не хозяин, раз правит от имени другого владыки? Пытаясь заглянуть в грядущее, он видел себя исполненным великой славы. Только вот чувствовал себя при этом, увы, бесконечно одиноким…

— Повелитель, тебя ждут.

Лицо Байсангара избороздили глубокие морщины. Это уже не был тот полный сил воин, много лет назад прискакавший в Фергану, чтобы передать ему кольцо Тимура. Бабур подумал, что, сделав его великим визирем, поступил правильно. Его долгая, верная служба, как в бою, так и в совете, заслужила такой награды, да и Махам порадовалась чести, оказанной ее отцу.

Испытывает ли Байсангар хоть когда-то чувство неудовлетворенности, порой одолевающее его? Не хочется ли ему иногда выехать лунной ночью в набег, чувствуя на лице холодное дуновение горного ветра? Или уснуть на жесткой земле под звездами, держа меч под рукой, не зная, что принесет следующий день, кроме того, что он будет трудным и полным опасностей? Бабур и сам понимал, что накатывавшая на него жажда деятельности нелепа, но спустя всего шесть недель после овладения Самаркандом он уже не находил себе места. То его тянуло в Кабул, убедиться, что там все в порядке, хоть там и был оставлен сильный гарнизон, то одолевало нетерпеливое стремление поскорее вернуть Фергану, которую теперь, после падения власти узбеков, растаскивали на куски местные вожди и военачальники, войска которых больше походили на разбойничьи шайки. Ему ничего не стоило разделаться с ними одним ударом, имей он возможность покинуть Самарканд, но сначала требовалось установить порядок в городе. Он созвал видных горожан, чтобы объявить им, как будет управляться Самарканд, и сейчас они ждали, несомненно, надеясь получить выгодные и необременительные должности.

Войдя в тронный зал, Бабур поднялся на помост, и его подданные, по знаку Байсангара, распростерлись ниц на мягких, богатых коврах, которых у бежавших узбеков не хватило времени прибрать с собой. Он машинально кивнул им, хотя голова его была занята другим. Персам к настоящему времени пора было бы убраться. Некоторые, впрочем, отбыли сразу после прочтения хутбы, провозглашающей Бабура владыкой, но тысяча всадников продолжала стоять лагерем на лугу, сразу за воротами Игольщиков, и с ними находился Хусейн, личный мулла самого шаха. Всякий раз, когда Бабур в разговоре с командиром персов, родичем Исмаила, поднимал вопрос об их уходе, ответ был один и тот же — он ожидает повеления шаха. Как только приказ будет получен, он и его люди уедут прочь.

Приказать им убраться Бабур не мог, но мог настаивать на том, чтобы те не показывались на улицах Самарканда. Враждебность населения по отношению к ним никуда не делась. Более того, надежды на то, что горожане благосклонно отнесутся к вести о признании им верховенства шаха, ибо обретут в его лице могущественного покровителя, не оправдались. Напротив, это породило всяческие слухи и подозрения: Бабуру уже несколько раз приходилось встречаться с влиятельными муллами и заверять их в том, что у шаха не было и нет намерений покушаться на их веру. Старый проводник из медресе, с лицом почти столь же белым, как и его одежды, зашел еще дальше, укоряя Бабура за то, что тот имеет дело с закоренелыми еретиками, и требовал их изгнания.

— Даже узбеки, при всей их дикости, исповедовали истинную веру… — заявил он.

«Даже узбеки»! Бабур и думать не мог, что когда-нибудь услышит подобные слова. Да, как бы то ни было, ему следовало найти способ избавиться от персов.

— Повелитель, — прервал его раздумья Байсангар. — Твои подданные ждут твою речь.

Бабур развернул свиток со списком последних назначений — солидный купец в ярко-голубом халате вперил в него выжидающий взгляд, но как раз в этот миг золоченый, с бархатным сиденьем трон, на котором восседал правитель, вдруг накренился набок. Бабур попытался выровняться, но в результате и он сам, и трон упали на пол. Воздух наполнился грохотом и треском, все вокруг задрожало. С потолка полетела плитка и куски лепнины.

В воздухе стояла горькая на вкус пыль. Бабур закашлялся, а когда попытался набрать воздуха, втянул в себя еще больше пыли. Глаз было не открыть. Он обхватил голову руками, чтоб ее не разбил какой-нибудь кусок лепнины, но спустя несколько мгновений толчки прекратились так же внезапно, как и начались. Слыша вокруг стоны, Бабур осторожно приподнял голову и слегка разлепил слезящиеся глаза. Хотя отделка повредилась и некоторые камни вывалились из гнезд, несущие стены и потолки Кок-Сарая выдержали землетрясение. Мастера Тимура строили на славу. Оглядевшись, он увидел, что Байсангар лежит без сознания: его ярко-зеленый, как подобало по должности, халат стал серым от пыли.

— Стража! — закричал Бабур, не зная, есть ли кому откликнуться на его зов, но почти сразу же послышался топот бегущих ног, и сквозь завесу клубящейся, медленно оседающей пыли он разглядел двоих воинов, что несли стражу в передней.

— Пошлите кого-нибудь за моим хакимом и соберите всех лекарей, кого можно. Великий визирь ранен — и не он один.

Бабур поднялся на ноги и приложил пальцы к жилке на шее, как часто делал на поле боя с ранеными соратниками. Да, Байсангар был жив — пульс, хоть и слабый, но равномерный, ощущался. Но лоб его вспухал, и наливался пурпуром здоровенный синяк. Потом визирь открыл глаза и, увидев над собой лицо Бабура, смутился.

— Это было землетрясение… Хаким сейчас придет.

Бабур оторвал полу своей туники, свернул и положил Байсангару на лоб.

— Мне надо на женскую половину, узнать, как там дела.

Вокруг него, в тронном зале, еще не совсем оправившиеся люди поднимались на ноги и помогали встать другим, но некоторые так и лежали неподвижно. Спотыкаясь об обломки кладки, Бабур выбежал из зала и устремился к широкому лестничному пролету, что вел наверх на женскую половину. Везде виднелись трещины и разломы, факелы и лампы попадали из ниш, — он отшвыривал их, торопясь, ногами, — но и здесь стены времен Тимура устояли.

Высокие двойные двери, заново посеребренные и инкрустированные бирюзой с тех пор, как юный Бабур и его люди выбили их, тоже держались, хотя каменная дверная рама над ними треснула, а часть плитки, которой был выложен потолок, осыпалась, усеяв пол яркими, как крылья бабочек, осколками. Слуг, которые должны были дежурить снаружи, не было и в помине, и Бабур, с разбегу налетая на дверь, успел подумать, что они ответят за свое небрежение.

Первым, что он увидел, ворвавшись внутрь, было лицо Махам. С рассыпавшимися по плечам волосами, она стояла в центре комнаты, где, не считая нескольких упавших предметов обстановки, разбросанной еды да разбитой глиняной посуды, все было цело. На руках она держала плачущего Хумаюна, но глаза были ясны и чисты.

— Ну видишь, Хумаюн? Говорила же я тебе, нечего тут бояться. Это просто глупый великан топнул ногой, чтобы нас позлить… Вот и отец пришел, как я и сказала.

Бабур поцеловал ее в лоб, забрал у нее Хумаюна, ощущая теплоту тела, которое сейчас, в три годика, уже не было младенчески пухленьким. Ореховые, совсем как у матери, глазки встретились с его взглядом. Малыш перестал плакать и улыбнулся.

— Насколько велик урон?

— Да уж не мал, повелитель. Многие дома и амбары разрушены: они были не такими крепкими, как Кок-Сарай. Около сотни человек погибло, а раненых так и вовсе человек триста.

На лице Байсангара, под огромным, сообразно его сану, тюрбаном, до сих пор были видны синяки, однако поправлялся он быстро.

— Восстановление оплатит казна — объяви об этом горожанам и организуй раздачу зерна с казенных складов всем нуждающимся. Близится зима, и мои подданные не должны голодать.

— Будет исполнено, повелитель.

Байсангар ушел, а Бабур остался один, в восьмиугольной позолоченной комнате, которую он использовал для приемов наедине. Ему повезло: обе его жены, Махам и Гульрух, и оба сына, Хумаюн и Камран, остались целы и невредимы. Ханзада безопасно пребывала в Кабуле вместе с Кутлуг-Нигор. Но то, что подобное случилось в самом начале его правления, было дурным знаком: на улицах и базарах толковали о том, что катастрофа произошла из-за присутствия в городе еретиков-персов.

Его невеселые раздумья прервал раздавшийся с высоты минарета, призывающий к молитве крик муэдзина. Сегодня была пятница, а в этот день он молился в Большой мечети вместе с народом. Это должно было понравиться подданным, а для него самого моление служило неким духовным бальзамом, в какой-то мере унимавшим его постоянную неудовлетворенность и беспокойство.

Спустя двадцать минут, облаченный в тунику из зеленой парчи, перетянутую темно-зеленым шерстяным кушаком, в подбитом мехом плаще, с отделанной эмалью, золотой цепью на шее, желтых сапогах из оленьей кожи на ногах и Аламгиром на боку, Бабур выехал из Кок-Сарая к высокому сводчатому проезду, что вел к мечети Тимура. Чтобы расчистить ему путь на запруженной спешившим на пятничную молитву народом улице, страже приходилось пускать в ход древки копий. Толпа горожан сегодня казалась угрюмой и молчаливой.

Достигнув мощеного двора перед мечетью, Бабур спрыгнул с коня среди сдуваемой ветром, опавшей с деревьев золотой листвы, и, сопровождаемый стражей, вошел.

Мулла, старик, приходивший к нему с прошением об изгнании персов, уже находился на своем резном, каменном возвышении сбоку от михраба и читал проповедь. Бабур преклонил колени на особой, выделенной для царствующих особ площадке в самом центре мечети и прикоснулся лбом к полу. Мулла вел речь о мимолетности человеческой жизни, утешая тех, кто пострадал при землетрясении. Бабур, сознавая, что на него устремлены сотни глаз, прислушался.

Внезапно мулла умолк. Бабур увидел, что тот смотрит в сторону входа, и обернулся, чтобы проследить за его взглядом — как увидел в дверях рослого, крепкого, с огромной, окладистой бородой шахского муллу Хусейна в высокой, заостренной красной шапке и просторном, длинном красном одеянии шиитского священнослужителя. Его сопровождали шестеро персидских воинов, тоже в красных головных уборах, за которые их и прозвали кизил-баши, то есть красноголовые. Старый проповедник, не сходя с места, растерянно таращился на перса, который, не обращая внимания на недовольный ропот молящихся, направился вперед и, подойдя к Бабуру, промолвил:

— Как гость твоего города, могу ли я получить дозволение твоего величества провести в этот святой день общую молитву для всех верующих, суннитов и шиитов?

Подавляя свой гнев, ибо эта выходка, разумеется, представляла собой намеренную провокацию, не говоря уж о вопиющем нарушении этикета, Бабур отрывисто кивнул и жестом велел старому мулле спуститься.

Хусейн занял его место и обратился к собравшимся:

— Я благодарен правителю, да пребудет на нем благословение Аллаха, за разрешение говорить. Несколько месяцев назад, с помощью Повелителя мира, могущественного Исмаила, шаха Персии, вы были избавлены от великого зла. Вашим врагам, узбекам, пришлось бежать, и трон снова занял законный владыка. Шах Исмаил доволен тем, как все сложилось. Доволен он и тем, что ваш господин и повелитель признал его верховенство: шах приветствует его, как своего младшего брата. Однако для всех очевидно, что братья должны быть одной веры. Шах попросил меня засвидетельствовать переход вашего владыки в шиитскую веру, после чего он, в свою очередь, побудит подданных разделить свет…

Народ в мечети охнул.

— Нет! — вскричал Бабур, вскочив на ноги. — Я принес шаху клятву верности, но моя вера остается моей. Я никогда не сменю ее, не стану принуждать к этому подданных и не допущу, чтобы их принуждал к этому кто-то другой. Они веками жили под властью дома Тимура, но никто никогда не посягал на их веру. Не посягну и я. Так и передай своему господину.

Темные глаза Хусейна вспыхнули, руки вцепились в резные мраморные перила. Он явно не привык к тому, чтобы ему перечили даже владыки.

— Мой повелитель был великодушен. Помни, что ты обязан ему не только этим царством.

— Я, — ответил Бабур, осторожно подбирая слова, — действительно многим обязан шаху. Также я знаю, что он человек чести и никогда не выдвинет верному другу неприемлемые условия. Здесь явно имеет место непонимание, и я немедленно отправлю в Персию посла, дабы во всем разобраться. Предлагаю и тебе вернуться туда, а то ведь твоему господину наверняка недостает своего духовного наставника, и он с нетерпением ждет твоего возвращения.

Хусейн покачал своей большой, бородатой головой из стороны в сторону.

«Довольно!» — решил для себя Бабур и, подав знак страже, покинул мечеть. Пока он говорил, народ в ней хранил гробовое молчание, но едва направился к выходу, позади него послышался ропот, становившийся, словно жужжание приближающегося роя, все громче и громче. А когда он, выйдя во двор, садился на коня, все уже высыпали из мечети с громкими, гневными возгласами. Главным образом поносили шаха, его муллу и кизил-башей. Но, Бабур это слышал, некоторые проклинали и его.

Толпа на улице быстро увеличивалась: к молившимся в мечети присоединялись и выбегавшие из домов на шум горожане. Несмотря на все усилия стражи и реявшее на высоком древке, всегда внушавшее народу почтение, зеленое знамя Самарканда, дорога, ведущая в Кок-Сарай скоро оказалась наглухо запруженной толпой, спешившей им навстречу к мечети.

Дело шло к бунту. Персов, оставшихся в мечети, следовало защитить, чтобы не дать шаху повода развязать войну против Самарканда.

— Живо в Кок-Сарай за подкреплением! — приказал Бабур двоим стражникам, а затем, велев остальным следовать за ним, держа руку на рукояти меча, повернул коня обратно в сторону мечети.

Остановившись перед ней, он обернулся к разгневанной толпе:

— Я клянусь вам на Священном Коране, что никто, будь то мужчина, женщина или дитя, не будет принужден к перемене веры.

Но его уже никто не слушал, народ ответил ему яростным ревом.

Оглянувшись через плечо, он увидел муллу Хусейна, вышедшего из мечети в окружении персидских воинов с обнаженными мечами. Кто-то запустил в него гнилой дыней, от которой тот даже не попытался уклониться. Плод упал у его ног и разбился, забрызгав нарядное одеяние желтым, липким соком и мякотью. Просвистевший мимо левого уха муллы камень ударил в стену мечети, отколов кусок изысканной синей глазури.

В общем порыве люди похватали все, что попало под руку, и устремились вперед, изрыгая непристойную брань. Их лица были искажены злобой, зубы оскалены, глаза навыкате. Выхватив меч, Бабур приказал своим людям встать барьером между толпой и персами, а сам, продвинувшись верхом на несколько шагов вперед, еще раз попытался обратиться к народу, и опять безуспешно. Толпа, устремляясь к персам, огибала его, словно поток, а какой-то крупный мужчина в оранжевом тюрбане, схватил за узду его коня. Чего он хотел, убрать преграду с дороги или напасть, так и осталось неизвестным, потому что Бабур, отреагировав инстинктивно, полоснул его по руке кинжалом. Заорав от боли, тот выпустил повод, но тут, испуганный его криком конь Бабура вскинулся и угодил копытом ему прямо в лицо. Бунтовщик рухнул наземь, как камень.

Но к узде уже тянулись другие руки. Бабур не знал, понимают ли эти люди, на кого поднимают руку, но разбираться было некогда. Он размахивал вокруг себя мечом, пытаясь отступить к своей страже, но нападавшие были полны злобной решимости. Один из них, вооруженный клинком, похожим на нож мясника, оставил попытки достать им всадника и вонзил острие в конское горло. Животное конвульсивно дернулось, его передние ноги подкосились, и оно упало на землю.

Бабур успел выпростать ноги из стремян и откатиться в сторону.

— Предатель! Еретик! — слышались яростные крики.

Вокруг толпились люди, и он пробирался между ногами, пока толпа немного не поредела. Поскольку от собственной стражи его теперь отделял бушующий народ, все, что ему осталось, это попытаться добраться до Кок-Сарая. Набрав побольше воздуху, он вскочил на ноги и, с клинками в обеих руках бросился бежать по направлению к цитадели.

Свернув за угол, он оказался на маленькой, безлюдной площади, где царила, казавшаяся странной тишина после всего того безумного хаоса, от которого он бежал и отголоски которого еще слышали сзади. Дома по обе ее стороны были сильно повреждены землетрясением. Обитые металлом двери криво висели на перекосившихся петлях, по кладке пробегали зигзагообразные трещины, порой такие, что туда мог бы протиснуться человек. Владельцы, должно быть, их забросили, да и другие, чьи дома еще держались, тоже куда-то делись.

В углу, под карнизом старого дома, у которого устояли стены, но крыша и потолки провалились с верху до самого низа, находился колодец. Бабур подбежал к нему, схватил кожаное ведро и втянул в себя солоноватую воду. Прополоскав рот, он огляделся, решая, что делать, с той же смертоносной решимостью, что и в набеге или на поле боя. Чудно: еще недавно он не находил себе места от бездействия, но то, что его желание действовать исполнится так скоро и таким образом, никак не ожидал.

Но ему следовало поспешить и убраться, пока озверевшая толпа, от которой его отделяла всего-то улица, от силы две, не наткнулась на него. Справа находился узкий переулок, однако, направившись туда, Бабур обнаружил, что тот завален обломками землетрясения.

— Вот он — ублюдок, захотевший сделать нас еретиками!

Встав спиной к завалу и бросив взгляд на площадь, Бабур увидел там девять или десять человек в рваной одежде, с измазанными кровью лицами, палками и дубинками в руках. Они запыхались, их лица казались безумными и полными торжества. Бабур много раз видел такие лица у воинов, изготовившихся убивать. Эти мастеровые или лавочники, кем бы они ни были, отведали вкус крови, и этот вкус им понравился.

Но они не смотрели на него — на самом деле они вообще его не видели. Их взгляды были устремлены куда-то вверх, но на что именно, Бабуру не было видно. Он осторожно продвинулся по направлению к площади и увидел, к чему обращено их внимание.

«Ублюдком» оказался мулла Хусейн, забравшийся на верхний этаж высокого, чудом уцелевшего здания на краю площади. Свою красную шапку он потерял во время бегства, лицо его было бледным, как мел, но обращенные к преследователям глаза горели.

— Все сунниты — еретики! — проорал он изо всей мочи. — Никому из вас не увидеть Рая. Навозная куча — вот место для ваших душ! Убейте меня, если осмелитесь. Я стану мучеником и нынче же встречусь в Раю со своими братьями-шиитами.

Горожане, с яростным ревом устремились к деревянным дверям дома, которые кто-то, вероятно сам Хусейн, запер изнутри. Они принялись искать чем можно было разбить или высадить дверь. Бабур был зол на этого муллу, однако допустить, чтобы того убили, не мог. Подняв глаза, он увидел, что уцелевшие дома по обе стороны площади соединяют между собой деревянные кровельные дорожки: усовершенствование, введенное во времена Тимура, чтобы женщины могли, не выходя на улицу, подышать свежим воздухом или пойти навестить соседку.

Держась поближе к остаткам стен и пытаясь не спотыкаться об обломки, Бабур добрался до чинары, росшей примерно шагах в тридцати от дома, откуда продолжал бессвязно вещать, отвлекая тем самым все внимание на себя, Хусейн. Ветви дерева послужили ему лестницей, и, хотя крона уже пожелтела и облетала, сухих, как бумага, листьев оставалось еще достаточно, чтобы обеспечить ему прикрытие. Очень скоро Бабур уже перебрался с дерева на крышу здания, примыкавшего к тому, на котором находился мулла.

Пригибаясь и молясь, чтобы они выдержали его вес, он по шаткому деревянному мостку перешел с одной крыши на другую, затем осторожно, не потревожив Хусейна, поднял найденный им деревянный люк и спустился по узкой лестнице на маленький, выбеленный чердак. На другом его конце находилась лестница пошире, что вела вниз, к тому этажу, где, должно быть, и находился Хусейн. Вытащив кинжал, Бабур бесшумно переместился по ней, спустился на несколько ступеней и осмотрелся. Мулла стоял у окна, продолжая яростно вещать. Тихонько подойдя сзади, Бабур приставил ему пониже спины острие кинжала.

— Не дергайся, они не должны понять, что я здесь. Просто отступи назад от окошка, — прошептал он. — Давай!

С куда большим удовольствием Бабур вонзил бы кинжал поглубже да спихнул этого высокомерного дурака из окна во двор, на расправу толпе. Он такой участи вполне заслуживал, но ради блага Самарканда приходилось его выручать.

Бабур даже несколько удивился тому, что Хусейн повиновался.

— Повернись.

Когда мулла обернулся и увидел, кто перед ним, в глаза его промелькнуло облегчение. Возможно, он не так уж стремился к мученичеству и скорому обретению рая, как говорил.

Как раз в этот момент громкие, радостные крики и донесшийся снизу оглушительный треск дали понять, что дверь продержится недолго.

— По лестнице на крышу — быстро!

Мулла подобрал полы халата и неуклюже поспешил, как было сказано. Убедившись, что подгонять Хусейна не требуется, Бабур заткнул кинжал за пояс и последовал за ним. Поднявшись на крышу, он закрыл люк и задумался, что же делать дальше? При попытке спуститься по дереву их могли поймать, да и вряд ли мулла вообще сумел бы это сделать.

Бабур перебежал на другую сторону крыши и посмотрел вниз. Внизу пролегала широкая улица, с тянувшимися вдоль нее строениями, похожими на мастерские — улица оружейников. Была пятница, нерабочий день: все окна закрыты ставнями, и никого не видно. До мостовой было локтей пятнадцать, а на сложенной из кирпича-сырца стене, похоже, не за что было уцепиться, однако раздавшийся внизу треск показал, что дверь вот-вот падет. Он принял решение.

— Снимай кушак — живо!

Моргая, мулла повиновался, размотав с талии полосу плотного, богато расшитого красного шелка, никак не меньше шести локтей в длину. Вытащив кинжал и заткнув за голенище, он размотал собственный пояс, покороче всего локтя на три, из прочной шерсти. Донизу не хватит, прыгать все равно придется, но хоть не с крыши…

Он связал оба кушака, привязав шерстяной, более прочный, как ему казалось, конец, к металлическому шкиву, установленному на крыше, чтобы поднимать наверх зерно и другие припасы. А другой конец сбросил с крыши.

— Вперед! Ты тяжелее. Я за тобой.

Уговаривать муллу не пришлось. Бабур повернул его спиной к краю крыши, вложил кушак в левую руку, пропустил за его спиной так, чтобы можно было перехватить и правой, после чего, собравшись с духом, кивнул. Хусейн осторожно сполз и свесился с края крыши. Материя под его весом тут же натянулась так, что казалось, вот-вот лопнет. Узел, скреплявший два кушака, грозил не выдержать.

— Быстрее! — закричал Бабур, и тут натяжение ослабло.

Он взглянул вниз и увидел, что мулла, в его красных одеждах, потирая плечо, валяется на мостовой. В этот момент раздались гневные возгласы, и люк на крышу откинулся — раздумывать было некогда. Он заново стянул узел и, положившись на судьбу, начал спускаться, упираясь ногами в стену. Но тут неожиданно руки его заскользили…

Его приземление смягчила, хотя и не особо, поленница. Мулла все еще лежал, охая, там, куда упал, а с крыши на них, выкрикивая оскорбления, смотрели горожане, которые в любой миг могли спуститься вниз тем же способом. Отчаянно пытаясь одновременно набрать воздуху и поднять муллу на ноги, Бабур вдруг услышал топот копыт. Группа телохранителей во весь опор скакала к нему по улице, а двое из них уже прилаживали стрелы на тетивы, чтобы стрелять по его преследователям. Те мигом пропали из виду.

— Повелитель, мы искали тебя повсюду с того момента, как разделились. Быстрее! Бунт охватил весь город!

Один из стражников спешился, отдав ему свою лошадь, и Бабур, так и не отдышавшись, взобрался в седло. Спешившийся воин сел позади одного из своих товарищей, позади другого усадили продолжавшего стонать муллу, и маленький отряд поскакал к Кок-Сараю, чтобы укрыться за крепкими стенами.

«Я двинул войска на запад для охраны собственных рубежей и не могу оказать тебе помощь, о которой ты просишь. Да и с чего бы? Ты наплевал на мое великодушие и оскорбил мою веру. Мулла Хусейн поведал мне о событиях в Самарканде, где его поносили, оскорбляли и гоняли по улицам, словно пса.

Отвергнув его и истинный путь к спасению души, ты и твои нечестивые подданные отвергли меня. Да простит всемилостивый Аллах вам ваши грехи».

Бабур задумчиво посмотрел на письмо от шаха. Походило на то, что мулла не рассказал ему как он лично спас его жалкую шкуру. Медленно, осознанно он оторвал красный восковой круг, с выдавленным на нем львом, личной печатью шаха, от листа бумаги, изорвал письмо в мелкие клочья и бросил в очаг. Огонь горел беспрерывно, день и ночь, чтобы хоть как-то противостоять холоду, который сейчас, посреди зимы, с ее продувающими город ветрами и метелями, казалось, источали сами камни Кок-Сарая.

— Мы этого и ожидали, повелитель, — тихо промолвил Байсангар.

— Знаю, но все равно не могу поверить, что шах может позволить узбекам взять город… Не думал, что в своей злобе он может зайти так далеко.

Бабур взглянул на плавящийся воск и горящую бумагу, вместе с которыми обращались в ничто и его надежды.

— Он привык, чтобы ему повиновались. И ожидал: раз ты признал его власть, то будешь делать, что он велит.

— Как раз об этом меня и предупреждал Бабури. А я был наивен, не мог поверить, что шах окажется столь бесчестен… У нас ведь и речи не шло о том, чтобы я и мои подданные меняли веру, понятно ведь, что такое возмущение нельзя было бы унять без пролития крови. Нам потребовался месяц, чтобы утихомирить город после проповеди муллы Хусейна.

— Ну, по крайней мере, повелитель, персы ушли.

— Уйти-то ушли, да только не тогда, когда надо. Мне следовало избавиться от них едва я взошел на трон, тогда люди отнеслись бы ко мне с меньшим подозрением. Вместо этого я позволил им оставаться здесь так долго, что это ослабило мое положение, а когда мне потребовались все силы для защиты от узбеков, персы ушли. Узбеки снова захватили Бухару и, как только кончится зима, нагрянут к нам. И хотя благодаря налаженной системе гонцов я знаю, что в Кабуле все спокойно, отозвать сюда силы оттуда не могу, ибо тогда оставлю его уязвимым для нападения или мятежа. Так уже было, когда я, в первый раз взяв Самарканд, не подумал о безопасности Ферганы и лишился ее. Я, конечно, буду укреплять город и пополнять запасы провизии, но можно ли рассчитывать на поддержку населения? Мне не удержать город, если враги будут не только за его стенами, но и внутри них.

— Я не знаю, повелитель.

— Вот и я, Байсангар, не знаю…

Какой смысл был оглядываться назад? Дивные, фантастические очертания Самарканда таяли, теряясь в розоватых, лиловых и оранжевых отблесках заката. Могло показаться, будто сама природа праздновала его уход и приветствовала узбеков, устремившихся в город, и своего, расположенного в пяти милях к северу, лагеря.

Кто бы мог подумать, что после гибели Шейбани-хана они сумеют найти новых вождей и восстановить былую силу. Они походили на колонну муравьев: пусть многие в ней гибнут, но остальные продолжают двигаться вперед, и их безжалостное наступление не прекращается никогда.

Персидский шах не только отказал Бабуру в помощи, предав его проклятию, как еретика, но и еще больше настроил против него жителей Самарканда. Почти месяц назад, в самом начале весны, персидские войска захватили уединенное узбекское стойбище к западу от Бухары, где вместе с воинами зимовало немало женщин и детей, и захватили множество пленников. Если раньше персы заявляли, что карают узбеков за набеги на владения шаха, то теперь ясно дали понять, что ведут войну за распространение шиитской веры. Во всех мечетях Персии, по указанию шаха Исмаила, муллы объявляли последователей суннитского учения врагами Аллаха, а узбеки, так же как Бабур и жители Самарканда, были суннитами. Захваченным под Бухарой мужчинам, женщинам и детям была предоставлена возможность перейти в шиитскую веру, но всех, кто не выражал немедленного согласия, тут же, хладнокровно, предавали мучительной смерти.

Население Самарканда ясно дало понять Бабуру: если узбеки желают вернуться, пусть возвращаются, поскольку лучше иметь дело с кровными врагами, чем с врагами веры. Суровая правда сводилась к одному: горожане верили, что узбеки защитят их от шаха и шиитской веры, а вот Бабуру они уже не доверяли. Он слишком уронил себя в их глазах своими прежними связями с шахом. Напрасно тот пытался урезонить их, напоминая об ужасах правления Шейбани-хана: похоже, память у них была очень короткая. В ситуации, когда в городе назревал бунт, а узбеки, десятками тысяч собиравшиеся из Кашири и других горных крепостей, требовали его немедленного ухода, Бабур обратился к гражданам, заявив: или они защищают город вместе, или он покидает их и возвращается в Кабул.

Поддержки среди населения он не нашел.

Хорошо еще, что его положение в Кабуле оставалось прочным, и семья находилась в безопасности. Махам, Гульрух и сыновей он отослал вперед под сильной охраной, а теперь должен был последовать за ними. В эти последние недели он то и дело вспоминал Бабури: как же прав был во всем его друг. Страстная любовь Бабура к Самарканду, который никогда ему по-настоящему и не принадлежал, ослепляла его. Сейчас он должен был поплатиться за свою оплошность, забыть об этом городе и начинать в Кабуле все снова. Искать другие земли для удовлетворения своего честолюбивого стремления основать великую державу.

Во всем этом было только одно маленькое утешение: племенного жеребца он шаху вернул.

Оскопленным.

Часть 4

СТРАНА ПЫЛИ И АЛМАЗОВ

Глава 20

Турецкий огонь

В тот жаркий, такой, что воздух дрожал от зноя, день 1533 года сыновья Бабура проводили время на лугах под стенами цитадели Кабула. Четырнадцатилетний Хумаюн скакал галопом на гнедой кобыле с лоснящейся шкурой и белыми «щетками» над копытами. На полном скаку он стрелял из лука по расставленным соломенным мишеням. Уверенно держась в седле, юноша извлекал одну за другой стрелы из колчана, накладывал на тетиву своего тугого лука и выпускал в воздух. Каждая из них находила цель. Камран, сидевший на низкорослой, лохматой лошадке, смотрел на единокровного брата с уважением. Бабур приметил, что, когда Хумаюн вдруг вскинул глаза к небу и с такой быстротой, что за ним невозможно было уследить, пустил стрелу и сбил на лету птицу, Камран охнул.

Бабур улыбнулся. Даже с расстояния, со своего наблюдательного пункта на стене, он чувствовал, что Хумаюн получает удовольствие от своей сноровки и от возможности покрасоваться — благо небрежная грация его посадки в седле, прямая спина, манера держать голову радовали взгляд. Во всем, до мелочей, он выглядел воином царственной крови и прекрасно это осознавал. Но и Камран, будучи на пять месяцев младше его, быстро рос и мужал. Как и единокровный брат, он был высок и, хоть и не отличался столь мощным телосложением, абсолютно бесстрашен — качество, которое уже привело к нескольким происшествиям.

Бабур был рад тому, что его мать дожила до возможности увидеть двух внуков и воссоединиться с Ханзадой, о чем, как он сердцем понимал, было время, она уже отчаялась и надеяться. С возвращением дочери в Кабул Кутлуг-Нигор воспрянула духом, как зеленеет после животворного дождя иссушенный засухой луг. О том, что рассказывала Ханзада матери про годы, проведенные во власти Шейбани-хана, Бабур мог только догадываться. Порой он замечал, что когда мать смотрела на дочь, в ее взоре угадывалось потрясение, и Ханзада, должно быть, тоже это замечала. От него не укрылось, как нежна и весела была с ней сестра, будто пытаясь убедить мать в том, что, несмотря на все испытания, дух ее не сломлен и она осталась прежней. Лишь в одном та решительно не желала пойти матушке навстречу. Кутлуг-Нигор очень хотела, чтобы ее дочь снова вышла замуж, считая это лучшим способом заживить полученные раны, однако Ханзада отвергала все предложения, независимо от личных достоинств и сана жениха, которого ей присматривали.

Кутлуг-Нигор умерла семь лет назад, так же неожиданно, как и его бабушка. Она сидела в своих покоях за вышивкой, когда Ханзада читала ей вслух, и вдруг повалилась вперед с коротким вздохом, оказавшимся для нее последним. Душа ее отлетела, и прибывший на зов хаким уже ничего не смог поделать. Спустя несколько часов Бабур, не скрывая слез, смотрел, как ее хоронят рядом с Исан-Давлат на склоне холма, в саду, посаженном им, когда он впервые прибыл в Кабул. Бабур дал обет никогда не забывать о том, как бабушка и мать поддерживали и направляли его в самые черные, самые трудные моменты его жизни. Без них он никогда не смог бы овладеть троном.

Его до сих пор печалило, что она так и не увидела младших внучат. Аскари, которому минуло шесть лет, и трехлетнего Хиндала, которого старший единокровный братишка в настоящий момент изводил, тыча его заостренной палочкой. Нянька пыталась отнять у него «оружие», что вызвало негодующую гримасу на его мордашке и возмущенный визг. Палку все же пришлось отдать, после чего Аскари ударился в слезы. Хиндал, понимавший, что няня вмешалась, чтобы защитить его, смотрел на хнычущего брата с удивлением на круглом, полнощеком лице.

Ему повезло, думал Бабур, у него прекрасные, здоровые сыновья и богатые, надежно защищенные владения. Десять лет, прошедших с тех пор, как ему пришлось покинуть Самарканд, он правил Кабулом, подавляя любое противодействие, и снискал уважение подданных своей способностью совладать с разбойничьими племенами, обитавшими у котал — узких, высоких перевалов близ столицы, — долгое время наносившими ущерб торговле, нападая на караваны. Безжалостным грабителям из племен кунгари, кирилджи, тури и ландар пришлось пожалеть о совершенных ими злодеяниях. Высокие, скрепленные цементом башни из их отсеченных голов, возведенные над горными проходами, служили предостережением другим любителям легкой наживы, а мирным путникам показывали, что они прибыли в землю, где правит настоящий правитель.

Сокровищницы были полны, о чем каждое новолуние Бабуру горделиво докладывал преданный, умеющий вести дела спокойно, но эффективно, Касим. Он сменил на посту казначея Вали-Гуля, которого, в силу преклонного возраста, уже начала подводить память. Кабульские купцы, по обычаю зажаривавшие верблюда в честь каждого благополучного завершения караванного путешествия, процветали. Они, наверное, были счастливы, а вот он?

Исан-Давлат, единственная женщина в семье, по-настоящему его понимавшая, наверняка знала бы ответ — нет.

Любуясь сыновьями, Бабур вдруг остро ощутил ту тоску по неосуществленным мечтам, которая хоть, бывало, и ослабевала, но никогда по-настоящему не оставляла его. Каким будет их будущее? Он многое пережил, усвоил много уроков, и как воин, и как правитель. Опыт научил его не поддаваться отчаянию и не отступать, никогда не поступаться своими амбициями. А они требовали чего-то большего, чем Кабул. Возможности завещать сыновьям и сыновьям сыновей нечто, воистину великое.

— Повелитель, — прервал размышления Бабура выглядевший, как всегда, озабоченным Байсангар, — наблюдатели докладывают, что с запада к городу приближаются всадники.

Когда престарелый Балул-Айюб скончался во сне, молодой эмир без колебаний назначил Байсангара великим визирем Кабула — в утешение за то, что тот лишился поста великого визиря Самарканда.

— Кто такие? Купцы?

— Не уверен, повелитель. Они следуют по караванной тропе, но вьючных мулов с ними немного, ровно столько, чтобы везти их палатки и дорожные припасы. Однако дозорные докладывают, что с ними едут две огромных, нагруженных какими-то хитроумными металлическими изделиями подводы: каждую тащат по тридцать быков.

— А самих их много?

— Человек тридцать. Одеты все странно — в кожаных туниках и высоких, конических шапках, обернутых ярко-оранжевой тканью.

— Может, странствующие акробаты?

— Не думаю, повелитель.

— Да я пошутил, Байсангар. Пусть за ними присматривают. Когда они будут здесь?

— Думаю, дня за три доберутся.

— Когда прибудут, дай мне знать.

Через Кабул проезжали все: и монголы в парчовых туниках, с луками в зеленых кожаных футлярах, и китайцы с редкими бороденками, но невероятным чувством собственного превосходства, плотные, смуглолицые купцы из Месопотамии, как и все арабы весьма чувствительные к вопросам чести и всегда готовые отстаивать ее в драке, темнокожие, в ярких тюрбанах жители Индостана, что везли на продажу сахар и пряности. Если новоприбывшие представляли интерес, он призывал их в цитадель… Хумаюну с Камраном бывало интересно посмотреть на гостей из дальних стран.

Как оказалось, Байсангар ошибся в своих расчетах. Всего два дня спустя, под мелким, моросящим дождем путешественники со странными подводами были замечены приближающимися к Кабулу. Правда, в город они не заезжали, а направились прямиком к цитадели. С балкона своих личных покоев Бабур видел, как тяжелые возы скользят по жидкой грязи, в которую дождь превратил обычную дорожную пыль. Каким бы ни был груз, его старательно закрыли от дождя войлоком. А судя по тому, как напрягались волы, груз был очень тяжел.

Ехавший впереди всадник, лицо которого, чтобы оберечься от дождя, было прикрыто платком, оглянулся на подводы и махнул рукой. Видимо, отдал какие-то распоряжения, потому что восемь его спутников, спешившись, стали помогать животным, толкая возы сзади. Один поскользнулся и упал лицом в грязь.

Вожак, похоже, потерял терпение. Он повернул своего серого коня и один поскакал вверх по склону. Добравшись до крутого, мощеного пандуса, что вел к первым воротам цитадели, он погнал скакуна быстрее и, лишь когда путь ему преградили двое стражников, резко натянул поводья. С высоты балкона Бабуру не было слышно, о чем шел разговор, но весь облик незнакомца выдавал в нем не купца, а воина. На вопросы он отвечал с гордым видом, высоко держа голову, а когда нетерпеливо распахнул защищавший от непогоды плащ, Бабур углядел странной формы меч: изогнутый, как симитар, но уже.

— Стража! — крикнул он с балкона. — Приведите этого человека ко мне.

Спустя пять минут, в сопровождении одиннадцати стражников, пять впереди и шесть позади, незнакомец вошел. Плащ у него отобрали, на поясе болтались пустые ножны, но нижняя часть лица оставалась обернутой тканью, а коническая шапка была низко надвинута на лоб. Охрана не позволила ему приблизиться к Бабуру более чем на дюжину локтей.

— На колени перед владыкой!

Незнакомец не просто преклонил колени, но и пал ниц, исполнив принятый во владениях Тимуридов ритуал «корунуш».

— Дозволяю подняться.

Бабуру становилось все более интересно. Почему этот человек, требовавший доступа в цитадель с таким видом, будто имеет на то полное право, вдруг, хоть никто его и не заставлял, падает ниц? Почему он так и остался в этой позе, лицом вниз, с раскинутыми руками? Он что, не понял, что ему сказали?

Один из воинов уже хотел подтолкнуть его древком копья, но Бабур удержал его, подняв руку. Нащупав на всякий случай кинжал, он медленно подошел к лежавшему человеку и, стоя над ним, повторил:

— Я сказал: ты можешь встать.

По распростертому телу пробежала дрожь. Помедлив, таинственный посетитель присел на пятки, но голова его оставалась опущенной. Затем медленно он поднял лицо и над пропотевшим, запыленным платком Бабур увидел голубые глаза.

— Бабури!

После стольких лет разлуки, ему было трудно поверить своим глазам. Наклонившись, он схватил Бабури за руку и поднял. На лице старого друга залегли морщинки, но оно оставалось таким же скуластым, а уж эти темно-голубые глаза было ни с чем не спутать.

Бабури снял промокшую шапку, открыв длинные, черные, но уже тронутые сединой волосы.

— Прости меня…

Похоже, эти слова дались Бабури с трудом. Глаза его горели.

Бабур поднял руку.

— Погоди…

Он отослал стражу, дождался, пока за воинами закрылись двойные двери, и снова обратился к давнему другу:

— Я не понимаю…

Бабури покраснел.

— Я вернулся, чтобы попросить прощения. Я покинул тебя, когда делать этого не следовало. И ведь понимал, что не надо было с самого начала, но проклятая гордость не позволила мне вернуться.

— Нет!

Бабур крепче сжал руку Бабури.

— Это мне надо просить у тебя прощения. Ты был прав — все вышло именно так, как ты и говорил. Это меня гордыня заела, а не тебя. Я воображал, будто Самарканд принадлежит мне, что это мое предназначение и никакая цена, пусть и клятва, принесенная шаху, не может быть слишком высока. Надо было тебя послушать… Я ведь и года в городе не продержался. Люди предпочли мне узбекских варваров…

— Но я твой друг… Знал ведь, что ты нуждаешься во мне, и подвел тебя. А потом, все эти годы, стыдился.

Голос Бабури слегка дрожал.

— Ты единственный, кто был со мной до конца честен, кто мог забыть, что я правитель, и с кем я сам мог быть самим собой… Я нуждался в тебе. И искал тебя. Никогда о тебе не забывал. Надеялся, что в один прекрасный день ты вернешься, но потом потерял надежду. Боялся, что ты Уже умер.

— Как я мог вернуться, не имея чем возместить ущерб от моего поступка?

Бабур выпустил его руку.

— Я тебя никогда не понимал…

— Это точно. Мы всегда видели мир по-разному, так было и будет.

— Но почему ты вернулся теперь, после всех этих лет?

— Потому что сейчас у меня кое-что для тебя есть. Последние восемь лет я служил в войске турецкого султана. Поднялся высоко, но и сам сослужил ему немалую службу: спас в бою его сына. Он спросил, чем может наградить меня, и тут я понял, что настало наконец время вернуться. Слушай…

Глаза Бабури, еще недавно мрачные, загорелись.

— У турок есть оружие, неведомое в нашем мире. С его помощью ты сможешь победить кого хочешь, завоевать что угодно. Я доставил тебе образцы, а заодно и турецких наемников, которые, как и я, умеют пользоваться этим оружием. Вместе мы сможем обучить твоих воинов… И тогда ты исполнишь наконец пресловутое предназначение, которое так и висит у тебя на шее, словно мельничный жернов.

Сказав это, Бабури ухмыльнулся, и тот снова увидел в нем того самого, прошедшего уличную выучку приятеля, здравые суждения которого хоть и звучали порой едко, но зато всегда заслуживали внимания.

— Что это за оружие?

— Слышал ты когда-нибудь про бомбарды? Их еще называют пушками. Или про фитильные мушкеты?

Бабур покачал головой.

— Это столь мощное оружие, что восемь лет назад, как раз перед тем, как я поступил к ним на службу, турки с его помощью разгромили самого султана Исмаила Персидского, отбив у него большую часть Междуречья. Я разговаривал с участниками этой битвы; они рассказывали, это оружие выкашивало конницу шаха, знаменитых кизил-баши, тысячами. Они полегли на поле боя, словно маки. В этом оружии применяется порох, который мы используем, чтобы взрывать стены, закладывая его в подкопы при осадах, но турки теперь называют его «ружейным порохом» из-за нового применения. Ну, ты сам все увидишь и удивишься.

Но Бабур, на самом деле, вряд ли все это слышал: до него только сейчас начало доходить, что давным-давно утраченный друг, его незаменимый брат по оружию вернулся. При одном взгляде на Бабури забывались все тяготы правления, разочарования и сомнения. Их сменила такая буйная радость, что он боялся от нее задохнуться. А уж что там Бабури при этом говорил, не имело значения.

Словно догадавшись об этом, тот замолчал. Несколько мгновений они просто смотрели один на другого, а потом, смеясь и плача, бросились друг другу в объятия. К Бабуру словно вернулась юность, когда он мог радоваться мгновению и не задумываться о завтрашнем дне.

— Бабури, расскажи мне, что принесли тебе эти годы. Есть у тебя жены… сыновья? — спросил Бабур уже вечером, когда те сидели вдвоем в его личных покоях. Ему до сих пор не верилось, что друг снова с ним, и он чуть ли не боялся, что стоит моргнуть, и наваждение рассеется.

— Я тебе уже много лет назад говорил, что не хочу ни жен, ни детей…

— Но неужели тебе не хочется иметь сыновей, чтобы они носили твое имя? Кто будет помнить о нас, когда мы уйдем?

— Может быть, друзья, вроде тебя… — Бабури помолчал. — Так или иначе, чтобы жениться, мужчина должен вести более упорядоченное существование.

— Куда ты отправился, покинув Кабул?

— Я полагал, что ты будешь меня искать, и отправился туда, где тебе было до меня не добраться. Присоединился к купеческому каравану, направлявшемуся в Исфахан. Путешествие выдалось долгое, трудное, а порой и опасное: на нас нападали узбеки и разбойные кочевые племена. К тому времени, когда мы наконец добрались до Исфахана, некоторые из купцов погибли, их товары были разграблены, но мое воинское искусство привлекло к себе внимание. Глава каравана предложил мне сопроводить группу торговцев, направлявшихся с шерстью и шелками на север, в Тебриз. Узнав, что ты изгнан из Самарканда и шах Персии более тебе не союзник, я чуть было не вернулся, но… как-то не смог. Гордость это была… Или я не был уверен, что ты меня примешь… не знаю. Потом я прослышал, что султан Турции собирает наемников и хорошо им платит, и присоединился к группе таких же бродяг с севера, с берегов Каспийского моря. Вместе мы и отправились в Стамбул.

— Чтобы воевать за султана.

— Да, хотя я предпочел бы воевать за тебя… То, что я оказался прав относительно Самарканда и шаха, ничуть меня не обрадовало. Я часто думал о том, как же тяжело тебе было потерять этот город снова…

— Я это заслужил.

На миг они повесили головы, отдавшись воспоминаниям. Потом Бабури встряхнулся:

— Я слышал, ты обзавелся новыми женами. И у тебя родились новые, здоровые, крепкие сыновья, вдобавок к Хумаюну и Камрану.

— Это правда.

— Ты стал настоящим семейным человеком. А давно ли мы с тобой скакали, чтобы утолить жар в чреслах, по веселым домам… Помнишь Ядгар?

— Конечно.

Бабур ухмыльнулся.

— Порой думаю, что с ней стало? Надеюсь, она не сделалась добычей узбеков.

— Махам все так же красива?

— Да, она даже не располнела, и Гульрух все та же. А ты чего ждал? Махам и сейчас остается для меня самой любимой, самой желанной, но… — Бабур помедлил. — Она не стала моей спутницей в том смысле, в каком я на это надеялся. Нас сближает страсть, но не разум… Вот с бабушкой, матушкой и Ханзадой я мог поговорить обо всем, о назначениях на государственные посты, о походах. Махам — другое дело. Она в этом ничего не понимает, ей просто неинтересно.

— Возможно, ты ожидал от нее слишком многого. Не забывай, женщины из твоей семьи были воспитаны по-другому.

— Тут дело не только в этом.

— Что ты имеешь в виду?

— Махам несчастна. После Хумаюна никто из рожденных ею детей не выжил. Она беременела трижды, но двоих родила мертвыми, а третий — сын! — умер у меня на руках спустя несколько минут после того, как хаким призвал меня в ее спальню. Она была измучена. Я видел, как свет в ее глазах угас, когда сын, о котором мы оба так мечтали, испустил последний вздох и затих. В тот миг, кажется, что-то умерло и в ней.

— У нее есть Хумаюн.

— Да. Но она корит себя… И хотя любит меня, и я забочусь о ней, из-за этого между нами лежит тень.

— Так ты потому завел себе еще жен? Чтобы найти в них понимание?

— Ну, таких ожиданий у меня не было. Я женился из практических соображений. Для правителя желательно иметь много наследников, кроме того, это способ вознаградить верных соратников и привязать к себе влиятельные кланы.

— Эти твои новые жены, какие они?

Бабур подумал о высокой, мускулистой Биби-Мубарак, дочери вождя могущественного горного клана юсуфзаев, и пухленькой, курносой Дильдар, чей отец бежал из Герата от узбеков и проделал долгий путь до Кабула, чтобы предложить свою службу.

— Красотой они не поражают, если ты это имел в виду. Но они хорошие женщины.

— Хороши в постели?

— Достаточно хороши.

— А кто родил тебе двоих младших сыновей?

— Шесть лет назад Гульрух дала жизнь брату Камрана, маленькому Аскари. А спустя три года Дильдар тоже принесла мальчика.

— А что Махам? Наверное, переживала?

Лицо Бабура напряглось.

— Да уж… Будучи молодой женой, у которой все впереди, она восприняла мою женитьбу на Гульрух без вопросов. Но появление новых жен вызвало у нее глубокую печаль, а когда пошли слухи, что они могут быть беременны, просто не могла совладать со своим горем. Ни Байсангар, ее отец, ни Ханзада не могли ее успокоить. Как-то ночью она попыталась вскрыть себе вены осколком разбитого горшка. Моему хакиму пришлось дать ей сильное успокоительное: смесь вина с дурманом кантали.

— Она и теперь так же несчастна?

— Нет… И тому есть причина. Примерно четыре года назад, когда я ходил походом к рубежам Индостана, Махам написала мне, что Дильдар беременна. Письмо заканчивалось так: «Будь то мальчик или девочка, я хочу воспользоваться этой возможностью. Отдай мне ребенка: я выращу его как собственного и порадуюсь материнству еще раз».

— И как ты поступил?

— Решиться было непросто. И Дильдар обижать не хотелось, но как я мог отказать Махам в том, что могло ее утешить? Я ответил ей, что хотя дитя еще пребывает в чреве Дильдар, это ее дитя. Как я говорил, это был мальчик…

— Как его зовут?

— Хиндал.

Глаза Бабури сверкнули.

— Это значит «Покоритель Индостана».

— Я назвал его так в момент восторга. Когда пришло известие о его рождении, я еще не вернулся из похода. Возможно, я сам себя в этом убедил, но мне показалось, что рождение сына в такой момент — знак того, что Индостан с его богатствами и великими возможностями — это и есть мое предназначение. Если только я найду способ…

— Об этом мы говорили еще тогда, много лет назад, когда совершили первый поход к тамошним рубежам. Помнишь эти бескрайние небеса и яркое оранжевое солнце?

— Конечно. А озеро, где мы видели тысячи птиц с крыльями, красными, будто их окунули в кровь… Такое не забывается.

Бабур поднялся с желтых парчовых подушек, на которых возлежал, и подошел к отрытому окну. По ту сторону двора, у караульного помещения горели факелы: все было тихо, как и должно быть в столь поздний час.

— Однако Хиндалу уже три года, а я так и не приблизился к осуществлению своей мечты о создании великой державы, хоть в Индостане, хоть где-нибудь еще. Знаю, я должен быть благодарен судьбе за то, что имею. Моя знать, командиры — даже Байсангар, который был со мной все эти годы, — глядя на меня, видят правителя, прочно восседающего на троне, у которого нет особых причин для беспокойства. Им не дано понять ту неудовлетворенность, что не дает мне покоя. Да и как бы они могли, я ведь никогда с ними об этом не говорил.

— А как насчет Ханзады? Уж сестру-то не провести, она слишком хорошо тебя знает.

— Она, я в этом уверен, подозревает, что я не могу обрести покой. Но после всего того, что ей пришлось испытать, я просто не могу взвалить на нее еще и груз моих честолюбивых желаний и эгоистичной неудовлетворенности, столь мелочной по сравнению с ее страданиями… Ну, а поговорить об этом с Махам я не могу, она просто меня не поймет… Всякий раз, когда я пытаюсь рассказать ей о своей неудовлетворенности, она начинает подозревать, что я не удовлетворен ею. Будь здесь ты, все могло сложиться совсем по-другому. Мне трудно описать тебе, во что превратилась моя жизнь. Я обладаю всей полнотой власти, живу в роскоши, но порой это завидное существование ощущается как бесконечная тягостная работа, которой не видно конца и от которой нечего ждать, поскольку каждый новый день становится лишь повторением предыдущего. Бывает, чтобы заглушить свое недовольство, я устраиваю попойки в кругу своей знати, где подают крепкие напитки моей страны, такие, как то красное вино из Газни, что мы пьем сейчас. Случается, напиваюсь до беспамятства, и слуги на заре уносят меня в опочивальню. А бывает, употребляю опиум или «банг» — гашиш. Они переносят меня в зыбкий, но яркий мир, где все кажется возможным.

— В этом нет ничего постыдного.

— Но какое в этом благородство? Где тут слава, которой так жаждет моя душа? Мне уже почти сорок, а я чувствую себя пойманным здесь в ловушку, как мой отец в Фергане. Хуже того, старый мир Тимуридов, — мой мир! — ушел в прошлое. Узбекские варвары разбили его так, что уже не восстановить. И что мне осталось?

Голос Бабура дрожал. Он повернулся к другу и, чуть помолчав, добавил:

— Знаю, что могу показаться неблагодарным и тщеславным… Я никогда никому об этом не рассказывал, да и тебе, наверное, не стоило… Ты, бывало, высмеивал мои сомнения…

— Нет, не сомнения, а только твою жалость к себе. Но за прошедшие годы жизнь многому меня научила. Я был слишком самонадеян, слишком уверен в своей правоте. И гордыни у меня было больше, чем у тебя, хотя ты владыка, а я нет. Теперь я понимаю… знаю, что это такое: чего-то страстно желать и не иметь возможности этого добиться.

— А чего ты так сильно хотел?

— Вернуться.

— Ты останешься?

— Да… По крайней мере, пока мы снова не подеремся.

Бабури похлопал ладонью по концу бронзовой трубы в три локтя длиной.

— Это ствол. Сначала туда закладываются льняные мешочки с порохом, потом забивается ядро. А вот это, — он указал на выпуклость в нижней части ствола, — называется казенник. Видишь эту маленькую дырку, — она называется запальным отверстием. Сюда перед выстрелом пушкарь вставляет длинный, тонкий металлический прут и протыкает мешок с порохом. После этого он вставляет в отверстие зажженный фитиль: порох воспламеняется и происходит выстрел.

— И как далеко стреляют такие трубы?

— Чем длиннее ствол и больше калибр, тем дальше стреляет пушка. У султана есть немало орудий длиной по шесть локтей, а то и больше, некоторые весят по двадцать тысяч фунтов. Но это еще мелочь по сравнению с Великой Турецкой Бомбардой, которую семьдесят лет назад султан Мехмет использовал при захвате Стамбула. Если б ты только ее видел! Длина ствола больше десяти локтей, отверстие в нем в пятнадцать пядей: она посылает каменное ядро в тысячу двести фунтов весом, больше, чем на милю. А грохот выстрела, говорят, слышен в десяти милях. Правда, она способна произвести лишь пятнадцать выстрелов в день, и, чтобы управляться с ней, требуется две сотни человек. И она слишком тяжела: чтобы передвигать ее, нужна упряжка из семидесяти быков. С той, что я привез, иметь дело полегче.

— Покажи мне, на что она способна…

Бабуру не терпелось увидеть диковинное оружие в действии. Мишень представляла собой пирамиду из тяжелых камней в шесть локтей высотой, которую люди Бабури сложили на расстоянии в три сотни шагов.

Тот выкрикнул приказ, и пятеро наемников, одетых во все кожаное: шапки, безрукавки и штаны, стали действовать. Один из них, орудуя деревянным шестом, похожим на колотушку для игры в поло, но с намотанной на конце овечьей шкурой, затолкал в ствол льняной мешочек с порохом. Двое других, натужно кряхтя, подняли и вложили в ствол круглое каменное ядро, которое с помощью того же шеста затолкали поглубже. Как только они закончили, четвертый пушкарь проткнул металлическим прутом находящийся внутри мешок и рассыпал немного пороха вокруг запального отверстия.

— Это для верности, — пояснил Бабури.

— Назад!

Он выждал, удостоверился, что Бабур отошел на достаточное расстояние, после чего подошел к пушке и проверил угол прицела. Удовлетворившись увиденным, тот отступил и подал знак пятому наемнику, уже державшему наготове промасленный шнур, конец которого тлел. Он смотрел на Бабури.

— Огонь!

Пушкарь просунул свой горящий фитиль в запальное отверстие и отпрыгнул назад. Секунда — и раздался оглушительный гром. Ядро вылетело из дула, пронеслось над лугом и ударило в мишень. Взметнулась туча пыли, а когда она развеялась, Бабур увидел, что пирамида из камней превратилась в кучу щебенки.

— Ты только посмотри, — с гордостью в голосе произнес Бабури. — В битве при Чалдыране султан Селим выстроил такие пушки в ряд, прикрыв их линией тяжелых возов, и персы ничего не смогли поделать. Ну а потом турки устремились вперед и перестреляли еще пытавшихся сопротивляться персов из фитильных ружей. Смотри…

Бабури хлопнул в ладоши, и один из его людей вынес и положил к его ногам продолговатый деревянный футляр.

— Много лет назад ты учил меня стрелять из лука. Ты сделал меня Квор-беги, Господином Лука. А теперь я могу научить тебя меткой стрельбе только из другого оружия.

Бабури наклонился и достал из футляра странный предмет, большую часть которого составляла длинная металлическая трубка.

— Изготовлено из лучшей стали.

— Похоже на маленькую пушку.

— Ты прав. Ружье — это и есть маленькая, ручная пушка. Смотри, вот длинный металлический ствол, из которого вылетает пуля. А это так называемый фитильный замок. Насыпаешь порох вот сюда, на полку, потом зажигаешь кончик тонкого запального шнура. Когда огонь добирается до заряда, он воспламеняется, и пороховые газы, расширяясь, выталкивают пулю из ствола.

— Далеко?

— Больше, чем на две сотни шагов, но метко бьет шагов на пятьдесят. Попробуй сам.

К тому времени один из турок уже насадил дыню на шест в качестве мишени. Бабури зарядил ружье и насыпал немного пороху на полку.

— Ружье тяжелое, держать его на весу нелегко, поэтому, чтобы точнее целиться, лучше положить ствол на эту опору — называется подсошник.

Бабури указал на металлический, раздвоенный наверху, как вилка, шест, более двух локтей в длину. Уперши нижний конец подсошника в землю, он показал Бабуру, как поместить ствол в развилку.

— Теперь наведи ствол прямо на цель и помни: когда произойдет выстрел, ты почувствуешь сильный толчок в плечо. Это называется «отдача». Готов?

Бабур взялся за ружье, приложил приклад к плечу, закрыл левый глаз, а правым всмотрелся точно по линии блестящего металлического ствола. Наведя его на дыню, он кивнул. Бабури подпалил кончик шнура, который начал тлеть.

— Держи крепче…

Он еще говорил, когда раздался резкий треск и верхушка дыни разлетелась, разбрызгав оранжевую мякоть.

— Неплохо… А сейчас давай я покажу тебе, на что способны обученные стрелки.

Он указал на ряд мишеней: пятнадцать соломенных чучел, установленных на козлах на расстоянии около пятидесяти шагов. Перед ними выстроилось в шеренгу такое же количество воинов Бабури: они зарядили свои ружья, прицелились, и один за другим, с отменной меткостью, повели огонь. Все стреляли без промаха. Поразив мишень, каждый отступал на шаг, ловко перезаряжал ружье и замирал по стойке «смирно». Как только пятнадцатый стрелок перезарядил оружие, все они развернулись кругом, снова установили ружья на подсошники и открыли огонь по глиняным горшкам, установленным на шестах еще дальше. И снова ни один из них не промахнулся.

— Разумеется, в настоящем бою мишени движутся, но я видел, как эти ружья прореживают шеренги наступающих.

Бабур обнял друга за плечи и попытался облечь в слова видение, возникшее в его сознании, когда он любовался демонстрацией возможностей нового чудесного оружия. Перед его мысленным взором предстал Канопус, взошедший над тучами, дабы снова ярко осветить путь ему и его династии.

— Ты мне не просто друг. Ты мое вдохновение. И доставил мне куда больше, чем просто оружие… До сего момента, как я ни мечтал о настоящем, полноценном наступлении на Индостан, такой возможности у меня не было. Я не имел ни численного, ни какого-либо иного превосходства над будущим противником. Тамошние властители многочисленны и сильны, а наивысший из них — султан Ибрагим, владыка Дели. Чтобы покорить Индостан, необходимо разбить его могучее войско, с ужасными боевыми слонами. Но теперь, имея новое оружие, я знаю, как это сделать. Может быть, мне и не дано восстановить великую державу Тимура в родных краях, но с твоими пушками и ружьями я смогу предпринять поход за Инд, на Дели. Мы наконец осуществим то, о чем мечтали столько лет назад.

Глава 21

Кровь и гром

Мечтать о величии легко. Добиться его — несравненно труднее. Бабури и его турецким наемникам потребовалось полгода на то, чтобы обучить отряд местных воинов обращаться с пушками и ружьями, доставленными им в Кабул. Одновременно, пока горожане привыкали к постоянным вспышкам и грохоту под городскими стенами, Бабур отправил посольство к турецкому султану, присовокупив письмо от Бабури и немало золотых монет, дабы приобрести в Стамбуле шесть пушек и четыре сотни ружей.

Но еще приятнее для Бабура было узнать, что его собственные оружейники учатся сами изготовлять новое оружие под умелым наставничеством Али-Гули, седобородого турецкого мастера, прибывшего в Кабул с Бабури. То был несравненный знаток как пушечного, так и ружейного дела, пять лет назад лишившийся двух пальцев на правой руке из-за разрыва ружейного ствола.

Вечер за вечером правитель допоздна засиживался с Бабури, во всех подробностях изучая опыт сражений, в которых использовались пушки и ружья. В каких случаях это оружие эффективнее: в открытом поле или при осаде крепости? Как лучше защитить пушкарей и стрелков от лучников или атаки конницы? Как меняет это оружие традиционные методы атаки? Прежде чем испытать его в бою, он должен был все понять.

Кроме того, Бабур разослал своих людей по всем городским караван-сараям, где купцы из множества стран выставляли напоказ образцы своих товаров, а заодно одаряли друг друга и всех, готовых их послушать, рассказами о своих странствиях. Люди Бабура внимательно слушали и иногда задавали вроде бы случайные вопросы. Побывавшие в Дели с восторгом описывали великолепные дворцы из резного розового песчаника и пышность двора султана Ибрагима, но никто не слышал, чтобы в войске владыки Дели или любого другого из индийских властителей, имелись пушки и фитильные ружья.

И вот наконец сейчас, в ясный, холодный январский день Бабур выступил в поход, дабы воочию увидеть, как подействует новое оружие на непривычного к нему противника. Этим противником являлся новый султан Баджаура, который, хотя его земли всегда находились в зависимости от Кабула, по молодости лет заупрямился и отказался уплачивать обычную дань зерном, овцами и рогатым скотом.

Народ баджаури, обитавший в горах, среди дубовых лесов и густых оливковых рощ, полных крикливых птиц, исповедовал странную, языческую религию. Если женщина из этого племени умирала, тело ее клали на носилки и поднимали с четырех концов. Считалось, что если она прожила добродетельную жизнь, ее дух заставит носильщиков так трястись, что тело упадет на землю. Только после этого люди облачались в траурные одежды и начинали оплакивать умершую. Если, однако, тело покойной к подобному не побуждало, считалось, что жизнь она прожила греховную, а потому труп предавался огню, а пепел развеивали по ветру.

«Этот мальчишка представил мне прекрасную возможность», — размышлял Бабур, едучи с Бабури бок о бок из Кабула во главе воинской колонны, включавшей отряд подготовленных Али-Гули ружейных стрелков и четыре пушки. Путь их пролегал на север, через холмистую местность. В прежние времена, выступив в подобный поход, Бабур старался бы двигаться со всей возможной скоростью, чтобы захватить неприятеля врасплох, но бычьи упряжки не могли тащить тяжелые пушки с большой скоростью. У дозорных противника было достаточно времени и возможностей, чтобы поднять тревогу.

Раздумывая в седле обо всем этом, Бабур даже не замечал ледяного ветра. Размышлял он и о строках из хроники, прочитанной им незадолго до отъезда из Кабула.

«Тимур награждал смелых и отважных воинов, с чьей помощью он отверз врата ужаса, рвавших людей на куски, подобно львам, и в ярости своей низвергавших горы…»

Говорилось там и об отвращении Тимура к трусам. Каждому, вне зависимости от сана, проявившему робость на поле боя, брили голову, раскрашивали тело красной краской, одевали в женское платье, прогоняли через лагерь, осыпая ударами и бранью, а потом казнили. Жалости Тимур не ведал.

Бабур понимал, почему жестокость необходима. Всего три ночи назад, проведя внезапную проверку, он застал пятерых воинов заснувшими в карауле и приказал примерно их наказать. Каждому отрезали левое ухо и провели перед строем товарищей, с кровавой раной и отрезанным ухом, подвешенным к шее на шнурке. Но если он хотел, как Тимур, выковать и удержать державу, ему следовало отыскать в себе даже большую суровость, чтобы, не задумываясь, жертвовать людьми во имя своих целей.

— Повелитель…

Один из разведчиков Бабура, закутанный, по причине стужи, в овчины, подъехал к нему.

— Султан бежал из своей столицы, что в десяти милях впереди, в крепость на берегу реки Баджаур, в холмистой местности, в двадцати милях к востоку. И увел с собой все свое войско, две тысячи человек.

— Ты уверен, что это не ловушка?

— Мы своими глазами видели, как он ехал во главе войска, за которым увязалось много всяческого лагерного отребья и простых горожан, и проследили за ним до самого места назначения.

— Расскажи мне о крепости.

Бабур подался вперед в седле, зеленые глаза поверх закрывавшей лицо повязки сверкнули.

— Большая, квадратная, стены из кирпича-сырца, высота в два этажа. Стоит на обрывистом берегу… Позволь, я покажу?

Разведчик спешился и острием кинжала нарисовал квадрат и реку, протекавшую в теснине, под северной стеной.

— Смотри, повелитель. С трех сторон холмы, покрытые непролазным лесом, тут обрыв и река. Ворота в южной стене — это единственный вход и выход.

Бабур и Бабури переглянулись. О лучшем не приходилось и мечтать. Султан полагал, что отсидится в неприступной твердыне. На самом деле по собственному выбору он оказался в западне.

Спустя четыре дня Бабур, в своем алом командном шатре, установленном на ровном участке, на виду у стен крепости, натянул кожаные рукавицы. Как он и ожидал, султан проигнорировал сделанное им вчера вечером предложение сдаться на его милость. Ну что же, теперь ему придется ответить за свое упрямство. Под покровом ночи люди и быки, общими усилиями, установили все четыре пушки на позиции, напротив ворот крепости, на расстоянии четырехсот шагов. Не поднимая шума, Али-Гули и его люди насыпали земляные курганы, на которые установили орудия и тщательно замаскировали ветками, чтобы враг не увидел их, пока не придет время действовать.

А этот момент быстро приближался. Все командиры Бабура уже получили приказы. Главным силам надлежало открыто подступить к крепости с юга и начать фронтальный штурм, но при этом стрелкам, находящимся в тылу у штурмующих, было предписано вести огонь по защитникам на стенах. А когда он решит, что момент настал, в ход будут пущены пушки.

Под серыми, как сталь, небесами, Бабур подал сигнал к атаке. С нового наблюдательного пункта на краю рощи, в трехстах шагах от западного угла крепости, где они с Бабури сидели бок о бок в седлах, он смотрел, как его конные лучники устремились по каменистому склону к крепости, осыпая стены стрелами. Приблизившись, те спрыгивали с седел и брались за широкие, деревянные лестницы, подтаскивали и подставляли к стенам, левее ворот. При этом едва над гребнем стены показались защитники, стрелки Али-Гули открыли огонь. С первым же залпом двое упали вниз, и Бабур даже с такого расстояния ощутил растерянность и испуг оставшихся. Новый залп повлек за собой новые жертвы. А когда баджаури поняли, что раскаленные шарики пробивают даже щиты и кольчуги, они перестали показываться на стенах.

Люди Бабура уже карабкались по грубым лестницам по двое в ряд. Прижимаясь как можно плотнее к лестницам и стенам, они держали над головами круглые щиты, прикрываясь от всего, что могли сбросить на них сверху. Али-Гули приказал своим стрелкам прекратить огонь, ибо под него уже могли попасть атакующие. Баба-Ясавал, отважный воин из Герата, первым взобрался на стену, прорубил себе путь к надвратной башне и вместе с последовавшими за ним товарищами попытался поднять решетку, перекрывавшую главные ворота. Но как только умолк ружейный огонь, к защитникам вернулось их мужество, и те обрушились на соратников Баба-Ясавала с булавами и секирами и благодаря численному превосходству выбили их из надвратной башни.

Бабур бросил быстрый взгляд на Бабури, который, поняв его без слов, поскакал вниз по склону, туда, где за замаскированными насыпями прятались орудийные расчеты. И увидел, как они, разбросав ветви, принялись наводить пушечные стволы на цель. Затем забили в дула мешочки с порохом и каменные ядра, проткнули через запальные отверстия эти мешки металлическими прутами и быстро подсыпали к отверстиям пороху. Затем к орудиям подскочили люди с зажженными промасленными фитилями в руках — Бабур со своей позиции видел огоньки. Бабури оглянулся на него и, увидев, как тот взмахнул над головой мечом, скомандовал «Огонь!». На миг шум боя заглушил неслыханный доселе в Баджауре грохот.

Первое ядро, как и было намечено, угодило в юго-восточную стену справа от ворот. При высоте стены примерно в дюжину локтей ядро ударило локтях в шести над землей. Взметнулась пыль, разлетелся град осколков. Второе ядро ударило чуть ниже, за ним третье, четвертое. Когда развеялся дым и пыль осела, стало видно, что небольшой участок стены рухнул, а по соседнему пробежала трещина. Отряд воинов Бабура, до сих пор остававшийся в резерве, уже перебирался через груды обломков, чтобы ворваться через пролом в крепость.

Ошеломленные защитники дрогнули и побежали: некоторые, пытаясь соскользнуть со стен по веревкам, срывались и падали, спеша спастись, пока неведомое, сокрушающее стены оружие не загремело снова.

Под прикрытием лучников ружейные стрелки переместились ближе, установили свои подсошники и повели огонь по беглецам. Бабур увидел, как упали двое баджаури: один, не издав ни звука, сраженный пулей в голову, второй, гигант в желтом тюрбане, с криком, схватившись за грудь. Под его пальцами растеклось кровавое пятно. Однако беглецов, устремившихся, ища спасения, вниз по склону, чтобы укрыться в густом лесу, было так много, что перебить всех стрелки не могли.

— Вперед! — крикнул Бабур бойцам своей личной стражи и с мечом в руке погнал коня галопом вверх по склону к главным воротам, где его воины, вновь овладевшие надвратной башней, уже поднимали решетку.

Бабури догнал его, и в ворота они въехали вместе.

— Повелитель!

Во дворе за воротами Бабура приветствовал Баба-Ясавал, с лицом, покрытым потом и запачканным кровью, что текла из рваной раны над левым ухом.

— Султан мертв — бросился со стены в ущелье. Мы захватили множество пленных. Что с ними делать?

«Тимур отверз врата ужаса и опрокинул горы…»

Эти слова, недвусмысленные в своей жестокости, прозвучали в голове Бабура.

— Весь придворный совет казнить! У них была возможность сдаться, они сами ее отвергли. Остальных, включая женщин и детей, собрать вместе: они будут угнаны в Кабул и обращены в рабство.

— Ну? Что скажешь? Как мы поработали? — спросил Бабури, когда они осматривали захваченную крепость, оценивая нанесенный орудиями ущерб.

Бабур попытался облечь свои чувства в слова. Благодаря новому оружию на захват крепости потребовалось всего несколько часов, а не дни, недели или даже месяцы. Оно открывало безграничные возможности. Он крепко сжал плечо Бабури.

— Сегодня мы сражались так, как моим предкам и не снилось: они были бы сильно удивлены.

— То-то у тебя вид такой веселый.

— Я слишком часто позволял себе строить грандиозные планы, которым не дано было осуществиться. Да разве ты сам не указывал мне на это? Я не хочу нападать на Индостан до тех пор, пока не буду полностью готов.

— Но сегодня мы положили этому начало, не так ли?

Последовавшие недели представили Бабуру еще больше возможностей для испытания как нового оружия, так и тактики его применения. Оставив позади разгромленный и покоренный Баджаур, он выступил со своими силами на юго-восток, в дикую горную страну у рубежей Индостана. И снова ни один из его противников, как бы смел и воинственен он ни был, ничего не мог противопоставить грому его орудий и треску оружейных залпов.

В действительности никто и не пытался: при одном известии о приближении Бабура вожди спешили выразить ему покорность и ублажить грозного воителя богатыми дарами: овцами, зерном, лошадьми и даже юным красавицами. Что сопровождалось заверениями в величайшем почтении и неизменной верности. В своем стремлении уберечь свои глинобитные горные крепости от страшного рукотворного грома иные вожди доходили до того, что лично представали перед Бабуром на четвереньках, с пучками травы в зубах — символ покорности, какой только ему доводилось видать когда-то в юности.

Но очень скоро он потерял интерес к покорению вождей незначительных кланов. Ночами, когда Бабур пытался заснуть, его сознание заполняли совсем иные образы.

Перед его мысленным взором представал завоеватель, с глазами пылающими, как свечи, взирающий на великую реку Инд, лежащую между ним и его вожделенной целью. Тимур не ведал преград и одолевал не только людей, но и любые природные препятствия, будь то хоть горы или реки. Ему, Бабуру, пристало стать таким же. Пятнадцать лет назад, жарким летним днем они с Бабури с восторгом взирали на великую реку. И тут, проснувшись, он ощутил вдруг столь яростное желание узреть ее снова, что вряд ли смог бы объяснить это не то что Бабури, но и самому себе. Оно становилось все настоятельнее и крепче.

Прекратив кампанию против горных племен, Бабур повернул колонну и двигался на восток до тех пор, пока холодным мартовским утром перед ним наконец не открылся вид на быструю, широкую реку. Не дожидаясь соратников, он галопом погнал коня по холодной, твердой земле, у самого берега спрыгнул с седла, сорвал с себя одежду и бросился в ледяную воду, проделавшую свой путь с далеких, заснеженных вершин Тибета.

Вода была столь ошеломляюще холодна, что у ныряльщика мигом перехватило дыхание, а когда он ненароком хлебнул водицы, ему показалось, будто лед сковал ему горло. К тому же его мгновенно подхватило мощное течение, и с берега донеслись встревоженные возгласы. Сделав еще один глубокий, на сей раз более осторожный, подальше от поверхности, вздох, он принялся мощно грести, словно бросая вызов пытавшейся завладеть им и унести прочь речной стихии, и вскоре с восхитительным чувством осознал, что не просто справляется с течением, удерживая позиции, но и движется в нужном направлении. Он побеждал. А потом позади послышался плеск, и вскоре рядом с ним появилась голова Бабури.

— Ты что, идиот, делаешь? — спросил его друг, с трудом ворочая посиневшими от холода губами. — И объясни, чему ты так радуешься?

— Поплыли со мной на ту сторону, там и объясню.

Вместе, помогая друг другу справляться с водоворотами и завихрениями, они переплыли реку и, цепляясь за пучки жесткой серо-зеленой травы, выбрались на берег. Бабур упал на землю, не прекращая смеяться, хотя его колотил озноб, а вся кожа покрылась пупырышками.

— Ну, и что все это значит? — спросил Бабури, убрав волосы с глаз и энергично растираясь, чтобы хоть как-то согреться.

— Прошлой ночью мне никак не спалось. Мысль о близости Инда будоражила мне кровь; казалось, будто он шумит у меня в ушах. И я поклялся, что если Аллах дарует мне Индостан, я переплыву каждую реку в своей новой державе.

— По-моему, ты рановато начал… До завоевания еще далеко.

Бабур сел.

— Пойми, я должен был сделать это. Как мог я увидеть Инд и не преодолеть его? Хотя мы должны возвратиться в Кабул, пройдет не так много времени, прежде чем я вернусь сюда снова. А когда это произойдет, здешняя земля будет помнить и приветствовать меня.

— А сейчас, надо думать, нам предстоит плыть обратно?

— Само собой.

За час до рассвета, спустя восемь месяцев после того, как он переплыл ледяную реку, Бабур покинул спальню Махам, где уже в который раз терял себя в ее жарких объятиях, нежной коже, аромате шелковистых волос, и удалился в свои личные покои.

Он слышал, как на лугах под цитаделью Кабула выбивают свой суровый ритм боевые барабаны. Выйдя на балкон, Бабур обозрел пейзаж — предрассветный сумрак с тысячами ярких точек лагерных костров. Вчера с этого же балкона, со стоявшим рядом Бабури, он объявил войску о своих грандиозных планах.

— С тех пор как Тимур вторгся в Индостан, сей край по праву стал достоянием его потомков. И вот я, как первенствующий среди Тимуридов, выступаю завтра в поход, дабы вернуть себе и своему роду законное наследие, пребывающее в руках узурпаторов. Четыре месяца назад я послал самозваному правителю большей части Индостана, султану Ибрагиму Делийскому, в подарок ястреба и сообщил, что если тот признает мое законное верховенство, то получит от меня богатые земли, где сможет править от моего имени. Султан отослал мне ястреба назад — без головы. Ныне за оскорбление, нанесенное дому Тимура и владыке Кабула, он лишится своего трона.

Бойцы Бабура встретили это одобрительным ревом, как будто султан Ибрагим был для них не более чем именем. Между тем все знали и о его крепостях и дворцах в Дели и Агре, о несметных сокровищах, об огромных армиях подвластных ему правителей, состоящих из мусульман, как и они сами, так и из неверных язычников. Бабур внутренне улыбался тому, с какой готовностью восприняли воины на веру его слова. А ведь если вдуматься, куда больше прав, чем на Индостан, у него имелось на Самарканд, его истинное наследие. И хоть память о нем не покидала его сердца, но он отдавал себе отчет в том, что больше там ему не править.

— Повелитель, твоя сестра желает поговорить с тобой, — прервал размышления Бабура слуга.

— Всегда рад. Она ждет меня в своих покоях?

— Нет, повелитель, она здесь.

Ханзада ступила на балкон и, как только осталась с братом наедине, опустила вуаль. Свет закрепленного в стене факела смягчал усилившуюся с годами резкость ее черт и маскировал морщинки, так что Бабуру вдруг показалось, будто перед ним та самая девочка, которая торжественно вручила ему отцовский меч Аламгир перед восхождением на трон Ферганы.

— Я знаю, что потом ты придешь на женскую половину попрощаться с женами и со мной, но мне хотелось поговорить с тобой наедине. Из тех, кто помнит счастливое детство в Фергане, ту казавшуюся такой безопасной, сулившую столько прекрасного жизнь, остались только мы. С тех пор нам обоим довелось пережить многое, и взлеты, и падения…

Она помедлила.

— Наверное, наши жизни могли бы оказаться легче, не столь богаты событиями, но судьбу не переспоришь. Сейчас ты отправляешься в Индостан, в величайший поход в своей жизни, которому предстоит определить место нашей семьи в истории. Я молюсь о том, чтобы он принес тебе все, чего желаем не только ты и я, но и о чем мечтали отец, матушка и бабушка. Победа и завоевания — это то, ряди чего мы живем… Но будь осторожен, мой маленький братец.

В красно-коричневых, таких же, как у бабушки, но чуть темнее, глазах Ханзады проступили слезы.

— Конечно, я буду осторожен: мне ли не помнить, какую выволочку ты устроила мне, когда я, сделав слишком резкий поворот, грохнулся со своей первой лошадки.

Бабур обнял сестру за плечи.

— Что бы ни случилось, знай: я всего лишь делаю то, для чего рожден, и стремлюсь выполнить свое предназначение. К тому же все знаки благоприятствуют моему начинанию. Разве придворный астролог не предсказал, что если я начну кампанию в конце ноября, когда солнце находится в Стрельце, то она будет победоносной?

Ханзада на миг взяла его лицо в ладони и запечатлела поцелуй на его челе.

— Ну, что ж, брат. До встречи.

— Как только мы победим, я пошлю за всеми.

Затем она спешно удалилась к себе на женскую половину, где в ближайшие месяцы, ей, как это хорошо понимал Бабур, вне зависимости от ее собственных страхов и опасений, предстояло играть роль скрепляющего стержня: утешать, а не выслушивать утешения, даже когда они были ей нужны.

Хумаюн отправлялся в поход с отцом, тогда как Камрана Бабур оставил наместником Кабула. Даже при том, что править ему предстояло под постоянным надзором многоопытных Байсангара и Касима, тоже остававшихся в городе, эмир был уверен, что мудрость, такт и своевременный совет Ханзады во многом поспособствуют благополучию и спокойствию в городе в его отсутствие. А уж гасить раздоры между женами, выслушивать, утешать, утихомиривать ревность, то есть поддерживать порядок и мир на женской половине, Ханзада умела отменно, видимо, унаследовав это качество у Исан-Давлат.

Внизу, вот тьме, пропела труба, напоминая о том, что луга под цитаделью наполняют более десяти тысяч воинов. Очень скоро они начнут проверять оружие, снаряжение и сбрую. А там придет время седлать коней. Знаменосцы развернут стяги, которые по приказу Бабура были двухцветными. Желтый цвет символизировал Фергану, его родину, а зеленый — Самарканд, столицу Тимура. Присутствовали на них и позаимствованные у его главного предка три концентрических окружности, символизирующие благоприятное расположение планет при рождении полководца.

У пушкарей и стрелков, проводивших время, оттачивая свои навыки, в беспрерывных упражнениях, все, разумеется, тоже готово к выступлению. Пушки, ружья, порох и ядра уложены на подводы. То же самое относится и ко всему остальному, громоздкому и сложному лагерному имуществу: тяжелым кожаным палаткам, шестам для их поддержки, огромным кухонным котлам и тому подобному.

Едва посветлеет небо, быков запрягут в ярмо. Нескончаемые вереницы вьючных животных — двугорбых верблюдов, ослов, мулов, будут загружены зерном, вяленым мясом и прочими припасами. Само собой разумеется, подготовят свои караваны и купцы, намеревающиеся сопутствовать воинству, устраивая торжище на каждом привале: долгая, масштабная кампания сулит огромные прибыли, особенно, если она увенчается успехом. Ну и конечно, вместе с войском в поход отправится уйма вспомогательного персонала: оружейники, коновалы, лекари, мусорщики, водоносы, музыканты, факиры, шлюхи — все те, кто в час отдыха позволяет воинам отвлечься от тягот походной жизни. Целый город придет в движение.

Несколько часов спустя, ближе к полудню, под серебристым светом зимнего солнца Бабур под торжественный рев труб выехал из цитадели Кабула с золотым кольцом Тимура на пальце и родовым мечом Аламгиром на поясе. Когда он проезжал мимо высоких городских стен, у него скрутило желудок. Что это было — предвкушение, опасение, возбуждение? Так или иначе, это чувство было прекрасно ему знакомо, ибо предшествовало многим опасным начинаниям.

Но нет, на сей раз дело обстояло иначе, ибо он не только осознавал, но и всем нутром ощущал грандиозность затеваемого предприятия. Воистину, удача протягивала ему руку… Главное — удержать ее, и тогда все, что он делал прежде: борьба за Фергану, противоборство с узбеками, попытки сохранить власть над Самаркандом и правление в Кабуле — станет всего лишь ступенями к достижению истинного, великого предназначения, предначертанного ему и его династии.

— Астролог не ошибся. Удача благоволит нам, — промолвил Бабур, обращаясь к Хумаюну и Бабури, возлежавшим рядом с ним на подушках, под кожаным навесом большого плота, который гребцы гнали вниз по течению быстрой реки Кабул.

Здесь на борту находилась надежно закрепленная пушка и немало других тяжелых грузов. Однако основная часть войска двигалась сушей, вдоль берегов.

— Это хорошо, Хумаюн, что ты сумел собрать так много воинов среди северных кочевников, — похвалил сына правитель. Спустя десять дней после того, как основные силы Бабура выступили из Кабула, Хумаюн привел под знамена отца более двух тысяч горцев из дикого Бадахшана.

— Это было не так трудно, отец, учитывая, какую плату мы им предложили.

— Эти бадахшанцы отменные бойцы, но горячие головы: готовы сражаться с кем угодно, но запросто могут передраться и между собой, — указал Бабури, поплотнее кутаясь в синий плащ. От воды тянуло холодком.

— Ничего, при заданном нами темпе передвижения у них просто не останется лишних сил на раздоры и драки, — усмехнулся Бабур.

Одного лишь вида жадеитовых вод, неуклонно уносивших его вниз по течению, по направлению к Индостану, было достаточно, чтобы заставить Бабура выбросить из головы множество мелких проблем, включая неизбежные в многоплеменном войске клановые раздоры, и преисполнить его сердце воодушевлением. Через некоторое время для усугубления впечатления он приказал подать банг, смешанный с опиумом. Прежде, случалось, это зелье служило для него средством ухода от действительности, но теперь оно лишь усиливало его благодушное настроение, придавая всем чувствам большую четкость и яркость, добавляя оптимизма при взгляде в будущее. Каждый раз, стоило ему принять снадобье, и самый суровый, угрюмый, проплывавший мимо каменистый ландшафт преображался, становясь приветливее и радостнее. Казалось, он впитывал в себя золотистый свет, придавая каждому дереву, кусту, цветку, даже пасшимся у берега мохнатым овцам, какую-то особенную, поразительную красоту. А стоило ему закрыть глаза, и перед внутренним взором возникали иные образы: его бойцы стремглав, так, что копыта их скакунов едва касаются земли, несутся по полю боя, повергая в прах противника, сам же он, в усыпанной рубинами золотой короне, горделиво восседает на золотом троне под безграничным небосводом…

— Чему ты улыбаешься? — полюбопытствовал Бабури.

— Думаю о том, что ждет нас впереди. Представляю себе, где мы будем через год.

— Надеюсь, в Дели…

— А ты что думаешь, Хумаюн? Где мы будем?

— Того не знаю, отец… Но коли будет на то воля Аллаха, мы истребим всех твоих врагов и завоюем державу.

Бабур с Бабури переглянулись, чуть позабавившись наивности этих слов, но потом лица их посерьезнели. Слова прекрасные, спору нет, особенно для такого молодого вождя. Но сложится ли и правда все так, как они о том мечтают?

— Повелитель, вернулись разведчики. Они докладывают, что нашли подходящее место для переправы через Инд.

Сердце Бабура подскочило. Именно этого сообщения он с нетерпением ждал с того самого момента, как оставил позади реку Кабул и его войско, благополучно преодолев усыпанный галькой Хайберский перевал, двинулось на юго-восток, к Инду. Вообще-то они с Бабури собирались на охоту — местные жители сообщали, что в дубовой роще пятью милями ниже лагеря видели двух носорогов, но в свете полученных известий охота могла и подождать.

— Едем! — крикнул он Бабури и помчался туда, где возле его алого лагерного шатра дожидались прибывшие разведчики.

— Повелитель, в дневном переходе отсюда есть прекрасное место. Если сколотить плоты, мы сможем переправить все быстро и без препон, — доложил командир разведчиков.

— А как там с течением?

— Река делает там резкий изгиб, и это основательно замедляет скорость потока. Мы даже опыт проделали — три вьючных мула переплыли там реку без особых затруднений. Кроме того, на берегу достаточно деревьев, чтобы было из чего срубить плоты — и никаких признаков населения, насколько просматривается побережье. Мы сможем переправиться спокойно, без помех.

На следующий день Бабур и Бабури третий раз в жизни оказались на берегу Инда.

— Надеюсь, ты не собираешься снова переправляться вплавь, а? — поддразнил друга Бабури. — Дело, конечно, твое, но я на сей раз не поплыву.

— Нет уж, больше никаких заплывов, пока я не создал свою державу. Нам везет: уровень воды в реке ниже, чем в прошлый раз.

Бабур наклонился, подобрал палку и бросил ее в реку.

— Разведчик прав. Изгиб русла действительно замедляет течение — смотри, как медленно плывет палка…

— Голос у тебя чуть ли не разочарованный. Ты что, предпочел бы героически преодолеть невероятные трудности?

— Нет, конечно, но признаюсь, что ожидал больших затруднений. Ладно: становимся здесь лагерем, а как только наши плотники сработают плоты, двинем на ту сторону.

Сооружение плотов — рубка деревьев, распил их на доски, скрепление их вместе тросами и обтягивание снаружи кожей от свободных палаток — заняло три дня, на четвертый переправились. Несмотря на тонкую завесу холодного дождя, размывшего глинистые берега, что затрудняло высадку и особенно выгрузку тяжелого снаряжения, начавшаяся с первым лучом рассвета переправа через Инд к полудню была фактически завершена. Сначала переправилось передовое охранение, затем перевезли коней, быков, верблюдов и, разумеется, пушки и ружья. Следом отправилась основная масса бойцов, за ними войсковой обоз и видные купцы — всякого рода лагерному отребью предоставили переправляться кто как сумеет. Было потеряно всего-навсего три верблюда, которые, будучи тяжело нагружены и, видимо, плохо привязаны, опрокинули маленький плот, на котором плыли.

По прибытии на ту сторону Бабур немедленно приказал поставить небольшой шатер, уединился в нем, задернув пологи, пал, в одиночестве, на колени, и припал челом к земле.

— Я уже требовал тебя, Индостан, и требую снова, — прошептал он. — Я требую тебя для дома Тимура, для себя лично и моих наследников.

Сняв с шеи висевший на цепочке агатовый медальон, он открыл его, ковырнул острием кинжала местную землю, чтобы поместить в медальон несколько крупиц, закрыл его и спрятал под тунику. Поближе к сердцу.

Февральский закат окрасил воды реки Сатледж, что протекала близ лагеря Бабура, янтарным цветом. То была последняя крупная река на пути к северо-западным равнинам Индостана, и Дели — великому городу султана Ибрагима, и Бабур справедливо полагал, что они добрались сюда очень быстро. После переправы через Инд их не оставляли в покое зимние дожди. Земля размокла, тягловые и вьючные животные тонули в грязи, а уж каково было волочь по этой жиже пушки и говорить нечего. Но в конце концов все препоны удалось преодолеть, дожди постепенно сошли на нет, и войско успешно продвигалось вперед, форсируя множество составлявших целую путаную сеть притоков Инда.

За все это время им доводилось сталкиваться лишь с дикими, разбойничьими племенами. Одно из них, гуджары, попыталось напасть на людей Бабура при преодолении узкого перевала, но тыловое охранение легко отразило эту атаку, а пирамиды, сложенные из голов гуджаров послужили прекрасным предостережением для других воинственных дикарей: больше никто из них тревожить колонну не решался.

Однако за Сатледжем дела обстояли иначе. Войску Бабура предстояло вступить на земли, управляемые могущественными владыками, которые, в свою очередь, были подвластны султану Ибрагиму. Несколько дней назад Бабур послал гонца за реку к одному из таких правителей, Фируз-хану, чьи владения лежали как раз на пути к Дели.

«Твои земли некогда принадлежали Тимуру, — писал Бабур, — и я требую лишь того, что принадлежит мне по праву рождения. Покорись, принеси мне клятву верности, и ты продолжишь править в своих владениях от моего имени, а мое войско, минуя твои земли, не нанесет тебе ни малейшего ущерба».

В ответ правитель прислал в дар Бабуру великолепного скакуна цвета миндаля в дивной кольчужной попоне, сопроводив свой дар словами: «Твои требования ни на чем не основаны; что же до моей верности, то она принадлежит султану Ибрагиму Делийскому, законному властителю Индостана. Чтобы добраться до не принадлежащих тебе земель, ты проделал долгий и трудный путь, и конь твой, наверное, устал и отощал. Может быть, мой скакун поможет тебе поскорее воротиться в Кабул?»

Бабур посмеялся над самонадеянностью правителя, а жеребца подарил Бабури.

«Фируз-хан еще пожалеет о своей дерзости», — думал он, возвращаясь в свой командный шатер. Хумаюн упросил отца позволить ему отправиться за реку с отрядом своих кочевников из Бадахшана, чтобы провести разведку во владениях Фируз-хана перед началом массированного вторжения. Очень скоро, по воле Аллаха, отец и сын встретятся за рекой и продемонстрируют самонадеянному Фируз-хану такое оружие, какого тот никогда не видел.

Бабур мерил шагами шатер, не находя себе места от нетерпения, ибо чувствовал приближение решающего часа, когда его давние надежды и чаяния станут реальностью. Ближе к полуночи он приказал слугам подать ему смеси опиума с вином, надеясь, что это поможет ему унять нетерпение, расслабиться, а может быть, даже уснуть, что в последнее время удавалось ему с трудом.

Зелье сработало, и сознание Бабура принялось блуждать по тропам блаженства. Он понятия не имел, сколько продолжались эти блаженные скитания, но они были прерваны оглушительным раскатом грома. День стоял жаркий, душный. Ну, что ж, может быть, дождь малость освежит воздух.

Очень скоро по крыше шатра забарабанил дождь. Он усиливался, и через некоторое время вода начала капать сквозь швы.

Он начал подсчитывать на слух просачивавшиеся капли… одна… две… три… плюх. Одновременно Бабур пытался разлепить тяжелые веки, но полностью прийти в сознание помогла лишь встряхнувшая его за плечо сильная рука да встревоженный голос Бабури:

— Река вышла из берегов! Наш лагерь может смыть!

— Что?

Одурманенному опиумом Бабуру было трудно воспринять действительность.

— Наводнение! Река превратилась в озеро. Надо уносить ноги.

Вложив Аламгир в ножны и пристегнув к поясу, Бабур выскочил наружу и едва поверил тому, что предстало его взору: практически весь лагерь чуть не на локоть затопило мутной водой. Его командиры, хлюпая по жиже, спешили со всех сторон к шатру правителя, дабы получить приказы.

Тут он встряхнулся окончательно, согнав остатки опиумного дурмана.

— Оставить палатки и все тяжелое снаряжение на месте. Людей и коней отвести туда, где почва выше. Как бы долго ни лил этот дождь, вон тех холмов он не затопит. Необходимо унести с собой ружья и постараться сохранить сухим как можно больше пороха. Пушки пусть остаются в лагере, их никакому потопу не смыть. Вьючных животных отвязать и отпустить: они сами о себе позаботятся, как и лагерное отребье… Исполняйте! Времени в обрез!

Сквозь шум дождя Бабур выкрикнул приказ подать ему с Бабури коней, и они вместе поскакали через лагерь, приободряя людей. Однако скоро вода стала доставать уже чуть ли не до стремян, и они были вынуждены повернуть к холмам.

Перепуганные кони почти плыли, Бабур и Бабури, припадая к конским гривам, нашептывали животным ласковые слова, стараясь их успокоить. Вокруг в мутной воде плавало лагерное имущество — котлы, сапоги, седла, утонувшие овцы и куры.

Когда они наконец добрались до возвышенности, Бабур обнаружил, что многие его всадники уже собрались там. Некоторые из них не только залезли туда сами, но и помогли достичь безопасного места женщинам и детям: промокшие, дрожащие, они укрывались сейчас под кронами деревьев.

Ближе к рассвету дождь прекратился, а спустя несколько часов начало спадать и половодье. Закрыв глаза, Бабур молча прочел благодарственную молитву: по крайней мере, практически все его воинство уцелело. Когда вода спадет окончательно, они вернутся в лагерь и заберут все, что пришлось бросить: пушки, доспехи, оружие, палатки, ну, и то из провизии, что еще пригодно к употреблению. Потом придется отлавливать и сгонять разбежавшихся вьючных животных.

Он дал себе слово, что больше не прикоснется к опиуму, пока не овладеет Индостаном.

Писк комара, усевшегося на его обгоревшую на солнце шею, отвлек Бабура от его раздумий. Шлепок оставил на шее пятнышко темной крови, его собственной. Но пролиться предстояло совсем иной крови: чтобы понять это, Бабур не нуждался в толкованиях придворного астролога. Первым падет Фируз-хан, а за ним и любой другой, кто осмелится преградить ему путь к Дели. Никто и ничто не помешает ему достичь цели.

Глава 22

Панипат

Люди Бабура воздвигли его огромный, алый командирский шатер в самом центре лагеря, который они за два дня до этого установили близ ничем не примечательного селения Панипат, расположенного на равнине к северо-западу от Дели. Шатер давал возможность Бабуру и членам его военного совета возможность укрыться от палящего зноя в апрельский полдень, хотя стоило опустить боковые пологи, внутри очень скоро тоже становилось душно, а стоило их откинуть, как непрекращающийся, вездесущий ветер начинал задувать внутрь мелкий песок и пыль, щипавшие глаза и забивавшие ноздри. В нескольких шагах от шатра установили плотные, шерстяные ветровые заслоны. Это облегчило положение, но ненамного.

Восседая на своем золоченом троне спиной к ветру, Бабур потягивал шербет из местных лимонов и воды, охлажденной с помощью с великим тщанием доставленного с гор льда. Бабури, сидевший на корточках слева от престола, предавался тому же занятию, причем ради каждого глотка ему приходилось опускать прикрывавший нижнюю часть лица от пыли желтый платок из тонкого хлопка.

Хумаюн, которому всего месяц, как минуло восемнадцать, сидел на пуфе по правую руку от отца. На нем были темно-зеленая туника из тончайшего хлопка и просторные шаровары из той же ткани. Как и некоторых других командиров, его старательно обмахивал опахалом из павлиньих перьев слуга, обнаженный по пояс, но покрытый потом от усердия.

— Бабури, что сообщает разведка о передвижении войск султана Ибрагима?

— Они продолжают двигаться в нашем направлении, однако, похоже, тянут время. Снимаются с лагеря, делают переход миль в пять-шесть и снова устраивают стоянку. Отчасти это может быть связано с тем, что у них огромный обоз, но по моему разумению, не больно-то они рвутся ввязаться в схватку. Хотят, чтобы мы растратили свои припасы — а заодно и терпение! — и первыми предприняли опрометчивую атаку.

— Надеюсь, им этого не дождаться. Нам выгоднее, чтобы они напали первыми, потому что это даст возможность полностью использовать преимущество пушек и ружей, ведя обстрел с защитных позиций, и во много раз усилит поражающее воздействие. Ну а каковы последние данные об их численности?

Бабур поставил чашу с шербетом.

— Их около сотни тысяч. Две трети из этого числа — конница, остальные — пешие бойцы. Что касается последних, то по моему разумению, они больше настроены на грабеж, чем на битву. И — да, конечно, у них имеются боевые слоны. По донесениям наших лазутчиков, их около тысячи, почти все в прекрасном состоянии, хорошо обучены и защищены доспехами. Это серьезная угроза. Даже занимая оборонительную позицию, нам будет непросто не дать им прорвать наши позиции. А это необходимо, потому что если слоны ворвутся в расположение войск, поддерживать дисциплину будет очень трудно. Наши бойцы, по большей части, вообще в жизни слона не видели, что уж говорить о том, чтобы с ним сражаться…

— Вот тут-то и пригодятся пушки, — вмешался Хумаюн.

— Спору нет, пушки помогут, но нам придется заботиться и об их защите. Ведь их необходимо перезаряжать, а на это требуется время. После пары залпов они могут оказаться уязвимы.

— Нужно расположить орудия в самом центре позиции, возле командного шатра, — предложил Хумаюн. — Тогда они окажутся под защитой всего лагеря.

— Но перед ними не будет пространства для ведения огня, — указал Бабури.

— Послушайте меня, — молвил Бабур, жестом велев и другу, и сыну умолкнуть. — Бабури, ты помнишь ту старуху, Рехану? Она рассказывала нам про поход в Индостан, когда мы с тобой были не намного старше, чем нынче Хумаюн. Помнишь, ее рассказ о том, как Тимур захватил Дели? Последнюю ночь я почти не спал, обдумывая планы сражения, размышлял о том, как поступил бы мой великий предок, и конечно, припомнил Рехану. И не просто припомнил: хорошо, что в свое время у меня хватило ума записать ее рассказ и сохранить в шкатулке для важных государственных бумаг, где хранится и мой дневник. Так вот, там описано, как, чтобы воспрепятствовать продвижению слонов, Тимур повелел вырыть перед расположением его войск траншеи, а из выбранной из этих рвов земли насыпать валы. Так была создана первая заградительная линия. Во второй он разместил связанных вместе быков. Полагаю, нам тоже следует откопать рвы и насыпать земляные валы, но вот вместо быков создадим заградительный ряд из скрепленных вместе обозных возов и подвод. Но не сплошной, а с проходами или интервалами, чтобы наши пушки, которые мы, как и предложил Хумаюн, из центра могли вести огонь. А если потребуется, в эти бреши можно будет пустить в атаку и конницу. Ну а чтобы эти проходы не стали легкой дорогой для врага к центру лагеря, мы расположим по их краям ружейных стрелков и лучших из наших лучников, чтобы они всегда смогли перекрыть путь недругу перекрестным огнем.

Последовали одобрительные кивки, однако Бабури тут же встрял с новым вопросом:

— Все это прекрасно сработает, если они атакуют нас. Но что, если они предпочтут дать нам отсиживаться за траншеями, а сами перережут подвоз припасов и станут ждать, пока голод вынудит нас отступить?

— Да, если мы займем позиции, а они в течение нескольких дней так и не пойдут на штурм, надо будет их спровоцировать. Мы предпримем фланговый маневр — стремительный бросок в их лагерь, якобы с целью захватить обоз, и после короткой стычки столь же стремительное отступление. Они решат, что легко отбили нашу атаку, почувствуют себя победителями, и это их раззадорит…

На протяжении нескольких следующих дней воины Бабура, приступая к работе еще в прохладные, предрассветные часы, не прерывались, даже когда воздух начинал дрожать от зноя, и откладывая инструменты лишь в сумерках, неустанно вгрызаясь в сухую, твердую землю, откапывая рвы и насыпая валы. Дело шло медленно, работа изматывала. От жары и изнеможения люди теряли сознание, а некоторые, упав с закатившимися глазами и вывалившимися языками, так уже больше в себя и не приходили.

Чтобы воодушевить бойцов своим примером, Бабур и Хумаюн сами взялись за лопаты и работали не покладая рук, выгребая землю, а потом, в тяжелых корзинах, затаскивая ее на валы.

Через три дня неустанных трудов те приобрели внушительную высоту. Позади них выстроили сцепленные вместе подводы, а бычьи упряжки отволокли пушки на тщательно выверенные позиции, так, чтобы по линии огня находились проходы между возами. Рядом с каждым орудием сложили пирамиду из тяжелых каменных ядер, и турецкие пушкари не уставали вновь и вновь заставлять свежеиспеченных артиллеристов отрабатывать процесс заряжания. По всему лагерю разносился звон и перестук молотов оружейников, вперемешку со множеством голосов, возбужденных и настороженных.

Когда Бабур, в сопровождении неизменного Бабури, объезжал лагерь с очередной инспекцией, там, где он появлялся, голоса стихали. Бойцы при виде владыки замирали неподвижно, низко склонив головы.

— Согласно последним донесениям, — промолвил Бабури, склонившись к нему в седле, — войска Дели по-прежнему не настроены атаковать. Хотя находятся всего в трех милях от нас.

— Но по крайней мере, если можно верить нашим соглядатаям, в их лагере царит разлад, и дезертирство стало обычным явлением, поскольку султан Ибрагим не только всячески экономит на жалованье для своих бойцов, но скупится даже на обещание будущих наград. Ну а с теми, между кем идет раздор, совладать всяко легче, чем с твердо стоящими заодно. И, что не менее важно, их гораздо легче подбить на какую-нибудь буйную выходку.

— Истинная правда.

— Однако Ибрагим должен знать, что затянувшееся бездействие разлагает войско, вызывая все большее недовольство, раздоры, а возможно, и дезертирство.

— Даже нам трудно поддерживать дисциплину и порядок в бездействующем войске, несмотря на изначально высокий уровень дисциплины, и то, что мы постарались объяснить каждому, в чем причина отсрочки…

— Давай устроим вылазку, чтобы его расшевелить.

— Когда?

— Завтра. Созови военный совет.

На следующий день, примерно за час до заката, Бабур, сидя на вороном жеребце, наблюдал за тем, как четыре тысячи лучших бойцов, половина из которых были лучники, сели в седла и под выкрики командиров, накладывавшихся на ржанье и храп коней, как будто тем передалось нервное возбуждение всадников, построились по подразделениям. Как только конница выстроилась, Бабур вывел свои силы за пределы оборонительных сооружений лагеря и двинулся на запад, чтоб обойти позиции султана Ибрагима с фланга. Он решил использовать эффект солнечного света, полагая, что бьющие в глаза солнечные лучи, в сочетании с поднятой конскими копытами пылью, собьют противника с толку, помешав ему верно оценить количество нападающих. Достигнув пункта примерно в миле от западных аванпостов Ибрагима, Бабур остановил колонну и обратился к Бабури:

— Ты подобрал людей для того, чтобы они захватили пленников?

— Конечно. И возглавлю эту операцию сам.

— Ну, тогда действуй.

— Удачи тебе в бою. Будь осторожен, береги себя для главной битвы.

Взмахнув рукой, Бабур подал сигнал к атаке и, ударив каблуками в лоснящиеся бока своего скакуна, вырвался вперед, обогнав своих людей. Скоро он оторвался от них уже на сотню шагов, но не чувствовал при этом ни малейшего страха: лишь возбуждение, азарт и радость от того, что он столь же быстр и силен, как и в юности. Но потом ему вспомнились сказанные при расставании слова Бабури. Это был всего лишь налет, отвлекающий маневр, а не главная битва, в которой определится его судьба, и ему, пожалуй, действительно стоило поумерить свой пыл, унять рвение, и дать воинам собраться вокруг него. К тому времени, когда те догнали его, в стане султана Ибрагима уже поднялась тревога. Люди хватались за оружие, некоторые вскочили в седла, а скоро навстречу его бойцам полетели к первые стрелы.

Спустя несколько мгновений Бабур на своем вороном скакуне уже ворвался в ряды противника и принялся рубить Аламгиром направо и налево, посылая удары и инстинктивно уклоняясь от вражеских выпадов. Битва превратилась для него в слившуюся воедино череду стычек, столкновений и поединков. Индус в синем тюрбане рухнул под копыта его коня с оскаленными зубами и кровавой раной на лице. Неожиданно прямо перед ним появилась бурая палатка, и он едва успел отвернуть коня в сторону, чтоб не столкнуться с ней. Боевой топор, со свистом рассекая воздух, пролетел совсем рядом с ним и вонзился в шею коня соседнего всадника. Последовал глухой стук, и тот повалился наземь вместе с седоком.

Внезапно Бабур увидел перед собой открытое пространство. Он прорвал первую оборонительную линию — но теперь ему и его людям, по большому счету, следовало разворачиваться назад, а не рваться глубже, рискуя увязнуть, как в болоте, среди многочисленных врагов.

Не без труда осадив своего разгоряченного коня, Бабур подал условленный сигнал разворачиваться и выходить из боя, срываясь за дезориентирующей бойцов султана Ибрагима завесой клубящейся пыли.

Он сознавал, что столь резкий поворот на полном скаку чреват серьезной опасностью, что его люди столкнутся друг с другом, застрянут и превратятся в легкую мишень для лучников султана Ибрагима. Однако его конница была превосходно обучена, и хоть он приметил, что один или два воина, при попытке совершить слишком резкий поворот, упали вместе с конями, большинству удалось осуществить маневр успешно, и скоро Бабур, оставив позади за завесой пыли разъяренного и растерянного врага, уже мчался к своему лагерю, преследуемый лишь свистом летящих ему вдогонку стрел. Как было приказано заранее до атаки, отступали его воины врассыпаную, в беспорядке. Некоторые, даже имитируя паническое бегство, бросали щиты.

Темнело в здешних краях быстро, и равнина уже погрузилась в сумерки, когда Бабур спешился внутри своего земляного укрепления. Долго ждать не пришлось: почти сразу же из сгущающегося мрака появился Бабури. Костяшки его левой руки были туго замотаны белой тряпицей, сквозь которую проступала кровь, однако, несмотря на полученную рану, тот приветствовал Бабура улыбкой.

— Пленники есть?

— Пленники что надо. Не какие-нибудь паршивые водоносы, а конные воины. Среди них даже один командир. Дрался яростно: не так-то просто было его взять.

— Прекрасно, вот он и будет нашим гонцом. Через пять минут доставь его ко мне в шатер. Да, смотри, чтобы он и прочие были с завязанными глазами: врагу незачем знать нашу диспозицию.

Спустя пять минут Бабури привел в его шатер пленника: рослого, мускулистого, темнокожего воина с густыми, пышными усами. Для жителей Индостана то было обычное украшение, а вот у него на родине, подумал Бабур, мало кто, включая его самого, смог бы отрастить на физиономии такое кустистое великолепие.

— Развяжите ему глаза. Как тебя зовут?

— Асиф Икбал.

— Прекрасно, Асиф Икбал, ты человек такой же везучий, как мне рассказывали, как и храбрый. Я отпущу тебя, чтобы ты доставил мое послание султану Ибрагиму.

Воин не выказал никаких чувств, лишь слегка склонил голову в знак понимания.

— Ты передашь ему, что, хотя наша сегодняшняя атака была отбита и мы понесли немалые потери, мы бросаем ему вызов. Мы именуем его трусом, поскольку, несмотря на подавляющее численное превосходство, у него не хватает духа на нас напасть. Спроси его: быть может, все дело в том, что командиры ему не повинуются? Кстати, некоторые из них уже послали ко мне гонцов, предлагая принести клятву верности и за хорошую награду поступить в мое войско. Или он просто понимает, что Аллах не на его стороне, раз в его войске неверных язычников больше, чем правоверных мусульман? Скажи ему так: «Атакуй или оставайся с именем труса!»

После того как индийскому командиру снова завязали глаза, чтобы вывести его за пределы лагеря и отпустить к султану, Бабур повернулся к Бабури:

— Будем надеяться, что того впечатления слабости, которое мы постарались произвести сегодня вечером, будет достаточно, чтобы придать Ибрагиму куража для наступления.

— Вкупе с нашими оскорблениями этого должно хватить. Никому не нравится, когда его называют трусом. К тому же Ибрагим знает о разброде и недовольстве в его войске, и сообщение о том, что кое-кто из его знати втайне ведет переговоры с тобой, должно заставить его действовать, пока часть его воинства не разбежалась и он не лишился численного преимущества.

— Согласен. Отдай приказ, чтобы бойцы были готовы к отражению атаки перед рассветом. Если Ибрагим решится напасть, то утром, пока еще не так жарко.

Бабури уже повернулся, чтобы уйти, но вдруг задержался и обнял Бабура.

— Завтрашний день будет судьбоносным для нас обоих. Я чую это.

— Советую как следует выспаться. Удача благоволит отдохнувшим, это я точно говорю.

Ничего не ответив, Бабури вышел из шатра, и его поглотила тьма.

Еще до рассвета лагерь султана Ибрагима ожил: слышались возгласы, ржали кони, трубили боевые слоны. А потом начали отбивать размеренный ритм барабаны.

«Он действительно собрался напасть, — подумал Бабур. — А если так, это будет самый решающий день в его жизни, хоть я и сделал все от меня зависящее, чтобы добиться победы». Он почти не спал всю ночь, продумывая в деталях план битвы, вновь и вновь выискивая в нем слабости и просчеты, но не находя таковых. Больше он уже ничего не мог сделать…

Чтобы отдать последние приказы, Бабур призвал к себе Бабури и Хумаюна. Хумаюну предстояло командовать правым крылом, а Бабури левым. Когда битва разразится вовсю и основные силы султана Ибрагима застрянут, преодолевая земляные валы и заграждения из подвод, они начнут обхват с флангов, и тогда, с благословения Аллаха, победа им будет обеспечена. Останется лишь наладить преследование, чтоб не дать противнику возможности перегруппироваться.

Когда его сын и друг отбыли на свои позиции, Бабур объехал войска, которым предстояло сражаться на защитных сооружениях. Они были разделены на отряды, и обращаясь к каждому из них, он говорил одно и то же:

— Ваша позиция — это позиция славы. Именно вы определите судьбу сражения. Держитесь крепко. Верьте в себя и наше дело. Вам ведома мощь нашего нового оружия — пушек и ружей. Ваша задача — не подпустить к ним врага, и тогда наш огонь повергнет неприятеля в хаос.

Приметив явно нервничавшую группу совсем юных конников, ерзавших в седлах, непрерывно проверяя и перепроверяя оружие, Бабур с улыбкой сказал:

— Я помню, как чувствовал себя перед своей первой битвой. Нет ничего хуже ожидания. Но когда придет время, вы будете сражаться, как надо. Сконцентрируйтесь на противнике перед вами и верьте, что с боков вас прикроют ваши товарищи.

На другом участке земляного вала он спешился и проверил тугой лук стоявшего на посту загорелого, обветренного ветерана с розовым шрамом на лысой голове.

— И далеко ты можешь послать стрелу из этого лука?

— На пятьсот шагов, повелитель.

— Ну, думаю, мне нет надобности напоминать такому опытному бойцу, что прежде чем стрелять, нужно подпустить врага хотя бы на четыреста девяносто шагов. Должен сказать, что ты сослужишь мне особо ценную службу, если будешь сшибать своими стрелами вражеских бойцов, которые сидят за ушами боевых слонов. Оставшись без погонщиков, слоны станут неуправляемы и начнут топтать своих же бойцов.

Уже направляясь к своей позиции в центре оборонительных сооружений, Бабур задержался, чтоб обратиться к капитану турецких пушкарей Али-Гули.

— Спасибо за то, что ты отправился так далеко от дома, чтоб сражаться вместе со мной. Я знаю, что каждое твое орудие стоит полусотни вражеских слонов, сколь бы ужасающе они ни выглядели. Обрати этих зверей в бегство, и ты будешь щедро вознагражден.

Вернувшись на свой командный пункт, Бабур спешился и преклонил колени в краткой молитве, а когда прочел ее, пред его мысленным взором предстали образы отца, матери, его бабушки, Вазир-хана и Байсангара. Наиболее воинственно выглядела Исан-Давлат, которой Бабур мысленно поклялся: «Сегодня я стяжаю великую честь и докажу, что достоин быть твоим внуком, в чьих жилах течет кровь Тимура и Чингиса».

— Повелитель, они определенно наступают.

Бабур встал и выпрямился — спокойный, уверенный в своем предназначении. Оруженосец застегнул на нем стальной нагрудник, пристегнул к поясу отцовский меч и подал высокий шлем, увенчанный желто-зеленым плюмажем. Помимо этого, он вручил господину длинный кинжал в кожаных ножнах, который Бабур заткнул за высокое бурое голенище своего сапога.

Теперь силы султана Ибрагима быстро приближались. Как он и ожидал, впереди вражеского войска двигались боевые слоны. Казалось, в большинстве своем они вдвое превосходили ростом самого высокого человека, и утреннее солнце сверкало, отражаясь от перекрывавших одна другую пластин их чешуйчатых доспехов. К окрашенным алой краской бивням были прикреплены изогнутые клинки более трех локтей в длину. Погонщики побуждали слонов двигаться быстрее с помощью длинных, тяжелых деревянных колотушек. Из установленных на слоновьих спинах башенок уже полетели первые стрелы, но расстояние было еще слишком велико, и выстрелы не наносили урона.

Бабур надеялся, что его люди выполнят приказ и не начнут стрельбу, пока враг не приблизится на дистанцию поражения. Но главное, следовало ошеломить воинов и слонов Ибрагима возможностями нового западного оружия — пушек.

Бабур дважды взмахнул Аламгиром над головой, подавая Али-Гули условный знак — открыть огонь! Со своей позиции он видел, как пушкарь с фитилем в руках склонился над запальным отверстием — а потом громыхнуло, полыхнул огонь, и белый дымок поднялся над дулом, из которого навстречу врагу унеслось каменное ядро. Следом за первым загромыхали и остальные орудия. Оборонительные сооружения заволокло дымом.

Сквозь эту завесу Бабур увидел, как шедший впереди слон рухнул на землю. Башня с его спины свалилась, ездоки разлетелись кто куда. Однако оказалось, что зверь не убит, а лишь ранен. Он поднялся на ноги, развернулся, воздев хобот и трубя от боли, и, оказавшись на пути у следующего животного, столкнулся с ним, отчего у того со спины попадали воины, и наконец рухнул снова. Из страшной раны на передней ноге хлестала кровь. Зверь бился в агонии, мотая огромной головой, и клинок, прикрепленный к его бивню, зацепил другого слона, взъярившегося от страха и боли. Подобные события не были единичны, они происходили здесь и там по всей линии наступления, однако, несмотря на потери, войска султана Ибрагима продолжали продвигаться вперед.

Неожиданно Бабур услышал треск ружейных выстрелов, которые мигом унесли немало его врагов. Затем, поскольку враги подступили уже достаточно близко, вступили в дело и лучники, стрелявшие из-за земляного вала в первую очередь по сидевшим сзади окрашенных в белое слоновьих ушей погонщикам. Фронт наступления Ибрагима заколебался. Все больше и больше слонов, оставшись без погонщиков, разворачивались и, яростно трубя, устремлялись в тыл, сталкиваясь с теми, кто продолжал наступление, создавая заторы, порождая все большую неразбериху и хаос. Пытавшиеся идти в атаку воины султана гибли под ногами бегущих слонов.

Бабур вскрикнул, когда конные стрелки выдвинулись вперед, забрасывая стрелами быстро терявшие упорядоченность вражеские ряды, но в следующий миг скорее ощутил, чем услышал, чудовищной силы взрыв. Его обдало жаром, совсем рядом пронеслись осколки раскаленного металла, а что-то горячее и мягкое ударило его в лицо. Ошеломленный, он едва не лишился сознания и не сразу понял, что же произошло. И лишь потом осознал, что одно из орудий взорвалось при выстреле, при этом Али-Гули разорвало в клочья. Коснувшись рукой щеки, Бабур понял: то теплое и мягкое, что угодило ему в лицо, было куском плоти турецкого артиллериста. Теперь тому предстояло обрести награду в раю, а не на земле, однако дело свое турок сделал хорошо. Наступление султана Ибрагима захлебнулось. Все больше и больше его воинов, прежде всего босоногих пехотинцев в одних набедренных повязках, вооруженных лишь копьями, бросали оружие и обращались в бегство.

Справившись с головокружением и взяв себя в руки, Бабур взмахнул мечом, призывая за собой отборную конницу, ударил пятками в бока своего вороного скакуна, и сквозь дым и пыль галопом устремился вперед, туда, где в полумиле от него находилась кишащая масса неприятельских воинов. Однако в разнородном воинстве султана Ибрагима имелись и смелые, решительные бойцы, которые, не поддаваясь общей панике, группировались, создавая оборонительные формирования. Бабур приметил на невысоком холме отряд примерно из сотни всадников в золотистых тюрбанах, стойко державшийся, успешно отражая все атаки.

— Это личная стража Ибрагима, — крикнул кто-то из воинов, и Бабур без колебаний помчался навстречу рослому воину, являвшемуся, похоже, командиром этого отряда. За миг до столкновения он слегка отклонился влево и, уже пролетая мимо противника, полоснул его мечом. Однако тот успел принять удар на щит, а сам в свою очередь рубанул мечом по крестцу вороного скакуна Бабура, нанеся ему глубокую рану. Конь вскинулся от боли и сбросил Бабура на землю. Вскочив на ноги, он увидел, что вражеский командир мчится к нему на своем белом коне с явным намерением покончить с ним.

Бабур оставался на месте до последнего мгновения, а потом внезапно отпрыгнул в сторону, из всех сил нанеся Аламгиром рубящий удар. Клинок скользнул вдоль шеи белого скакуна и глубоко вонзился в бедро всадника.

Однако тот оказался столь опытным и стойким бойцом, что, несмотря на рану, не только удержался в седле, но и развернул коня, чья белая шкура теперь окрасилась кровью, чтобы атаковать Бабура снова.

На сей раз Бабур поднырнул под грозивший обезглавить его взмах меча противника и подсек Аламгиром сзади переднюю ногу вражеского коня. Удар достиг цели: скакун рухнул, подмяв под себя всадника, выронившего при падении меч. Он, правда, попытался дотянуться до оружия, однако Бабур наступил ногой на его запястье и приставил Аламгир ему к горлу.

— Сдавайся. Своей храбростью ты заслужил право на жизнь.

К тому времени воины Бабура уже собрались вокруг него, а большая часть бойцов в золотых тюрбанах полегла или обратилась в бегство. Видя, что сопротивление бесполезно, поверженный командир перестал тянуться за мечом и сказал:

— Даю слово, что не попытаюсь возобновить схватку.

— Помогите ему встать… Скажи, что вы — ты и твои товарищи — защищали с такой отвагой?

— Тело султана Ибрагима. Он лежит здесь. Наш повелитель был смертельно ранен из твоего нового оружия, которое делает храбрость бесполезной.

— Убивает не оружие, а тот, кто его использует.

В то время как они разговаривали, раненный Бабуром белый конь бился на земле в агонии, не в силах встать и изнемогая от боли. Пленник, из рта которого сочилась кровь и который, возможно из-за того, что при падении был придавлен конем, говорил с трудом, обратился к Бабуру с просьбой:

— Позволь мне взять меч и избавить моего жеребца от страданий. Мы побывали с ним вместе во множестве сражений. Ему легче будет встретить смерть, если то будет смерть от моей руки.

Бабур подал знак одному из своих людей, и пленнику вернули меч. Двигаясь с трудом из-за глубокой раны в бедре и затрудненного дыхания, тот подошел к коню, склонился над ним, взялся за золотистый кожаный повод, похлопал по носу, погладил по голове и шепнул что-то на ухо. Кажется, его слова несколько успокоили животное. А в следующий миг стремительное движение острого меча рассекло животному горло. Хлынула кровь. Конь дернулся, но почти сразу затих, и лишь кровь продолжала изливаться на пыльную землю. Однако пленник на этом не успокоился: неожиданно он перевернул клинок и вонзил его себе в живот.

— Жить калекой я хочу не больше, чем мой скакун.

— Да упокоится твоя душа с миром.

— Я молюсь об этом. А ты помни: чтобы покорить Индостан, тебе придется покорить множество более храбрых людей, чем я.

Его последние слова были почти неразборчивы из-за заполнившей горло, пузырящейся крови. А потом умер — его тело упало поперек туши белого коня, а голова в золотистом тюрбане осталась лежать на залитой кровью земле.

— Повелитель, ты победил.

Слова вестника оторвали Бабура от созерцания сцены смерти. Оглядевшись, он понял, что над полем боя уже повисла тишина, схватки повсюду прекратились. Он одержал победу.

— Хвала Аллаху! — промолвил Бабур, испытывая невероятное облегчение. А потом осознав, что это означает, не сдержав радости, ударил кулаком в воздух. Он, подобно Тимуру, торжественно вступит в Дели…

Усилием воли Бабур заставил себя вернуться к действительности и обратился к собравшимся вокруг воинам:

— Мы сделали свое дело, и сделали хорошо. Будем надеяться, что Хумаюн с Бабури тоже выполнили свою задачу: пленили или окончательно рассеяли остатки отступающих сил Ибрагима. Так или иначе, после гибели султана они остались без вождя, и продолжать войну теперь просто некому. Похороните Ибрагима и этого отважного командира со всеми подобающими почестями. Я возвращаюсь в лагерь и буду ждать донесений о преследовании.

Битва оказалась столь скоротечна, а победа была достигнута столь стремительно, что когда Бабур, повернув коня, направился обратно в лагерь, проезжая мимо лежащих в пыли, словно огромные валуны, слоновьих туш, вокруг которых валялись обломки стрелковых башен, тел погонщиков и бойцов, еще не наступил полдень. Было жарко. Его воины обходили поле боя, подбирая раненых. Им накладывали повязки, утоляли жажду водой и, уложив на грубые носилки, уносили в лагерь, чтобы оказать более существенную помощь.

Вернувшись в свой красный шатер, Бабур через некоторое время стал нетерпеливо мерить его шагами, думая о том, где же, наконец, Хумаюн и Бабури. За видавшего виды друга он беспокоился меньше, а вот долгое отсутствие неопытного сына внушало ему тревогу. Конечно, Хумаюну уже доводилось участвовать в набегах и стычках, и он неплохо с этим справлялся, но командовать флангом в большом сражении было для него внове.

Чтобы отвлечься, Бабур нанес краткий визит в лекарский шатер к раненым, наградил некоторых особо отличившихся бойцов и выслушал доклад о добыче, захваченной в лагере Ибрагима. Походило на то, что его сокровищница основательно пополнилась золотом и драгоценными камнями.

Прошло шесть томительных часов, прежде чем вошедший в шатер страж объявил о приближении воинской колонны под стягами Хумаюна. Едва он закончил, как и сам Хумаюн, запыхавшийся, ввалился в шатер и бросился в объятия отца.

— Полная и безоговорочная победа! Весь Индостан в нашей власти. Мы преследовали большой отряд воинов Ибрагима, отходивший на юго-запад на протяжении десяти миль, пока отступавшие не засели в глинобитной крепости у реки. После часовой осады мы вынудили их сдаться. А чуть дальше на запад обнаружили кучку шатров, явно принадлежавших знатному человеку, небольшая охрана которого с трудом отбивалась от мародеров, больше похожих на разбойников с большой дороги, чем на бойцов какого бы то ни было войска.

Мы, разумеется, мигом разделались с нападавшими, и тогда из белого шатра с кремовыми и золотистыми навесами появилась прекрасная женщина, примерно того же возраста, что и моя матушка. Одета она была на здешний, индийский лад, в наряд, который называется сари: обернута в тончайший шелк, обильно расшитый жемчугами и самоцветами. Она спросила, кто у нас командует, и, узнав, что во главе отряда стою я и что я твой сын, захотела со мной поговорить.

Эта женщина сообщила мне, что она мать правителя Гвалияра, богатого княжества, расположенного к югу от Дели. По словам этой женщины, ее сын не пустился в бегство, но пал на поле боя, отважно сражаясь за Ибрагима, и она, узнав об этом, решила дождаться, когда ей доставят его тело, чтобы предать достойному погребению. К слову, они не мусульмане, а неверные, и своих покойников сжигают на кострах.

Пока она стояла в ожидании, какой-то проскакавший мимо беглец крикнул, что мы предаем смерти всех пленных. Это вызвало панику среди ее свиты — большая часть стражников и слуг, кроме немногих, самых отважных, пустились наутек. Ну а когда охраны осталось совсем мало, разбойники-мародеры решили поживиться ее добром и напали на лагерь. Она опасалась за свою жизнь и честь, но более всего боялась за своего шестимесячного внука, сына любимой жены покойного правителя, который находился в ее шатре.

Я объяснил, что бояться ей нечего, мы не дикари, не разбойники и пленных, тем более малых детей, не убиваем. Слезы радости увлажнили ее лицо, и в знак благодарности она передала мне это, то, что я теперь передаю тебе, как знамение нашей великой победы.

С этими словами Хумаюн вручил Бабуру мягкий кошель из красной кожи, перевязанный сверху золотистым кожаным шнуром. Развязав его, Бабур извлек оттуда огромный драгоценный камень, сияние которого, казалось, озарило сумрак шатра.

— Это алмаз, отец, добытый в шахтах Голконды, что в тысяче миль к югу, — самый большой, какой мне доводилось видеть. Говорят, ювелир правящего дома Гвалияра оценил его стоимость как равную дневному доходу всего мира. Имя этого камня Кох-и-Нур, Гора Света.

Бабур был поражен исключительной чистотой и сиянием камня. Создавалось впечатление, будто он лучится словно звезда — как Канопус, с улыбкой подумал Бабур. Казалось, что подобное лучезарное свечение более пристало порождению небес, а не земных недр, откуда был извлечен алмаз.

— Воистину, сын мой, ты заслужил свое имя, Счастливец. Это могло длиться еще долго, пока…

Бабур оборвался на полуслове. За откинутым пологом шатра он заметил двоих слуг, что несли к нему покрытые простыней носилки. А судя по шуму, крикам и переполоху было очевидно, что колонна Бабури уже вернулась. Так где же он? Почему не является с докладом, чтобы разделить радость победы?

А потом Бабур увидел, что палец выпавшей из-под простыни и волочившейся по пыли руки украшает роскошный золотой перстень с рубином. Этот перстень он подарил Бабури много лет назад, отметив успех одной из их ранних кампаний. А когда двое привлекательных молодых людей поставили перед ним носилки, то узнал в них личных слуг Бабури.

Медленно подавшись вперед, Бабур дрожащей рукой сдвинул окровавленное покрывало и воззрился на чудовищно изуродованное тело своего верного брата по оружию.

— Мы столкнулись с большим отрядом воинов Ибрагима, отступавшим к Дели, сохраняя безупречный боевой порядок — четыре десятка слонов прикрывали их спереди, и столько же с тыла. Наш господин Бабури приказал немедленно атаковать, и мы ударили с такой силой, что обратили твоих врагов, повелитель, в беспорядочное бегство. Они пустились кто куда, но уже в самом конце сражения наш господин был повержен наземь и затоптан насмерть слоном, взбесившимся, когда тому в пасть вонзилось копье, — доложил один из слуг.

Только лицо Бабури, еще более бледное, чем при жизни, каким-то чудом осталось неповрежденным. Его голубые глаза как будто смотрели на Бабура, и казалось, будто на его лице застыла легкая улыбка.

Не в силах сдержать подступавших рыданий, он склонился над носилками, закрыл Бабури глаза и поцеловал его в лоб.

— Прощай, мой брат…

Глава 23

Первый Могол

Металлическое сияние солнца резало Бабуру глаза. Двигаясь по засушливой равнине, поросшей корявыми, жесткими, пропыленными кустами, он спасался от зноя в тени желтого парчового навеса, что на золоченых шестах держали над его головой ехавшие по обе стороны четыре всадника. Сильный ветер, который, как Бабур уже знал, его новые подданные называли андхи, взметал пыль, а это значило, что скоро пойдут дожди.

Сразу же после Панипата он приказал Хумаюну и еще четверым высшим командирам оставить позади обозы и со всеми своими людьми как можно скорее двигаться к столице Ибрагима — Агре, городу, находившемуся в ста двадцати милях к юго-востоку от Дели, на реке Джамна. Их задача состояла в том, чтобы захватить крепость и государственную сокровищницу прежде, чем гарнизон успеет организовать оборону. Сейчас, по прошествии трех дней, Бабур с основными силами своей победоносной армии находился к югу от Дели. В тылу, почти невидимые за взметаемыми облаками клубящейся пыли, тяжелой поступью вышагивали боевые слоны с теми же красными полосами, что и до битвы.

Бабуру надлежало бы ликовать, но радость победы омрачала горечь утраты. Узнав о гибели Бабури, он на несколько часов уединился в шатре, не желая никого видеть, невзирая на то что роль нового правителя Индостана требовала постоянного контроля за обстановкой и быстрого принятия множества важных, зачастую безотлагательных решений. Но смерть Бабури была не просто потерей лучшего друга — она ощущалась как конец всей его прежней жизни. Никогда больше не будет у него друга, который делил бы с ним воспоминания юности, радости и горести и все превратности их общей судьбы.

Когда Бабур впервые встретился с Бабури, ему не было и двадцати, он являлся фактическим правителем лишь небольшой части Ферганы, скорее военным вождем, чем настоящим монархом. Теперь он был отцом и владыкой огромной державы, которому подобало блюсти достоинство своего высокого сана и не допускать чрезмерного сближения с кем бы то ни было. С настоящего времени единственными по-настоящему близкими ему людьми, друзьями и собеседниками, могли быть только родные сыновья. Он любил их, но при всем том они не могли заменить ему Бабури. Сказывалась разница в возрасте и опыте, неизбежная и неизбывная сыновья почтительность, каковую им подобало ощущать и выказывать по отношению к родителю. А также его постоянное желание защищать и опекать их, необходимость учить тому, как надлежит жить и властвовать. Они не могли заспорить, посмеяться над ним или с ним вместе, как это мог Бабури.

Воспоминания и образы прошлого мелькали в сознании Бабура — с того самого момента, когда он впервые увидел уличного парнишку с резкими чертами лица, с риском для жизни бросившегося под копыта его коня, чтобы спасти ребенка. Ему вспоминались первые попытки Бабури ездить верхом, их общие, вольные, юношеские забавы, ночные загулы по питейным заведениям и публичным домам Ферганы, все эти годы подлинного товарищества, дружбы, проверенной в скитаниях и битвах, победах и поражениях. Так много всего составляло тот мир, который они делили с Бабури — мир холодных, бурных, извилистых рек, складчатых холмов, глубоких лощин и бескрайних равнин, поросших душистым клевером летом, но продуваемых ледяными ветрами зимой. Мир богатых городов с куполами и минаретами, выложенными зеленой и бирюзовой плиткой, старинных медресе и библиотек, где хранилось и осмысливалось наследие Тимуридов. Сейчас, оставшись без старого друга, Бабур оказался в новом мире, в новой земле, которая пока не понимала его и которую он, в свою очередь, не мог еще по-настоящему постичь. Единственное, что он понял точно, так это то, что здешний климат его не радует. По лицу Бабура струился пот, воздух казался плотным, как вата, на дуновение свежего ветерка не приходилось и надеяться. Голова под пышным, увенчанным плюмажем головным убором, раскалывалась от духоты и зноя.

Но по крайней мере, во время своего продвижения силы Бабура не сталкивались с каким-либо враждебным противодействием. Иногда им встречались разрозненные группы воинов, не решавшихся приблизиться и с почтительного расстояния наблюдавших за прохождением длинной колонны всадников и громоздкого обоза. Прикрыв глаза ладонью от солнца, Бабур разглядел по одну сторону от широкого пути, по которому они следовали, кучку глинобитных, крытых соломой домишек. На палящем солнце сушились лепешки кизяка, тощие, бледные собаки, высунув языки, лежали там, где им удалось найти хоть полоску тени. В пыли копошились костлявые, голенастые куры. А вот людей ни возле домов, ни на прилегающих полях, где длинноногие белые цапли выклевывали своими желтыми клювами насекомых из толстой кожи водяных буйволов, видно не было.

Поначалу это ничем не примечательное поселение не заинтересовало Бабура, и он хотел было отвернуться, однако в последний момент заметил за скоплением хижин странного вида и немалого размера строение из песчаника, обнесенное невысокой стеной. Уже по одному своему размеру оно никак не соответствовало жалкой деревеньке. Приблизившись, Бабур увидел, что резной фасад главного здания представляет собой сплошное переплетение человеческих тел, с выступающими то здесь, то там руками и ногами. За время долгого пути после Панипата он уже несколько раз замечал подобные сооружения, но до сего момента у него не было ни времени, ни желания познакомиться с ними поближе. На сей раз, однако, он остановил колонну и приказал оруженосцу выяснить, что это за место.

Спустя пятнадцать минут оруженосец доставил к Бабуру иссохшего, морщинистого старца. Вызвали одного из командиров Бабура, Джанайда Барласа, который в молодости выучился у работавшего в Кабуле индийского ковродела языку хинди. Пока не нашлось лучшего знатока местных наречий, повелитель использовал его в качестве переводчика.

— Повелитель, — сказал Барлас, — по словам старика, это индийский храм. А сам он тут вроде как жрец.

— Я хочу осмотреть его.

Бабур спешился и внимательнее пригляделся к жрецу. Старик был почти нагим, если не считать повязки, обернутой вокруг бедер, пропущенной между ног, и закрепленной на талии веревкой. Длинный хлопковый шнур охватывал его левое плечо и проходил под правой рукой. Седые волосы и борода старца были неухожены и взлохмачены, а лоб, как показалось, вымазан пеплом. В правой руке старец держал деревянный посох, такой же иссохший и узловатый, как и он сам.

Жрец медленно провел Бабура за ограду, и тот, присмотревшись к главному зданию, не мог не признать, что ничего подобного раньше не видел. Впереди находилось семиярусное сооружение, имевшее в основе ширину около двадцати локтей и сужающееся кверху, завершаясь квадратной башней. Фасад сплошь покрывали резные фигуры мужчин и женщин с чувственно изгибающимися телами и сладострастными взорами, в облегающих, полупрозрачных одеяниях, с самоцветами на челе, ожерельями и браслетами. Среди этих людей, одни из которых танцевали, а другие, похоже, готовы были совокупиться, присутствовали и странные, грозного и воинственного вида образы — возможно, боги или демоны. Некоторые из них имели человеческие тела с головами животных, обезьян или слонов.

Бабур взирал на рельеф в изумлении. Здесь было столько жизни, столько энергии — но что все это значит? Дверной проем вел внутрь здания, где с одной стороны находилась узкая, темная лестница, что вела на верхние этажи. В помещении ощущался сильный, незнакомый ему запах — более острый и сладкий, чем аромат сандала.

Жрец оглянулся через плечо. Удовлетворенный тем, что Бабур следует вплотную за ним, тот двинулся дальше, постукивая посохом по пыльным каменным плитам пола. Бабур прошел за ним на квадратный внутренний двор, обнесенный крытой галереей. Здесь стены тоже покрывала резьба, отражавшая, как он предположил, события одной из местных легенд. Воины с обезьяньими лицами, размахивая короткими мечами, переправлялись по мосту на остров, чтобы вступить в битву. Крышу галереи поддерживали колонны из песчаника, на которых были высечены еще более странные существа — с четырьмя, шестью, некоторые даже с восьмью руками. С одной стороны двора находилось белое каменное изваяние коленопреклоненного быка, с ожерельем из бархатцев на мускулистой шее: перед ним в латунной чаше курился ладан. А рядом, в окружении горящих свечей, высилась простая колонна из черного камня, возможно базальта, закругленная наверху и местами отполированная до гладкости и блеска мрамора. Перед ней были возложены подношения — ароматические масла, снедь и цветы лотоса.

— Что это? — спросил Бабур.

Барлас обратился к жрецу, но судя по виду, долго не мог понять сути ответа. Наконец переводчик заговорил:

— Повелитель, он говорит, что это лингам. Символ мужского полового члена и воплощение плодородия.

Но к этому моменту внимание Бабура уже привлекло нечто иное. На противоположной стороне двора находилось каменное, больше, чем в натуральную величину, изваяние мощного сложения мужчины, сидевшего, скрестив ноги и подняв руки под резным навесом. Лицо под замысловатым головным убором было суровым и целеустремленным, взор обращен вперед.

— Это один из их богов, они называют его Шива, — промолвил переводчик после очередного краткого обмена фразами со жрецом.

Однако старец явно хотел сообщить что-то еще, поскольку продолжал свое бормотание. Барлас подался к нему поближе, прислушиваясь, а потом сказал:

— Повелитель, жрец хочет, чтобы ты услышал строки из их священной книги: «Узри, я гряду. Я Шива, разрушитель…»

Жрец смотрел на него с загадочным видом. Ну, и что он хотел этим сказать? Что Бабур есть разрушитель, обрушившийся на их мир, или, напротив, что индусские боги уничтожат его?

Повернувшись, он широким шагом пересек внутренний двор, прошел через помещение храма, вышел за огороженную территорию, вскочил в седло и, отпив воды из поданной ему оруженосцем чаши, подал колонне знак двигаться дальше. Телохранители сомкнулись вокруг Бабура, он тронул коня и поехал вперед, даже не оглянувшись на храм с его таинственными изваяниями.

Проехав некоторое расстояние, он наткнулся на развалившуюся прямо поперек дороги корову, которую, похоже, совершенно не беспокоила туча роившихся вокруг ее морды жужжащих слепней. По меркам родины Бабура это белорогое животное было тощим, костлявым: ребра так и выступали из-под тусклой коричневой шкуры. Один из воинов поскакал вперед и попытался согнать ее с дороги древком копья. Животное протестующее замычало, но не тронулось с места. Боец перехватил копье, намереваясь преподать наглой корове урок с помощью острия, но тут вдруг позади Бабура послышался яростный крик.

Оглянувшись, он увидел жреца, спешившего к ним с быстротой, какой трудно было ожидать от древнего старца. Лицо его было искажено гневом: он кричал, размахивал руками и своим корявым посохом.

Двое телохранителей Бабура развернули коней и преградили старику путь, не подпуская его слишком близко к правителю.

Тот подозвал Барласа.

— Что ему нужно?

— Он проклинает тебя, повелитель.

— За подобную непочтительность я могу приказать выпороть его, невзирая на возраст.

— Тут все не так просто, повелитель. Он говорит, что для индусов корова — священное животное, которое свободно гуляет, где ему вздумается, и никто не смеет причинять ей вреда. Он подумал, что ты хочешь убить корову и насмерть перепугался.

Бабур воззрился на старика с высоты седла, а потом промолвил:

— Отпустить его. Скажи ему, что я просто не знал здешних обычаев. Пусть знает, что у меня нет намерения оскорблять его веру.

Когда старик выслушал перевод Барласа, черты его разгладились. Тем временем корова, которой надоело валяться на дороге, лениво поднялась на ноги и побрела в тень ближайшего дерева.

Войско Бабура продолжило свой путь по его новым владениям.

Спустя четыре дня Бабур и его воинство достигли Дели, где не встретили ни малейшего сопротивления. По своим размерам и количеству населения то был величайший город, когда-либо виденный Бабуром. Правда, ему явно недоставало изысканности Самарканда или Герата, но и здесь имелись строения и комплексы, радовавшие своей красотой. Он осмотрел огромные, возведенные из песчаника мечети, дворцы с причудливыми арками и украшенную богатой резьбой, сужающуюся кверху башню Кутб-Минар, имевшую более восьмидесяти локтей в высоту, возведенную столетия назад с неизвестными целями.

Усыпальницы правителей с их куполами и колоннадами не уступали роскошью дворцам, и Бабур с усмешкой подумал, что султаны Дели желали и после смерти быть окруженными не меньшим великолепием, чем при жизни. Ну, что ж, теперь им остались лишь кладбищенские палаты.

Бабур не терял зря времени — в ближайшую же пятницу в мечети была прочитана хутба, провозглашающая его владыкой Дели, и уж конечно, он не стал медлить с инспекцией султанской сокровищницы. Золота, жемчугов и драгоценных камней там было более чем достаточно, чтобы оправдать поход. Однако представший перед Бабуром бывший управитель Ибрагима добровольно признался, что главная султанская сокровищница, как Бабур и думал, находится не здесь, а в Агре. Правильно он сделал, что отправил туда Хумаюна.

Распорядившись произвести опись сокровищ и назначив одного из своих командиров новым наместником Дели, Бабур двинулся с войском на юго-восток, вдоль русла реки Джамны, чтобы соединиться с Хумаюном в Агре.

Стоял такой зной, что Бабур дивился, как вообще что-то живое может шевелиться, однако чем дальше продвигалось войско, тем больше людей начинало попадаться им на пути. А довольно скоро местные жители стали привычным зрелищем: они выходили на поля и дороги, и провожали взглядами проходящее воинство с любопытством, но без особого страха. Бабур установил в своем войске железную дисциплину, и его новые подданные, видимо, уже усвоили, что обижать и грабить их никто не собирается.

Большинство местных мужчин обходились одними набедренными повязками, а вот женщины были обернуты в цветастые ткани, покрывавшие и их головы. На лбах у них красовались красные метки, многие носили в носу золотые кольца. Всякий раз, когда колонна проходила через какое-нибудь селение, наполненное едким запахом пропеченного солнцем навоза, туземцы высыпали навстречу, предлагая на продажу зерно, фрукты и овощи.

Но время шло, и эта бескрайняя, плоская, высушенная безжалостным солнцем равнина, так же, как и однообразный вид населения, стали утомлять Бабура. Ему казалось, что здесь не хватает настоящей жизни. После изнуряющей дневной жары ночи почти не приносили облегчения, ибо к духоте добавлялся еще и писк вездесущих москитов, а все попытки слуг привнести прохладу в его, рассчитанный на куда более холодный климат, шатер, почти не давали результата. Не приносила облегчения и близость Джамны: вид потрескавшейся грязи ее зловонных берегов заставлял его с тоской вспоминать о быстрых, прохладных реках, что протекали в его родной земле, севернее Инда.

На шестой вечер пути колонну догнал гонец, доставивший дар из Кабула. В обитом металлом деревянном ящике, куда в начале пути, видимо, был добавлен лед, он обнаружил дыни, посланные Ханзадой, знающей, как он любит эти фрукты.

Когда Бабур, оставшись в шатре один, отрезал себе кусок и впился зубами в сочную мякоть, к глазам его вдруг подступили слезы: он ощутил себя одиноким изгнанником. Ханзада, действуя из лучших побуждений, хотела доставить ему удовольствие, но невольно причинила боль.

Взяв перо и чернила, Бабур достал свой дневник, к которому в последние месяцы почти не обращался, и начал писать:

«В Индостане мало очарования. Здешний люд непривлекателен с виду… Здесь не сыскать хороших коней, собак, мяса, винограда, ароматных дынь и других вкусных фруктов. Льда здесь нет и в помине, холодной воды не сыщешь, так же как и отменной снеди на здешних базарах. Бань здесь нет, точно так же, как и медресе. За исключением рек, текущих, по большей части в ущельях и лощинах, здесь ни в поселениях, ни в садах, не увидишь проточной воды…»

Он прервался и задумался. Что бы сказал на это Бабури, столько сделавший для завоевания Индостана? То, что он сейчас пишет, похоже на какую-то слезливую жалобу, а чего тот терпеть не мог, так это жалости к себе и всяческого нытья. Он наверняка сказал бы Бабуру, что тому выпал невероятный шанс, и он просто не имеет права пренебречь всем этим. Другое дело, что будь друг сейчас с ним рядом, он, возможно, и чувствовал бы себя иначе.

Запустив руку за пазуху туники, Бабур извлек мягкий кожаный мешочек, в котором хранился Кох-и-Нур, Гора Света. Алмаз светился даже в сумраке шатра, и этот могущественный символ его новых владений облегчил Бабуру душу, влив в него обновленную энергию. Сейчас не время для сожалений. Если Индостан пока и не такая страна, какой ему хотелось бы править, значит, он и его сыновья должны превратить его в край мечты. Их долг создать такую державу, о которой люди веками будут говорить с благоговейным восторгом.

Он открыл чистую страницу дневника и начал писать снова:

«С первого же года своего воцарения в Кабуле я жаждал овладеть Индостаном. И вот, в силу великой милости Аллаха, я победил могущественного противника, султана Ибрагима, и завоевал для себя и своих потомков новую державу…»

Ненадолго задумавшись, он добавил:

«Индостан хорош уже тем, что это огромная страна, изобильная золотом и иными сокровищами…

Да, человек может добиться здесь очень многого, была бы на то его воля…»

По мере дальнейшего продвижения на юг настроение Бабура стало улучшаться. Он стал замечать, что земля здесь не так пустынна и бесплодна, как казалось поначалу. Несмотря на зной и жаркие ветра, здесь расцветали дивные цветы, такие, например, как чудесный красный гудхал, с лепестками даже более насыщенного оттенка, чем гранат, с тонким, изысканным ароматом.

Вместе с новообретенным оптимизмом пришла и мысль, что если он хочет по-настоящему утвердиться в новых владениях, ему следует попытаться лучше понять эту страну и разобраться в ее обычаях. С помощью Барласа, служившего переводчиком, он стал вступать в разговоры с попадавшимися по дороге людьми, расспрашивая крестьян, торговцев и мастеровых обо всем, что привлекало его внимание. Однажды он заметил мужчину в пурпурном тюрбане, бившего колотушкой по большому, как поднос, латунному диску, подвешенному над резервуаром с водой. Как оказалось, это был гхарийяли, хранитель времени. На родине Бабура сутки делились на двадцать четыре часа, а каждый час на шестьдесят минут, но как оказалось здесь, в Индостане, его новые подданные делят день и ночь на шестьдесят частей — гхари, равных, по его счету, двадцати четырем минутам. При этом как ночь, так и день делились на четыре «стражи», или пахар. Гхарийяли отмеряли прохождение каждого пахара, опуская в воду особую емкость с отверстием в днище, на заполнение которого уходил ровно гхари. По прохождении первого гхари хранитель времени ударял в свой гонг один раз, по прохождении второго — дважды, а истечение «стражи» отмечалось частой дробью.

Приметив на рынке подсчитывавшего монеты ростовщика и вступив с ним в разговор, Бабур познакомился с индийской системой счета: сто тысяч равно одному лакху, сто лакхов равно одному крору, сто крор равно одному арбу, и так далее, выше и выше. В Кабуле в подобных огромных числах просто не было практической надобности, но здесь, в Индостане, богатство, по крайней мере богатство правителей, казалось безграничным, и вычислить его позволяла лишь такая система.

Эта мысль не могла не радовать.

Бабур познакомился с местной системой орошения, когда крестьяне разносили по полям в кожаных ведрах воду из колодцев, откуда ее вытягивали ходившие по кругу быки, и отведал сладкого, пьянящего вина из фиников — плодов, до тех пор ему незнакомых. Но прежде всего он стремился узнать побольше о здешних верованиях. Бабур узнал, что индусы верят в переселение душ, а все их сбивающие с толку своей многочисленностью и странным видом боги, эти многорукие женщины, увешанные черепами, и пузатые мужчины со слоновьими головами, представляют собой не более чем различные проявления верховной троицы, или тримутри: Брамы — творца мира, неба и звезд, Вишну — хранителя мироздания, придававшего ему гармонию, и разрушителя Шивы.

Правда, это все равно оставалось туманным, малопонятным и внушающим определенное беспокойство. Как султан Ибрагим, такой же правоверный мусульманин, как и он сам, мог со всем этим управляться? Вновь и вновь Бабуру вспоминались слова храмового жреца: «Я разрушитель».

Довольно скоро выяснилось, что не он один находит Индостан не самым приятным местом. Как-то вечером, когда он сидел перед шатром, надеясь уловить дуновение прохладного ветерка, к нему приблизился Баба-Ясавал.

— Повелитель.

Военачальник почтительно коснулся рукой груди.

— Что у тебя?

Баба-Ясавал медлил.

— Говори.

— Повелитель, среди моих людей замечено брожение. Им не нравится новая земля, жара и эти непрестанные, иссушающие ветра… Многие из них болеют…

Он помолчал: факел высвечивал его искусанное москитами лицо.

— Мы не трусы — ни один из нас не дрогнул в бою, — но этот край нам чужд… Мы хотели бы вернуться в Кабул. Я говорю не только за себя и своих подчиненных, но и от имени многих командиров. Они просили меня поговорить с тобой об этом.

— Собери их здесь — немедленно!

Баба-Ясавал говорил от чистого сердца и высказывал те же мысли, которые всего несколько дней донимали и самого Бабура. Но, услышав их из чужих уст, он вдруг осознал, насколько страстно желает удержать то, чем овладел.

Ожидая, пока соберутся командиры, Бабур тщательно обдумал, что собирался им сказать, а когда те явились, заговорил медленно, взвешенно, не сводя взгляда с их лиц.

— Завоевание — дело нелегкое. Мы потратили годы, преодолели грозные преграды, прошли огромное расстояние, подвергая себя тяготам и лишениям, рисковали жизнью, сражались в великих битвах. По милости Аллаха нам удалось одолеть многочисленных врагов и овладеть огромной новой страной. Можем ли мы теперь бросить все то, что далось нам столь высокой ценой? Как можем мы вернуться в Кабул, отказавшись от того, что Аллах послал нам в руки? Что скажут о нас люди? Что мы убоялись величия?..

Бабур выдержал паузу, чтобы все прониклись его словами.

— Каждый желающий может получить свою долю добычи и отправиться за Инд. Но я обещаю вам следующее. Когда, состарившись, вы будете сидеть у очага в окружении внучат и они попросят вас рассказать им о ваших былых воинских подвигах, о том, какими великими воинами были вы в прошлом, вам будет нечего им сказать. Ибо вам будет стыдно признаться в том, что в трудный час вы покинули своего эмира — нет, вашего падишаха, который предоставил вам возможность овладеть всем миром… Вы промолчите, и ваши внучата разбредутся от вас кто куда.

Командиры переглянулись, на какое-то время у шатра воцарилось напряженное молчание. А затем по зачину Баба-Ясавала военачальники начали нараспев повторять слова, воскресившие в его памяти то время, когда он, мальчишкой, был впервые провозглашен властителем:

— Бабур-мирза! Бабур-мирза! Бабур-мирза!

Распев звучал все громче, сотрясая воздух. Они подтверждали свою верность ему, их владыке, наследнику Тимура. Нет, они его не покинут. По крайней мере, сейчас.

Когда спустя несколько дней Бабур въехал по крутому пандусу в могучую крепость Агры, во дворе его встречал Хумаюн с его командирами. Когда правитель спешился, сын его преклонил колени, но Бабур тут же поднял его и заключил в объятья.

— Отец, сокровища взяты под охрану. В здешнем гареме мы обнаружили мать султана Ибрагима, Буву, а также его жен и наложниц. Бува называет нас дикарями — говорит, что презирает нас… Я оставил ее оскорбления без внимания и приказал обращаться с ней, как и со всеми женщинами султанского двора, с подобающим почтением. Со стороны местных жителей никакого противодействия нет, напротив, они, кажется, довольны тем, что в городе восстановлен порядок. Как только распространилась весть о том, что султан Ибрагим разбит, мародеры и разбойники воспользовались воцарившимся хаосом и безвластием, принялись грабить селения, опустошая закрома, угоняя скот и захватывая женщин. Мы изловили некоторых из них и предали казни на площади перед крепостью, чтобы все могли это видеть.

— И правильно сделали. А что вы нашли в сокровищницах?

Хумаюн ухмыльнулся.

— Ничего подобного я в жизни не видел — подвалы, битком набитые золотом и серебром… А драгоценных камней столько, что мне вообще трудно поверить, что их можно было добыть на приисках всего мира. Разумеется, все подсчитано, взвешено и описано.

— Хорошо. Я должен достойно наградить своих людей, и, кроме того, в ознаменование нашей победы отправлю деньги в Кабул, чтобы досталось каждому — мужчине, женщине и ребенку. Через несколько дней мы отпразднуем победу, устроив грандиозный пир, однако пока я должен кое-что с тобой обсудить и о чем-то спросить. По дороге из Дели у меня было время поразмыслить… Я думал о других великих воителях, вторгавшихся, как и мы, в Индостан — об Александре Македонском, который переправился со своим войском через Инд, но потом повернул обратно, о Тимуре, который захватил Дели, но не остался там… Я поневоле задумался о том, можем ли мы обосноваться здесь и добиться процветания. Некоторые из моих командиров, воины, чья храбрость не подлежит сомнению, тоже начали задаваться подобными вопросами. Им не нравится этот край. В конце концов, мы можем уложить эти сокровища в сундуки и сумы, навьючить ими своих животных и отправиться домой. А если останемся, то нам предстоит встретиться еще со многими трудностями и опасностями. При Панипате была одержана великая победа, но это только лишь начало. В наших руках находится всего часть страны — на самом деле, не более чем коридор в пару сотен миль шириной, пусть он и тянется на тысячу миль до самого Хайберского перевала. После Панипата мы почти не встречали серьезного сопротивления, и то лишь потому, что остальные правители Индостана засели в своих крепостях, наблюдая и выжидая. Они считают нас дикими кочевниками, совершающими грабительский набег, а стало быть, неспособными утвердиться прочно, и ждут, что наше правление будет развеяно ветром, словно утренний туман. И уж конечно, они постараются поспособствовать этому ветру — будут сговариваться между собой, чтоб изгнать нас. Мы должны спросить себя: хватит ли у нас стойкости сражаться вновь и вновь, пока мы не упрочим свое положение? Есть ли у тебя на то сила и воля, сын мой, как они есть у меня?

— Есть, отец.

Взгляд карих глаз Хумаюна был решителен и тверд.

— Если так, то я уверен: нас не может постигнуть неудача. Мною уже выбрано имя для нашей новой династии и державы. По дороге из Дели меня догнал гонец с дерзким посланием персидского шаха, написанным еще до того, как он прознал о нашей победе при Панипате. Шах Исмаил писал, что ему известно о моем «разбойничьем набеге», и называл меня в своей грамоте «моголом», что по-персидски значит «монгол» — видимо, хотел оскорбить меня, указав на мою варварскую природу. Я же ответил ему, что горжусь своим происхождением от Чингисхана, величайшего из монголов не меньше, чем тем, что являюсь потомком Тимура. В этом имени нет ничего постыдного. Я сообщил ему, что с гордостью принимаю его для своей династии и державы, которая, коли будет на то воля Аллаха, скоро затмит величием его собственную.

Следуя за двумя стражами с обнаженными церемониальными мечами, Бабур медленно приблизился к двойным золоченым кожаным дверям бывших личных покоев султана Ибрагима, где сейчас дожидались его собравшиеся на победный пир высшие командиры. Простые воины уже вовсю праздновали внизу, во дворе, и в расставленных вдоль речного берега шатрах. Ни один из тех, кто способствовал достижению победы, не должен был остаться без награды.

В свете факелов изумруды, украшавшие тюрбан Бабура, сверкали подобно звездам. На шее его красовалось тройное ожерелье из изумрудов, чередовавшихся с жемчугами, а на пальце — кольцо Тимура. Его туника из зеленой парчи была скреплена на боку жемчужными застежками, а с пояса на тяжелой золотой цепи свисал Аламгир. Несколько минут назад он взглянул на свое отражение и остался доволен, найдя этот блистательный образ воплощением могущества и величия.

Грянули трубы, служители распахнули двери, и Бабур ступил внутрь. Воцарилась тишина — военачальники, тоже облаченные в праздничные одеяния, пали ниц, приветствуя своего владыку. В самом центре зала находился ступенчатый мраморный помост, на вершине которого, под желто-зеленым балдахином, был установлен золотой, усыпанный драгоценными камнями, трон. В то время как военачальники оставались простертыми на полу, Бабур, выпрямившись и высоко подняв голову, прошествовал на помост, воссел на трон и жестом повелел Хумаюну сесть на обтянутый синим бархатом пуф, стоявший справа от престола, на одну ступень ниже.

— Повелеваю подняться, — помолвил Бабур и, дождавшись, когда командиры встали и все взоры обратились к нему, продолжил:

— При Панипате Аллах явил нам свою благосклонность. Он даровал нам победу, ибо дело наше было правым. Трон Индостана есть законное наше наследие. Султан Ибрагим, пытавшийся противиться нам, мертв. И все мы — вы, мои командиры, прошедшие со мной сквозь огонь и воду, празднуем заслуженную победу. Ныне открывается новая страница нашей истории, и все мы обретаем новую судьбу, ибо смогли стать хозяевами Индостана. Впереди нас ждет еще большая слава, однако сегодня я призываю вас забыть обо всем, кроме сладкого вкуса нашей победы… — Бабур встал, воздел руки над головой и возгласил: — За нашу новую державу!

Клич его был дружно подхвачен военачальниками.

«Хорошо он жил, этот султан Ибрагим», — подумал Бабур некоторое время спустя, с любопытством оглядевшись по сторонам. Зал, обнесенный изысканными резными колоннами из красного песчаника, увенчанный куполом и увешанный розовыми шелковыми драпировками, был великолепнее любого парадного помещения, какое он видел со времен Самарканда. Ароматные дымки вились над установленными по обе стороны от помоста, двумя высокими золотыми курильницами, выполненными в виде павлинов с распущенными, усыпанными сапфирами и изумрудами, хвостами. Справа от трона находилась резная сандаловая перегородка, отделявшая тронный зал от примыкавших к нему помещений гарема.

За неделю, прошедшую с того времени, когда он и его измученное войско прибыло в Агру, жара несколько спала, и порой даже веяло прохладным ветерком. Возможно, такая перемена погоды всегда предшествовала началу сезона дождей, хотя не исключено, им просто повезло. Бабур приметил, как слегка шевелятся на ветру драпировки.

Дополнительная прохлада ему и его гостям обеспечивалась с помощью «пункас», больших прямоугольных кусков цветастой парчи, подвешенных на длинных шелковых шнурах, пропущенных через вделанные в потолок железные кольца и уходящих в крохотные отверстия с верхней части стены. Находившиеся по ту ее сторону слуги ритмично потягивали за шнуры так, что парчовые полотнища мерно раскачивались над головами пирующих — те сидели к Бабуру лицом за низкими, расставленными вдоль стен столами, вкушая жареную баранину, тушеных цыплят и плоские лепешки — яства своей родины. Впрочем, на столах присутствовали и индийские фрукты — плоды манго с сочной, оранжевой мякотью, нежные папайя и финики. Многие командиры, как и он сам, возводили свой род к кланам Чингисхана и Тимура, и все они служили ему отменно. Перед началом пиршества Бабур роздал гостям награды — роскошные одеяния из золотистого шелка, усыпанные драгоценными камнями мечи и кинжалы, золоченые седла, и видел, что награжденные остались ими довольны. Он приметил, как Баба-Ясавал не мог оторвать взгляда от усыпанной изумрудами рукояти пожалованной ему кривой сабли.

За едой Бабур то и дело поглядывал направо, в сторону перегородки, отделяющей зал от женской половины. Обычно во время пиршеств женщины собирались за такими резными ширмами, наблюдая сквозь них за пирующими мужчинами, в то время как у них в гареме были накрыты свои столы. А что сейчас? Слышит ли уединившаяся в своих покоях Бува возгласы торжества, доносящиеся из бывшего тронного зала ее сына? Бабур надеялся, что нет. Он уважал ее печаль и отвагу так же, как и ее высокое происхождение, и полагал, что ядовитые слова, сказанные ею Хумаюну — вовсе не повод для кары. Разве Исан-Давлат повела бы себя иначе, окажись Бабур убит, а его трон захвачен? Он оставил Буве все ее драгоценности и служанок, а также решил назначить ей содержание. И надеялся, что со временем она оценит его великодушие.

Ранее в этот день, на берегу реки, Бабур наблюдал схватку между обученными боевыми слонами из бывшего слоновника Ибрагима, гигантами по имени Разрушитель Гор и Неизменный Храбрец. Побуждаемые сидевшими у них на шеях погонщиками огромные, раскрашенные животные атаковали один другого через разделявший их, специально насыпанный земляной вал, стараясь достать бивнями. Потеха продолжалась до тех пор, пока один из них не дрогнул и не отступил.

Теперь пришло время иных развлечений — выступлений индийских акробатов и танцоров, тоже ранее служивших Ибрагиму.

Бабур хлопнул в ладоши.

Двое юношей с блестевшими от масла телами, нагие, если не считать оранжевых набедренных повязок, с провязанными на макушках в узлы длинными черными волосами, легко выбежали на специально освобожденное для выступления пространство перед помостом. С собой они принесли продолговатый желтый короб в пару локтей длиной и девять пядей шириной, с нарисованным по обе стороны таинственным красным глазом. Поставив короб на пол, они отступили от него.

Командиры Бабура охнули, когда крышка, словно сама собой, начала медленно открываться. Изнутри появилась маленькая рука, потом крышка слетела вовсе, открыв взором находившегося внутри, сложившегося пополам, закинув ноги, сзади, к плечам, мальчика. Казалось немыслимым, чтобы человек, пусть даже столь худощавый и гибкий, мог втиснуться в такое тесное пространство. Распрямившись, мальчик выскочил из короба и, в то время как двое других акробатов вращали латунные обручи одновременно на головах, коленях, руках и ступнях, прошелся, кувыркаясь, по залу, причем так стремительно, что казалось, будто его руки и ноги сливаются в сплошной круг.

Затем один молодой человек вскочил на плечи другому, а мальчонка взлетел на самый вверх с такой легкостью, будто залез на яблоню. Балансируя на голове у верхнего из акробатов, он откинул голову назад и выпустил изо рта струю пламени. Командиры Бабура разразились одобрительными возгласами. Миг, и мальчик снова спрыгнул на пол, сложился пополам, улегся в короб, помахал всем на прощание рукой и закрыл за собой крышку. Остальные двое низко поклонились Бабуру, который бросил им пригоршню золотых монет, подхватили короб и под гром рукоплесканий удалились.

Затем ритмичное притопывание и звяканье колокольчиков известило о появлении восьми босоногих танцовщиц, одна за другой проскользнувших в зал через боковую служебную дверь. Одновременно с ними через другую дверь вошли музыканты. Девушки сформировали движущийся круг перед Бабуром. В их густые, темные волосы были искусно вплетены ароматные белые цветы. Все они были в алых и пурпурных многослойных юбках, но с обнаженными животами, а тугие корсеты из тончайшего шелка не столько скрывали, сколько, напротив, выставляли напоказ груди. На запястьях и лодыжках позвякивали крохотные колокольчики.

Шестеро барабанщиков в мешковатых белых шароварах и золотистых, расстегнутых на груди безрукавках, принялись, подпрыгивая и раскачиваясь, отбивать ладонями ритм на длинных, узких барабанах, висевших на их шеях. Тела танцовщиц начали извиваться в такт барабанному бою. Ритм учащался, движения девушек становились все быстрее и быстрее, юбки вились, открывая взорам их длинные, стройные ноги, тогда как руки они держали сжатыми вместе над запрокинутыми назад головами. Танцуя, они еще и пели: их высокие, мелодичные голоса звучали то громче, то тише.

Затем к выступающим присоединились музыканты с инструментами, подобных которым Бабур раньше не видел. У одного было нечто вроде лютни, но с грифом в пару локтей длиной: как ему сказали, этот инструмент именовался танпура. Другой струнный инструмент имел два корпуса и назывался рудра-вина, а духовой инструмент, похожий на сплющенную трубу, носил имя шан-най. В этом удивительном представлении, с текучими, гибкими движениями юных тел, завораживающими барабанными ритмами, чарующими переборами струн и каскадами взлетающих и стихающих голосов Бабур ощущал дух своей новой державы.

Час был уже поздний, однако он понимал, что его командиры, которых расшевелило выступление танцовщиц, еще только начали праздновать. Некоторые порывались низкими, басовитыми голосами затягивать песни своих родных, оставшихся далеко позади, степей и гор. Другие, взявшись за руки, пускались в пляс, исполняя дикие, воинственные танцы, с топотом и громкими, торжествующими возгласами. В этом порыве было столько ликования, что Хумаюн покинул свой пуф и присоединился к танцующим.

Бабур, однако, был погружен в свои мысли. Он праздновал больше, чем просто победу. Сегодня начинался новый этап его жизни: он многому научился, многого достиг и теперь, казалось, мог без помех наслаждаться величием и славой. Однако к сладости его ликования примешивалась горечь. Здесь, на этом радостном пиру, ему остро недоставало одного человека — его вернейшего друга и мудрейшего советника.

Бабур наполнил кубок и молча осушил его в память о Бабури.

Глава 24

Бува

В пятницу вечером Бабур стоял на крытой сторожевой башне цитадели Агры и обозревал окрестности. Небеса затягивали серые, чуть ли не с пурпурным оттенком грозовые облака, все вокруг казалось размытым за пеленой дождя. Дождь хлестал по мостившей двор плитке, и дождевая вода, бурля, вытекала в проделанные в стенах из песчаника дренажные отверстия. С северной и восточной стороны крепости сточные воды низвергались в протекавшую внизу, вздувшуюся и помутневшую от грязи Джамну. С юга и запада вода каскадом заполняла дождевые бассейны, устроенные на тренировочных площадках. Вспышки молний, сопровождаемые отдаленными раскатами грома, то и дело озаряли низкий, туманный горизонт.

Бабуру казалось, что воздух здесь чуть ли не липкий от пресыщенности влагой: ничего общего с сухим и жарким летним воздухом, характерным для этого времени года в Центральной Азии. Здесь, в Индостане, дожди, которые местные жители называли муссонами, обычно продолжались три месяца. Сырость проникала повсюду, мебель и одежда, стоило не уследить, тут же покрывались плесенью. Свои драгоценные дневники Бабуру приходилось периодически просушивать перед очагом, в противном случае вездесущая влага проникала даже в металлическую шкатулку, где те хранились.

Бабур отстраненно подумал о том, что скоро он спокойно отобедает в своих покоях в обществе Хумаюна, что и хорошо, поскольку настроение его не располагало к более широкой компании.

Он приказал своему главному повару приготовить его любимые блюда: нежного тушеного кролика в соусе из тмина с изюмом, к которому, непосредственно перед подачей на стол, добавлялось свернувшееся молоко. Он также попросил, чтобы четверо поваров из бывшей обслуги султана Ибрагима, которых он взял к себе на службу, чтобы познакомиться с кулинарными традициями своей новой державы, приготовили несколько местных, обильно сдобренных пряностями и чесноком блюд, к которым Бабур со временем привыкал все больше и уже получал от них подлинное удовольствие. Мысль о предстоящей трапезе приглушила головную боль, которая довольно часто донимала его во время муссонов. Повернувшись, он спустился с башни и направился в собственные покои.

Хумаюн уже сидел, скрестив ноги, за большим, низким столом, покрытым бирюзового цвета льняной скатертью и уставленным серебряными тарелками. Посередине, на большом подносе, высилась горка риса, смешанного с фисташками, миндалем и другими орехами. При появлении Бабура Хумаюн встал и обнял его. Наследник уже несколько превосходил отца ростом, был широк в плечах и мускулист — поход в Индостан превратил его из юноши в настоящего мужчину. Улыбнувшись, Бабур подал сыну знак садиться, после чего, хлопнув в ладоши, подал знак двоим, одетым во все белое слугам подавать остальные блюда. В считаные минуты они вернулись в сопровождении еще четверых прислужников, неся покрытые тканью металлические блюда. Когда покрывала были сняты, комната заполнилась пряными ароматами специй.

— Повелитель, вот одно из самых любимых в Индостане блюд: цыпленок, приготовленный на медленном огне с горчицей, семенами кориандра, имбирем, кардамоном и корицей. А это ягненок, приготовленный в масле, с желтой куркумой, луком и чечевицей. А это тоже цыпленок, но приготовленный по-другому, со шпинатом — у нас его называют сааг, — чесноком и семенем пажитника, запеченными в горшке над огнем, что придает ему аромат дымка. А это тушеные овощи с окрой и баклажанами — все имеет отменный вкус.

— Верю, все это очень вкусно, но где же мой кролик с изюмом?

— Его несет лично твой управляющий.

И точно, в следующий миг управляющий, рослый, седовласый мужчина, внес блюдо и, сняв крышку, продемонстрировал его Бабуру.

— Выглядит, как всегда, превосходно, Ахмед.

— Спасибо, повелитель.

— Пусть мой сын отведает индийских блюд, чтобы потом подсказать мне, какое из них лучше по вкусу… А я начну со своего мяса.

Отец и сын принялись трапезничать.

— Скажи, как обстоят дела с подготовкой посольства к султану Гуджарата? — спросил через некоторое время Бабур, жуя кролика.

— Я сказал, чтобы они были готовы отправиться в путь сразу, как только дороги после окончании дождей подсохнут и станут проходимыми. Местные пояснили мне, что это будет в начале октября. Как, по-твоему, достаточно скоро?

— Извини… повтори последние слова. У меня желудок скрутило, да так, что мне стало не до Гуджарата.

— Отец, с тобой все в порядке?

Увы, было очевидно, что это вовсе не так. Лицо Бабура покрылось липким, холодным потом, а его желудок снова скрутило болью так, словно его сжал раскаленный стальной кулак. Сложившись пополам от боли, он подал знак Хумаюну и слугам, чтобы те помогли ему встать, но едва они это сделали, его снова скрутило. К горлу подступила тошнота. Он пытался бороться с ней, сглотнул раз, два, но рвотные порывы становились все сильнее, и он успел отойти от стола всего на три шага, когда его желудок вывернуло наружу. Непереваренный кролик, вместе с красным вином и леденцами, которые он ел до обеда, извергнулся на изысканный розово-пурпурный ковер.

Подоспел новый спазм, и Бабура вырвало снова, на сей раз остатки пищи были смешаны со слизью и желчью, чем-то, подозрительно похожим на капельки крови. С искаженным мукой лицом он схватился за живот.

— Извини. Я не понимаю, в чем дело. Меня в жизни не рвало, даже когда случалось перебрать вина. Уложите меня на этот диван.

Хумаюн и слуга уложили Бабура на подушки, после чего Хумаюн приказал послать за хакимом.

— Выпей воды, отец.

Бабур отпил из протянутой ему сыном чаши, но едва вода оказалась в желудке, как конвульсия повторилась и его вырвало снова.

— Отведите меня в нужник, мне нужно опорожниться.

Бабур попытался встать. Хумаюн наполовину довел, наполовину донес отца до нужника, где того шумно пронесло зловонным, жидким поносом.

Когда после пяти болезненных минут Бабур появился наружу, он держался несколько ровнее, хотя лицо оставалось смертельно бледным и было покрыто потом.

— Хумаюн, — прохрипел он, — не позволяй убирать рвоту. Подозреваю, что меня отравили. Нужно собрать ее с ковра и отдать псу. А другому отдай остатки кролика. Повара и всю кухонную обслугу взять под стражу. А мне надо прилечь, я очень слаб.

На следующее утро, спозаранку, Хумаюн явился к постели отца. Бабур был все еще бледен, под глазами набухли пурпурные синяки, но все же он выглядел получше, и боль его, похоже, уже так не донимала.

— Он уже может понемногу пить, и его не рвет, — доложил одетый в коричневый халат хаким Абдул-Малик, коренастый, сероглазый мужчина, прибывший с Бабуром из Кабула и пользовавший правителя и его семью уже много лет.

— Мы исполнили твои указания, отец, — приступил к отчету Хумаюн. — Рвоту дали одному псу, остатки кролика — другому и проследили, что будет дальше. У первого пса был сильный понос, прямо как у тебя, но к утру он, похоже, стал постепенно поправляться. Второй несколько часов лежал неподвижно и скулил, живот у него был раздут. Мы швырялись в него камнями, но он не только не сдвинулся с места, но даже не залаял. Затем, примерно час назад, его тоже сильно вырвало, и сейчас он, похоже, поправляется. Во всяком случае, двигается. Ученые хакимы всю ночь напролет совещались, сверялись со своими книгами и пришли к единому мнению: симптомы, проявившиеся у тебя и у собак, говорят об отравлении.

— Я так и думал.

— Но как это могло случиться? У тебя есть слуги, отведывающие пищу, да и повара никогда не остаются без надзора…

— Часто случается, что деньги пересиливают верность. Мы должны найти виновного и сурово наказать — так, чтобы никто больше и помыслить не посмел о том, чтобы повторить подобное. Допроси поваров, тех, кто отведывает пищу, всех, имеющих отношение к кухне. При малейшей попытке юлить не останавливайся перед пыткой. Первым делом спроси Ахмеда: кого подозревает он. С них и начни, и не останавливайся, пока не получишь ответа. Я основательно намучился от боли: пусть теперь и они помучаются.

Спустя два часа Хумаюн, мрачный, как туча, вернулся к отцу:

— Ты был прав… это отравление. Исполнители сознались и выдали того, кто их нанял.

— Рассказывай.

— Ахмед предложил начать с одного из индийских поваров, жилистого коротышки, который десять лет служил Ибрагиму, а совсем недавно просился в отпуск якобы навестить родных. Ну, мы и взяли его в оборот — одного вида раскаленных железных клещей оказалось более чем достаточно, чтобы он с перепугу выболтал все, что ему известно. Признался, что не так давно к нему наведалась Рошанна, старая служанка Бувы, матери покойного Ибрагима. Она сказала ему, что Бува желает отомстить «дикарям», как она нас называет, за смерть своего сына, его бывшего хозяина. Она заявила, что отравить тебя будет делом достойным, а вдобавок и прибыльным — предложила ему два золотых слитка. Он согласился и получил от нее маленький бумажный пакетик с ядом. Повар действовал умело. Он не спешил и свел близкое знакомство с одним из слуг, приставленных, чтобы пробовать пищу, не местным, а нашим человеком — тот, однако, так мечтал вернуться домой, что поддался на уговоры и за взятку согласился не пробовать кролика… А хитрый повар отравил именно его, а не туземные блюда, которые в первую очередь могли вызвать подозрения. В последний момент, уже перед подачей, он всыпал в сосуд с кроликом яду, однако успел использовать лишь половину имевшейся у него отравы. Остальное, чтобы не оставлять улик, отправил в кухонный очаг. Мы допросили слугу, который должен был отведать блюдо, а также старуху. Предатель сломался быстро и стал молить о пощаде, а вот Рошанна оказалась куда более крепким орешком. Правда, под действием раскаленного железа она, в конечном счете, признала свою вину, но нам пришлось подолгу держать ее голову под водой, прежде чем удалось вырвать признание в причастности к заговору ее госпожи.

— Ты хорошо поработал.

— Что будем делать с изменниками?

— Предадим их казни, публичной и мучительной.

— И Буву тоже?

— Нет, она ведь особа из царствующего дома. Помести ее в каземат одной из сторожевых башен, чтобы она видела, какой смертью умрут ее наймиты.

— А какой смертью они умрут?

— Повара четвертовать, отрубая конечности по одной. Что же до отведывателя пищи, который куда худший предатель, ибо он не местный, а наш соотечественник, его следует запороть до смерти. Старуху, на индостанский манер, пусть затопчет слон. Устрой все это в полдень и позаботься о том, чтобы присутствовало побольше народу, включая, разумеется, и всю кухонную прислугу. Займешься этим сам, сын мой. Я еще слишком слаб.

Дождь больше не лил, однако небо оставалось серым, затянутым низкими облаками, когда Хумаюн, сидя под красным балдахином на поспешно воздвигнутом среди луж на площади помосте, подал знак к исполнению казни.

Повар умер быстро: его тело и отсеченные конечности унесли с площади, чтобы прибить по отдельности над крепостными воротами. Вой предателя, которого бичевали, растянув нагим на козлах, казался почти звериным. Звучал он долго, но в конце концов смолк, и истерзанное тело утащили за ноги по грязным лужам, чтобы вывесить на стене. Настал черед Рошанны.

Четверо стражников вывели старуху из маленьких ворот у подножия одной из крепостных башен. Одетая в простую белую тунику, седовласая и спокойная, она более всего походила на бабушку, каковой, наверно, и являлась. Не обращая внимания на зевак, некоторые из которых плевали в нее и выкрикивали оскорбления, и глядя прямо перед собой, она, не колеблясь, взошла на служившую местом казни чуть приподнятую каменную плиту, установленную в десяти шагах напротив Хумаюна. Прежде чем кто-то из стражников успел подтолкнуть ее, она сама легла на плиту лицом вверх. Стражники привязали ее руки и ноги ко вделанным в камень для этой цели железным кольцам. Запела труба, и из загона по ту сторону площади медленно выступил окрашенный красной краской слон. Стражники, шедшие впереди, расчищали ему путь через толпу.

Слон, огромный самец, был специально обучен затаптывать приговоренных, ибо в правление султана Ибрагима такого рода казнь использовалась часто. По команде погонщика, сидевшего, как обычно, у него за ушами, слон поднял массивную правую переднюю ногу и занес над телом старухи. Та не издала ни звука. Последовала новая команда, и слоновья нога опустилась, всем своим весом надавив на Рошанну.

Крика Хумаюн так и не услышал, лишь хлюпающий звук, когда чудовищная стопа продавила живот, разбрызгав внутренности и сокрушив заодно позвоночник и таз. Старуха так и осталась лежать неподвижно, теперь уже не живая, и лишь ее белое одеяние было теперь вымочено в крови. По сигналу погонщика слон отступил, потом развернулся и сквозь погруженную в молчание толпу направился, оставляя раздавившей тело ногой кровавые следы, обратно в свой загон.

Слон не успел еще отойти и на пять шагов, когда Хумаюн услышал, что на стене позади него поднялась какая-то суматоха. Повернувшись, он увидел бегущую женщину: ветер раздувал ее темное одеяние и, подхватив, донес до его слуха ее слова:

— Упокойтесь в раю, мой сын Ибрагим и верная Рошанна. Я иду к вам, проклиная перед кончиной узурпатора Бабура и четверых его сыновей. Да выскользнет Индостан из их хватки! Да рассорятся его отпрыски, и да пойдут они войной друг на друга! Да обратятся все они в пыль!

Хумаюн понял, что это Бува. У него на глазах она ускользнула от пытавшихся схватить ее стражников и, подбежав к участку стены, под которым протекала Джамна, бросилась головой вниз, в реку. Поток подхватил ее, и пока ее длинные черные волосы еще стелились по поверхности, она продолжала выкликать проклятия. А когда вода наконец поглотила ее, на небе немедленно сверкнула молния, и прямо над головами собравшихся на казнь прокатился раскат грома, возвестивший начало страшной грозы. Хлынул, заливая площадь, ливень, и Хумаюн поспешил укрыться в крепости.

Той ночью в его снах образ бросающейся со стены Бувы то и дело мешался с известным ему по описанию Бабура образом деда, падающего со стен Акши в окружении переполошившихся голубей.

— Мне гораздо лучше, — сказал Бабур Хумаюну тремя днями позже. — Опиум с молоком, которым пользовал меня Абдул-Малик, утихомирил спазмы. А ведь я впервые по-настоящему ощутил витавшую надо мной смерть. Интересно — мне ведь много, много раз случалось оказываться на волосок от гибели, но едва опасность миновала, я тут же забывал о ней. А на сей раз я искренне радуюсь тому, что остался в живых. Любая мелочь доставляет мне несказанное удовольствие: вид цветка, доносящийся из-за окна птичий щебет. Я тут записал некоторые мысли в своем дневнике, вот послушай: «Я научился ценить каждый день, дарованный мне Аллахом. Раньше я не понимал, насколько сладостна жизнь, ибо ценить ее по-настоящему человек начинает, лишь побывав у врат смерти. А потому я молю всемилостивого Аллаха дать возможность еще долго радоваться жизни мне и моим сыновьям».

Глава 25

Джихад

— Каналы будут пересекаться, образуя в центре пруд с фонтанами и водяными лилиями. Я намерен посадить яблони, персики и айву, чтобы этот сад напоминал мне о моей родине. Садовники говорят, что в этом климате такой сад будет требовать каждодневного полива, но это не беда, благо рабочая сила здесь в избытке и стоит дешево.

Бабур с Хумаюном стояли на северном берегу Джамны, примерно в миле ниже по течению от того места, где ее мутные воды, делая резкий поворот, огибали крепость Агры. Бабур показывал сыну, каких результатов уже добились работники, разбивавшие по его приказу первый сад в Агре, и делился своими дальнейшими планами.

— А что еще ты посадишь?

— О, у меня в мыслях насадить множество пахучих цветов, чтобы по вечерам, а я всегда любил сиживать вечерами в саду, они наполняли воздух сладкими ароматами. Главный садовник говорит, что здесь много подходящих растений, кремовых, белых… Есть и цветы, которые распускаются по ночам. Он хороший мастер и старается исполнять все мои пожелания, хотя раньше и был одним из садовников султана Ибрагима.

Бабур помолчал, а потом продолжил:

— Я лишь хочу, чтобы как можно больше людей в наших владениях и за их пределами выразили готовность признать нас владыками Индостана. Я понимаю, пусть даже не принимаю, враждебность тех, кто был тесно связан с султаном Ибрагимом. Мне трудно винить его мать за то, что она совершила: то ведь, я полагаю, была своего рода демонстрация верности. Не больно-то меня волнует и нынешняя позиция шаха Персии, несмотря даже на то, что он постоянно и умело испытывает на прочность наши северные рубежи в Афганистане, пытаясь подкупом раздобыть сторонников в Кандагаре и Куете. Благодаря казне Ибрагима у нас достаточно денег, чтобы перекупить всех шахских наймитов, по крайней мере, сейчас.

— В таком случае кто же тебя заботит больше всего?

— Прежде всего раджпуты, что занимают территорию к западу от нас, от Агры. Засевшие в своих крепких цитаделях и горных крепостях, они и в правление Ибрагима придерживались вооруженного нейтралитета, хотя иногда поставляли ему наемников для дальних походов. Это отважный, мужественный народ, придерживающийся героического кодекса чести — никогда не отступать и не сдаваться.

Бабур снова ненадолго умолк, после чего продолжил:

— Вот уже несколько недель, как лазутчики и соглядатаи доносят мне, что Санграм Сингх, правитель Мевара, сильнейший из богатых раджпутских князей, похваляется тем, что избавит Индостан от чужеземных захватчиков, то есть от нас, и впервые за три сотни лет возведет на трон истинного индуса — имея в виду самого себя.

— А поддержат ли его остальные княжества раджпутов?

— Вероятно, нет. Они ревностно относятся к своей независимости и весьма чувствительны в вопросах чести: любая попытка одного из равных возвыситься и утвердить свое превосходство побуждает их хвататься за мечи — в этом они похожи на наших афганских вождей. Остальные правители раджпутов вряд ли захотят, чтобы Санграм Сингх стал еще могущественнее.

— А много ли неприятностей способен он причинить нам, действуя в одиночку?

— Немало. У него большое, преданное и хорошо обученное войско. Сам он, хоть уже и немолод, превосходный тактик и великий воин, гордящийся тем, что всегда лично ведет своих бойцов в атаку. Ему ставят в заслугу и то, что он был многократно ранен и даже покалечен, но не перестал водить воинов в бой. Я слышал, что в воспевающих его стихах придворного поэта есть такие строки: «И пусть сие всего лишь обрубок человека, но каков этот обрубок!» Он лишился глаза в войне против собственного брата, потерял руку в битве с султаном Ибрагимом и сильно хромает из-за тяжелой раны в ноге. Всего же на его сухопаром теле восемьдесят ран, но поэт пишет, что за каждую из них этот похотливый козел вознаградил себя сыном.

— Об этом я тоже слышал. У него, должно быть, много жен — и одна часть его тела явно осталась неповрежденной. И как долго мы можем оставлять это хвастовство без внимания, не вступая в конфликт?

— Это тот самый вопрос, который я постоянно задаю себе. Мы одолели султана Ибрагима всего девять месяцев назад, и наша власть пока еще не утвердилась достаточно прочно, так что будущее нашей династии здесь, в Индостане, еще остается под вопросом. Мне бы хотелось верить что ты, твои братья и дети будут наслаждаться свежестью и прохладой этих садов. Но сегодня утром я узнал, что Санграм Сингх предпринял очередное вторжение на нашу территорию — под предлогом преследования бунтовщиков. Надо признать, его люди находились в наших владениях всего неделю, однако проникли намного дальше, чем ранее. Мы не можем позволить ему вторгаться в наши пределы, какие бы предлоги и отговорки он ни придумывал. Любое попустительство с нашей стороны будет сочтено слабостью, а земли, где свободно действуют его войска, очень скоро он начнет считать своими. Необходимо научить его уважению. В силу возраста я уже начинаю терять присущий юности воинственный пыл, но в данном случае ты, несомненно, прав. Судя по всему, рано или поздно нам все равно придется сразиться с ним, а раз так, лучше раньше, чем позже. Это будет полезнее для нашей воинской репутации, ну а главное, мы пока обладаем несомненным преимуществом, поскольку ни одно другое войско в Индостане не располагает пушками и ружьями. Вдобавок в нашем войске достаточно нетерпеливой и беспокойной молодежи, которой вредно сидеть без дела: пусть лучше подумают о том, что впереди их ждут битвы и добыча. Решено: завтра я созову военный совет, чтобы начать подготовку…

Бабур повернулся в седле. Хумаюн был позади, довольно близко, а вот телохранитель едва за ним поспевал. Было жарко, Бабур исходил потом, все открытые части его тела покрывала плотная корка пыли, и ему приходилось постоянно протирать глаза, однако он был доволен тем, что в свои сорок четыре года, проскакав за два с половиной дня полторы сотни миль, оказался способным обогнать своих сопровождающих и первым, галопом, взлететь на вершину холма, которая должна была послужить наблюдательным пунктом.

С каменистого уступа открывался прекрасный вид на сухие пустыни Раджастхана, но больше тут радоваться было нечему. Он проскакал полторы сотни миль, преследуя Санграма Сингха, однако сейчас не видел не то что основных сил раджпутов, но даже пыли на горизонте, поднятой копытами их коней. Поход продолжался уже шесть недель, и за все это время он так и не смог навязать противнику сражение, в котором ему удалось бы использовать преимущество наличия у него пушек и ружей, включая новое, отлитое уже здесь орудие, способное посылать ядра на три четверти мили, производя потрясающий эффект.

Увы, хитрый Сингх разумно предпочитал иную манеру ведения войны. Избегая крупных сражений и используя мобильность своих сил, он изводил Бабура постоянным налетами на его опорные пункты и нападениями на обозы и караваны с припасами, используя ту же тактику, к которой некогда прибегал сам Бабур, совершая с гор над Ферганской долиной набеги на владения своего единокровного брата Джехангира. Постоянные налеты ослабляли боевой дух бойцов Бабура, которым приходилось все время держаться настороже, не зная, откуда последует удар. Кроме того, эта тактика вынуждала его отделять от основных сил лучшие конные отряды и направлять их на охрану провиантских обозов.

Хумаюн подъехал к отцу и остановил коня рядом.

— Я по-прежнему обгоняю тебя с той же легкостью, с какой обгонял, когда ты, десять лет назад, ездил на маленьком белом пони.

— У тебя просто конь лучше, а вот вздумай мы бегать наперегонки, результат был бы совсем иной, — отозвался Хумаюн, раздраженный собственной неудачей.

— Да ладно, я просто шучу. Так или иначе, кто бы из нас ни был быстрее, за Сингхом, похоже, ни одному из нас не угнаться, и это при том, что он старше нас обоих, да еще и калека. Смотри, равнина перед нами пуста. Надо хорошенько подумать, что делать дальше. Давай-ка пообедаем вдвоем, чтобы можно было поговорить откровенно.

Двое слуг в белых туниках и мешковатых шароварах исчезли за пологом шатра, унося остатки последней перемены блюд — апельсины, орехи и леденцы. Бабур и Хумаюн возлежали за низким столом на больших пурпурных подушках, расшитых изображениями павлинов и слонов, некогда украшавших дворец Ибрагима в Дели. Каждый держал золотой кубок с красным вином, недавно доставленным с виноградников Газни, к югу от Кабула.

— Я все думаю, как нам подбить Санграма Сингха на сражение, — молвил Хумаюн, поставив на стол свой кубок. — Мы оба знаем, что для раджпута честь — его личная честь и честь семьи — превыше всего. Думаю, нам нужно захватить место, имеющее для него особое значение. Такое, чтоб он считал, что если не отобьет его в кратчайшие сроки, это нанесет урон его чести.

— В принципе идея хорошая, у тебя есть на примете какое-то определенное место?

— Я разговаривал об этом с местными вождями из числа наших союзников. Они поведали мне, что мать Сингха родилась в маленьком селении Кануа, у самого рубежа его владений. В двадцати милях к северо-западу от Агры, и стало быть, примерно в семидесяти пяти милях к юго-западу отсюда. В ее честь он воздвиг там святилище одного из туземных богов, и раз в год непременно наведывается туда помолиться.

— Ты мыслишь в верном направлении. С утра я первым делом отправлю разведчиков, чтобы проверили путь отсюда до Кануа, а заодно посмотрели само селение: насколько оно подходит нам, чтобы принять там бой. Если все сложится как надо, я отдам приказ; чтобы сосредоточиться там, нашим войскам понадобится всего несколько дней. Но не воображай, будто только ты один тут и мыслишь. Я вот, например, размышляю над тем, как воодушевить наших воинов, чей дух, надо признаться, подорван успехами проводимой Сингхом тактики молниеносных ударов.

— Ну, и куда привели тебя твои размышления?

— Знаешь, в интересном направлении. Все мои предыдущие кампании велись против правителей, воины которых, если даже не все, но многие, разделяли нашу веру. На сей раз наши противники индусы, иными словами — неверные язычники. Мы объявим им священную войну — джихад.

— Но ведь среди наших союзников здесь, в Индостане, тоже есть индусы.

— Надо будет на время этой кампании отделить их от основных сил. Их верность, во всяком случае, эффективность так или иначе вызывает у меня в настоящий момент сомнения. Можно разместить их по дальним гарнизонам, или что-нибудь в этом роде.

— Это может сработать.

— Это непременно сработает… Я даже подумал о том, как сделать эту перемену более символичной. Дивное красное вино из Газни, которое я пил сегодня, будет последним хмельным напитком: я прикажу вылить все оставшиеся запасы на землю на глазах у всего войска. Если мы ведем джихад, то должны строго придерживаться заветов нашей веры.

— Но сколько я тебя помню, ты всегда пил…

— Да, и получал от этого немалое удовольствие. Так же, как от гашиша и опиума. Мы, кровные родичи Тимура и Чингиса, пили крепкие напитки задолго до того, как муллы принесли нам истинную веру. В конце концов, лишь благодаря кумысу — перебродившему кобыльему молоку — воины Чингиса могли выдержать холодные ночи в продуваемых ледяными ветрами степях. Даже самые суровые муллы понимали, что переделать людей сразу полностью, невозможно. Они восхваляли воздержание, как идеал, и помогали благочестивым аскетам достичь его, однако к привычке выпивать, распространенной среди обычного люда, относились терпимо. Они побуждали нас к воздержанию на определенный период, скажем, на священный месяц Рамадан, а также когда мы становились старше и начинали понимать, что довольно скоро нам предстоит дать отчет пред ликом творца.

Бабур отпил еще глоток.

— Да, вино превосходно, и всем известно, что я его люблю. Именно поэтому мой отказ от него будет иметь такое большое значение для общего воинского духа. И я надеюсь, что ты последуешь моему примеру.

Хумаюн поморщился.

— Тебе придется, по крайней мере, на время. Я выступлю перед войсками с соответствующим заявлением примерно через пару дней. За это время мне нужно будет переговорить с муллами и направить наших союзников-индусов на решение других задач.

Войско Бабура выстроилось на узкой площади, в центре которой был воздвигнут обтянутый золотистой тканью деревянный помост, на котором стоял владыка в алом облачении, перехваченном усыпанном жемчугами поясом. Шею его украшало ожерелье из рубинов и изумрудов, чело венчала золотая корона, у бедра висел неизменный Аламгир. Рядом с ним в почти столь же великолепном уборе, стоял Хумаюн, а окружали их высшие муллы. Все в черных одеждах, и каждый со Священным Кораном в правой руке.

Бабур обратился к войску с речью.

— Завтра нам предстоит выступить в поход и нанести решающий удар беззаконному Сингху из Мевара, дерзающему вторгаться в наши владения. Помните, что он не исповедует нашу веру. Он не следует заветам Аллаха всевидящего и всемилостивейшего, и, будучи язычником, поклоняется множеству идолов. В своем нечестивом невежестве он считает, что будет рождаться на земле много раз, и это ложное убеждение распаляет его безрассудство. Мы должны показать ему превосходство, как веры, так и нашей отваги. Мы не боимся лишиться своей единственной, земной жизни, ибо ведаем, что если примем мученическую смерть в бою с неверными, то обретем блаженство в Раю. Перед тем, как собрать вас, я держал совет с муллами, теми святыми и мудрыми мужами, коих вы видите сейчас рядом со мной. Все они сошлись на том, что, поскольку мы выступаем против неверных, желая показать им превосходство истинного учения и порождаемой им отваги, нам подобает объявить им священную войну — джихад. Мы сражаемся во имя Аллаха, за нашу веру. И с именем Его мы победим. Аллах акбар! Бог велик!

Клич этот был подхвачен сначала в первых рядах, а затем распространился и по всему войску, исполнившемуся пыла и рвения. Вдобавок к громовым восклицаниям воины потрясали мечами и ударяли ими о щиты.

По прошествии нескольких минут Бабур несколько раз опустил руки ладонями вниз, призывая соратников к тишине. Когда толпа умолкла, он заговорил снова:

— Все вы знаете, что я далеко не всегда и не во всем придерживался правил, предписываемых нашей Святой верой. Человек слаб, и я признаю, что потакал своим слабостям. Вам известно, что я всегда был привержен к вину. Должно быть, вы слышали и о том, что, дабы ублажить меня, не далее как неделю назад через Хайберский перевал к нам доставили лучшее, полученное из отборного винограда вино из Газни. Так вот, дабы показать приверженность нашей вере в ходе священной войны, я отказываюсь от употребления хмельного. Тот же обет дает и мой сын Хумаюн. В подтверждение чего лучшее вино из Газни, с таким трудом доставленное в Индостан, будет вылито на землю.

Произнеся эти слова, он и Хумаюн, размахнувшись топорами, обрушили их на расставленные перед помостом деревянные винные бочки. Дерево раскололось, густая рубиново-красная жидкость полилась в пыль. Войско откликнулось ревом, еще более оглушительным, чем прежде. Знать, командиры и простые воины, казалось, состязались друг с другом в ревностном желании отказаться от пагубных слабостей и встать на стезю воздержания, дабы очищенными и обновленными обрести победу.

С макушки невысокого холма Бабур обозревал красные пески пустыни Раджастхан возле селения Кануа. Само селение находилось позади него. Главным образом оно состояло из ничем не примечательных глинобитных домишек, но в самом его центре стоял построенный из песчаника, покрытый замысловатой резьбой индуистский храм, возведенный Санграмом Сингхом в память о матери. Бабур заставил бритоголовых жрецов смотреть на то, как его воины, зубилами и молотками, стерли со стен все упоминания о Сингхе и его матери, после чего изгнал жрецов из деревни. Прекрасно понимая, что те немедленно сообщат о случившемся своему владыке.

Как и ожидалось, Санграм Сингх счел подобное оскорбление несовместимым со своей честью раджпута, и сейчас его войско стояло лагерем внизу, на равнине, примерно в трех милях от холма. Хотя сам он был скрыт за завесой утреннего тумана, прискакавшие всего несколько минут назад разведчики доложили Бабуру, что судя по тому, что они видели и слышали, раджпуты готовятся к атаке: заливают костры, точат мечи, седлают коней. Всюду звучат боевые приказы.

Бабур разработал свой план сражения еще несколько дней назад, сразу по прибытии его войска в Кануа, устроив совет, как обычно, возле своего алого командного шатра.

— Полагаю, мы должны придерживаться того же плана, что и при Панипате, — заявил он, — однако раз уж здесь есть холм, стоит использовать его для еще большего усиления наших позиций. Мы можем установить на вершине пушки, а для их защиты выкопать вокруг холма ров и насыпать земляной вал.

Неожиданно подал голос один из старейших командиров, обычно молчаливый Хасан Хизари, таджик из Бадахшана, служивший под стягами Бабура больше двадцати лет.

— Все это хорошо, повелитель, однако слонов у Сингха меньше двух сотен, и полагается он в основном не на них, а на конницу. Наш оборонительный периметр окажется длиннее, чем при Панипате. Кони гораздо проворнее тяжеловесных слонов и не так пугливы. Даже если конница раджпутов и понесет потери от пушечного обстрела, не думаю, что это устрашит ее и обратит в бегство. Многие просто перепрыгнут через наши рвы и перелезут через завалы. Мы должны быть заранее готовы к тому, что по крайней мере, некоторые из них прорвутся за наши оборонительные линии.

— Ты, безусловно, прав. В качестве дополнительной защиты нужно будет разместить на склонах холма лучников и стрелков с ружьями.

— Необходимо иметь здесь, наверху, и конный резерв, чтобы можно было бросить его в любой прорыв, — добавил Хумаюн. — Позволь мне возглавить этот отряд.

Отказать сыну Бабур не смог.

Следующие несколько дней его воинство воплощало замыслы в жизнь: бойцы копали траншеи, насыпали валы и с помощью быков затаскивали наверх орудия. Несколько подвод, обив дополнительно толстыми досками, превратили в мобильные заграждения, которые можно было перебрасывать на наиболее опасные участки.

Несколько минут назад Хумаюн с Бабуром провели последнюю проверку готовности: если где и требовались доработки, то лишь самые незначительные. Сын с отцом обнялись, и Хумаюн отбыл к своему, базировавшемуся чуть ниже по склону, конному отряду. Бабур молился о том, чтобы сын его уцелел в предстоящем бою. И молитвами дело не ограничивалось: невзирая на протесты сына, он приставил к нему отборных телохранителей — сорок таджиков Хасана Хизари. Вроде бы все меры были приняты, но его все равно не оставляла тревога. Вновь и вновь перед его внутренним взором представала волочащаяся по пыли рука Бабури.

Туман наконец начал развеиваться, и Бабур увидел, что войско раджпутов уже пребывает в полной готовности: всадники выстроились ряд за рядом, и они казались бесконечными. По подсчетам лазутчиков Бабура, Сингх имел не менее чем четырехкратное численное превосходство.

Неожиданно из рядов раджпутов вырвался и галопом помчался к позициям Бабура рослый всадник в оранжевом облачении: седло и сбруя его коня были украшены кисточками того же цвета. Голова белого скакуна была защищена поблескивавшим в лучах утреннего солнца стальным налобником.

Примерно в сотне шагов от оборонительной линии он резко осадил коня и выкрикнул что-то, прозвучавшее как вызов. В ответ Бабур приказал стрелкам из ружей заставить его умолкнуть. Последовал залп: всадник упал с коня, но ноги его застряли в стременах. Скакун помчался обратно к рядам раджпутов, волоча за собой мертвое тело, и голова в оранжевом тюрбане, подпрыгивая на каменистой почве, быстро превратилась в кровавое месиво.

Как и рассчитывал Бабур, его презрение по отношению к традиционному, формальному вызову на бой повергло раджпутов в ярость, заставив их броситься в непродуманную атаку. Санграм Сингх двинул против Бабура около сотни закованных в доспехи слонов, но его взбешенные всадники вырвались вперед. Бабур опустил меч, подавая знак пушкарям и стрелкам открывать огонь, как только противник окажется на дистанции поражения. С его позиции на холме войско раджпутов казалось неудержимой волной, катящейся, чтобы захлестнуть его оборонительные сооружения. Загремели выстрелы, то здесь, то там стали падать кони и люди. Порой пушечное ядро прерывало казавшееся неуклюжим, но на самом деле быстрое продвижение боевого слона. Но никакие потери не помешали атакующим докатиться до заградительного вала, из-за которого лучники Бабура выпускали стрелу за стрелой, едва успевая выдергивать их из колчанов.

Выше по склону Бабур видел вспышки ружейных выстрелов и чуял едкий запах клубившегося над вершиной холма белесого орудийного дыма. Он видел, как на западном оборонительном рубеже волна раджпутских всадников, налетев на оборонительный вал, разбилась, рассеялась и отхлынула, чтобы перегруппироваться и атаковать снова.

Но вот на востоке кучка раджпутов, прорвавшись за ров и вал, понеслась, погоняя коней, вверх по склону, рассеяв пытавшихся преградить им путь лучников и стрелков из ружей. Бабур видел, как некоторые из них упали под ударами мечей, после чего раджпуты повернули коней по направлению к артиллерийской позиции.

Бабур немедленно подал конному отряду Хумаюна сигнал к атаке. Его сын в плотном окружении таджикской стражи очертя голову помчался навстречу раджпутам и на всем скаку врезался в их отряд. Столкновение было столь яростным, что несколько коней противника оказались сбитыми с ног. Однако остальные продолжали сражаться, причем им на подмогу спешили их товарищи, вынудив защитников на одном из участков оборонительной линии отступить. Хумаюн сражался отважно, но сквозь ружейный и орудийный дым Бабур видел, что раджпуты рвутся вперед, пытаясь окружить его. Потом дым заволок Хумаюна и его телохранителей полностью, так что они пропали из виду.

Бабуру показалось, что прежде чем дым рассеялся, прошла целая вечность, но когда это произошло, он увидел, что немногие уцелевшие раджпуты повернули назад, вниз по склону и отступают за оборонительную линию. А спустя пять минут к нему подъехал Хумаюн.

— Там было столько дыма — я не мог толком разглядеть, что происходит.

— Первый наш удар отбросил их назад, но они быстро перегруппировались и, видя, что я командир, попытались отрезать меня от остальных.

— Это я видел.

— Но моя храбрая стража сдержала их, и я решил ответить раджпутам в той же манере. Мы перешли в контрнаступление, нацелившись на одного из их командиров — здоровенного, чернобородого малого с павлиньими перьями на тюрбане. Я покончил с ним одним ударом — рубанул по лицу и шее, так что он вывалился из седла, рухнул на каменистую почву и больше не шевелился. Похоже, это лишило его людей боевого духа, и мы обратили их в бегство, тем более что в это время к нам на помощь поспели уцелевшие стрелки, заняли новую позицию и открыли по ним огонь с флангов. Уцелевшие раджпуты бежали за пределы наших траншей, а мы снова восстановили целостность оборонительных линий по всей окружности.

— Прекрасно, сын мой.

— Может, развить успех и атаковать их?

— Рано. Сил у них еще много, и воля их не надломлена. Они группируются для новой атаки. Вели носильщикам, чтобы доставили на позиции воду и дополнительный запас стрел. Мы отбили только первый натиск: битва еще не закончена.

Бабур оказался прав: на протяжении всего жаркого дня раджпуты предпринимали периодические атаки. Правда, прорваться за оборонительные линии им больше не удавалось: всякий раз они отступали, оставляя перед валами убитых и раненых людей, и коней. Сверху Бабур видел, как один раненый раджпут, то ковыляя, то ползком, пытался вернуться к своим позициям. Медленно, с трудом он преодолел около семи сотен шагов, но в это время очередная волна раджпутской конницы пошла в атаку: всадники пронеслись над ним, впечатав его тело копытами в пустынную пыль. Он остался неподвижен: лишь его наполовину размотавшийся тюрбан порой подхватывал и шевелил случайный порыв ветра.

Солнце уже висело низко над горизонтом, когда Хумаюн, находясь рядом с отцом, указал на очередную перегруппировку в стане противника.

— Смотри, они опять готовятся к наступлению. И слонов собрали, и конницу, как раньше, но на сей раз в центре у них множество пеших бойцов. До сих пор такого не было — и число их возросло. Такое впечатление, будто они выставили в первую атакующую шеренгу вспомогательные силы и лагерную прислугу.

— Это вполне возможно. Я слышал, что у них даже водоносы предпочитают сложить голову, лишь бы не возвращаться домой, потерпев поражение. Такая атака у них называется джахур. Перед ней они молятся и приносят жертвы богам, чтобы укрепиться в своей решимости.

— Один из наших индийских союзников рассказывал мне, что они еще и жуют опиумные шарики: это избавляет от страха и позволяет не чувствовать боли при ранении.

— Думаю, так оно и есть. Ну, вот, они снова идут…

Взревели трубы, зазвучала завораживающая барабанная дробь, грянули цимбалы, и раджпуты двинулись в наступление. Не так стремительно, как раньше, ибо на сей раз, среди них было много пеших.

— Велю конюху подать мне коня, — крикнул Бабур Хумаюну. — Когда придет время, я сам возглавлю атаку.

— Я с тобой.

— Но сначала передай нашим барабанщикам: пусть зададут такого грома, чтобы барабанов противника не было слышно. И еще, скажи командирам, что на каждый боевой клич раджпутов наши должны отвечать возгласом: «Аллах акбар!» — это воодушевит их.

По приближении нестройной толпы раджпутов артиллерия Бабура открыла огонь, прошибая ядрами бреши в рядах наступающих. Потом в дело вступили стрелки и лучники, выбивая всадников из седел. Случалось, ядро поражало слона и тот падал или, раненный и испуганный, поворачивал в тыл, рассеивая наступавших за ним бойцов. Но барабаны раджпутов продолжали выбивать свою завораживающую дробь, а бреши в строю быстро заполнялись новыми бойцами. Рев труб и бой барабанов, крики «Мевар!» и «Аллах акбар!» звучали в ушах Бабура, заглушая, кажется, даже гром канонады и вопли раненых.

Оказавшись примерно в паре сотен шагов от оборонительной линии, раджпутская конница во весь опор рванула вперед, попирая копытами тела убитых и раненных в предыдущих атаках. Следовавшие за конницей пехотинцы подбирали тела павших товарищей и сбрасывали в траншеи, чтобы перебраться по ним на другую сторону, или подкладывали, как ступеньки, под валы, чтобы легче было подняться наверх. По всей окружности оборонительной линии защитники схватились с наступающими врукопашную, в ряде мест битва рассыпалась на множество отчаянных поединков. Но самая яростная схватка развернулась у подножия холма, прямо под наблюдательным пунктом Бабура и Хумаюна.

— Вот туда мы и ударим.

Выхватив Аламгир, Бабур приказал коннице идти в атаку и сам, галопом, помчался во главе отряда вниз по склону, туда, где над остатками оборонительной линии кипела схватка. И снова, как это было в случае с Хумаюном, несущиеся галопом вниз по склону всадники, налетев с разгона на противника, отбросили его. Раджпутские кони попятились, топча попадавших под копыта своих же пехотинцев. На всем скаку Бабур приметил целившегося в него лучника-раджпута и устремился к нему, чтоб поразить мечом. Тот успел выстрелить, но стрела отскочила от кожаного седла, а в следующий миг он уже полоснул мечом незащищенное тело стрелка — мало кто из раджпутов, даже если мог себе это позволить, снисходил до того, чтоб надеть кольчугу, и лучник упал под копыта скакуна Бабура.

Оказавшись в гуще раджпутов, повелитель придержал коня, дав возможность его людям и Хумаюну, который, к ужасу отца, потерял в бою шлем, собраться вокруг него. Перегруппировавшись, они снова ударили по раджпутам, на сей раз с тыла. Бойцы в оранжевых одеждах дрались храбро, однако скоро их разделили на изолированные, окруженные группы и перебили одну за другой. Окруженным бойцам предлагали сдаться, но они, видя, что сопротивление бесполезно, обнимались и вонзали мечи друг в друга. Схватки еще продолжались, но шум битвы постепенно стихал. Бабур понял, что победа за ним.

И тут, оглядевшись, он увидел справа, в сотне шагов от себя, лежащего на земле Хумаюна. Трое телохранителей, склонившись, разрезали на нем одежду.

Родительская тревога заставила его позабыть о радости победы: устремившись к сыну, Бабур с огромным облегчением увидел, что тот не только жив, но и в сознании, хотя и морщится от боли.

— Это ерунда, стрела в бедро. Один раджпут, отступая, сумел-таки произвести удачный выстрел.

Стрела еще торчала из ноги Хумаюна, кровь сочилась вокруг стального наконечника, вонзившегося в плоть лишь наполовину.

— Кажется, вонзилась неглубоко, видимо, попала на излете. Все, что нужно, — это поскорее ее вытащить, я знаю это по опыту многих битв, — сказал Бабур телохранителям. — Значит, так: я буду держать сына за плечи, один из вас за лодыжки, а самый сильный пусть выдернет стрелу. Тут главное тянуть прямо, не вертеть. Хумаюн, держись!

Бабур крепко ухватил сына за плечи. Одновременно один из телохранителей взял Хумаюна за ноги, тогда как третий наклонился, ухватился обеими руками за древко и одним движением выдернул стрелу из раны. Брызнула кровь, но кровотечение скоро ослабло.

— Наложите ему тугую повязку. Хвала Аллаху, он жив и разделит с нами победу. Приготовьте носилки, чтобы отнести его в шатер.

— Нет, отец, никаких носилок. Мне наложат повязку, переоденут в чистое платье, и я вместе с тобой отправлюсь верхом объезжать войска.

Спустя полчаса Бабур и Хумаюн объезжали в сумерках поле боя. В свете факелов помощники лекаря и носильщики осматривали тела, отделяли раненых от убитых. Всякого рода лагерное отребье осматривало и обирало тела раджпутов: возле трупов, выглядевших побогаче, завязывались драки. Правда, при приближении Бабура и его свиты мародеры мигом растворялись во тьме.

В молчании отец и сын подъехали к шатру, куда с поля боя сносили раненых. Некоторые из них лежали тихо и неподвижно, кто-то пытался отмахиваться от роившихся над их ранами насекомых, иные стонали от боли; кто-то кусал ладони, чтоб этого не делать, тогда как другие молили о помощи.

— Правильно ты как-то сказал, отец: тяжелораненые взывают к своим матерям или к Аллаху.

— От матерей они получали больше всего любви и утешения в этом мире, а Аллах — это их главная надежда, касающаяся грядущего.

Бабур помолчал, потом продолжил:

— Мы должны быть благодарны этим людям, храбрость и самопожертвование которых сделали нас неоспоримыми владыками Индостана. Наш долг отплатить им, позаботиться о семьях павших и обеспечить увечным безбедное существование. Но прежде всего мы обязаны перед ними — и самими собой — не допустить, чтоб эти жертвы оказались напрасны. Но, несмотря на это, отказываться от смертей и жертв тоже нельзя, ибо при создании державы жертвы неизбежны, и приносить их приходится как правителям, так и подданным. Боязнь их придает слабость и нерешительность, потому сегодня несмотря на потери мы, прежде всего, будем радоваться победе. Нам удалось одолеть самого опасного противника. Когда слух о его полном поражении распространится повсюду, никто из остальных правителей уже не дерзнет бросать нам вызов. А значит, сегодня мы обеспечили будущее нашей династии.

На следующий день, ближе к вечеру, когда уже удлинились тени, Бабур снова собрал свое войско и обратился к нему с речью. На сей раз многие были перевязаны, а иные стояли в строю, опираясь на костыли.

— Бойцы, возрадуемся и возблагодарим Аллаха за великую победу, дарованную нам за храбрость и верность правому делу. Мы еще раз доказали, что являемся достойными преемниками благородного Тимура, каковыми навеки останемся в истории. Прошлой ночью мы праздновали победу, а когда вернемся в Агру, до которой отсюда всего-то четыре дневных перехода, я вновь открою свою сокровищницу, дабы вознаградить вас, всех и каждого.

Вчера ночью я узнал от пленника, что в конце битвы Санграм Сингх, наш надменный противник, дерзавший противопоставить свою силу нашей, получил такую рану в живот, что его пришлось увезти с поля боя на носилках, подвешенных между двумя лошадьми. А сегодня разведчики доложили, что раджпуты собираются возле огромного погребального костра, сложенного в десяти милях к западу отсюда. Крестьянин, работавший в поле, рассказал разведчикам, что костер сложен для правителя Тевара, умершего где-то неподалеку, а соорудили костер уцелевшие бойцы его личной стражи. Спрятавшись в ближних кустах, они удостоверились, что на костер было действительно возложено его тело. Они уехали лишь после того, как к основанию был поднесен факел, а оглядываясь, видели на небе оранжевое зарево. Сингх не пережил своей восемьдесят первой раны, и похваляться ею уже не будет. Пламя поглотило не только его, но и надежды раджпутов на то, чтоб изгнать нас из наших новых владений.

Дабы отвадить уцелевших мятежников и всех прочих от попыток умыслить какое-либо зло против нашей державы, я вновь решил поступить по обычаю Тимура. Мною отдан приказ обезглавить тела убитых врагов, а из отсеченных голов сложить пирамиды на каждом перекрестке дороги отсюда до Агры. Пусть надежды наших врагов гниют вместе с этими головами.

Вечером Хумаюн явился в тот отсек огромного алого шатра отца, который служил его личными покоями. Перед его мысленным взором вновь и вновь возникали образы битвы, голова полнилась честолюбивыми мыслями о его собственном месте в новой державе. Он должен наследовать отцовскую власть. В конце концов, он ведь старший сын, хотя по традиции, шедшей еще от Тимура, старшинство само по себе не обеспечивало наследования. Но ведь он еще и сын Бабура от его любимой жены. Не говоря уж о том, что сумел хорошо проявить себя в бою. Может быть, ему удастся поднять вопрос о наследовании прямо сейчас? Или, по крайней мере, получить новую командную должность, исполнение которой поможет ему произвести на отца надлежащее впечатление.

Раздвинув тяжелые золотистые занавеси, отгораживавшие личные отцовские покои, он увидел Бабура распростертого на низком диване с расшитыми золотом кремовыми и пурпурными подушками. Рядом валялась серебряная трубка. Он отрешенно смотрел куда-то перед собой, а появления сына, кажется, даже не заметил. Подойдя поближе, Хумаюн увидел, что выражение лица у отца блаженное, а зрачки расширены. Протянув руку, он осторожно потряс Бабура за плечо. Тот заморгал, потом его взгляд сфокусировался.

— Хумаюн, когда ты вошел?

— Только минуту или две назад.

— После обеда я взял трубку с гашишем и опиумом, и снадобье как будто перенесло меня из этого пропеченного солнцем многолюдного мира с вечными заботами, касающимися войны и правления, домой, в родные холмы Ферганы. Изумрудная трава, с вкраплениями алых тюльпанов и синих ирисов колыхалась на ветру. Я любовался каскадами горных ручьев с их разлетающимися, сверкающими брызгами. Мой слух заполняло мягкое дуновение ветерка и журчание струй. Я вновь ощутил легкость и беззаботность юности. Покой омывал меня, унося прочь заботы и тревоги.

На лице Бабура появилась безмятежная, слегка отрешенная улыбка.

— Так что ты говоришь? Послать за этими чудесными, пахнущими розами леденцами?

Хумаюн понял, что сейчас не время заводить разговор о своих амбициях. Отец позволил себе расслабиться, и сейчас ему было не до повседневных забот. Возможно, и ему, Хумаюну, стоит поступить так же. Красное вино из Газни превосходно: не так давно он наконец отведал его снова.

— Я пришел лишь доложить, что все необходимые приготовления к нашему завтрашнему отбытию обратно в Агру уже сделаны. Ну и, разумеется, пожелать тебе доброй ночи.

На обратном пути в собственный шатер Хумаюн поднял глаза к усыпанному звездами небу. Прямо у него на глазах загорались новые, составляя замысловатые узоры. Неожиданно окружавший его лагерь, полный шумов, издаваемых людьми и животными, с запахами и кострами, казавшимися такими грубыми по сравнению со светочами на небосводе, породил в нем раздражение. Он велел подать коня, сел в седло и удалился во тьму, чтобы побыть наедине со своими мыслями и молчаливыми звездами.

Глава 26

Оковы власти

Вода в Ганге была теплой, и те тридцать три гребка, которые потребовались ему, чтобы переплыть реку, Бабур проделал с удовольствием. Приятно было сознавать, что он исполнил давний обет: шесть лет назад, когда они с Бабури переплыли ледяной Инд, он поклялся, что переплывет все главные реки своей новой державы. Отряхивая воду с волос и глаз, Бабур выбрался на берег и развалился на солнышке. На противоположном берегу телохранители и охотники, выехавшие с ним из ближнего лагеря в Канауй, в полутора сотнях миль от Агры, ждали вместе со своими лошадьми в зеленой тени под кроной раскидистой мелии. Нынче вечером, когда стемнеет, он и его спутники собирались ловить рыбу, зажигая свечи над водной гладью. По какой-то непонятной причине, мерцающий свет приманивал серебристых рыб, заставляя их всплывать на поверхность прямо в руки рыболовам.

Закрыв глаза, Бабур задумался об этой реке. Если верить ученым, которым он велел составить для него карту Индостана, Ганг течет на восток, пересекает Бенгалию и впадает в великий, синий океан. Когда-нибудь, обещал себе Бабур, он непременно увидит воочию это бескрайнее водное пространство, которое трудно себе и представить… Как может выглядеть горизонт, на котором вода сходится с небом? Индостан по-прежнему не переставал его удивлять. По отношению к его родине это действительно был иной мир. Здешние горы и реки, леса и пустоши, деревни и провинции, животные и растения, люди и наречия — все было совершенно иным. Но несмотря на то, что, еще первый раз переплыв Инд, Бабур нашел Индостан чуждым, может быть, даже враждебным, сейчас он начинал его ценить. После разгрома Санграма Сингха Бабур большую часть времени проводил в разъездах по новым владениям, разбивая то здесь, то там огромные лагеря, чуть ли не временные города, в центре каждого из которых неизменно высился его алый шатер. Точно так же в свое время постоянно совершал из Самарканда инспекционные поездки Тимур. Путешествия давали Бабуру возможность продемонстрировать себя своим новым подданным, и к тому же помогали многое узнать.

По ночам он со всевозрастающим удовольствием брался за дневник, скрупулезно занося туда все, касающееся здешних краев, начиная от принятых у местных крестьян способов обработки земли, кончая описанием наполненных маслом тыкв со вставленными в них фитилями, которые устанавливались людьми из касты фонарщиков на металлических треногах, обеспечивая по ночам освещение улиц. Он пытался описать новых для него существ, таких, например, как игривые речные дельфины, с телами, похожими на кожаные бурдюки, или гигантских зубастых ящериц, именуемых крокодилами.

Скоро он вернется в Агру, где уже вовсю зеленеют разбитые им сады. Недавно выписанные им из Кабула садовники сумели получить первый урожай винограда и дынь. Вдобавок семьсот индийских каменщиков неустанно трудились над строительством мечети, которую он повелел возвести в Агре в ознаменование разгрома Санграма Сингха. С изысканными арками, стройными минаретами и рельефами в виде его любимых цветов, — а индийские резчики по камню умели изобразить тюльпаны и ирисы, как живые, что казалось, ветер может подхватить их изящные головки, — мечеть обещала стать подлинным украшением города. Кроме того, он организовал между Агрой и Кабулом систему почтовой связи, с расположенными через каждые восемнадцать миль станциями, где постоянно держали наготове сменных лошадей и дежурили команды гонцов. Это позволяло быстро и без затруднений осуществлять постоянную связь между владениями Бабура за Хайберским перевалом и с его столицей в Индостане.

В свете стольких выдающихся достижений он с особым удовольствием перечитывал некоторые старые страницы своего дневника, особенно написанные в ту пору, когда, лишенный трона и владений, он отчаянно тосковал по Самарканду, был близок к отчаянию. Теперь в этом виделась ирония: судьба не позволила ему удержать надолго столицу Тимура лишь для того, чтобы дать возможность прочно и надежно обосноваться здесь, в Индостане. Когда ему, в конце концов, придет срок отправиться в Рай, он, да будет на то воля Аллаха, оставит сыновьям богатую и стабильную державу.

Бабур присел и окинул взглядом протекавшую рядом реку. В прибрежных камышах изумрудами блеснули на солнце крылья вспорхнувшего зеленого дятла. Да, так насчет сыновей… Вместе с Махам, Гульрух и их тетушкой Ханзадой, Камран, Аскари и Хиндал отправились в долгий путь в Агру, как только Бабур послал за ними, решив, что в сложившейся обстановке вполне в состоянии обеспечить их безопасность. Прибытие родных было отмечено грандиозной церемонией: двое старших сыновей получили роскошные одеяния, бунчуки из хвостов яков, барабаны, превосходных скакунов и по десять слонов на каждого, не считая множества верблюдов и мулов.

Он гордился своими детьми. Ханзада поведала ему, что Камран, у которого сейчас в двадцать один год уже пробивалась черная борода, и внимая ее с Байсангаром советам, превосходно справляется с обязанностями наместника Кабула. Тринадцатилетний Аскари тоже выказывал немалые способности, энергию и честолюбие. А почему бы и нет — Бабур в этом возрасте был владыкой Ферганы. С самого их прибытия он постоянно нагружал сыновей поручениями, посылал их в инспекционные поездки или назначал командовать отрядами, высылая для подавления вспыхивавших то здесь, то там незначительных очагов сопротивления.

Вроде бы причин для недовольства у них не было, однако порой Бабура несколько беспокоили их отношения, в первую очередь Камрана с Хумаюном. Похоже, тут имели место зависть и ревность. Но с другой стороны, пытался убедить он себя, это естественно. Что ни говори, а Хумаюн вместе с отцом участвовал в завоевании Индостана. Нет ничего удивительного в том, что это сблизило его с Хумаюном, точно так же, как и в том, что Камран, который близок к Хумаюну по возрасту, чувствует себя ущемленным. Бабур обсудил эту проблему с Ханзадой, и та мудро посоветовала ему попросить Хумаюна демонстрировать больше уважения к братьям.

Трения между родичами не укрылись и от Махам, но она винила во всем Гульрух, считая, что та специально настраивает своих детей, Камрана и Аскари, против ее отпрыска Хумаюна. Махам все более настойчиво просила Бабура официально провозгласить Хумаюна наследником — однако такого рода решение мог принять только он сам, и только тогда, когда будет готов. Хорошо еще, что владыка имел неоспоримое право сам выбрать преемника из числа сыновей, а то ведь в старые времена им приходилось соперничать из-за наследия. Лишь сильнейший заслуживал власти, поскольку лишь он мог защитить клан. Хумаюн, несомненно, был прекрасным воином, но в нынешние времена, кроме как искусства военачальника, от правителя требовались и иные качества — умение добиваться верности и обзаводиться союзниками. Прежде чем принять окончательно решение, Бабур должен был полностью убедиться в правильности сделанного выбора.

Хорошо еще, десятилетний Хиндал пока не участвует в этом братском соперничестве. Махам продолжала держать его при себе, хотя Бабуру пришла пора назначить ему наставника. Родная мать Хиндала, Дильдар, не приехала в Агру, поскольку заболела и осталась в Кабуле с сестрой Хиндала, Гульбадан. Бабур собирался послать за ней, как только она поправится, с тем чтобы вся его семья, как и подобает, была с ним.

Бабур встал, снова нырнул в воду и мощными гребками поплыл обратно, где его терпеливо дожидалась свита. На сей раз, чтобы переплыть Ганг, ему потребовалось только тридцать взмахов.

— Я хочу, чтобы это было у тебя, — промолвил Бабур, протягивая копию своего дневника в резном переплете из слоновой кости. — Здесь описана вся моя жизнь: я вел эти записи много лет и продолжаю вести сейчас. Я приказал писцу скопировать имеющиеся на настоящий момент записи и отдаю их тебе на хранение.

Хумаюн принял фолиант. Его карие глаза, так похожие на глаза Махам, расширились от удивления.

— Это высокая честь, отец.

— Надеюсь, более того. Я хочу, чтобы ты по ним учился. Походов и сражений ты повидал достаточно, но никогда не сталкивался со многим из того, через что пришлось пройти мне. Я стал правителем, будучи почти вдвое моложе, чем ты сейчас. И остался в живых лишь благодаря верности некоторых моих людей, воле и решимости матери и бабушки, и собственной смекалке. Бывали времена, когда я бедствовал и при виде плошки с супом готов был плакать от радости… То были суровые дни, но они закалили меня, сделали меня способным управлять державой и укрепили волю настолько, чтобы я смог эту державу завоевать… Ты вырос в несравненно большей безопасности, под защитой отца, в кругу семьи, среди родных братьев. Это нужно ценить.

— Я и ценю, отец.

Хумаюн выглядел озадаченным.

Бабур отвел глаза. Ему было нелегко. Ведь он так гордился своим рослым, мускулистым сыном, выказавшим на войне такую храбрость и находчивость.

— По отношению к братьям ты ведешь себя высокомерно. Камран всего-то на несколько месяцев младше тебя, и то, что ему не довелось принять участия в завоевании Индостана, не его вина. Ему было поручено блюсти Кабул, и со своей задачей он справился хорошо, а ты перед ним важничаешь. С Аскари ты и вовсе обращаешься как с ребенком, и его это обижает. Конечно, соперничество между вами, в определенной степени, явление естественное, но тебе следует относиться к братьям с большим уважением…

Хумаюн промолчал.

— Мы завоевали новую страну и должны помнить, что наша сила в единстве, иначе мы можем всего лишиться. Проводи побольше времени с братьями, учи их тому, чему научился сам. Последнее время ты стал склонен к одиночеству. Нередко, когда я вечерами спрашиваю о тебе, мне говорят, что ты куда-то уехал и опять один… Да что там: командиры сообщают, что порой не могут найти тебя, чтобы получить приказ или доложить о выполнении. Почему ты так полюбил одиночество?

— Оно дает мне возможность подумать, ни на что не отвлекаясь. Попытаться лучше понять самого себя и мир вокруг меня: что все это значит и как оно работает. Особенно мне нравится созерцать небеса. Вот почему я уезжаю из лагеря вечерами и по ночам.

— И что ты понял, созерцая звезды?

— Что по воле Аллаха они определяют наши жизни и судьбы. Не ты ли частенько рассказывал мне, как увидел сияющую над заснеженными вершинами гор звезду Канопус, и понял, что это знак…

— Я тоже верю, что звезды могут по воле Аллаха являть нам знаки нашего предназначения, а также в то, что человеку дана сила самому изменить свою судьбу. Небеса показывают нам возможности, но выбор, решение, способы достижения цели — все это остается за нами.

Бабур говорил резче, чем хотел, ибо по выражению лица Хумаюна видел, что сына его слова не проняли.

— Отец, я не говорил тебе этого раньше, но в ночь накануне сражения при Панипате мой астролог сказал мне, что если завтра, когда будет светить полуденное солнце, над полем битвы появятся три орла, мы одержим великую победу. В пыли и дыму, в разгар сражения, я поднял взор к небесам, остававшимся жаркими и чистыми, и там, куда не поднимался пушечный и ружейный дым, я увидел круживших высоко над нами трех птиц. Но это еще не все. Теперь мой астролог предсказывает великое будущее для династии Моголов в Индостане… Вот почему я провожу столько времени, пытаясь разглядеть в звездных узорах черты будущего.

Бабур позволил себе краткую улыбку.

— Твоя вера в наше высокое предопределение меня весьма радует. Я и не хотел иного. Но небеса предвещают отнюдь не все. Разве они предсказали, что Бува попытается отравить меня? Кроме того, чтоб удержать наши новые владения, мы должны проявлять усердие и гибкость. Способности и навыки управления имеют не меньшее значение, чем сочетание звезд… Послушай эту выдержку из моего дневника.

Бабур забрал у сына оправленный в слоновую кость том и быстро нашел нужное место:

— «Правитель обязан постоянно быть бдительным, внимательно слушать все, что говорят придворные, и быть готовым действовать при малейшем признаке неверности». Помни, Хумаюн, нет более тяжких оков, нежели оковы власти. Помни, что, поскольку ты мой сын, на тебя постоянно обращено множество взоров, и в том, что ты столько времени проводишь один, могут усмотреть изъян. Будем откровенны. Я знаю, что у тебя на сердце и на уме, так как постоянно вижу это отраженным на твоем лице. Ты хочешь знать, назову ли я тебя своим наследником. Мой ответ таков: я не уверен, сделаю ли это… пока. У меня нет сомнений в твоей отваге, но я хочу, чтобы ты продемонстрировал мне также мудрость, способность вести за собой, сосредоточенность, решимость и усердие… Докажи мне, что кровь Тимура и Чингиса кипит в твоих жилах огнем целеустремленности в той же мере, что и в моих.

— Повелитель, первый заезд состязаний всадников готов начаться.

С крепостной стены Агры Бабур видел реющие над берегом реки желтые и зеленые стяги, обозначавшие место начала скачек. Шесть рядов кольев, вбитых с интервалами в шесть локтей, на расстоянии четырех сотен шагов помечали направление. Всадникам предстояло, маневрируя между кольями, обгоняя друг друга, галопом домчаться до дальнего конца участка, попытаться подцепить копьем одну из шести овечьих голов, разложенных на земле в пяти локтях за последним столбом, и, резко развернувшись, зигзагами скакать обратно. Повороты были резкими, проемы узкими, и чтобы стать самым быстрым, требовалось проявить большое умение и недюжинную выдержку.

Конные состязания представляли собой часть трехдневного празднества, устроенного в честь четвертой годовщины прибытия Бабура в Индостан. Предстояли еще и схватки борцов, а также соревнование между тремя его старшими сыновьями: тот, кто первым сшибет с шеста глиняный горшок выстрелом из нового, усовершенствованного ружья, партию каковых Бабур недавно закупил для своей личной стражи, получит в качестве приза перстень с изумрудом. На камне были выгравированы три окружности, символизирующих удачное сочетание светил при рождении Тимура: этот знак Бабур сделал символом своей новой державы.

Хумаюн, Камран и Аскари собрались возле Бабура, чтобы посмотреть скачки. Все они были отменными наездниками и, приняв участие в состязании, могли бы рассчитывать на победу, однако этот вид соревнований он оставил для своих командиров, чтобы дать им возможность продемонстрировать перед владыкой свою ловкость и умение. Призом должен был стать великолепный белый жеребец с позолоченным седлом и драгоценной сбруей.

Баба-Ясавал, недавно назначенный Бабуром главным конюшим, стоял возле стартового столба, почти заслоненный массой зрителей, обступивших с обеих сторон место проведения состязаний: люди теснились, толкались, пытались пропихнуться вперед, чтобы получить лучший обзор. Наконец он поднял копье, и шестеро участников первого заезда рысью выехали на стартовую позицию. Бросив взгляд на Бабура, кивнувшего в знак готовности, Баба-Ясавал опустил копье.

Всадники сорвались с места, лавируя между столбами и пригибаясь в седлах так низко, что порой казалось, будто они не сидят, а лежат на своих лошадях. Бабуру это напомнило давние времена — игру в поло отрубленными головами — и вызвало прилив ностальгического волнения.

Достигнув конца площадки, всадники наставили копья. Обогнавший прочих седобородый таджик Хасан Хизари ловко подцепил овечью голову острием копья и умело развернул коня. Всадник, скакавший следом за ним, оказался не столь умел: нацелив с разгону копье на овечью голову, он промахнулся. Наконечник вонзился в глинистую почву, а сила толчка выбила его из седла. Совершив кульбит, всадник грохнулся на спину под громовой хохот зрителей. Из остальных четверых трое подцепили головы и благополучно развернулись.

Примерно в течение часа завершились пять оставшихся заездов, после чего победители каждого из них вступили в состязание между собой, в котором и определился обладатель перстня с изумрудом. Приз достался не Хасану Хазари, как надеялся Бабур, а молодому воину из Кабула, чья гнедая кобыла двигалась с быстротой молнии. Вечером на пиру Бабур торжественно вручит ему приз.

Между тем столбы у реки убрали, а зрители уже вовсю спешили в крепость, где на внутреннем дворе, каменные плиты которого уже застелили толстым ковром, вот-вот должны были начаться поединки борцов.

— Отец, я бы тоже хотел побороться.

Хумаюн и вправду был отменным борцом, и прекрасно это знал. Бабур кивнул в знак согласия, и сын покинул его, отправившись готовиться к состязаниям. Сам Бабур, сопровождаемый Камраном и Аскари, спустился во внутренний двор и уселся в кресло, установленное на сооруженном специально для этого случая деревянном помосте.

Когда стало известно, что в состязаниях примет участие сын падишаха, Хумаюна поставили в первую пару, назначив ему в соперники Саги-Мушима, широкоплечего, мускулистого воина из Герата, похвалявшегося, что он может бороться с пятью противниками одновременно. Соперники подошли к помосту и поклонились правителю. Оба были босы, с обнаженными торсами, а всю их одежду составляли короткие, с застежкой под коленом, обтягивающие полосатые штаны. Покрытое шрамами мускулистое тело Саги-Мушима выглядело впечатляюще, однако и Хумаюн смотрелся не хуже. Примерно на пару пядей выше соперника, с рельефными, прекрасно развитыми мышцами рук, спины, плеч и груди, с поблескивающим от масла торсом, он обладал красотой и грацией породистого коня. Его длинные черные волосы были собраны сзади в хвост и перевязаны алой лентой.

По знаку Бабура поединок начался. Некоторое время борцы кружили по площадке: Хумаюн покачивался на кончиках пальцев ног, не сводя глаз с лица соперника. Неожиданно Саги-Мушим рванулся вперед, пытаясь атаковать, но Хумаюн, молниеносно отступив в сторону, подсек его ногой под колено. Противник упал, и Хумаюн тут же оказался у него на спине: одной рукой, пропустив ее Саги-Мушиму под горло, он отжимал назад его голову, тогда как другой, захватив правую руку соперника, выворачивал, почти прижав к лопатке. Тело Саги-Мушима покрылось потом, лицо скривилось от боли.

— Сдаюсь, — выдохнул наконец он.

После этого Хумаюн выиграл еще три схватки, что, по правилам, давало ему право выйти из соревнований со званием Непобедимого. Бабур посмотрел еще несколько поединков, но его стала донимать пульсирующая позади глаз головная боль. Он решил отправиться в свои покои и немного отдохнуть. Камран и Аскари проводили его до дверей и обещали вернуться за ним через три часа, чтобы он мог посмотреть состязание по стрельбе между ними и Хумаюном.

Приказав слугам подать ему молока с опиумом, Бабур отпил белой, сладковатой жидкости и прилег. Постепенно головная боль унялась, и он сам не заметил, как заснул. Сны ему снились яркие, сумбурные, но приятные: Хумаюн, мощный и грациозный, швыряющий на землю одного противника за другим. Он сам, юный и проворный, лавирующий на коне между желтыми и зелеными шестами, стремясь выиграть состязание всадников. Махам, какой она была, когда он впервые ее увидел; Ханзада, бегущая босиком, так что мелькают окрашенные хной пятки, по темным коридорам крепости Акши за своим ручным мангустом; Вазир-хан, терпеливо показывающий ему, как натягивать лук, и Бабури, открывающий ему на лугах под цитаделью Кабула тайны использования пушек и ружей.

Когда Бабур пробудился, косые лучи солнца еще пробивались сквозь мраморную оконную резьбу. Соревнование по стрельбе было намечено на вечер, так что у него еще оставалось немало времени. Потянувшись, он ополоснул лицо розовой водой из жадеитового кувшина, который его слуги наполняли четырежды в день. Холодная вода с приятным запахом помогла окончательно прояснить его голову.

И тут он услышал приглушенное бормотанье, доносившееся из маленькой прихожей, отгороженной от его спальни парчовыми занавесками. Должно быть, слуги старались говорить потише, чтобы не побеспокоить господина. Он подошел к занавескам и совсем уж было собрался отдернуть их, но остановился. Голос принадлежал Камрану. Хоть тот и говорил шепотом, ошибиться Бабур не мог.

— Саги-Мушим идиот, вот он кто. Я ему сто раз говорил, что, если он хочет одолеть Хумаюна, не стоит бросаться на него, словно взбесившийся бык, — Хумаюн слишком быстр. Он должен был выждать, заставить Хумаюна атаковать первым — вот тогда бы мы позабавились. Дорого бы я дал, чтобы посмотреть, как Хумаюна уронят на задницу… А еще лучше, чтоб у него ребра треснули.

— А как насчет состязания по стрельбе? — послышался голос Аскари, более высокий, чем у брата, чуть с придыханием и несколько встревоженный. — Он и тут победит, или у кого-нибудь из нас все же есть шанс?

— Шанс всегда есть, братишка, только об этом нужно позаботиться.

— Что ты имеешь в виду?

— Да то, что заряжать ружья будет один из моих людей. Вот я и велел подсыпать Хумаюну порченого пороху: вспышка-то будет, но заряд правильно не полетит. Возможно, и ружье разорвет, но даже если он не будет ранен, то уж по мишени точно не попадет. По крайней мере, отцовский перстень с изумрудом не уплывет Хумаюну в руки…

Бабур попятился. На миг в нем взыграла надежда на то, что это продолжение опиумного сна, но нет, увы, он слышал этот разговор наяву. Бабур столкнул с подставки кувшин с розовой водой: звук падения произвел именно тот эффект, на который он и рассчитывал. Камран с Аскари отдернули занавески и появились в спальне.

— Мы не хотели тебя беспокоить, отец, потому отослали твоих слуг, а сами остались дожидаться твоего пробуждения. Скоро уже будет пора начинать соревнования. Мишени установлены, ружья подготовлены. Хумаюн уже во дворе.

— Соревнования не будет, Камран. Я передумал.

— Но почему, отец…

— Ты смеешь меня спрашивать?

— Нет, отец, ни в коей мере.

— Оставьте меня вы оба и пришлите ко мне слуг. Увидимся позже на пиру.

Когда слуги облачали его к вечернему пиршеству, Бабур едва замечал, как на него надевали темно-синюю, с золотой каймой тунику, с бирюзовыми застежками на правом плече, и шаровары из золотой парчи, заправленные в высокие сапоги. Он механически выбрал себе ожерелье и украшавшую тюрбан брошь, а на пальце его, как всегда, сверкало кольцо Тимура. В другое время он был бы доволен тем, как выглядит, но сейчас ему было не до того.

Вот уже четыре года, как он явился в Индостан. Нынче вечером воины будут есть и пить в честь этой славной годовщины. А позднее, когда стемнеет, небо над Джамной озарится рукотворными звездами. Колдуны, которых он призвал к своему двору из далекого Кашгара, пустят в ход свои диковинные устройства, которые они называют фейерверками. Они уже устраивали особый показ для него лично, и от вида сверкающих огней, разлетающихся на фоне бездонного, бархатного неба, у него перехватило дыхание.

Но сейчас радость померкла, все впечатления потускнели. И виной тому были даже не сами слова его сыновей, не тупая недоброжелательность, выдававшая их незрелость, а злобный яд, наполнявший их голоса. То, что он принимал за нормальное, естественное братское соперничество оказалось чем-то большим и худшим — и Бабур видел в этом свою вину. Он был настолько поглощен освоением своих новых владений, что перестал замечать происходящее рядом с ним.

«Правитель обязан постоянно проявлять бдительность».

Не он ли сам записал нечто подобное в своем дневнике, да еще и зачитывал вслух, поучая Хумаюна? Поучать поучал, а сам в исполнении собственных заветов отнюдь не преуспел.

Бабур заскрипел зубами. Сразу же по окончании празднеств он назначит Камрана и Аскари наместниками провинций Хиндустана. Он найдет для них уйму дел, чтобы те были постоянно заняты, и будет держать их под неусыпным наблюдением. Что же до Хумаюна, то ему он отдаст в управление окрестности Агры, где он будет под постоянным приглядом. Необходимо отвлечь его от всего этого бесплодного мистицизма, тяги к одиночеству и вовлечь в дела правления. Если Хумаюн хорошо проявит себя на этом поприще и покажет, что пригоден для властвования, то в присутствии всего двора он официально провозгласит его наследником. Камрану с Аскари не останется ничего другого, как смириться с этим, признав тщетность попыток соперничать с братом. В конце концов, Индостан предоставляет энергичным людям немалые возможности. Огромные территории остались еще непокоренными, и каждый из них сможет завоевать для себя хоть целую страну, пусть даже оставаясь при этом под верховенством Хумаюна.

Хорошо еще, подумал Бабур, рассматривая свое отражение в полированной бронзе, что он еще относительно молод. Во имя Аллаха всемилостивого, если он на то пожелает, у него еще будет достаточно времени, чтобы исправить собственные ошибки, касающиеся сыновей, и найти способ разобраться с их соперничеством и амбициями ко всеобщему удовлетворению.

Глава 27

Угасание

Голова Бабура раскалывалась: как всегда в период муссонов его изводила непрекращающаяся головная боль. Вот уже три дня непрерывно лил теплый дождь, но тяжелый, неподвижный воздух не обещал облегчения. Дожди теперь затянутся на недели и даже на месяцы.

Откинувшись на шелковый диванный валик в своей спальне, в крепости Агры, он попытался вызвать в памяти освежающие, прохладные дожди Ферганы, которые надувало ветром из-за зазубренной вершины горы Бештор, но бесполезно. Подвесное опахало над его головой едва шевелило застоявшийся воздух, и ему было трудно припомнить, что это за ощущение, когда не жарко и не душно. В нынешнюю пору даже в посещении садов было мало радости: вид прибитых дождем цветов, раскисшей земли и переполненных водой дренажных стоков лишь ухудшал настроение.

Поднявшись, Бабур попытался было сосредоточиться на своем дневнике, но слова не шли, и в конце концов так ничего и не записав, он в раздражении отшвырнул усыпанную драгоценными камнями чернильницу. Может, стоит пойти на женскую половину? Он мог бы попросить Махам спеть. Иногда она подыгрывала себе на круглой, с тонким грифом, лютне, некогда принадлежавшей Исан-Давлат. Махам уступала бабушке по части умения играть, однако лютня и в ее руках издавала сладостные звуки.

А то можно сыграть с Хумаюном партию в настольную игру с резными фигурками. Ум у его сына хваткий, быстрый, а потому Бабур еще более гордился тем, что чаще всего выигрывал. Его забавляло растерянное выражение на лице Хумаюна, когда он завершал победную партию традиционным восклицанием — «шах мат», что означало «царь погиб». Потом они обсудят намеченный им поход против правителей Бенгалии, который должен будет начаться, как только стихнут дожди. Укрывшись в своих влажных джунглях, которыми поросла дельта Ганга, те вообразили, будто могут бросить вызов могуществу Моголов, не признавая верховенство Бабура.

— Пошли за моим сыном Хумаюном и принеси доску с фигурами, — приказал правитель слуге.

Пытаясь стряхнуть сонливую слабость, он встал и, подойдя к выходившему на реку окну, бросил взгляд на протекавший внизу, разбухший от дождей, поток. Какой-то крестьянин гнал вдоль размокшего берега тощих буйволов.

Заслышав шаги, Бабур обернулся, ожидая увидеть сына, но то был всего лишь одетый в белое слуга.

— Повелитель, твой сын просит прощения, но он нездоров и не может покинуть свои покои.

— Что с ним?

— Я не знаю, повелитель.

До сих пор Хумаюн ни разу не хворал. Может быть, всеобщее оцепенение, которое приносят муссоны, способно лишать энергии и духа даже самых сильных людей?

— Я пойду к нему.

Бабур набросил желтый шелковый халат, сунул ноги в остроносые лайковые туфли без задников и поспешил из своих покоев на другую сторону обнесенного галереей двора, на котором вода не била, как полагалось, сверкающими струями из фонтанных чаш в форме лотосов, а выплескивалась через края переполненных бассейнов.

Хумаюн лежал на спине, забросив руки за голову, с закрытыми глазами. Его била дрожь, лоб был покрыт потом. Услышав голос отца, он открыл глаза, и стало видно, что они налиты кровью, а зрачки расширены. Бабур слышал его тяжелое, хриплое дыхание. Казалось, каждый глоток воздуха стоит ему болезненного усилия.

— Давно ты почувствовал себя плохо?

— Рано утром, отец.

— Почему мне не доложили? — Бабур гневно воззрился на слуг сына. — Немедленно послать за моим хакимом!

Он обмакнул свой платок в воду и вытер Хумаюну лоб, но пот тут же выступил снова. Он просто струился по лицу больного, а дрожь даже усилилась, да так, что у Хумаюна начали клацать зубы.

— Повелитель, хаким здесь.

Абдул-Малик незамедлительно проследовал к постели Хумаюна, положил руку ему на лоб, поднял веки и нащупал пульс. Затем, со зримо нарастающей озабоченностью, распахнул халат Хумаюна и приложил свою плотно обмотанную тюрбаном голову к его груди, чтобы послушать сердце.

— Что с ним?

Абдул-Малик ответил не сразу.

— Пока трудно сказать, повелитель. Нужно произвести более тщательный осмотр.

— Все, что тебе понадобится, ты получишь по первому же слову.

— Я пошлю за своими помощниками. А тебе, повелитель, если я осмелюсь говорить откровенно, лучше бы уйти из спальни. После того как я завершу полный осмотр, ты получишь полный отчет, но скажу сразу: выглядит все это серьезно, даже тревожно. Пульс и сердцебиение у него слабые, но учащенные.

Не дожидаясь ответа Бабура, Абдул-Малик снова повернулся к больному. Бабур помедлил, снова бросил взгляд на восковое, дрожащее лицо сына и покинул комнату. Когда слуги закрыли за ним дверь, он вдруг понял, что его самого тоже бьет дрожь.

Сердце его сдавило холодом. Сколько раз приходилось ему опасаться за жизнь Хумаюна. При Панипате отважный молодой воин едва не угодил под всесокрушающую стопу одного из боевых слонов султана Ибрагима. При Кануа лишь в последний миг избежал смертельного удара раджпутского меча. Но ему никогда и в голову не приходило, что Хумаюн, такой здоровый и сильный, может стать жертвой недуга. Как же ему жить, если он лишится своего любимого первенца? Что значит для него Индостан со всеми его богатствами, если Хумаюн умрет? Да он в жизни не сунулся бы в этот удушливый, знойный край с его нескончаемыми дождями и тучами писклявых москитов-кровососов, если б мог хотя бы подумать, что за это придется уплатить такую цену.

Следующие полчаса Бабур провел, нервно расхаживая по внутреннему двору и подавляя желание послать слугу к хакиму за новостями. Наконец Абдул-Малик вышел на двор сам. Бабур тщетно пытался прочесть что-либо на его лице.

— У твоего сына сильнейшая лихорадка, он впадает в бред.

— А в чем причина? Это не яд?

— Нет, повелитель, потому что его не рвет. Я пока не могу сказать, в чем тут причина. Сейчас нам остается лишь попытаться изгнать заразу с потом. Я приказал растопить все очаги в его комнате и приготовлю для него пряное снадобье, чтобы разогреть кровь.

— Больше ничего не нужно? Ничего такого, что мог бы предоставить я?

— Нет, повелитель. Мы должны ждать. Один лишь Аллах решит его участь, как определяет он и судьбы всех нас.

Всю ночь Абдул-Малик и его помощники не отходили от постели Хумаюна. В протопленной до удушающей жары спальне, Бабур сидел рядом, глядя, как его сын в беспамятстве ворочается и мечется, пытаясь сбросить толстые шерстяные одеяла, которыми приказал укрыть его хаким. Хумаюн почти все время что-то бормотал, иногда вскрикивал, но его слов было не разобрать.

За час до рассвета, когда над восточным горизонтом уже проступило бледное, желтое свечение, бред Хумаюна усилился. Он издавал истошные крики, словно терзаемый страшной болью, так бился в конвульсиях, что не свалился с кровати лишь благодаря усилиям державших его, что было мочи, помощников хакима. Глаза его выкатились, язык, распухший и пожелтевший, высовывался между пересохшими губами.

Почувствовав, что не в силах больше выносить страдания сына, Бабур повернулся и покинул комнату, а выбежав во двор, склонился и окунул голову в выполненную в виде лотоса чашу одного из фонтанов. Когда прохладная вода наполнила его ноздри и уши, только на миг возникло ощущение, что он мог бы разом избавиться от всей боли и страхов мира. Бабур неохотно выпрямился и вытер воду с глаз.

— Прости меня, повелитель.

Оглянувшись, Бабур увидел тощую фигуру астролога Хумаюна в ржавого цвета одеянии, всегда казавшемся для него слишком просторным. Бабур отбросил с лица мокрые волосы.

— Ты о чем?

— Я созерцал небеса, повелитель, пытаясь прочесть по ним божий замысел, касающийся моего господина. И в связи с этим обязан тебе кое-что сообщить. Жизнь сына в твоих руках. Если хочешь, чтобы он остался в живых, тебе придется принести великую жертву…

Бабур, сам того не осознавая, сжал запястье астролога.

— Чтобы спасти его, я сделаю что угодно.

— Ты должен отдать самое дорогое, что у тебя есть.

— Что именно?

— Это можешь знать только ты сам, повелитель.

Бабур повернулся и торопливо, хоть и спотыкаясь на бегу, устремился в крепостную мечеть. Пав на колени на каменный пол перед отделанной лепниной нишей михраба, он начал пламенно молиться, раскачиваясь, закрыв глаза, полностью сосредоточившись на обете, который приносил Аллаху.

— Позволь мне принести в жертву себя. Позволь взять на себя тяготы и боль моего сына. Пусть умру я, а не он… Прими мою жизнь.

Три казавшихся нескончаемыми дня и ночи Бабур сидел в своих покоях. Он забросил все дела, почти ничего не ел и не пил. Бабур знал, что ему следовало бы пойти к Махам, но мысль о том, что к его собственным страхам добавится еще и ее тревога за сына, ее единственное дитя, ужасала его. Камрану и Аскари, находившимся в отдаленных провинциях, он писать не стал — да и что бы он им сообщил? Что Хумаюна свалил недуг и у хакима мало надежды на благоприятный исход? Да хоть бы он и написал, им не поспеть в Агру вовремя. Не говоря уж о том, что Бабура изводило подозрение, которое он пытался гнать от себя и ничего не мог с ним поделать: возможно, Камран и Аскари не слишком огорчатся, узнав, что их старший брат при смерти.

Почему Бог не принял его жертву? Почему он все еще дышит, в то время, как жизнь Хумаюна висит на волоске?

Никогда прежде Бабур не впадал в столь глубокое отчаяние, как в эти бесконечно долгие часы. Как ни пытался он направить свои мысли в ином направлении, в итоге все кончалось тем же — бесконечной тьмой. Хотя смерть Бабури в свое время была воспринята им как утрата части себя, то было его личное горе. Если умрет Хумаюн, это тоже будет ошеломляющей личной утратой, ибо он сблизился с Хумаюном больше, чем со всеми остальными своими сыновьями, но этим дело не ограничится. Забрав жизнь Хумаюна, Аллах, таким образом, даст знать Бабуру, что все его усилия были напрасны, а достижения ничего не стоят, что новой державе во главе с новой, великой династией в Индостане не быть. Что не стоило подражать Тимуру, а тем паче пытаться превзойти его. Ему следовало бы смирить гордыню, не давать воли тщеславию и сосредоточиться на управлении горным краем, что остался за Хайберским перевалом.

Бабур бросил взгляд на свой дневник, лежавший открытым на низком столе. Что за нелепое самомнение: он искренне полагал, что у него уйма времени, чтобы научить сына искусству правления, ни разу даже не подумав о том, что до правления Хумаюн может и не дожить. У него возник порыв бросить дневник в один из очагов, так жарко полыхавших в спальне больного… Но чувствовал, что просто не может заставить себя снова пойти туда и стать свидетелем мучительного горячечного бреда.

— Повелитель…

Бабур обернулся и увидел одного из помощников хакима. Тот выглядел изможденным, щеки ввалились, темные мешки под глазами походили на синяки.

— Повелитель, мой господин просит тебя прийти.

Бабур устремился в спальню Хумаюна.

Абдул-Малик ждал его у входа, сложив руки на животе.

— Повелитель, твой сын издал страшный стон, и я подумал, действительно подумал, что настал его конец. Но потом он открыл глаза, посмотрел на меня и узнал… Он пока очень слаб, но лихорадка оставила его более неожиданно, чем поразила.

Хаким покачал головой, столь озадаченный, сколь и обрадованный.

— Повелитель, я никогда не сталкивался ни с чем подобным. Это чудо.

Хумаюн легким галопом скакал по залитому солнцем речному берегу под стенами Агры: на его защищенном толстой перчаткой запястье сидел черный ястреб в красном кожаном колпачке с хохолком. Бабур решил, что присоединится к нему позже. Он уже очень давно не выезжал на ястребиную охоту, однако сначала ему хотелось побывать в садах над Джамной и обсудить с садовниками возможность выращивать там еще и абрикосы. Неохотно он отвел взгляд от сына, к которому за четыре месяца, прошедших после его чудесного исцеления, в полной мере вернулась былая сила и энергия.

Бабур спустился по резной, сложенной из песчаника лестнице к маленьким воротам у основания крепостной стены. Снаружи начинались другие ступени, узкие, слегка тронутые лишайником: они вели к пристани, где его дожидалась золоченая барка. И тут неожиданно ощутил жгучую боль в желудке, столь сильную, что не удержался, охнул и покачнулся, схватившись рукой за балюстраду. Когда боль начала отпускать, он вздохнул глубже, но она тут же вернулась снова, на сей раз распространившись по всему телу. Закружилась голова, его повело.

— Помогите…

Сильные руки подхватили его под мышки, приподнимая. Кто это? Он с благодарностью поднял глаза, но не увидел ничего, кроме всепоглощающей тьмы.

— Кишечник не работает… он не мочится… и не ест. Вот уже тридцать шесть часов не принимает ничего, кроме воды, по несколько глотков.

— Не знаю уж, может быть, это отдаленные последствия воздействия яда Бувы?

Бабур слышал голоса — приглушенные, напряженные, встревоженные. О ком они ведут речь? Рот и язык у него такие сухие… Несколько капель воды протекли сквозь его пересохшие губы: он попытался проглотить ее, но это было так трудно… Он с усилием приоткрыл глаза: над ним склонялись размытые, неразличимые фигуры. А вот рот его увлажнился, кто-то мягко просунул туда ложечку с водой.

Теперь Бабур знал, что происходит и где. Он лежал в лихорадке, в пещере, скрытой среди складок гор, так что враги не могли его найти. Вазир-хан стоял возле него на коленях, вливая воду в его рот. Как только он поправится, они вместе поскачут в Фергану.

— Вазир-хан…

Его уста произвели лишь невнятный хрип.

— Вазир-хан…

Он попытался снова, и на сей раз получилось лучше. Громче и отчетливее.

— Нет, отец. Это я, Хумаюн.

— Хумаюн?

Бабур попытался вспомнить, кто это такой, но не смог.

— Твой сын.

На сей раз до него дошло. Огромным усилием воли Бабур вернулся к действительности, открыл свои зеленые глаза и увидел горестное лицо сына.

— Что… что со мной?

— Ты болен, отец. Время от времени теряешь сознание. Приступ следует за приступом: с тех пор как тебя свалил недуг, их было уже четыре, и боюсь, каждый тяжелее предыдущего. Но не тревожься. Абдул-Малик не теряет надежды. Он делает все возможное.

Выпив еще немного воды, все, что он смог проглотить, Бабур снова откинулся назад, закрыв глаза от изнеможения, хоть и оставаясь в сознании. Должно быть, он серьезно болен, возможно, недалек от смерти…

Осознав это, он непроизвольно содрогнулся. Возможно ли такое? Нет, ведь ему еще столько необходимо сделать для укрепления державы… и как хочется еще порадоваться жизни. Он хотел увидеть своих детей повзрослевшими и способствовать их возмужанию. Аллах не может отказать ему в этом…

Но потом в его сознании всколыхнулась другая мысль. Возможно, Аллах решил принять предложенную жертву и взять его жизнь в обмен на Хумаюна. Возможно, Он услышал его страстную, отчаянную мольбу, и то, что происходит сейчас, это расплата за чудесное исцеление. Если так, то величайшим достижением в его жизни является спасение сына, ибо именно на Хумаюна Аллаху угодно возложить ответственность за обеспечение будущего державы. Не исключено, что именно в этом и заключалось его предназначение, смысл его жизни.

То была приятная, успокаивающая мысль. Более того, в затуманенном сознании лежащего на спине Бабура всколыхнулось нечто, похожее на торжество. Что значит его смерть, если он смог основать династию?

И тут его, с потрясающей для его состояния отчетливостью, озарила новая мысль. Если он действительно умирает, то во исполнение обета или в силу каприза судьбы, его долг — обеспечить будущее Хумаюна. В противном случае неоперившаяся держава Моголов распадется, как то произошло с державой Тимура. Ее погубят раздоры между сыновьями и восстания зависимых владетелей. Ему необходимо объявить Хумаюна единственным наследником… обязать командиров и знать принести ему обет верности… дать сыну, в то короткое время, что еще у него осталось, последние наставления.

Бабур начал обильно потеть. Пульс его участился, боль возвращалась. Это потребовало всей его решимости, больше, чем в любом сражении, однако усилием воли сказав себе, что он никогда не лишится мужества, Бабур преодолел телесную немощь, поднялся в сидячее положение и сказал:

— Созови совет. Я должен выступить перед ними. Призови писца, чтоб слова мои были записаны. Но перед этим дай мне возможность поговорить наедине с сестрой… Приведи ее быстрее.

Дожидаясь, он пытался заранее, мысленно проговорить свою речь, но сознание туманилось.

— Бабур…

Голос Ханзады помог ему сосредоточиться.

— Сестра, прошло много лет с тех пор, как ты смотрела на меня вот так, сверху вниз, когда я лежал в детской кроватке… С тех пор мы многое пережили и многого достигли. Как и большинство братьев, я никогда не говорил тебе, как сильно тебя люблю… как высоко ценю. Я говорю это сейчас, чувствуя близость смерти. Постарайся не горевать… Смерть не страшит меня, я тревожусь лишь о том, как после моего ухода сложится судьба нашей династии. Я хочу, чтобы мой трон унаследовал Хумаюн, но опасаюсь, что братья не признают этого, что они могут восстать против него. Ты единственная кровная родственница, общая для всех моих сыновей. Они уважают тебя, почитают за то, что ты перенесла ради семьи, и потому будут тебя слушать… Присматривай за ними, как в свое время присматривала за мной. Напоминай им об их наследии и их долге… И не позволяй их матерям разжигать соперничество.

Речь окончательно вымотала Бабура, и ему пришлось сделать паузу.

— Обещаю тебе, маленький братец.

Губы Ханзады коснулись его чела, и он ощутил влагу — ее, а не свои слезы, — на своей щеке.

— Мы прошли долгий путь, не так ли, сестренка? — прошептал он. — Долгий, нелегкий, порой болезненный, но он привел нашу семью к величию и славе… А сейчас кликни слуг, пусть на меня наденут церемониальное облачение. Времени у меня осталось мало, а мне еще нужно выступить перед советом.

Четверть часа спустя, когда прибыли члены совета, Бабур в зеленом облачении восседал на троне, хотя и обложенный, для поддержки тела, подушками. При появлении советников глаза его непроизвольно закрылись, но он усилием воли не позволил сознанию затуманиться. Сейчас ему требовалась ясность мысли. Он слышал звучавшие вокруг приглушенные голоса.

— Отец, все собрались.

Открыв глаза, Бабур понял, что уже не может полностью сфокусировать взгляд. Но это не имело значения. Главное, чтобы все они услышали его слова. Он набрал полные легкие воздуха и начал:

— Как вы все видите, я болен… Жизнь моя в руках Аллаха. Но если я умру, наша великая держава не должна умереть вместе со мной, испариться или рассыпаться в пыль… Ваш долг и дальше следовать нашему предназначению, сохраняя единство, не допуская внутренних раздоров. Дабы обеспечить это, я желаю объявить вам свою волю относительно моего наследника.

Бабур помедлил, набираясь сил.

— Я уже давно думал о Хумаюне, чье мужество и доблесть не вызывает сомнений, как о возможном преемнике, однако, думая, что проживу еще долго, откладывал окончательное решение и ничего вам не говорил. Я делаю это сейчас. Хумаюн провозглашается моим наследником, и я представляю его вам в качестве такового. Поклянитесь мне, что будете служить ему так же храбро и верно, как служили его отцу. И принесите ему клятву верности.

На миг в помещении воцарилась тишина, но затем все, в один голос, возгласили:

— Мы клянемся, повелитель.

— Хумаюн, сними с моего пальца кольцо Тимура. Оно твое. Носи его с гордостью и никогда не забывай о том, что оно не только наделяет тебя властью, но и обременяет долгом перед династией и верными подданными. Все ли вы слышали мои слова?

— Да, повелитель.

— Тогда оставьте меня все, кроме Хумаюна. Я хочу побыть наедине со своим сыном.

Бабур закрыл глаза, выжидая. Он слышал приглушенные мягким ковром, удаляющиеся шаги, потом дверь закрылась, и все стихло.

— Они ушли?

— Да, отец.

— Тогда слушай меня. Я должен сказать тебе кое-что еще. Прежде всего позаботься о том, чтобы узнать и понять себя, научиться справляться с любыми слабостями… Но, прежде всего, сохраняй единство нашей династии. Я не настолько глуп, чтобы думать, будто между тобой и единокровными братьями не возникнет ревности и зависти. Не предпринимай ничего против них, даже если будешь считать, что они того заслуживают. Люби их, поддерживай мир с ними и между ними. Помни правило, установленное нашим предком Тимуром, — жизнь тех, в чьих жилах течет его кровь, священна… Обещай мне это, Хумаюн… Скажи, что ты выслушал мою волю и исполнишь ее.

Голова Бабура снова пошла кругом, а Хумаюн между тем молчал.

— Почему ты не отвечаешь?

— Не мучай себя, отец. Я обещаю.

Бабур откинулся на подушки. Его лицо и тело расслабились, но спустя немного времени, он собрался и заговорил снова.

— И последнее: не хорони меня в Индостане. Эта страна станет родной для тебя и твоих детей, но не для меня. Отправь мое тело в Кабул… Я описал свои пожелания в моем дневнике.

Хумаюн всхлипнул.

— Не стоит скорбеть по мне. Исполнилось то, о чем я молился, когда ты был болен. Твой астролог объяснил мне, что я должен сделать — должен предложить за спасение твоей жизни самое дорогое, что у меня есть. Я предложил Аллаху свою жизнь и сделал это с радостью. Аллах милосерден: он позволил нам провести некоторое время вместе, прежде чем востребовал долг.

Хумаюн воззрился на изможденное лицо отца. Как он мог предположить, что астролог мог иметь в виду подобную жертву? Звездочет лишь предлагал ему поступиться каким-либо из своих сокровищ, может быть, алмазом Кох-и-Нур, Горой Света, но никак не своей жизнью.

Иссохшие губы отца тронула улыбка, и он попытался заговорить снова:

— Не печалься. Это означает, что Аллах внял моей молитве… Я ухожу с радостью… зная, что ты продолжишь начатое мной. А меня уже ждут все те, кого я любил, и кто был призван в рай раньше меня… мой отец, мать, бабушка, Вазир-хан и мой друг Бабури… даже Тимур, с очами, подобными свечам без блеска. Я смогу увидеть его и рассказать о том, что мы сделали… Как мы, подобно ему, переправились через Инд и одержали великую победу… как мы…

Бабур ощутил, как его обволакивает тепло и покой. Он падал, парил, его сознание угасало. Фраза осталась неоконченной, и Хумаюн так и не узнал, что тот собирался сказать. Его отец испустил долгий, тихий последний вздох, и голова его упала вперед.

Хумаюн тоже склонил голову и начал молиться:

— О, Аллах, водвори душу отца моего в рай. И да придай мне сил продолжить начатое им, дабы взирая на меня с небес, он мог мною гордиться… Дай мне сил…

Поднявшись наконец, Хумаюн бросил последний взгляд на отца и отвернулся. Глаза его снова наполнились слезами, и ему потребовалось усилие, чтобы придать голосу твердость.

— Абдул-Малик, — позвал он. — Падишах скончался. Призови бальзамировщиков…

Спустя два дня Хумаюн взирал на то, как шестеро командиров установили серебряный, наполненный специями гроб с омытым камфарой, облаченным в мягкий шерстяной саван телом Бабура на золоченый катафалк, запряженный двенадцатью черными быками.

Затем, под размеренный бой барабанов похоронная процессия выступила в долгий, медленный путь на северо-запад. Ей предстояло пересечь выцветшие от зноя равнины Индостана, переправиться через Инд, пройти петляющими между тускло-серыми скалами тропами Хайберского перевала и доставить тело в Кабул. Хумаюн понимал желание отца обрести после смерти упокоение в горном краю, который он так любил.

Согласно воле Бабура, по прибытии в Кабул его тело будет погребено на склоне холма, в саду, разбитом по его повелению, под простой мраморной плитой, поблизости от могил Бабури, а также его матери и бабушки. По его пожеланию мавзолея над местом захоронения возводиться не будет: могильная плита первого Могола будет открыта ветрам и мягким дождям, а балдахином над ней послужит бескрайний небосвод.

Хумаюн бросил взгляд на стоявших с ним рядом Камрана, Аскари и Хиндала, и по их мрачным лицам увидел, что братья в полной мере разделяют его скорбь, и по крайней мере сейчас они едины. Но долго ли продлится это единство? Не возмутятся ли они тем, что отец передал верховную власть ему, вместо того чтоб разделить державу между ними на уделы? Честолюбие — неуемная страсть к новым завоеваниям и власти, что они дают, и которую он так долго ощущал в себе, несомненно, всколыхнется и в них, особенно в Камране, а тот почти его ровесник…

Разве он сам, на месте Камрана, не чувствовал бы себя ущемленным? А Аскари? Даже малолетний Хиндал очень скоро станет взирать на мир холодным, честолюбивым, оценивающим взглядом. Все они сыновья владыки, и желание лично вести династию к новым вершинам у каждого из них в крови. Много ли пройдет времени, прежде чем память о Бабуре поблекнет, а вместе с ней ослабнут и братские чувства? Не уподобятся ли они псам, грызущимся из-за куска мяса?

Непроизвольно, даже не осознав, что делает, Хумаюн отступил в сторону от братьев, чьи глаза оставались прикованы к похоронной процессии, медленно уходившей за поворот дороги через Агру, оставляя за собой завесу клубящейся в воздухе оранжевой пыли.

«Не предпринимай ничего против своих братьев… Люби их, поддерживай мир с ними и между ними», — прозвучали в сознании Хумаюна слова Бабура, завет любимого и любящего отца. Он дал ему обещание и сдержит его. Сделать это будет непросто и может потребовать всего его самообладания. Слова Бабура частично являлись предостережением: поколение за поколением дом Тимура терял единство и распадался. Брат шел против брата, родич против родича, и эта взаимная вражда в итоге неизбежно ослабляла их всех, делая легкой добычей для внешних врагов, таких, как, например, узбеки. Он, падишах новой династии Моголов, должен не допустить подобного в Индостане. Это его священный долг.

Хумаюн опустил взгляд на ощущавшееся на пальце правой руки непривычной тяжестью, массивное золотое кольцо Тимура. Металл украшало глубоко выгравированное изображение оскалившегося, прижавшего уши тигра.

«Оно повидало столько войн, столько походов… Куда заведет меня с ним судьба?» Какую славу, какие бедствия суждено ему увидеть, пока оно будет оставаться на этой руке? Этого ему знать не дано, но что бы ни случилось, он никогда не опозорит свою династию и память своего отца. Поднеся кольцо к губам, Хумаюн поцеловал его и мысленно поклялся:

— Я буду достойным наследником своего отца и добьюсь того, чтобы меня запомнил весь мир.

Исторические заметки

Вся жизнь Бабура представляла собой бурный водоворот сражений, кровной вражды и испытаний столь эпического масштаба, что даже он не отразил это в полном объеме в своих обескураживающе откровенных воспоминаниях, носящих название «Бабур-наме» — первом автобиографическом памятнике исламской литературы. По правде говоря, там имеются многочисленные пробелы, причем пропущенными оказываются долгие, растягивающиеся на годы, периоды. Но несмотря на это, основные события его жизни, такие, как состоявшееся трижды овладение Самаркандом, войны с узбеками и, конечно, создание в северо-западной Индии, или, как тогда говорили, Индостане, империи Моголов, хорошо известны как по «Бабур-наме», так и другим историческим источникам. Я постарался описать основные события в их исторической последовательности, хотя и сжимая, объединяя, а порой и упуская, некоторые из них, а также, разумеется, уплотняя время повествования.

Бабушка Бабура Исан-Давлат, чьи мудрые советы, согласно «Бабур-наме», он высоко ценил в юности, это реальное историческое лицо, так же, как и его мать Кутлуг-Нигор, сестра Ханзада и единокровный брат предатель Джехангир. Отец Бабура на самом деле погиб, упав с голубятни в крепости Акши, когда под ним обвалилась стена. Соответственно, и главные враги Бабура, такие, как шах Персии Исмаил, сутан Дели Ибрагим и узбекский вождь Шейбани-хан, действительно удерживавший у себя Ханзаду, тоже являются реальными историческими лицами. Однако, будучи не летописцем, а историческим романистом, я счел себя вправе обогатить повествование образами людей, которые позволил просто выдумать, домыслить или скомбинировать, ведь о некоторых людях, сыгравших в жизни Бабура немалую роль, известно не так уж много. Под эту категорию попадают образы Вазир-хана и Байсангара и, разумеется, Бабури — в воспоминаниях Бабура содержится лишь несколько одобрительных слов о мальчике с рынка, носившем такое имя.

Социальный и военный контекст я старался воспроизвести с максимальной точностью. Например, несмотря на то, что он являлся мусульманином-суннитом, Бабур в восторженных тонах описывает свои грандиозные попойки и впечатления от употребления смеси «банга» (наркотик на основе конопли) и опиума. Приобретение им огнестрельного оружия у турок, в Османской империи, так же, как и умелое применение его на поле боя, во многом обусловившее его успех, является подтвержденным источниками историческим фактом.

Постепенно, раз за разом, мне удалось посетить почти все памятные места, сыгравшие важную роль в истории Бабура. Его наследственное владение Фергана, ныне разделенное между Узбекистаном и Киргизстаном — по-прежнему остается краем садов, яблок, миндаля и абрикосов, а также бахчей с сочными дынями, размером с футбольный мяч. В конце лета мужчины и женщины, как встарь, обмолачивают зерно вручную, используя цепы и взметая в воздух тучи золотистой мякины. Отары овец, стада коз и мохнатых яков пасутся на высокогорных лугах под присмотром конных пастухов и бдительных сторожевых псов. Мне довелось ночевать в их конических войлочных палатках, угощаться корнеплодами, бараниной и дробленым рисом — пищей, так хорошо знакомой Бабуру, — и пить согревавшее его перебродившее кобылье молоко. В конце сентября я ощутил неожиданное резкое похолодание и увидел, как на горные перевалы посыпались первые хлопья снега, а по весне наблюдал, как вздуваются из-за таяния снегов горные реки и ручьи. Я проследовал путем Бабура, через мягкие холмы и золотистые степи, в Самарканд и Кабул, где его скромное надгробие, недавно восстановленное попечением ЮНЕСКО, по-прежнему находится на склоне холма над городом, через Хайберский перевал спустился на равнины Северной Индии, посетил Дели, Агру и Раджастхан.

Все, увиденное в этих странствиях и обогатившее мой опыт, лишь усилило мое уважение и даже восхищение Бабуром не только как великим авантюристом, воином, завоевателем и мастером в искусстве выживания, но также как писателем, садовником, любителем поэзии и архитектуры.

Напоследок замечу, что Бабур, разумеется, использовал мусульманский календарь, но я в интересах читателя позволил себе привести все даты в привычном для нас, принятом на западе христианском летосчислении.

Дополнительные примечания

Тимур, вождь кочевого тюркского племени барлас, на Западе более известен под именем Тамерлан, представляющим собой искаженное Темир-ленг, Железный Хромой. В пьесе Кристофера Марло «Тамерлан Великий» характеризуется как «Бич Божий».

Хутба — церемониальная проповедь в мечети, представляла собой формальный акт провозглашения суверенитета в исламских странах.

Кок-Сарай, крепость Тимура в Самарканде позднее была разрушена персами. В настоящее время на ее месте находится площадь.

Площадь Регистан: в настоящее время две стороны площади формируются зданиями медресе, построенными после Бабура на месте прежних странноприимных домов и караван-сараев. С начала XV века сохранилось лишь изысканное медресе Улугбека, украшенное яркими синими звездами.

В начале 1940-х гг. советские археологи получили разрешение на вскрытие гробницы Тимура. Операция была проведена 22 июня 1941 года, ночью, чтобы не будоражить суеверное местное население. В три часа руководитель экспедиции вскрыл гроб, и почти сразу же вбежавший помощник ошеломил его известием о вторжении Гитлера в СССР. Исследование останков Тимура проводилось на протяжении восемнадцати месяцев и подтвердило, что он действительно хромал из-за повреждения правой ноги. Через несколько дней после вторичного захоронения останков германские войска капитулировали под Сталинградом.

Считается, что обсерватория Улугбека на холме Кухак представляла собой круглую трехэтажную башню диаметром около сорока шести метров. До сих там можно видеть остатки половины гигантского, врытого в землю секстанта.

Во дворе мечети Биби-Ханум, среди шелковичных деревьев и айвы, находится мраморный постамент, на котором некогда покоился Коран Османа, считающийся вторым в истории списком Корана, и захваченный Тимуром у турок. В настоящее время хранится в Ташкенте.

Могила Биби-Ханум находится напротив мечети.

История Борте, жены Чингисхана, правдива.

Алмаз «Кох-и-Нур» в настоящее время хранится в Тауэре, Великобритании, и входит в число сокровищ короны.

Хумаюн был рожден Махам в 1508 году.

Камран появился на свет в период, не отраженный в «Бабур-наме», поэтому точная дата его рождения неизвестна, однако очевидно, что по возрасту он был близок к Хумаюну.

Шейбани-хан был убит воинами шаха Исмаила в 1510 году. Шах оправил его череп в золото, сделав из него чашу, а скальп отослал в дар оттоманскому султану.

Династия Сефевидов в 1501 году сделала шиитскую ветвь ислама государственной религией Ирана. Расхождения между шиитами и суннитами восходят еще к первому веку существования ислама и первоначально сводились к тому, кто является законным преемником Мохаммеда, то есть, прежде всего, должен ли халиф избираться, либо и им может становиться только прямой потомок Али ибн Абу Талиба, двоюродного брата и зятя пророка. Само слово «шииты» означает «партия», «приверженцы» и произошло от фразы «приверженцы Али». Сунниты — это признающие священной книгой «сунну», что значит «путь» — жизнеописание пророка. К шестнадцатому веку различия между двумя сектами усилились, затронув даже практику ежедневной молитвы.

Аскари был рожден Гульрух в 1516-м. Дильдар родила Хиндала тремя годами позже, в 1519 году.

Махам умолила Бабура, даже до рождения Хиндала, разрешить ей усыновить дитя Дильдар, и он согласился.

Султан обладал несколькими пушками, так называемыми «Великими бомбардами», одна из которых находится сейчас в Великобритании, в музее «Форт Нельсон» г. Портсмута.

Битва при Панипате состоялась 20 апреля 1526 г.

В своих воспоминаниях Бабур методично, дотошно описывает ужасное воздействие на его пищеварительную систему еды, отравленной по приказу Бувы.

Сад Бабура в Агре был расположен на другом берегу Джамны, напротив того места где его потомок, Шах Джихан, воздвиг в память о своей усопшей супруге Мумтаз-Махал мавзолей Тадж-Махал. Шах Джихан преобразовал сад Бабура в благоуханный ночной парк, откуда он, через Джамну, мог любоваться могилой утраченной возлюбленной.

Битва при Кануа состоялась 17 марта 1627 года.

Бабур скончался 26 декабря 1530 года, спустя восемь месяцев после того, как заболел Хумаюн.

Могила Бабура в его садах над Кабулом пришла в упадок, а во время последних неурядиц в Афганистане была серьезно повреждена. Реставрация мемориального комплекса и садов была произведена при содействии ЮНЕСКО и фонда Ага-Хана.

Content

Алекс Ратерфорд
«Вторжение в рай»

Основные действующие лица

Часть 1 НАСЛЕДНИК ТИМУРА

Глава 1 Смерть среди голубей

Глава 2 Первая кровь

Глава 3 Кольцо Тимура

Глава 4 В Жирный город

Глава 5 Кок-Сарай

Глава 6 Сто дней

Часть 2 ВЛАДЫКА БЕЗ ТРОНА

Глава 7 Ударить и исчезнуть

Глава 8 Жених

Глава 9 Бабури

Глава 10 Старый враг

Глава 11 Горький миндаль

Глава 12 Старуха с золотым слоном

Глава 13 Беглец

Глава 14 Знак судьбы

Часть 3 ВЛАСТЬ МЕЧА

Глава 15 Власть меча

Глава 16 Счастливое рождение

Глава 17 Дочь Чингиса

Глава 18 Винная чаша

Глава 19 Кизил-баши

Часть 4 СТРАНА ПЫЛИ И АЛМАЗОВ

Глава 20 Турецкий огонь

Глава 21 Кровь и гром

Глава 22 Панипат

Глава 23 Первый Могол

Глава 24 Бува

Глава 25 Джихад

Глава 26 Оковы власти

Глава 27 Угасание

Исторические заметки