Романова Татьяна

Мой талисман

Татьяна Романова

Гроза двенадцатого года. Мой талисман

Глава 1

Москва 1816 г .

– Лаки, ты ничего не хочешь мне рассказать? – спросила Лиза.

Нежные, полные любви и сочувствия слова сестры пробили брешь в жесткой обороне княжны Ольги, которую та, собрав все свое мужество, держала уже два года, скрывая от родных тайну своего сердца. Но от графини Печерской ничего нельзя было скрыть – она все равно прочитает все тайные мысли, а может быть, уже прочитала. И это детское прозвище, которое дала гувернантка-англичанка самой младшей из сестер Черкасских! Ольга не слышала его так давно, оно осталось в счастливом детстве, когда еще была жива бабушка, они с сестрами жили в Ратманове, и ничто не предвещало тех испытаний, которые выпали на долю их семьи.

Мисс Йорк, докладывая светлейшей княгине Анастасии Илларионовне об успехах внучек, тогда в первый раз так назвала самую младшую из девочек:

– Ваша светлость, у княжны Ольги – природный дар: даже не зная предмета, она каким-то внутренним чутьем всегда выберет правильный ответ. Она никогда не заблудится, всегда пойдет правильной дорогой, ее любят все животные, а цветы, за которыми она ухаживает в саду, цветут всегда ярче и обильнее, чем у сестер. Девочка – везучая, – глубокомысленно рассуждала высокая сухопарая англичанка.

Поскольку докладывала она на своем родном языке, то и старая княгиня, которой выводы гувернантки об удачливости внучки очень понравились, смеясь, повторила за англичанкой слово «Лаки». Потом за Анастасией Илларионовной младшую княжну Черкасскую начали так звать и сестры, но после смерти бабушки милое прозвище как-то забылось. И вот теперь оно вновь прозвучало из уст Лизы. Сестра знала, что делала, она, будто нежной рукой, коснулась сердца Ольги. На глаза княжны навернулись слезы. Девушка опустила голову и заплакала.

– Не плачь, милая, все наладится и устроится. Я знаю, что ты давно влюблена, и знаю, что твоя любовь несчастлива. Расскажи мне, как это случилось. Если ты, конечно, хочешь об этом поговорить, – попросила Лиза, погладив младшую сестру по руке.

Но княжна все плакала. Два года тайных терзаний, о которых никто из родных не должен был узнать, измучили девушку, и теперь, когда сестра с такой любовью и участием отнеслась к ее душевным страданиям, она не могла справиться со своими чувствами. Графиня обняла Ольгу, прижала ее голову к своей груди и, поглаживая по вздрагивающей спине, ждала, пока девушка успокоится. Наконец, всхлипывания прекратились, княжна села рядом с сестрой, вытерла глаза и, собравшись с духом, заговорила:

– Я ничего не знала, и он ничего не знал, поэтому все так и получилось. Я влюбилась, а он, когда узнал что я – Черкасская, сразу же уехал.

– Начни, пожалуйста, с начала, – попросила Лиза, – с того, как его зовут и где вы познакомились.

– Где я могла познакомиться с мужчиной два года назад? Конечно, в Ратманове. Вы уехали в Москву, а мы с тетушкой Опекушиной и мисс Йорк остались дома. Он приехал в дом к нашему крестному, барону Тальзиту, летом четырнадцатого года. Он – племянник барона и дядя наших подруг Мари и Натали, – начала свой рассказ Ольга. Она понимала, что нужно назвать имя человека, которого любит, но привычка скрывать свою тайну не давала ей сделать это. Наконец, сделав над собой усилие, княжна сказала: – Его зовут князь Сергей Курский, его матушка – сестра нашего крестного. Мы все считали, что он просто приехал навестить дядю. Я его увидела, когда приехала в гости к крестному и девочкам.
Ольга закрыла глаза и перенеслась на два года назад в тот летний день, который так круто изменил ее судьбу. Она даже не заметила, как ласковая рука сестры сжала ее ладонь, и вместе с ней в ее воспоминания погрузилась и ясновидящая Лиза.
Ольге было так одиноко. До сих пор она никогда не оставалась одна, всегда с ней были сестры. Родителей девушка помнила смутно – слишком мала была, когда они умерли, но сначала с княжнами жили бабушка и брат Алексей, потом их заменила тетушка Апраксина, и все четыре девушки всегда были вместе. А теперь все рухнуло. Елена пропала, Долли и Лизу тетушка Апраксина увезла в Москву, спасаясь от преследования преступника Островского, устроившего настоящую охоту за сестрами. Ольга впервые в жизни осталась одна. Конечно, с ней жила тетушка Опекушина – подруга графини Апраксиной, и гувернантка мисс Йорк вернулась в Ратманово, чтобы заниматься с девушкой. Но разве могли они заменить сестер?!

Княжне так хотелось снова оказаться в дружной девичьей компании, услышать разумную Элен, увидеть искрящиеся весельем изумрудные глаза Долли, прижаться к ласковой Лизе. Но их не было! Унылое существование скрашивали только подруги – внучатые племянницы крестного Мари и Натали. Ольга уговорила тетушку Опекушину поехать в Троицкое – имение барона Тальзита, чтобы повидать подруг. Они катили в открытой коляске, радуясь теплому дню, тенистому уюту дубовой рощи, разделяющей имения, и пению птиц. Роща расступилась, открывая уже сжатые поля, липовую аллею и двухэтажный белый дом крестного. Ольга нетерпеливо заерзала на сиденье. Тетушка была такая замечательная, да и мисс Йорк была очень добра к ней, но они были такие старенькие и немного скучные, даже, пожалуй, сильно скучные. А ей так хотелось веселья.

Наконец, коляска остановилась у крыльца, и на него мгновенно вылетели Мари и Натали. Старшая из девушек была ровесницей Лизе, а младшая – Ольге. Они дружили с сестрами Черкасскими, часто бывая на попечении двоюродного деда. Княжна, не дожидаясь остановки экипажа, выпрыгнула навстречу подругам, а они кинулись к ней.

– Ой, Холи! У нас такая радость – дядя приехал! – наперебой затрещали они. – Он привез такие платья из Лондона, что можно просто умереть от счастья!

– Может быть, вы сначала поздороваетесь? – раздался за спинами болтушек строгий голос. – Мария Ивановна подумает, что я вас совсем распустил!

На крыльцо, укоризненно качая головой, вышел барон Тальзит. Ольга замерла, она не могла ни говорить, ни двигаться – ведь за спиной крестного стоял самый красивый мужчина на свете. Он был высоким и широкоплечим, и эти широкие плечи трапецией сходились к узкой талии. Длинные ноги незнакомца в замшевых охотничьих лосинах и мягких сапогах с кисточками на отворотах были стройными и сильными. Но это еще можно было пережить. То, что пережить было совершенно невозможно, так это красоту лица этого Аполлона. Молодой человек был неотразим. Удлиненное лицо с большими голубыми глазами, прямой нос и четкие крупные губы были такими классически правильными, что вполне могли быть выбиты на римской медали. Но яркий блеск глаз, живая мимика, смешливые морщинки в уголках губ и обаятельная улыбка делали этого красавца доступным и совершенно очаровательным.

Барон помог Опекушиной сойти с подножки коляски на крыльцо, кивнул в сторону молодого человека и сказал:

– Дражайшая Мария Ивановна, позвольте представить вам моего племянника и наследника. Сын моей сестры – князь Сергей Курский, он приходится дядей этим стрекозам.

Молодой человек почтительно поклонился, а барон продолжил:

– Сергей, прошу любить и жаловать нашу соседку Марию Ивановну Опекушину и ее питомицу, а мою крестницу Ольгу.

Молодой человек поклонился Ольге, но она так и стояла, застыв на месте, только тычок в спину, полученный от Натали, привел ее в чувство, и княжна быстро сделала реверанс. Мисс Йорк так натренировала ее, что реверанс получился довольно изящным. Слава Богу, красавец отвел от нее взгляд и пошел вместе с бароном и Опекушиной в дом, а Ольгу с двух сторон подхватили под локти подруги.

– Видела, какой у нас дядя! Он – дипломат, служит в нашем посольстве в Лондоне. Мама к нему ездит каждый год, а нас не берет. Дядя сказал, что велит ей взять нас с собой в следующем году, – важно заявила Натали.

– Вот там мы и оденемся, – мечтательно протянула Мари, – ты не представляешь, какие он платья нам привез. Пойдем, посмотришь.

Ольга ясно отдавала себе отчет, что находиться в одной комнате с этим златоволосым божеством она долго не сможет. Поэтому предложение подруг было очень своевременным. Она согласилась, и девушки повели ее в свои комнаты. Платья действительно были роскошными. Каждой из племянниц князь Сергей привез по три платья. Все они были нежных девичьих оттенков. Тонкий шелк и муслин были собраны в красивые мелкие складочки, и все наряды были изящно вышиты. Чаще всего это была однотонная гладь или несколько подобранных в тон пастельных оттенков, иногда отдельные детали оттенялись золотой нитью.

– Ох! До чего красиво, – согласилась с подругами княжна. – Вы, наверное, выглядите как принцессы!

– В таком платье любая девушка будет принцессой, – пожала плечами Мари, – попробуй, надень одно из Наташиных платьев, вы ведь одного роста – ты себя не узнаешь.

– А давайте все оденемся в новые платья, – предложила Натали. – Вы ведь останетесь на обед? Будем сидеть за столом, как взрослые дамы.

– Тогда уж и прически нужно сделать, – подхватила ее идею Мари, – выйдем к столу, как на светский раут.

Ольга с сомнением посмотрела на свою косу и муслиновое платье в мелких зеленых веточках, но согласилась. Она просто не могла допустить, чтобы красавец-князь счел ее деревенской простушкой. Может быть, в красивом наряде он заметит ее, а не будет считать предметом мебели. Княжна тряхнула головой и уселась на стул перед зеркалом, куда ее пригласили подруги.

– Я думаю, что Холи больше всего пойдет белое платье, – задумчиво протянула Мари, как будто в первый раз разглядывая каштановые волосы подруги и ее большие миндалевидные глаза густого и насыщенного серого цвета.

Этот серый цвет был на удивление изменчивым. На солнце глаза Ольги начинали отливать синевой, в помещении становились темными и бархатистыми, а когда княжна сердилась, что, правда, было очень редко, они светлели, делаясь почти голубыми. Подруги в четыре руки расплели толстую каштановую косу девушки и расчесали ей волосы. Выпущенные на свободу пряди сразу начали закручиваться в локоны.

– Какая ты счастливая, Холи – у тебя волосы сами в локоны закручиваются, с папильотками всю ночь спать не нужно, – вздохнула Натали, посмотрев на свои густые, но совершенно прямые светлые волосы.

– Зато ты – блондинка, значит, ты – нормальная красивая девушка, – возразила княжна, – а я ни блондинка, ни брюнетка.

– Каштановые волосы – тоже красиво, – не согласилась польщенная Натали, – давай мы тебе все волосы разберем на локоны и прихватим их белой лентой.

Они старательно расчесали волосы Ольги и закрутили их в множество локонов, потом подняли эти шоколадные спирали и завязали их на затылке широкой белой лентой. Прическа получилась почти взрослой. Поднятые вверх волосы сделали юное лицо княжны строже и подчеркнули гордую посадку ее головки на плечах, а масса каштановых локонов, закрывающих лопатки, оттенила изящную линию длинной шеи и великолепную форму плеч, которая уже проступала сквозь детскую угловатость начинающей взрослеть девушки.

Потом причесали Мари и Натали. Обе сестры хотели взрослые прически с узлом на макушке и локонами на висках, но сделать их не сумели, пришлось им тоже ограничиться распущенными волосами, поднятыми лентами.

Потом пришел черед платьев. Обе подруги Ольги были светловолосыми, поэтому старшая выбрала светло-голубое платье, а младшая нежно-розовое. Когда Натали протянула княжне белое шелковое платье, та даже не поверила, что сможет надеть это чудо. Белый струящийся шелк под грудью красиво переплетали светлые золотистые ленты, а по подолу платья такими же нитками была вышита кайма с простым повторяющимся узором.

– Это греческий орнамент, – объяснила подруге Мари, – а платье сделано как греческий хитон. Так что – будешь у нас гречанкой.

– Точно, и цвет волос у тебя подходящий, – обрадовалась Натали.

– Все, можем идти в зал, – решила старшая из девушек и двинулась к выходу. Младшие последовали за ней.

Ольга шла по лестнице ни жива ни мертва. Неужели и сейчас, в этом изумительном платье князь Сергей ее не заметит? Но он заметил! То восхищение, с каким молодой человек смотрел на Ольгу, спускающуюся по ступеням, спутать с другим чувством было невозможно. Княжна уже видела это выражение в глазах молодых соседей, но впервые так смотрел на нее взрослый, сильный и очень красивый мужчина. У Ольги закружилась голова, ее бросало то в жар, то в холод, она не знала, куда спрятать глаза, но ни за что на свете не хотела бы отказаться от этого волшебного теплого взгляда.

– Дядя, какие прекрасные дамы будут сегодня украшать наше общество! – весело сказал князь. – Позвольте мне проводить этих красавиц к столу!

– Да уж, веди наших овечек за стол, – поддержал племянника Николай Александрович.

Он предложил руку Опекушиной и направился в столовую.

– У меня только две руки, а красавиц три, – в притворной растерянности развел руками Курский. – Как же мне быть?

– Выбирайте самую красивую, – расхрабрилась Мари, – мы не обидимся.

– Но это невозможно! – улыбнулся князь Сергей. – Вы все очень красивы, и каждая красива по-своему.

– Тогда ведите Холи, она – гостья, – благородно предложила Натали, подозревавшая, что самая красивая из них тоже княжна Черкасская, но не стремившаяся услышать это из уст молодого дяди.

– Прошу вас, Ольга… – запнулся князь Сергей, которому не сообщили отчества девушки. – Простите, но барон не назвал ваше отчество.

– Ольга Николаевна, – доложила Мари и подтолкнула подругу к дяде.

Ольга шагнула вперед, положила руку на черное сукно рукава своего кавалера и подумала, что это счастье не может продлиться долго, слишком уж все случившееся было необыкновенно. Князь Сергей повел ее в открытые двери столовой, а за ними, тихонько хихикая, шли ее подруги. Барон и Опекушина уже сидели за столом. Кавалер подвел Ольгу к стулу, стоящему справа от барона Тальзита, усадил ее, а сам сел рядом. Мари и Натали, весело перешептываясь, уселись рядом с тетушкой Ольги. Барон дал знак, и слуги начали подавать блюда.

– Есть новости от графини Апраксиной? – спросил Тальзит, обращаясь к Марии Ивановне.

– Я получила письмо из Москвы, что графиня решила остаться там, – ответила Опекушина, – девочки, слава Богу, здоровы, Евдокия Михайловна тоже, они все передают вам привет и просят писать им на адрес дома Апраксиных в Колпачном переулке.

– Отлично, хотя мне пока сообщить им нечего, об Островском с тех пор ничего не слышно – видимо, уехал. Я думаю, что если так дело пойдет, они смогут вернуться через пару месяцев, – заметил Николай Александрович, потом, увидев недоумевающий взгляд племянника, объяснил: – Графиня Апраксина – тетушка моих крестниц Дашеньки и Оленьки и их сестры Лизы. Сейчас она со старшими девочками уехала, потому что один наш сосед, который взялся ухаживать за Долли, оказался преступником. Его сейчас ищут власти, а графиня увезла племянниц, опасаясь скандала.

Ольга подумала, что это не вся правда, но решила, что барон не захотел, чтобы князь Сергей знал грязные подробности этого ужасного дела. Сама не понимая почему, она была благодарна крестному, ей казалось, что такого необыкновенного человека, как князь Сергей, не должны касаться никакие низкие подробности обыденной жизни. Ольга думала, что этот красавец, приехавший из далекой Европы, живет прекрасной, изысканной жизнью, полной увлекательных приключений, украшенной благородной службой на благо Отечества и, конечно, любовью самых красивых и достойных женщин. О чем можно было говорить с этим недосягаемым человеком? Задумавшись, княжна даже не поняла, что Курский обращается к ней:

– Ольга Николаевна, чем занимаются здесь мои племянницы, я уже знаю: наряжаются, читают романы и гадают на картах на червонного короля. А как вы проводите свои дни?

– Я занимаюсь с мисс Йорк, играю и рисую, а если это нужно, то помогаю тетушке, – пролепетала Ольга.

– Мы отдыхаем, вот вернемся в Санкт-Петербург – тоже будем заниматься, – обиделась Натали, – мама оставила наших гувернанток дома, иначе дедушка не соглашался нас принять.

– Да, Серж, я поставил Соне условие, что она может прислать девочек, если в моем доме вместе с ними не появятся гувернантки и учителя. Пусть дети побудут на природе, отдохнут, а уж воспитывать их она будет сама, – подтвердил барон. – Кстати, раз приехал, ты можешь сам заняться их воспитанием.

– Упаси Бог, – засмеялся князь Сергей, – эта задача по плечу только Соне. Но если она следующим летом сообщит мне, что ее дочери хорошо учились и их воспитание теперь выше всяких похвал, я приглашу этих стрекоз в Лондон.

– Мы хорошо воспитаны, и английский язык знаем превосходно, – сообщила Мари, – вы можете пригласить нас прямо сейчас.

– Вы слышали условие, – не согласился Курский, – поездка в Лондон – подарок за хорошее поведение.

Мари и Натали переглянулись и пожали плечами. Барон, глядя на них, засмеялся, но, чтобы не обижать внучатых племянниц, перевел разговор.

– Серж, ты мог бы сопровождать девочек на прогулках верхом, – предложил он. – Между Троицким и Ратмановым, где живут Мария Ивановна и Ольга, есть прекрасная роща. Дорога там широкая и ровная, идет через поля, так что девочки смогут скакать галопом. Для всех это будет очень полезно.

– Я готов, – согласился князь, – если у вас найдется конь и для меня.

– Возьми Короля, – посоветовал барон, – этот рысак уступает по скорости только Лису, коню нашей Дашеньки. Но мой – орловец, в Лис – англичанин. Орловцы сильнее и выносливей, а англичане хороши там, где нужна скорость.

– Спасибо, дядя, я с удовольствием буду сопровождать таких прекрасных дам, – подтвердил князь Сергей.

После обеда барон предложил молодежи погулять, пока они с Марией Ивановной сыграют пару партий в пикет. Девушки поднялись и послушно отправились в сад. Ольга смотрела на своих подруг и не понимала, как они могут быть так спокойны в присутствии князя Сергея. «Да ведь они часто видят его, привыкли с детства, – догадалась она, – поэтому не замечают, какой он изумительный».

Княжна нерешительно подняла глаза на молодого человека и натолкнулась на ласковый, все понимающий взгляд. Князь тепло улыбнулся своей смущенной спутнице и завел легкий разговор:

– Вы выросли здесь? – спросил он.

– Пока были живы родители, мы жили в подмосковном имении, потом бабушка забрала нас сюда, я не помню других мест, поэтому вы правы – я выросла здесь, – согласилась Ольга.

– А я вырос в Москве, после университета поступил на дипломатическую службу. Сначала служил в Вене, но совсем немного, а потом меня перевели в Англию. Я уже три года живу в Лондоне. Сейчас взял отпуск, повидаюсь с дядей и поеду к родителям в Италию. Они уже много лет живут там, здоровье отца оставляет желать лучшего.

– Вы – счастливый человек, – заметила Ольга, – ваши родители живы.

– Да, вы правы, – кивнул Курский. – Мои родители – замечательные люди, они очень любят нас с Соней, а в девочках души не чают.

Слова князя Сергея напомнили княжне о подругах, увлеченная разговором с молодым человеком, Ольга совсем забыла о девушках. Она поискала их глазами и поняла, что подруги убежали далеко вперед, теперь их голоса слышались из дальнего конца сада, где стояли качели. Дорожка, по которой князь Сергей вел свою спутницу, уткнулась в разросшийся куст жасмина.

– Нельзя сказать, что кусты сильно подстрижены, – в недоумении разглядывая препятствие, заметил Курский. – И как нам обойти это неохватное чудо?

– Мы обычно протискиваемся между кустами, – объяснила Ольга, которой запущенный сад крестного очень нравился. – Так даже лучше, сад становится таинственным, мы раньше с девочками тут играли в волшебные замки.

– Ну, раз вы знаете, куда идти, показывайте дорогу, – с сомнением заметил князь Сергей.

Ольга привычно скользнула в щель между кустами. Поглощенная разговором с красавцем-князем, она даже не вспомнила о том, что на ней чужое и очень дорогое платье. Но отрезвление было ужасным: сделав шаг между кустами, княжна почувствовала, как ее юбка натянулась, а красиво уложенные локоны зацепились за ветки. Девушка испуганно вскрикнула, и Курский сразу понял, что она застряла.

– Волшебный замок полон опасностей, – серьезно сказал князь Сергей, но девушка расслышала в его голосе лукавые нотки, – придется побыть рыцарем, который освободит прекрасную принцессу из плена.

Он опустился на корточки и начал осторожно освобождать подол белого шелкового платья, безнадежно застрявший на колючих сухих веточках.

– Господи, неужели порвалось? – испуганно спросила Ольга.

Ужас от того, что она испортила такое великолепное платье подруги, покрыл холодным потом ее спину. Но через мгновение все угрызения совести были забыты, ведь руки графа, освобождая нежный шелк, легко касались ее тонких щиколоток и круглых колен. А когда он принялся распутывать ее локоны, Ольге показалось, что она сейчас потеряет сознание – так сильно стучало ее сердце. Нежные прикосновения князя Сергея к ее шее, щекам, лбу лишали княжну воли, казалось, еще чуть-чуть – и она упадет в объятия молодого человека. Но чары рассеялись. Раздвинув двумя руками кусты вокруг нее, молодой человек скомандовал:

– Теперь можно идти, только платье прижмите двумя руками.

Ольга послушно выполнила его указание и выскользнула на тропинку позади кустов. Князь Сергей с шумом продрался за ней и, отряхиваясь, сказал:

– Второй раз этим путем не пойдем. Мой любимый сюртук этого не переживет. Есть ли здесь другой путь?

– Можно выйти в калитку в садовой ограде, по тропинке обойти весь сад и вернуться по подъездной аллее, – сообразила Ольга.

– Вот так и пойдем, – решил Курский.

Они присоединились к Мари и Натали, катавшимся на качелях. Князь Сергей по очереди покачал всех девушек, а потом велел Мари выводить всю компанию через садовую калитку.

– Больше никаких кустов, – смеялся он, – порвете платья, новых вам не видать до следующего лета.

Племянницы с притворным возмущением начали жаловаться на его строгость и скупость, он, поддразнивая, отвечал им, и это было так тепло и весело, что Ольга была готова отдать все что угодно, чтобы эта прогулка никогда не кончилась. Но они вернулись к крыльцу, и тетушка Опекушина, уже заждавшаяся свою питомицу, тут же собралась ехать.

– Приезжайте завтра с Оленькой, пусть молодежь покатается верхом, – напомнил барон, – сами возьмите коляску, а коня пусть грум приведет.

– Я приеду верхом, а тетушка пусть едет в коляске, – решила Ольга.

– Как хочешь, дорогая, – кивнула Мария Ивановна, усаживаясь в экипаж. – Холи очень хорошо сидит в седле, ее Дашенька учила, а та – лучшая наездница во всей округе.

– Это точно, – подтвердил барон, – Долли на своем Лисе носилась как ветер.
Коляска тронулась, и княжна подумала, что она, наверное, не сможет дождаться завтрашнего дня. Голубоглазый Аполлон занимал все ее мысли, а в душе было необыкновенно тепло и радостно.
Рассвет следующего дня Ольга встретила, так и не заснув. Горничная Домна с удивлением обнаружила, что барышня не только встала, но уже успела умыться.

– Вы, никак, мало спали, – расстроилась служанка, – личико у вас бледное и осунулось, одни глаза на нем остались.

– Ничего, так даже лучше, – отмахнулась Ольга, которой очень нравилась томная бледность ее лица, да и глаза тоже были совсем неплохи.

Она застегнула поверх черной амазонки бархатный малиновый жакет. Маленькая черная шапочка с пером цапли и повязанным вокруг тульи белым газовым шарфом лежала на столике у окна, ожидая, пока Домна причешет хозяйку.

– Причеши меня так, как сделали вчера подруги, – попросила Ольга, – разбери волосы на локоны и собери их на макушке.

– Как скажете, – согласилась горничная, – и правда, очень красивая прическа получилась вчера. Кто из барышень вас причесывал?

Ольга что-то отвечала служанке, но мыслями уже была в Троицком с князем Сергеем. Как он относится к ней, неужели как к ребенку? Девушка пристально всмотрелась в свое отражение в зеркале. Овальное личико с тонкими чертами и блестящими миндалевидными глазами в темных ресницах, конечно, еще не было лицом взрослой женщины, но и детским назвать его было нельзя. Тонкие темные брови крыльями ласточки взлетали над большими глазами, яркие губы, особенно заметные сегодня на бледном лице, выгибались луком амура. И самое главное, в выражении серых глаз не было ничего детского – бархатистые, томные, это были глаза влюбленной девушки.

«Господи, ну почему у меня все всегда на лице написано? – расстроилась княжна, – он сразу поймет, что я влюбилась, а подруги засмеют меня».

Ольга постаралась сосредоточиться и не думать о красавце-князе, она начала вспоминать английские платья, Мари и Натали, тетушку. Это помогло, ее лицо в зеркале стало строже, а с лица исчезло выражение томного ожидания.

«Так-то лучше! – обрадовалась девушка, – зачем навязываться, а тем более становиться объектом жалости».

Домна перевязала всю массу каштановых локонов хозяйки белой лентой и спросила, что делать дальше. Совместными усилиями они прикололи длинными булавками маленькую черную шляпку, и княжна оглядела свое отражение в зеркале. Все было хорошо. Черная амазонка делала ее выше, под широким кушаком талия казалась совсем тоненькой, а малиновый жакет очень шел к ее каштановым волосам. Довольная, она поспешила к завтраку, и еле заставив себя проглотить вареное яйцо и чашку кофе, девушка отправилась на конюшню. Обычно она каталась на Леде, красивой светло-серой орловской кобылке, достаточно резвой и выносливой, но ей хотелось поразить князя, а для этой цели лучше всего подходил Лис. Девушка подошла к дальнему деннику, где стоял любимец ее сестры, и нежно погладила темно-рыжую голову коня.

– Дорогой, помоги мне, – попросила она, – ты – самый лучший конь во всей губернии, даже во всей стране, давай удивим князя Сергея.

Конь фыркнул и ткнулся бархатистыми ноздрями в плечо княжны, как будто соглашаясь с ее планами. Обрадованная Ольга велела оседлать Лиса и подъехала на нем к крыльцу, куда уже подали коляску. Тетушка Опекушина всплеснула руками, глядя на свою питомицу.

– Холи, ты ведь раньше ездила на Леде, а теперь взяла Лиса! – воскликнула она. – Очень опасно брать такую быструю лошадь, тем более что Дашенька всегда ездила на нем очень быстро, вдруг он тебя не станет слушаться?

– Тетушка, он меня отлично слушается, – успокоила старушку Ольга, – не нужно волноваться, поехали.

В Троицком их уже нетерпеливо ждали Мари и Натали в новых бархатных амазонках и таких же шляпках, как на Ольге. Князь Сергей вышел на крыльцо последним. Сегодня он был еще красивее: в черных кожаных лосинах, коротких сапогах и ярко-красном камзоле с черным бархатным воротником.

– Видишь, вот так одеваются на охоту в Англии, – шепнула на ухо княжне Натали, – только в Лондоне знают толк в одежде.

– А я думала, что все моды приходят из Франции, – отозвалась Ольга, надеясь, что подруги не заметят предательский румянец, заливший ее щеки. Прием сработал, потому что девушки тут же начали спорить, где платья лучше – в Париже или в Лондоне, а княжна тихо отступила за их спины.

Князь Сергей поздоровался с Опекушиной, поклонился Ольге и предложил:

– Мы можем ехать, если все готовы.

Он по очереди подсадил в седла племянниц, сам вскочил на Короля – рослого серого в яблоках рысака и поскакал вперед по аллее. Ольга пропустила вперед подруг, потом тронула каблуком бока Лиса. Благородный конь мгновенно набрал скорость, обогнав сначала Мари и Натали, а потом и князя Сергея.

– Ольга Николаевна, не так резво! – крикнул вслед пролетевшей мимо него княжне молодой человек. – У меня еще две подопечные!

Ольга придержала Лиса и вновь пустила его вперед, поравнявшись с князем Сергеем. Она старалась ехать около князя в течение всей прогулки и с радостью поняла, что молодой человек сам держится рядом, развлекает ее веселыми рассказами, предназначенными для одной Ольги, и с готовностью отвечает на вопросы, которые она решилась, наконец, начать задавать.

Компания добралась до дубовой рощи, полюбовалась водопадом и, прекрасно проведя время, вернулась в Троицкое. Мария Ивановна, поблагодарив барона Тальзита за прием, пригласила князя Сергея и девочек приехать завтра утром в Ратманово, чтобы покататься по поместью. Предложение было с благодарностью принято, и молодые соседи, прибыв утром в Ратманово, весело провели в гостях у Ольги половину дня и уехали после обеда. Князь Сергей был по-прежнему ласков и очень внимателен по отношению к ней, и в сердце девушки зажглась звезда надежды.

Следующим утром пришел их с тетушкой черед ехать в гости в Троицкое. Ольга, у которой была только одна амазонка, с рассвета примеряла наряды всех сестер и выбрала амазонку из голубого бархата и маленький черный жакет, принадлежащие Елене. Она уже догнала старшую сестру по росту, но наряд был чуть-чуть широковат. Домна, забрав амазонку, отнесла ее в девичью, и ко времени отъезда у княжны уже был подогнанный по фигуре наряд.

«В голубом у меня глаза ярче, – думала Ольга, поворачиваясь перед зеркалом. – Надеюсь, он это оценит».

Девушка видела, что она нравится князю Сергею: он с удовольствием находился все время рядом с ней, шутил и смеялся вместе с девушкой, но больше не говорил ей комплиментов. Поэтому княжна не могла понять, как же молодой человек относится к ней – то она начинала думать, что князь любезен с ней как с подругой своих племянниц, то ей казалось, что это не просто любезность, а нечто большее. Ее настроение колебалось от эйфории до отчаяния, она почти не спала, и ее лицо стало совсем тонким, а глаза огромными. Ольга по-прежнему ездила на Лисе, научившись им управлять, и больше не боялась пускать этого великолепного скакуна галопом, опережая экипаж тетушки, чтобы подольше побыть около своего кумира.

Сегодня утром князь Сергей с племянницами уже были готовы к прогулке. Дождавшись, когда коляска с Опекушиной появится на повороте подъездной аллеи, Ольга пустила Лиса в галоп, а князь, пропустив вперед племянниц, замкнул процессию. Они вновь доехали до водопада, где холодный ключ, сбегая по камням в глубокий овраг, превращался в быстрый ручей. Сегодня сквозь кроны дубов пробивалось солнце, и мельчайшие брызги переливались радугой в его лучах.

«Радуга – хорошая примета, – обрадовалась княжна, – значит, все будет хорошо, он ответит на мое чувство».

И тут ей пришло в голову, что князь Сергей, может быть, даже не подозревает о ее любви. Как же быть? Самой признаться? Но это совершенно невозможно – девушки не признаются в любви первыми. Ольга задумалась и пропустила начало общего разговора, когда Натали окликнула ее:

– Холи, ведь Лис действительно самый быстрый конь во всей округе?
– Конечно, – согласилась княжна.

– И ты легко обгонишь дядю?

– Долли всегда говорила, что Лису не нужно мешать, и он полетит как ветер, – дипломатично ответила Ольга, боясь задеть гордость своего кумира.

– Мы можем поспорить на наши новые платья, что Холи вас обгонит, – улыбнулась Мари, – вы будете глотать пыль из-под копыт Лиса.

– И что же я буду делать с вашими платьями, когда выиграю? – развеселился князь Сергей.

– Вы не выиграете, зато, когда проиграете – пообещаете нам поездку в Лондон без всяких условий! – поддержала сестру Натали. – Холи, ты должна выиграть нам пари!

Ольга молчала, не зная, как поступить, но, поймав заговорщицкий взгляд князя Сергея, она решила поддержать игру и сказала:

– Я готова! Что нужно делать?

– Предлагаю скакать отсюда до выезда из рощи. Стартуем одновременно, – предложил молодой человек.

Он взял палку и начертил на утрамбованной земле лесной дороги широкую полосу. Посадив всех девушек в седла, он вскочил на Короля и подъехал к нарисованной черте. Ольга направила Лиса к старту и постаралась усесться в седле покрепче, мысленно попросив Лиса не подвести ее. Мари начала отсчет и, досчитав до трех, махнула платком. Ольга ударила коня каблуками сапожек, и тот, поняв, что начались скачки, понесся вперед.

Характер чемпиона дал себя знать, и Лис постепенно начал увеличивать скорость, оставив позади могучего Короля. Княжна пригнулась к шее скакуна, заражаясь азартом гонки. Казалось, что деревья стремительно летят ей навстречу, вставая стеной каждый раз, когда дорога делала поворот. Она уже не слышала топота Короля, а Лис все увеличивал скорость, почуяв, наконец, полную свободу.

«Где же Сергей? – подумала княжна, впервые в мыслях назвав князя просто по имени. – Наверное, нужно придержать Лиса, чтобы князю не было обидно».

Девушка на скаку обернулась назад, пытаясь понять, где сейчас находится молодой человек. В это мгновение Лис, не снижая скорости, повернул вслед за изгибом дороги, и Ольга, не успевшая повернуться, почувствовала, что теряет равновесие. Она постаралась изогнуться, чтобы сесть прямо, но уже не смогла. Княжна слетела с коня, в воздухе она еще перевернулась и свалилась на землю, ударившись спиной о корни дуба. Боль была такой сильной, что Ольга превратилась в один сплошной сгусток муки. Она закричала и попыталась подняться, но ноги ее не слушались.

«Наверное, я что-нибудь сломала, – с ужасом подумала княжна, – только бы не спину».

Стук копыт предупредил девушку о приближении князя Сергея, и, испугавшись, что он проскачет мимо, она снова громко закричала. Князь вылетел из-за поворота дороги и тут же, подняв Короля на дыбы, остановился и, спрыгнув, бросился к лежащей Ольге.

– Что случилось? Где больно? – испуганно спрашивал он, ощупывая руки и плечи девушки.

– Я не могу встать, ног не чувствую, – сказала княжна и сама испугалась, увидев, как смертельно побледнел князь Сергей.

– Я посмотрю, – предупредил он и, откинув испачканную амазонку, начал ощупывать ее ноги.

Ольга ничего не чувствовала, она смотрела на руки молодого человека, ощупывающие сначала щиколотки, потом кости до колен, а потом бедра. Наконец, на лице князя мелькнуло облегчение, и он сказал:

– По-моему, кости не сломаны, наверное, у вас болевой шок. Я сейчас попробую взять вас на руки.

Он наклонился и, взяв девушку за плечи и под колени, поднял ее.

– Где больно? – заботливо спросил он.

– Я не чувствую, – растерянно ответила Ольга.

– Нужно ехать домой, – решил князь.

Из-за поворота дороги показались Мари и Натали. Дядя успокоил разохавшихся девушек и попросил их помочь поддержать Ольгу, когда он будет садиться на коня. Девушки, поддерживая княжну с двух сторон, помогли удержать ее на лошади, пока князь Сергей вскочил в седло. Он выпрямился за спиной Ольги, обнял девушку и прижал ее к себе.

– Все будет хорошо, милая, – прошептал он в ухо княжны, – не бойся, ты поправишься.

Ольга прижалась к твердой груди своего спутника, и от этого движения что-то сместилось в ее теле, она вновь почувствовала спину и ноги, но и страшная боль накрыла княжну с головой. Девушка застонала, и Сергей еще теснее прижал ее к себе, шепча ласковые слова и нежно утешая.

Княжна уже не помнила, как они добрались до Троицкого. Боль была такой мучительной, что когда Сергей внес ее в спальню Мари и положил на кровать, девушка была в полуобморочном состоянии. Доктор Кирсанов, за которым срочно послали в уездный город, приехал через три часа. Осмотрев княжну, он сообщил Опекушиной, что ничего не сломано, но возможен сильный ушиб и даже разрыв внутренних органов. Доктора попросили остаться в имении, и он вместе с тетушкой дежурил у постели Ольги. Чтобы снять боль, врач дал девушке настойку опия. Боль начала отступать, княжна расслабилась и закрыла глаза. Благословенный сон накрыл ее мягким покрывалом, облегчая страдания. Последнее, что слышала Ольга до того как провалилась в теплую темноту, были слова доктора, обращенные к тетушке:

– Боюсь, что отбиты яичники…

Ольга пролежала в доме крестного целую неделю. Боль постепенно отступила, доктор Кирсанов уехал в город, разрешив через пару дней перевезти княжну домой. Подруги и тетушка постоянно находились с девушкой, а барон Тальзит заходил по нескольку раз на дню, но девушка ждала только визитов князя Сергея. Тот приносил ей последние осенние цветы и книги из библиотеки дядюшки, а потом подарил маленького пушистого котенка.

– Я назвал его Сержем, – сообщил он, улыбаясь, – будет вам напоминать обо мне, когда я уеду.

Молодой человек сказал это как само собой разумеющееся, но Ольга ужаснулась – ведь она совсем забыла, что князь здесь проездом, а в Италии его ждут родители. Ольга побледнела, и молодой человек, испугавшись, что снова начался приступ боли, бросился к ее постели и схватил девушку за руку.

– Где больно? – спрашивал он.

– Нет, ничего, все уже прошло, – ответила княжна и отметила, с каким облегчением молодой человек откинулся на спинку стула.

Назавтра тетушка решила перевозить свою питомицу в Ратманово. Князь Сергей на руках вынес Ольгу и осторожно положил ее на подушки коляски. Тетушка села впереди. Попрощавшись с бароном Тальзитом и девушками, они отправились домой. Князь Сергей ехал верхом рядом с экипажем, и Ольга, лежа на подушках, сквозь ресницы рассматривала любимое лицо. Как он был красив! И теперь герой ее сердца должен был покинуть Ольгу.

«Как же так – он уедет и ничего не узнает о моей любви, – думала она, – в этой Италии родители найдут ему невесту, ведь Мари говорила, что ее дед и бабушка недовольны, что наследник рода до сих пор не женат».

Неужели они так и расстанутся? Разве ничего нельзя сделать? Ольга лихорадочно искала решение.

«Через полгода мне исполнится шестнадцать лет, и мы могли бы пожениться, тетушка не раз говорила, что княжны Черкасские – лучшие невесты во всей губернии, а может быть, и во всей стране, – думала княжна. – Его родителям должна понравиться такая партия. Я его люблю, и никто другой мне больше никогда не будет нужен, а он уже сейчас хорошо ко мне относится, и потом, привыкнув, тоже полюбит меня».

Решение зрело в ее душе. Нужно взять свою судьбу в собственные руки! Нужно объясниться с Сергеем! Ольге казалось, что ее сердце сейчас выпрыгнет из груди, от страха у нее похолодели руки, но девушка пообещала себе, что не струсит и обязательно доведет задуманное до конца. Коляска свернула на полукруглую подъездную аллею, проложенную вокруг высокого холма, и подкатила к колоннаде крыльца. Князь спешился, бережно взял девушку на руки и пошел в дом.

Ольга обняла его за шею, прижалась щекой к твердому плечу и, собрав все свое мужество, тихо сказала:

– Я люблю вас!

Она поняла, что ее услышали, только по легкой заминке шагов молодого человека. Он ничего не ответил. Ольга была поражена. Она открыла свое сердце, а он промолчал! Князь все так же молча нес ее по коридору второго этажа, и только спросил:

– Какая дверь?

– Следующая справа, – выдавила из себя княжна. Она хотела умереть!

Сергей плечом толкнул дверь, прошел в комнату и положил девушку на кровать. Он посмотрел на потерянное лицо Ольги, нежно улыбнулся, встал перед кроватью на одно колено и сказал:

– Ольга Николаевна, дождитесь меня, пожалуйста, я через год вернусь и сделаю предложение!

Счастье было таким огромным, что для него не хватало места в этой комнате. Девушке показалось, что даже солнечный свет за окном стал ярче, когда она нежно сказала своему любимому:

– Я обещаю!

– У кого мне просить твоей руки? – спросил Сергей, целуя ее ладонь. – У Марии Ивановны?

– Нет, у брата, он – флигель-адъютант императора, – объяснила Ольга и добавила: – После смерти родителей он – опекун всех моих сестер, и мой тоже. Светлейший князь Алексей Черкасский. Может быть, ты уже знаком с ним?

По тому, как побледнел молодой человек и как изменилось его лицо, Ольга поняла, что будущий жених действительно знаком с ее братом.

– Я считал, что ты – графиня Апраксина, – тихо сказал он, – вы говорили о доме Апраксиных в Колпачном переулке в Москве…

– Апраксина – фамилия нашей тети, а мы все – Черкасские. Но что случилось?

– Дело в том, что я – последний человек, которого твой брат хотел бы видеть среди своих родственников. Ведь три месяца назад я чуть было не женился на Екатерине Павловне, – печально сказал Сергей. Он помолчал и рассказал пораженной Ольге историю своей любви к графине Бельской и так драматически отмененной свадьбы.
Закончив, князь простился и уехал в Троицкое, а на следующий день Мари и Натали, приехав с визитом, привезли известие, что их дядя уехал в Италию.

Глава 2

Графиня Печерская вздохнула. Ольгу было очень жалко, но ведь такое стечение обстоятельств вообразить было просто невозможно. Ее младшая сестра в далеком южном имении влюбилась в человека, ставшего на пути ее старшего брата в Лондоне! Но Лиза лучше всех знала, что судьба ведет каждого человека, и если в жизни что-то случается – это случается не просто так. Их невестка Катя считала, что она разбила сердце хорошего человека, поддавшись уговорам своей подруги графини Ливен и великой княгини Екатерины Павловны, жившей тогда в Лондоне. Но, видимо, это оказалось не совсем так, раз молодой человек три месяца спустя после злополучной несостоявшейся свадьбы дал слово их младшей сестре. Как всегда, медаль имела две стороны, и нужно было найти хорошее на них обеих. Графиня сочувственно посмотрела на печально понурившуюся девушку и сказала:

– Нам Алекс рассказал эту историю еще в Лондоне. Потом мы говорили с Катей, она очень переживала из-за того, что по ее вине пришлось перенести князю Сергею. Катя сказала, что она считала Курского близким другом и приняла его предложение только на третий раз, поддавшись уговорам подруг. Те думали, что такая красивая и богатая молодая вдова станет желанной добычей для множества мужчин, и боялись за будущее Павлуши и ее самой. Катя приняла предложение князя Сергея, потому что знала о его добром сердце и прекрасном характере.

– Мне от этого не легче, – всхлипнула почти успокоившаяся Ольга, – понимаешь, он уже дал мне слово и хотел через год попросить моей руки, я была бы с ним счастлива – это я знаю совершенно твердо, а теперь все рухнуло…

– Дорогая, ты так молода, тебе еще нет восемнадцати лет, тетушка даже не планировала вывозить тебя этой зимой. Через год, может быть, все это покажется тебе далеким детским сном, и ты еще встретишь человека, которого полюбишь, – мягко сказала Лиза. – Вы ведь были знакомы меньше двух недель!

– Я буду любить его всегда, – убежденно ответила Ольга, – мои чувства не изменятся, так же, как они не изменились за эти два года!

– Но в любви нужны двое! Князь Сергей – взрослый мужчина, тогда ему было уже лет двадцать восемь, а сейчас – тридцать. За эти два года, насколько я знаю, он не сделал ни одной попытки сблизиться с Алексом, попытаться забыть печальные обстоятельства их знакомства. Он больше не повторит своего предложения!

– Ну и пусть, значит, я останусь старой девой. Получу свое наследство, уеду в Ратманово и буду жить тихой жизнью, – упрямо вздернув подбородок, заявила княжна.

– Лаки, я слишком хорошо тебя знаю, чтобы поверить, что ты оденешься в черное и будешь сидеть у пруда, перебирая четки, – улыбнулась Лиза. – Ты хочешь дождаться его приезда в Троицкое и устроить новую охоту!

– Возможно, я пока не думала об этом, – протянула княжна, опуская глаза. – Он – наследник барона Тальзита, ему следует навещать дядю, а потом он станет хозяином Троицкого.

– Тебе должно быть стыдно, ведь ты думаешь о том, что будет после смерти твоего крестного! – рассердилась графиня, но тут же остыла. Вспомнив собственные безрассудные поступки, Лиза не решилась давать советы младшей сестре, она помолчала и примирительно сказала: – В любом случае, тебе следует поговорить с Алексом и Катей, в конце концов, тебе не сделали предложение из-за их истории.

– Я никого не обвиняю, – парировала Ольга, – я люблю брата, и с Катей подружилась. Если я все им расскажу, они расстроятся, будут винить себя за отказ князя Сергея жениться на мне.

– Может быть, ты права, а может быть, и нет… – задумчиво сказала старшая сестра. – Это как посмотреть. Князь Сергей поквитался с нашим братом, лишившим его жены, когда лишил мужа его младшую сестру. Теперь они в расчете. Не знаю как насчет угрызений совести, но, скорее всего, Алекс взбеленится. К тому же, как твой опекун он должен знать о том, что произошло в Ратманове между тобой и Курским. Он обязан это знать!

– Ты так считаешь? – уныло спросила Ольга, сама в глубине души понимавшая, что сестра права.

– Да, дорогая, я так думаю, – кивнула графиня. – Давай сделаем так: отъезд из Марфина назначен на послезавтра. Я попрошу у Алекса разрешения оставить тебя с нами в Москве, а ты перед отъездом все расскажешь им с Катей.

– Значит, завтра?.. – сдалась княжна. – Скрывать все очень тяжело, но рассказывать – просто невыносимо. Я не смогу!

– Лаки, ты все сможешь, а потом тебе сразу станет легче, – пообещала Лиза.

Ольга подумала, что не очень в этом уверена, но выбирать уже не приходилось – дав слово, она всегда его держала.

Отпуск светлейшего князя Алексея Черкасского заканчивался. Его давно лелеемое желание – выйти в отставку и уехать с семьей в Ратманово – в очередной раз не исполнилось. Неделю назад фельдъегерь привез от государя пакет с приказом о назначении генерал-майора Черкасского командиром того гусарского полка, в котором он служил уже пятнадцать лет. Ответив императору благодарственным письмом, Алексей засобирался в столицу. Дав жене неделю на сборы, он проводил последние дни в самом любимом подмосковном имении Марфино, собрав вокруг себя свое большое семейство: трех сестер, зятьев, тетушку Евдокию Михайловну, детей и племянников. Сейчас, сидя во главе стола за прощальным ужином, он любовался прекрасным лицом своей княгини, сидевшей напротив него, и прислушивался к разговору зятьев – Александра Василевского и Михаила Печерского, споривших об освобождении крестьян.

– Сильных, умных людей, способных организовать жизнь своей семьи вне деревни, среди крестьян не много, обычно это те, кто при усадьбе помещика был обучен грамоте и ремеслу, они все наперечет и уже отпущены на оброк. Им смело можно давать волю, и они будут процветать. Но остальные могут жить только на земле, освобождать их без надела – оставить без куска хлеба. Сейчас помещик дает им землю, помогает во время неурожаев, отвечает за их жизнь и здоровье, – горячился Михаил, – а что им делать без этой опеки?

– Нужно всех крестьян освобождать, хотят – пусть уходят, не хотят – пусть остаются, – не соглашался Александр. – Я уже так поступил в своем имении Доброе под Киевом – ушли единицы. Все остальные остались, и так же работают на моих полях, только получают за это плату. Я и раньше давал всем зерно, сено, молодняк, а теперь плачу этим же за работу, только не всем поровну, как раньше, а кто сколько заработал. Сразу появились старательные работники, которые богатеют на глазах, а лодыри и пьяницы пусть им завидуют.

Алексей не стал вмешиваться в разговор, вопрос был такой болезненный, что на него не было готового ответа. Император Александр, вернувшись после победы над Наполеоном из Европы, теперь хотел, наконец, исполнить мечты своей либеральной юности и дать крестьянам свободу, но кроме молодых офицеров, побывавших с армией за границей, его желания не разделял никто. Дворяне по всей стране были едины во мнении, что этот шаг приведет к голодным бунтам и погубит страну. Против государя образовали круговую оборону. Его осуждали не только узколобые провинциалы, но и большинство представителей высшего света обеих столиц. Алексей видел, как друг его детства, тот, кого еще год назад называли Александром Благословенным, метался от решения к решению, пытаясь найти выход из создавшейся ситуации, но все сильнее увязал в трясине противодействия и неудач.

Сам князь Черкасский поступал так же, как его зять Михаил: всех энергичных, грамотных крестьян, в которых он видел силу, чтобы пробиться в жизни, он давно отпустил на оброк, с тем, чтобы они становились на ноги. Каждому из успешных людей, кто приходил с просьбой о выкупе семьи, он давал вольную, не спрашивая денег. В качестве платы брал с вольноотпущенников обещание хранить это в секрете, чтобы не смущать тех, кто был не способен прокормиться самостоятельно. Остальные крестьяне в его имениях продолжали работать на земле, а князь старался внедрять сельскохозяйственные машины, облегчающие работу земледельцев. Успешный коммерсант, Алексей считал, что каждое действие, чтобы принести успех, должно быть в ладах с законом, поэтому он ждал, какое решение в этом вопросе примет император Александр.

Князь оглядел лица близких, собравшихся за столом. Лиза и Елена внимательно слушали разговор своих мужей, Катя что-то тихо говорила графине Апраксиной, и только Ольга, сидевшая рядом с ним, была непривычно задумчива. Их младшая сестренка была сама на себя не похожа: глаза опущены, сегодня за ужином она почти не говорила и совсем ничего не ела.

– Холи, что случилось? – тихо спросил Алексей. – Что тебя мучает?

Ольга подняла на брата глаза, закусила губу, как будто решаясь на что-то, а потом сказала:

– Алекс, мне нужно с тобой поговорить.

– Конечно, что-то срочное? – забеспокоился князь.

– Нет не срочное, просто нужно поговорить, – вздохнула Ольга.

– Хорошо, ужин уже окончен, когда все пойдут в гостиную, приходи в мой кабинет, там и поговорим.

– Мне и Катя нужна, – призналась княжна, – я хочу поговорить с вами обоими.

– Похоже, что это серьезно, – заметил Алексей. – Катя нужна тебе, чтобы защититься от меня?

– Нет, просто в этом деле нужны вы оба, – упрямо настаивала княжна.

– Хорошо, – сдался Алексей, – мы позовем и Катю. Я теперь места себе не найду, пока ты не скажешь, в чем дело.

Князь вопросительно посмотрел на жену, и Катя тут же поднялась, приглашая всех в гостиную. Алексей подошел к ней, что-то тихо сказал на ухо и, вернувшись к Ольге, повел сестру в свой кабинет. Эту уютную комнату, доставшуюся ему от отца, он сохранил такой же, какой она была при князе Николае. Только теперь напротив большого портрета княгини Ольги Петровны с четырьмя дочерьми на фоне пышных цветников Марфина висел портрет Кати, написанный лучшим портретистом Лондона Томасом Лоуренсом. Его жена, в простом белом платье с косой, дважды обернутой вокруг головы, сидела на диване в их доме на Аппер-Брук-стрит, держа на коленях шестимесячную дочку и обнимая за плечи их маленького сына. Художник уловил ту сущность княгини, которую муж любил больше всего. Лоуренс написал прелестную, нежную девушку из южной российской усадьбы, которую Алексей встретил холодной зимой накануне войны. Князь с нежностью глянул на лицо жены и прошел к своему столу.

– Садись, сейчас и Катя придет, – предложил он сестре, – будешь ждать ее или скажешь, что случилось?

– Я подожду, – тихо ответила Ольга, оттягивая неизбежное.

Она села в кресло напротив брата и приготовилась ждать. Но тут же легкий стук в дверь возвестил о приходе княгини.

– Я пришла, – сообщила та, – вы хотели меня видеть?

– Да, Катюша, сестра озадачила меня, сказав, что хочет говорить с нами обоими, – объяснил Алексей и повернулся к Ольге. – Ну, мы оба здесь. Что ты хотела сказать?

– Я должна рассказать вам обоим о том, что случилось два года назад в Ратманове, когда я там оставалась одна с тетушкой Опекушиной.

Алексей побледнел и поднялся.

– Это связано с тем падением с лошади, о котором написала нам Мария Ивановна?

– И да, и нет. Я хочу рассказать вам о том, с кем была на прогулке в тот день, когда упала, о племяннике нашего крестного, дяде моих подруг Мари и Натали. Этот человек гостил в Троицком, и вышло так, что он очень мне понравился, я даже полюбила его, и до сих пор люблю.

– Слава Богу! – опустился на свой стул князь, – это – первая любовь, тебе было только пятнадцать лет, ты вырастешь, выйдешь в свет и встретишь достойного человека. Первая любовь всегда проходит.

– А у Кати прошла? – спросила княжна.

– Кате было на два года больше, чем тебе тогда, это – огромная разница. Пойми, взрослый мужчина не посмотрит на ребенка. Девушка должна хотя бы подойти к порогу женственности, чтобы понравиться мужчине, – попробовал объяснить Алексей. – Понятно, что мужчина не принял твои чувства всерьез. Возможно, если вы встретитесь сейчас, все будет по-другому.

– Ничего уже не будет по-другому, – тихо сказала Ольга, – он попросил меня дождаться его, и хотел через год сделать предложение, но когда узнал, что я – твоя сестра, взял свои слова обратно.

– Как? – не понял Алексей, – что все это значит? Как зовут этого человека?

– Его зовут князь Сергей Курский, – безнадежно проронила Ольга и заплакала.

Катя, до этого молча стоявшая у стола, кинулась к золовке и обняла ее.

– Не плачь, милая, все уладится, – приговаривала она, поглаживая вздрагивающие плечи девушки, – твой брат поговорит с князем Сергеем и все уладит.

– О чем я должен с ним говорить?! – взорвался Алексей. – О том, что он говорил с моей пятнадцатилетней сестрой о будущем супружестве, не поставив в известность меня как опекуна? Да я должен вызвать его на дуэль!

– Пожалуйста, не нужно, он не виноват! – вскричала Ольга, пытаясь кулаком вытереть слезы, ручьями бегущие из ее глаз. – Он не стал бы говорить об этом, но я испугалась, что он уедет и не узнает о моих чувствах, я сама сказала князю Сергею, что люблю его.

– Час от часу не легче! – поразился Алексей, – и что было дальше?

– Ничего не было, – всхлипывала Ольга, – он сказал, что сделает предложение, когда мне будет шестнадцать лет, и осведомился, у кого просить моей руки. Крестный, представляя тетушку Опекушину, назвал меня ее племянницей, а моей фамилии не произнес. Князь Сергей не знал, что я – княжна Черкасская. Поэтому, когда я сказала, что просить моей руки нужно у тебя, он был потрясен, а потом сказал, что он – тот человек, которого ты меньше всего хотел бы видеть среди своих родственников, а на следующий день уехал…

– Ну, в этом он совершенно прав, – сердито подтвердил Алексей. – Хорошо, что он сам все понял и оставил тебя в покое.

– Но я люблю его! – в отчаянии воскликнула девушка. – Два года прошло, а мои чувства все те же, мне кроме него никто не нужен!

Алексей растерянно посмотрел на жену, ища поддержки. Катя оставила золовку и подошла к мужу.

– Что ты от нее хочешь? – тихо спросила она.

– Чтобы выбросила его из головы, – так же тихо ответил ей муж.

– Но это невозможно, – возразила княгиня, – нельзя требовать от человека того, что выше его сил. Она не сможет перестать любить по твоему приказу.

– И что теперь делать? – растерялся Алексей.

– Ты должен с ним поговорить, спросить о его чувствах. Пока Ольга думает, что ее любовь была взаимной, она не посмотрит ни на кого другого.

– Господи! Ну почему я должен это делать?! – воскликнул князь. – Давай оставим все как есть!

– Ты – ее брат и опекун, – твердо сказала Катя, – если ты не хочешь это делать, я поговорю с ним сама!

– Нет уж, уволь, я сам как-нибудь решу проблемы своей семьи.

– Вот и отлично, – согласилась с ним жена, – а сейчас пообещай это Ольге.

– Холи, я поговорю с Курским, обещаю, – вздохнув, сказал Алексей. – Если он разделяет твои чувства, я не буду стоять на вашем пути.

– Правда?.. – все еще всхлипывая, спросила княжна.

– Я обещал, – пожал плечами ее брат, – по-моему, я еще ни разу тебя не обманул. А теперь идите обе, оставьте меня одного.

Катя, поняв по лицу мужа, что, вырвав у него обещание, сейчас лучше отступить, обняла золовку за плечи и повела к двери. Князь остался один, он взял из витрины самую большую из турецких трубок отца, нашел в ящике стола табак и закурил. Сегодняшнее сообщение сестры выбило его из колеи. Он до сих пор испытывал тяжелое ревнивое чувство к красавцу-дипломату, за которого чуть не вышла замуж Катя. Умом он понимал все и верил жене, объяснившей, что она считала князя Сергея только другом, но его чувства были не в ладах с разумом. Ревность все еще жгла его воспоминанием, что любимая, все-таки, выбрала другого мужчину, которого сочла достойным заменить его.

«Да, ревность – плохой советчик, – подумал Алексей, – но избавиться от нее тоже невозможно. Мы все цивилизованные, образованные, светские люди, а чувствуем то же самое, что простой матрос, вернувшийся из плавания и узнавший, что его подруга ушла к другому».

Однако решалась судьба его младшей сестры. Ольга всегда была любимицей в семье, все сестры, родители, бабушка, да и он сам всегда ее оберегали и баловали, а теперь он собирался лишить эту малышку самой заветной мечты. Алексей до сих пор не мог привыкнуть относиться к младшей сестре как к взрослой и считал, что ребенок поплачет и забудет, поэтому незачем осложнять жизнь всей семье из-за каприза девочки. Он, конечно, дал слово, но Курский уже давно вернулся в Лондон, и неизвестно, сколько времени пройдет, прежде чем они встретятся. А пока нужно было занять сестру, и не просто начать ее вывозить, ведь она уже ясно показала, что на других мужчин пока смотреть не желает, нужно было дать ей обязанности… Фрейлина! Это – почетная, но нелегкая работа. Сейчас самое время сделать ее фрейлиной!

Найдя выход из положения, Алексей повеселел. Императрица-мать слишком властна и деятельна. Под ее опекой из Ольги получится новая Долли Ливен, но готовить из младшей сестры нового гения разведки и коммерции в планы князя не входило. Великие княжны вышли замуж и уехали из страны, оставалась только императрица Елизавета Алексеевна. Этот ангел не оставит своей заботой Ольгу, если возьмет ее под свою опеку. Решив поговорить с императрицей и попросить Александра Павловича о месте фрейлины для сестры, князь выбил трубку и отправился в спальню, где собирался еще раз поговорить с женой.

Катя уже лежала в постели, вертя в руках книжку. По ее взволнованному лицу Алексей понял, что она даже не пыталась читать. Увидев мужа, княгиня положила книжку на столик и сразу сообщила:

– Ольга уже легла, я успокоила ее, насколько смогла. Она не хочет ехать с нами в столицу, а хочет остаться с Лизой.

– Пусть остается, в Москве она точно не встретится с Курским, – хмыкнул князь.

– Но ты при встрече поговоришь с князем Сергеем? – уточнила жена.

– Поговорю, но пока эта встреча в обозримом будущем не планируется, я решил сделать Ольгу фрейлиной императрицы. Елизавета Алексеевна – замечательная женщина, я уверен, что она тепло отнесется к сестре и будет ее опекать.

– Фрейлина императрицы! Это большая честь для девушки, – сказала Катя, но муж уловил в ее голосе нотки сомнения.

– Это действительно большая честь для девушки и для ее семьи! – твердо выдержав взгляд жены, подтвердил князь, – к тому же Ольга увидит всех лучших женихов страны, возможно, она передумает и не будет искать встреч с Курским.

– Это совсем маловероятно, – вздохнула Катя, – она – очень цельный и верный человек, и чувства у нее сильные.

– Ты тоже цельный и верный человек, и чувства у тебя сильные, но ведь ты забыла меня, когда собиралась замуж за Курского, – не удержался Алексей.

– Я тысячу раз тебе все объясняла, – обиделась княгиня, – я никогда не забывала тебя, моя любовь принадлежала тебе, а Сергей был только другом.

– Ну, хорошо, виноват, прости, ревность мучает, – повинился ее муж, – разумом все понимаю, а с сердцем справиться не могу.

– Пусть в твоем сердце живут только светлые чувства, – попросила Катя, – не омрачай нашу жизнь черными мыслями.

– Я постараюсь, – пообещал Алексей, ложась рядом с женой, – только ты напоминай мне, что принадлежишь только мне.

– Я принадлежу только тебе, – прошептала в теплые губы мужа Катя.

Она хотела еще что-то добавить, но рука Алексея уже легла на ее грудь, а твердые губы мужа, поцеловав ее глаза и рот, прокладывали нежную дорожку от горла к ключицам.

«Зачем слова, когда мы любим друг друга, – подумала княгиня, – какое же это счастье – быть вместе…»
Катя закрыла глаза и отдалась восхитительным ощущениям, которые рождали в ее теле ласки мужа. Все остальное, даже важное, отошло на второй план и могло подождать до завтра.
В Москве деревья еще радовали глаз яркими золотистыми и багряными листьями, а в столице дождь поливал уже совсем голые черные ветви. Алексей, не надевший шинель, изрядно продрог, пока доехал от своего дома до Зимнего дворца. Но пока лакей вел его до кабинета императора Александра, он согрелся, повеселел и стал поглядывать по сторонам, в надежде увидеть старых знакомых и друзей. В приемной государя сегодня было на удивление пусто. Дежурный флигель-адъютант тихо сообщил князю Черкасскому, что государь сейчас принимает графа Аракчеева.

«Понятно, почему никого нет, – подумал Алексей, – никто не хочет лишний раз встречаться с этим монстром».

Графа Аракчеева при дворе не любили. А если называть вещи своими именами, то все, включая обеих императриц, дружно ненавидели военного министра, опасаясь его подлого нрава и беспощадности к тем, кого он записывал во враги. Но в то же время никто не сомневался в искренности его исключительной, какой-то собачей преданности государю.
Этот некрасивый и некультурный сын мелкопоместного дворянина из Новгородской губернии обладал счастливым даром – оказываться в нужное время в нужном месте. Принятый из милости в кадетский артиллерийский корпус, он проявил такое рвение к наукам, особенно к математике, что еще до окончания обучения был приглашен в дом гофмейстера великокняжеского двора графа Салтыкова, чтобы преподавать артиллерию и фортификацию сыновьям хозяина. Молодой Аракчеев так усердно выполнял свои обязанности, наставляя юных графов Салтыковых, и проявил такое безоглядное почитание по отношению к их отцу, что когда наследник престола Павел Петрович обратился к своему гофмейстеру с просьбой порекомендовать расторопного и толкового артиллерийского офицера, Николай Петрович, не задумываясь, назвал Аракчеева.

Алексей Андреевич покорил будущего императора Павла своей деятельной преданностью. Выполняя поручения хозяина, он не щадил ни себя, ни того, кто попадался на его пути. Запугивая, наказывая, унижая тех, над кем получал власть, Аракчеев добивался беспрекословного выполнения монаршей воли, а к самому государю выказывал такое благоговение и раболепие, что, если бы ему позволили, то лизал бы хозяину сапоги, и был бы искренне счастлив.

Сначала при дворе потешались, глядя на деревенские повадки «обезьяны в мундире», как прозвали Аракчеева за топорную неприглядную внешность. Однако, с изумлением обнаружив, что рыцарственный император Павел, а вслед за ним и либеральный, европейски воспитанный Александр Павлович не только не брезговали Аракчеевым, но и всячески награждали его за преданную службу, призадумались. Теперь большинство царедворцев, ненавидя всесильного Аракчеева, заискивали перед ним, а после возращения государя из Европы самым верным средством решить нужное дело при дворе считался подарок, направленный любовнице всесильного министра – крестьянке Минкиной.

Алексей Черкасский, бывший другом детства императора Александра, не нуждался в помощи Аракчеева, но, зная завистливый нрав этого царедворца, считавшего своими конкурентами всех, к кому был благосклонен государь, старался не пересекаться с графом ни в делах, ни в обществе. Поэтому сейчас князь отошел подальше от двери кабинета императора и стал в нише окна, надеясь, что Аракчеев пройдет мимо и не придется поддерживать с ним светский разговор. Но его надеждам не суждено было сбыться: через четверть часа из кабинета вышел Аракчеев и, увидев стоящего в нише окна Алексея, направился сразу к нему.

– Алексей Николаевич, как приятно снова видеть вас во дворце, – бодрым голосом произнес он, – у его императорского величества так много планов насчет армии, все хорошие командиры на вес золота, а таких, как вы, вообще единицы!

– Благодарю, ваше сиятельство, – официально отозвался Алексей, – я очень признателен государю за новое назначение.

– Кому, как не вам! – расплылся в улыбке Аракчеев, похоже, намекая на свое участие в произошедшем назначении. – Ваши заслуги неоценимы!

Неприятный разговор прервал флигель-адъютант, пригласивший Алексей в кабинет, и он, поклонившись Аракчееву, прошел к императору.

– Алексей! Рад тебя видеть! – воскликнул государь, поднимаясь навстречу другу. – Как твоя княгиня, как дети?

– Благодарю, ваше императорское величество, в моей семье все благополучно, даже более того. Бог послал нам огромную радость: нашлась моя сестра Елизавета, которую мы все считали погибшей при пожаре в Лондоне. Оказалось, что она получила от упавшей балки сильный удар по голове, поэтому потеряла память и все это время жила под чужим именем, не зная, что мы ее оплакиваем. Память вернулась к ней совсем недавно, и моя сестра сразу приехала домой.

– Я вижу в этом руку провидения! Я в долгу перед этой девушкой за ее предсказание, сделанное мне в Англии. Надеюсь, ты представишь ее ко двору?

– Ваше императорское величество, Лиза вышла замуж за графа Печерского и теперь живет с мужем в Москве, но вам ее уже представили – до свадьбы она выступала под псевдонимом Кассандра Молибрани.

– Алексей, ты рассказываешь совершенно фантастическую историю. Твоя сестра – великая певица, а ты никогда не говорил мне о ее таланте. Может быть, девушка просто захотела попробовать себя на сцене, зная, что ты никогда не допустишь ее артистической карьеры, а будешь настаивать на традиционной судьбе невесты из аристократической семьи.

– Возможно, что вы правы, – согласился князь, не желавший распространяться на скользкую тему.

– Женщины – загадочные существа, я их люблю, но часто не понимаю, – признался император. – Не допытывайся правды, не терзай девушку, оставь все как есть. Но сестер все равно представь ко двору, ты и старшую еще не показал, хотя тоже замуж выдал.

– Благодарю, ваше императорское величество, но можно мне начать с младшей сестры? – перешел к делу Алексей. – Княжне Ольге скоро исполнится восемнадцать лет, и я прошу милостиво пожаловать ее во фрейлины императрицы Елизаветы Алексеевны.

– Я буду рад, но ты, возможно, не обращал внимания на шифры наших фрейлин. Там переплетаются вензеля моей жены и матери. Матушка так и не выпустила бразды правления женским царством из своих рук, поэтому фрейлины у императриц общие. Но я советую тебе поговорить с Элизой, думаю, она найдет возможность оставить княжну Ольгу при себе.

Алексей поблагодарил государя за внимание к своей сестре и спросил, какие задачи командира гусарского полка, который ему предстояло возглавить по высочайшему повелению, император рассматривает как первостепенные.

– Естественно, гусаров реформа не коснется, для гвардии военных поселений не будет, так что твоя задача – боеспособность полка. Применишь весь свой опыт, полученный на войне. Сделаешь из полка образчик современной легкой кавалерии, такой, чтобы Наполеон на острове Святой Елены съел от зависти свою треуголку. Я оставляю за собой гвардейские полки и столичный гарнизон, а все остальное перевожу в военные поселения.

«Понятно, что делал здесь Аракчеев, – подумала Черкасский, – военные поселения – самая утопическая идея на моей памяти».

Как будто подслушав его мысли, император сказал:

– Алексей, ты думаешь, я не понимаю, что из моих солдат не получится дельных хлебопашцев, а ратные навыки они растеряют? Я все понимаю, но должен либо содержать восьмисоттысячную армию, либо думать об освобождении крестьян. Те полки, которые будут сами себя кормить, сэкономят казне огромные средства, и я смогу выкупать землю для освобождаемых крепостных. Ты сам как поступаешь со своими крестьянами?

Черкасский рассказал, какую стратегию выбрал для себя в этом вопросе, и Александр согласился, что в данный момент это – самое разумное, что можно придумать. Они еще поговорили про новое назначение Алексея, а потом государь отпустил старого друга, посоветовав прямо сейчас пойти к Елизавете Алексеевне.

– Она поможет тебе, не сомневайся, – заметил император, провожая князя, – не отдавай сестру моей железной матушке – получишь новую графиню Ливен.

«Вот это нам точно не нужно, – подумал Алексей, выходя в приемную, – хватит с меня коммерсанток, конезаводчицы и ясновидящей оперной певицы».

На половине Елизаветы Алексеевны его встретила незнакомая не очень молодая фрейлина в светло-сером платье.

– Что вам угодно, сударь? – осведомилась она, окинув князя пристальным взглядом.

«До чего неприятная дама, – подумал Алексей, – мало того что некрасива, да еще и смотрит мрачно».

Дама ждала ответа, и он представился:

– Светлейший князь Черкасский, я пришел сразу после аудиенции у государя, он посоветовал мне повидать императрицу немедленно.

Услышав имя визитера, дама тут же повела себя совсем по-другому, она заулыбалась и заговорила елейным голосом:

– Ваше сиятельство, извольте обождать, я сейчас доложу ее императорскому величеству.

Она вновь улыбнулась и, бросив на князя нежный взгляд, скрылась за дверью.

«Откуда они ее выкопали, – изумленно подумал Алексей, – у этой фрейлины повадки трактирной шлюхи. Может быть, не стоит делать Ольгу фрейлиной и присылать сюда?»

Но отступать было уже поздно. Дверь распахнулась, и из гостиной, приветливо улыбаясь, вышла сама Елизавета Алексеевна.

– Алексей, как я рада вас снова видеть! – сказала она, протягивая князю обе руки, – проходите скорей, расскажите, где вы были все это время.

Черкасский с грустью отметил, что красота императрицы стала еще воздушнее: она похудела, и черты прекрасного лица сделались совсем тонкими. Теперь она, как никогда, походила на ангела, случайно оказавшегося среди людей. Слухи о том, что государыня страдает от слабого сердца, все увереннее циркулировали при дворе. Но стараясь не выказать своего удивления и печали, князь сел в предложенное императрицей кресло и начал рассказ о своей семье. О возращении Лизы он сообщил в тех же выражениях, что и императору Александру, и с облегчением вспомнил, что Елизавета Алексеевна не была с мужем в Англии и ничего не знает о предсказании. Наконец, он перешел к тому, зачем пришел:

– Ваше императорское величество, государь милостиво обещал мне место фрейлины для самой младшей из моих сестер, княжны Ольги, и предложил самому попросить вас, чтобы девушка осталась служить при вашей особе.

– Конечно, я буду рада фрейлине из вашей семьи. Я много пишу и читаю, фрейлина, ставшая чтицей, останется при мне, – сразу все поняла Елизавета Алексеевна, – я буду опекать девушку и помогу ей сделать хорошую партию.

– Благодарю, ваше императорское величество, но тут есть один сложный момент. Два года назад моя сестра неудачно упала с лошади, и тогда доктор сказал, что существует вероятность, что у нее не будет детей. Может статься, почетная обязанность служить вам – будет главной задачей жизни княжны Ольги.

– Бедная девочка, – вздохнула императрица, – но доктор не поставил окончательного диагноза?

– Нет, он говорил о возможных последствиях, – подтвердил Алексей.

– Давайте надеяться на лучшее, – посоветовала государыня, – и тогда у княжны все будет хорошо. Привозите девушку к концу октября. Мари Голицына выходит замуж и покидает меня, княжна Ольга займет ее место.

Алексей поблагодарил государыню и откланялся. Когда он выходил из гостиной императрицы, ему показалось, что давешняя некрасивая фрейлина отскочила от двери.

«Неужели за Елизаветой Алексеевной шпионят? – подумал он. – А если это так, то кто приставил шпионов? Это может быть императрица Мария Федоровна, которая ненавидит невестку, но на такую подлость способен и Аракчеев, вероятнее всего, это все-таки он».

Решив до представления Ольги ко двору разобраться, кто же такая эта подозрительная некрасивая фрейлина и на кого она работает, Алексей поехал домой.

Глава 3

Поздно вечером в маленькой комнатке на антресольном этаже Зимнего дворца камер-фрейлина Сикорская писала очередной отчет о своей работе графу Аракчееву. Императрица была, как всегда, безупречна: занималась благотворительностью, писала письма матери и читала, поэтому докладывать было нечего, приходилось описывать мелочи. Это нудное занятие ей порядком надоело, и молодая женщина, положив перо, задумалась. Дела складывались не так, как она рассчитывала. Когда после стольких унижений, которые ей пришлось перенести, Наталья попала в царский дворец, она надеялась, что еще чуть-чуть – и судьба, наконец, преподнесет ей главный подарок в лице богатого титулованного мужа. Но уже прошел год, мужа все не было, а была маленькая комнатка, скудный гардероб, который казался совсем бедным на фоне роскошных платьев других фрейлин, и бесконечные ежедневные отчеты, которые она передавала доверенному человеку, приходившему от Алексея Андреевича.

Аракчеев приходился ей кузеном. Мать Натальи была самой младшей из сестер Ветлицких. То копеечное приданое, которое давали за сестрами их родители, очень сузило круг желающих взять их в жены. Поэтому когда старшая из сестер, Елизавета Андреевна, вышла замуж за мелкопоместного, имевшего всего двадцать душ крепостных, помещика Аракчеева, в семье это сочли большой удачей. Больше никому из сестер так не повезло, и Прасковье Ветлицкой пришлось удовольствоваться отставным прапорщиком Дибичем, вышедшим в отставку по ранению. Их семья уехала на родину мужа в Лифляндию, и сколько помнила себя Наталья, всегда еле сводила концы с концами.

Все надежды матери были связаны с ее единственным сыном Иваном, а трех дочерей она держала очень жестко, утверждая, что чем больше они будут работать по дому, тем лучше потом смогут вести хозяйство в доме мужа. Служанок в их доме никогда не было, и девочки работали день и ночь, только что в поле не ходили. Наталья часто спрашивала себя, в какие семьи мать готовилась отдать их замуж, пока не догадалась, что мать об их замужестве и не думает, а собирается всегда использовать дочерей как бесплатных служанок.

Недалеко от их дома, сразу за тенистой рощей, было богатое имение вдовы Валентинович, у которой росли две дочери, и старшая из девушек была ровесницей Наталье. Добрая вдова часто приглашала бедную соседку поиграть со своими девочками. Тогда Наталья наедалась досыта, и даже получала в подарок то старое платье, то шляпку или шаль. Обе девочки Валентинович были красавицы, да к тому же избалованные обожающей их матерью, и хотя сердце у обеих было доброе, часто они, не отдавая себе отчета, обращались с Натальей снисходительно. Они жалели бедную, плохо одетую, да к тому же некрасивую подругу, и этой жалостью оскорбляли ту до глубины души. Эти богатые красавицы с точеными носиками, белокурыми кудрями и прелестными голубыми глазами не могли понять, что чувствует девушка, видящая в зеркале скуластое лицо с носом картошкой, грубым мужским ртом и тусклыми глазами непонятного серо-зеленого цвета. Наталья до дрожи ненавидела сестер Валентинович вместе с их матушкой, но каждый день старалась попасть в поместье, даже если ее там не ждали. Ведь это был единственный шанс вырваться из убогого существования под пятой мрачной, тираничной матери.

Ей уже исполнилось двадцать лет, когда умер отец, а брат Иван, женившись на купеческой дочке, уехал из дома в Вильно. Тогда в семье совсем кончились деньги, и женщины голодали. Наталья сказала себе, что у нее есть только один последний шанс, и напросилась к Валентиновичам помогать готовиться к свадьбе старшей из сестер, выходившей замуж за молодого графа, прельстившегося красотой и большим приданым невесты. Ее пригласили, и Наталья больше недели жила в маленькой комнатке в мезонине, подрубая салфетки и скатерти, с любовью собранные мадам Валентинович для старшей дочери. Гости уже начали съезжаться на свадьбу, и Наталья внимательно приглядывалась, выбирая свою жертву. Взрослые мужчины, друзья жениха, были ей не по зубам, но семнадцатилетний кузен сестер Валентинович, приехавший на свадьбу из Митавы, пожалуй, мог попасться в ее ловушку.

Девушка старалась быть с ним услужливой и ласковой, подавала чай, угощала пирожками и пирожными, которые специально добывала на кухне, и за несколько дней Станислав, робевший в обществе гостей-офицеров, привык к ней и даже потянулся к доброй некрасивой девушке. Накануне свадьбы друзья жениха устроили во флигеле мальчишник, на котором накачали беднягу Станислава «до поросячьего визга». Молодой человек, шатаясь, вывалился во двор и, пройдя пару шагов, упал на землю, не в силах встать. Когда чьи-то руки начали тянуть его вверх, он в последний раз открыл глаза и еще узнал скуластое лицо и нос картошкой, больше он ничего не помнил. Тем страшнее было его пробуждение. Разгневанная тетка, стоя у его постели, кричала на весь дом, что он опозорил ее седины и испортил свадьбу ее девочке. Бедный Станислав никак не мог понять, в чем же он виноват, пока не увидел сидящую на полу девушку в разорванном сером платье и яркие пятна крови на покрывале, поверх которого он лежал.

Мадам Валентинович не собиралась порочить доброе имя своей семьи, поэтому сразу после венчания ее дочери с красавцем-графом священник потихоньку, в присутствии только управляющего поместьем и домоправительницы, обвенчал Станислава Сикорского с Натальей Дибич. Пока первая пара молодоженов пировала вместе с тремя сотнями гостей в большом доме, вторую пару в объезд поместья отправили в Митаву к родителям жениха.

Сказать, что Наталье Сикорской не обрадовались в доме ее мужа – значит не сказать ничего. Свекор со свекровью с ней не разговаривали, они не смягчились даже тогда, когда невестка родила сына Бронислава, да и молодой муж, поначалу еще пытавшийся наладить их взаимоотношения, через два года окончательно отдалился от жены, начал пить и пропадать из дома, оставляя Наталью на съедение свекрови. Это должно было кончиться плохо, и когда тело Станислава, утонувшего, купаясь пьяным на озере, привезли домой, Наталья не удивилась и не опечалилась. По крайней мере, она не голодала все эти годы и была прилично одета, а самое главное, она вырвалась из-под гнета матери, и уж теперь ни за что не собиралась к ней возвращаться. Свекор предложил Наталье немного денег, если она оставит им Бронислава и уедет. Молодая женщина, не задумываясь, согласилась, и на следующий день после похорон уехала в Новгородскую губернию в маленькое имение на берегу озера Удомля, где скромно жила ее тетка, мать так стремительно вознесшегося военного министра Аракчеева.

Елизавета Андреевна встретила племянницу довольно приветливо. Расспросив Наталью о матери, Аракчеева сочувственно поцокала языком, но наблюдательная Наталья заметила довольный блеск, мелькнувший в глазах старухи. Молодая женщина ее не осуждала, она сама понимала, что Прасковья ни у кого не могла вызвать теплого чувства, но скоро поняла, что у сестер Ветлицких скверный характер был семейной чертой: тетка оказалась не лучше ее матери. Такая же жестокая и эгоистичная, как младшая сестра, Аракчеева была к тому же чванлива и высокомерна. Безмерно гордясь положением, добытым для семьи старшим сыном, она считала себя важной барыней, а племянницу быстро определила на роль бесплатной служанки. Но Наталья, сцепив зубы, терпела, вынося дурное настроение, грубость и оскорбления тетки. Она только умоляла тетушку сделать божескую милость и попросить ее великого сына устроить Наталье место при дворе.

– Да как ты сможешь там жить, – отмахивалась Аракчеева, – ты языков не знаешь, политесу не обучена, тебя там засмеют, опозоришь моего сына.

– Я по-французски говорю, у Валентиновичей научилась, там же и манеры усвоила, – упорствовала Наталья, – я отслужу кузену Алексею Андреевичу и вам, все его и ваши поручения выполнять буду.

Хитрая старуха подумала и смекнула, что иметь глаза и уши в столичном доме будет совсем не лишнее, но признаваться, что она не имеет достаточного влияния на сына, чтобы выполнить просьбу племянницы, тоже не хотела. Поэтому Елизавета Андреевна долго увиливала от ответа, но, наконец, взвесив все выгоды, сказала племяннице:

– Ко двору ты можешь попасть только одним путем: если поедешь в Грузино и поклонишься этой дряни, Минкиной. Если та ласковым голоском за тебя словечко замолвит, мой сын ей не откажет. Я тебе лошадь дам, поезжай, к вечеру там будешь. Письмо Алексею я напишу, а как уж ты с этой гулящей пьяницей договоришься – решай сама, тут я тебе не помощник.

Обрадованная Наталья облобызала руку тетушки и бросилась собираться. Спрятав на груди драгоценное письмо, она села в тряский возок и к вечеру того же дня въезжала в Грузино.

Граф Аракчеев начал военную реформу с собственного имения, и теперь Грузино, пожалованное Алексею Андреевичу покойным императором Павлом, было образцово-показательным военным поселением. Совершенно одинаковые дома стояли по линейке вокруг широкого ровного плаца. Подстриженные шаром деревца, росшие вдоль домов, уже довольно высокие, были абсолютно одного размера. Эта военная деревня поражала порядком, чистотой и могильной тишиной. Собаки не лаяли, коровы не мычали, а людей видно не было.

«Что за чудо такое, – испуганно подумала Наталья, – не зря тетушка говорила, что ее сынок очень крут, видимо, все его так боятся, что попрятались».

Возок прогромыхал по мощеной дороге и подкатил к широкому двору перед огромным дворцом с белыми полуколоннами и мраморным крыльцом. Посередине двора на высоком постаменте красовался памятник императору Павлу, а прямо напротив дворца стоял новый двухэтажный дом.

«Здесь Минкина и живет, – вспомнила Наталья рассказы тетки, – пока графа в поместье нет, здесь она и развлекается».

Елизавета Андреевна давно рассказала ей о «змее», окрутившей ее сыночка, и прокляла тот день, когда Аракчеев купил у разорившегося помещика Шляттера дворню, среди которой оказались и кучер Минкин с молодой женой Настасьей. Тетка говорила, что в «змее» текла цыганская кровь, поскольку была та черноглаза, смугла и в постели так горяча, что дворовые мужики, которых она всех перепробовала, с ума сходили от этой деревенской Клеопатры. Тридцатилетний Аракчеев, слывший мужчиной с большими потребностями, конечно, не пропустил восемнадцатилетнюю красавицу и допустил до своего ложа. Тут уж Настасья постаралась, проявив все свое умение, только никто графа не предупредил, что его новая наложница к тому же умна и хитра, а когда он это понял, жить без Настасьюшки уже не мог.

Сестры Ветлицкие, все как одна, были некрасивы, и свою грубую, топорную внешность передали детям. Глядя на портрет графа Аракчеева, висевший в гостиной дома его матери, Сикорская с сожалением убедилась в их семейном сходстве. Поэтому она понимала, что почувствовал почти уродливый по светским меркам Алексей Андреевич, когда красавица Настасья начала преклоняться перед ним. Теперь дело было уже не в постели, хитрая крестьянка задела самое глубинное – оскорбленное самолюбие бедного некрасивого человека, пробивавшегося в жизни через такую грязь, что богатеньким красавцам и не снилось.

Тетка рассказывала, что Минкина каждую ночь, обслужив барина, ложилась спать на подстилке под его дверью, охраняя покой и сон Аракчеева. Она ловила каждый его взгляд и, если видела хоть малейшее недовольство, заливалась слезами, а потом часами, стоя на коленях, вымаливала прощение. Но самое главное, она выказывала своему любовнику такое же рабское почтение, какое он сам выказывал венценосным хозяевам.

«Бедный кузен, ползать на брюхе перед господином – не самое приятное занятие, – подумала Наталья, – а если перед тобой никто не ползает, то совсем затоскуешь. А вот когда такая Минкина трепещет перед тобой, стоит в твоем присутствии, спит под дверью, вот тут больная душа и поправится, вздохнет с облегчением – не только ее сапогом в морду тычут, но и она может сделать то же самое».

Возок остановился у крыльца двухэтажного дома, неизвестно откуда выбежали молчаливые дворовые, открыли дверцу, помогли Наталье спуститься, а величественный мужчина в малиновой с золотом ливрее осведомился, что доложить барыне.

– Кузина графа Алексея Андреевича Сикорская с письмом от его матушки, – сообщила Наталья.

Ее проводили в дом и попросили подождать в большой гостиной второго этажа. Такой роскоши, как здесь, она не видела никогда. Золоченая мебель, обитая алым бархатом, стояла вдоль всех стен, посреди огромного светлого ковра с тонким восточным рисунком на мраморном столе красовалась оправленная в золоченую бронзу огромная хрустальная ваза, а на противоположных стенах комнаты в одинаковых резных рамах висели два парных портрета. Графа Аракчеева в черном мундире с портретом государя Александра Павловича на шее она узнала сразу, а на втором портрете была изображена молодая женщина необычайной красоты. Большие черные глаза под темными бровями, прямой нос и маленький рот с пухлой нижней губой скорее могли бы принадлежать древней римлянке. Это, видимо, понимала и сама женщина, поскольку и прической, и нарядом изображала Венеру.

«Вот ведь дал Бог этой ведьме такую красоту, – подумала Наталья. – Одним – все, а другим – ничего».

Привычная волна черной зависти начала подниматься в ее душе, но этого нельзя было допустить, иначе Минкина почувствует неискренность в ее словах и не станет помогать. Нужно было расположить к себе всесильную наложницу Аракчеева. Наталья глубоко вздохнула, собралась и, наклеив на лицо приторную улыбку, остановилась у портрета черноглазой красавицы. В коридоре послышались тяжелые шаги, дверь отворилась, и в комнату вплыла уже полнеющая невысокая женщина в роскошном белом шелковом платье. Она была увешана бриллиантами: широкое колье полумесяцем лежало на пухлой груди, крупные серьги оттягивали мочки ушей, свисая почти до плеч, на каждой руке было надето по широкому браслету, а все короткие пальцы были унизаны перстнями. Даже Наталья, не получившая никакого воспитания и не знавшая толка в одежде, поняла, что хозяйка дома одета с неприличной варварской пышностью. Но, видимо, Минкина сама себе очень нравилась, поскольку лучезарно улыбнулась гостье и сказала:

– Вы уж на портрет не смотрите, восемь лет прошло, как сделали его, я уже постарела, теперь не то, что раньше.

– Вы не изменились, даже, по-моему, стали еще красивее, – беззастенчиво солгала Сикорская, глядя на одутловатое лицо и мешки под глазами у бывшей Венеры.

– Вы так добры, – отмахнулась Минкина, но Наталья увидела, что комплимент был ей приятен. – Мне сказали, что вы с письмом от матушки его сиятельства прибыли?

– Да, я привезла письмо тетушки графу Алексею Андреевичу, – мягко подчеркнув свое родство с Аракчеевым, сообщила Наталья. – Когда он здесь будет?

– Ждем его сиятельство дней через десять, – что-то прикинув в уме, сообщила Настасья. – Не угодно ли вам будет дождаться барина?

– Я подожду, – согласилась Сикорская, – премного благодарна.

Хитрая крестьянка, успевшая оценить семейное сходство гостьи с ее хозяином, а также бедное черное платье, стоптанные ботинки и шляпку, поля которой давно обвисли от старости, поняла, с кем имеет дело. Перед ней стояла бедная родственница, приехавшая просить милости у всесильного министра. Поскольку уже много лет вход к Аракчееву был только через нее, Минкина собиралась получить от этой бедной некрасивой кузины все, что с нее можно взять. Наряды, меха и драгоценности ее больше не прельщали, этого у Настасьи было с избытком, взятки, которые ей везли каждый день, набивали ее сундуки золотом, но вот почестей и преклонения Минкиной всегда было мало. Пусть и эта просительница поползает на брюхе перед бывшей крепостной, пусть поунижается, вот тогда Настасья и решит, пропускать ли ее к светлым очам графа Аракчеева или нет.

– Я могу устроить вас в графском дворце, но если хотите, можно предоставить вам комнату в этом доме, – бросила она пробный шар.

– Если вас не затруднит мое присутствие, я бы хотела остаться с вами, – подобострастно улыбнувшись, сказала догадливая гостья.

– Отчего же, мне компания только приятна, – радушно ответила хозяйка, – я тогда распоряжусь, чтобы вас рядом со мной поместили, вы отдыхайте с дороги, а через час милости прошу отобедать со мной, я сама за вами зайду.

Наталья поблагодарила и пошла за хозяйкой в конец коридора, где та распахнула дверь в большую светлую спальню. Здесь все – ковер, портьеры, обивка мебели – было голубым. Сикорская увидела свой потрепанный саквояж, стоящий около кровати. Значит, фаворитка кузена не сомневалась, что она не откажется жить с ней рядом. В уме этой ведьме нельзя было отказать. Видимо, она поняла, что Наталья готова на все, только бы получить заветное место. Но так было даже проще, значит, Минкина должна обозначить свою цену за доброе отношение к кузине своего любовника. Осталось только ждать. Сияя лучезарной улыбкой, Сикорская поблагодарила гостеприимную хозяйку, та любезно приняла слова гостьи и удалилась. Оставшись одна, молодая женщина села на кровать, планируя свои дальнейшие действия.

«Похоже, что эта ведьма пьет, – решила она, – во-первых, от нее слегка пахнет вчерашним перегаром, во-вторых, лицо распухшее. Значит, придется и мне пить, иначе на дружескую ногу с ней не встать. Если хотя бы половина того, что говорила тетка, правда – то еще и в ее оргиях участвовать придется».

Все это Наталью не пугало. Ее мать пила в открытую еще при жизни отца, и часто, в подпитии, давала водку еще маленьким дочерям. Чтобы угодить матери, все три дочери научились пить не морщась, а повзрослев, находили легкое, радостное состояние, наступавшее после принятия очередной порции выпивки, очень приятным. Приняв решение, Наталья осмотрелась по сторонам и, увидев кувшин с водой, вымыла руки и лицо. Переодеваться к обеду все равно было не во что, но в гостях у этой выскочки это было даже к лучшему, пусть покрасуется перед бедной родственницей графа.

Грузные шаги возвестили о приходе хозяйки. Минкина переоделась в платье из вишневого бархата, и теперь вместо бриллиантов на ней сияли рубины.

– Вы готовы? – любезно спросила она гостью, окинув взглядом все тот же бедный наряд.

– Да, Настасья Федоровна, – скромно ответила та, – мой бедный муж скончался меньше года назад, я еще в трауре.

– Ах, какое горе, – посочувствовала Минкина, – пойдемте в столовую, покушаем, и вы мне расскажете обо всем.

Она привела Сикорскую в большую столовую, обставленную с уже привычной для гостьи роскошью, уселась во главе овального обеденного стола и пригласила Наталью сесть рядом. Несмотря на то, что они были только вдвоем, стол был накрыт на двенадцать персон. Голландская накрахмаленная скатерть была украшена гирляндами из роз, листьев и золотых лент, сервиз, расписанный сценами из античной жизни, явно был привезен из Франции, а столовое серебро с позолоченными черенками было совершенно новым.

Как по мановению волшебной палочки появились молчаливые расторопные слуги в малиновых ливреях и начали подавать блюда. Чуть заметным кивком хозяйка указала на высокие хрустальные рюмки, и лакей налил в них водки.

– Помянем вашего супруга, – предложила Минкина, – у меня анисовая очень мягкая, но вы все-таки огурчиком закусите. Нет ничего лучше под водочку, чем соленый огурчик. У меня больше мизинца огурцы никогда не бывают, самая нежность.

Дождавшись, когда в маленьких розетках около их тарелок появятся крохотные огурчики, хозяйка залпом выпила свою рюмку и посмотрела на гостью. Наталья последовала ее примеру и закусила огурцом. В груди разлилось приятное тепло, анисовая была превосходной.

– Великолепная водка, Настасья Федоровна, – похвалила Сикорская, – мягкая, и пьется легко.

– Ну вот, по второй за наше приятное знакомство! – обрадованно предложила хозяйка, – и не зовите меня по батюшке, как будто я важная барыня, я ведь только верная раба его сиятельства, зовите меня Настасья.

– Тогда и вы окажите мне любезность, называя меня по имени Натальей, и на «ты» – попросила гостья.

– Да я с радостью, но уж теперь чокнемся, – сказала Минкина.
Они чокнулись рюмками и залпом выпили. Это был не последний тост. Хозяйка только поднимала глаза на лакея, и он наполнял рюмки. Еда была превосходной, хотя и тяжелой. Наталья попробовала щи, жареного гуся с гречневой кашей, молочного поросенка и множество разных пирожков. Беседа под водку пошла оживленнее, Сикорская беззастенчиво льстила хозяйке, а та принимала это как должное и становилась все любезнее. После десятой рюмки женщины обнялись и поклялись считаться подругами. Но обед не кончался, слуги подносили все новые блюда, и даже вечно голодная Сикорская наелась, а хозяйка все продолжала накладывать новые куски на свою тарелку.

«Понятно, почему она так расплылась, что скоро от былой красоты ничего не останется, – подумала Сикорская, – как же она не боится потерять расположение барина, ей лет тридцать, не меньше, молодые соперницы подрастают».

От природы смуглое лицо Минкиной покрылось темно-малиновым румянцем, но глаза ее широко открылись и заблестели, делая женщину моложе, она скользнула взглядом по широкоплечей фигуре молчаливого лакея и повернулась к гостье.

– Милая, мы так с тобой подружились. Я так тебе сочувствую, что ты – вдова, как же тебе, наверное, не хватает мужа!

– Благодарю за сочувствие, дорогая Настасья, – поддакнула Наталья, – мне действительно одиноко.

– Ну, это дело поправимое, – обрадовалась Минкина, – если хочешь развеять тоску вдовью, я с радостью тебе это устрою.

– Хочу, конечно, да стесняюсь, – начала кокетничать Сикорская, понявшая, что нужно отдать первенство этой мужичке, чтобы она поучила графскую кузину уму-разуму.

Прием сработал, Минкина довольно заулыбалась и предложила:

– Пойдем в спальню, поможем твоему горю.

Она поднялась, ухватила гостью под руку и повела за собой. Наталья сразу поняла, что они идут в спальню хозяйки. Она не удивилась, что комната оказалась с ярко-красными, отделанными золотом стенами, и везде висели огромные зеркала.

– Раздень барыню, – велела Минкина испуганной девушке, выскочившей ей навстречу из смежной комнаты.

Сама она плюхнулась в кресло с высокой спинкой и начала с интересом наблюдать, как раздевают Наталью. Сикорская считала, что хотя ей и не повезло с лицом, фигурой она удалась. Однако сейчас, отражаясь в многочисленных зеркалах, она увидела, что и тело у нее уже начало стареть, грудь обвисла, а прежде тонкая талия заплыла. По довольному виду хозяйки женщина поняла, что та тоже увидела ее недостатки и теперь смотрит свысока на некрасивую гостью.

– Садись на кровать, Прасковья вставит тебе колпачок, – предложила Минкина.

Наталья только краем уха слышала про такие средства и теперь с интересом посмотрела на крошечную серебряную плошку в руках горничной. Она села на кровать и через мгновение почувствовала, как прохладный металл скользнул внутрь ее тела.

– Вот так все чисто будет. Можешь на память о нашей дружбе его себе взять. Будешь развлекаться, как захочешь, а когда нужно будет ребенка завести – уберешь колпачок, – засмеялась захмелевшая хозяйка. – А если вдруг убедишься, что не выходит, так схитришь – чужого младенца подложишь!

Она уже хохотала, довольная своим остроумием, глядя на лежащую на кровати гостью. Горничная, отворив незаметную дверцу в стене, вышла, а вместо нее вошли трое совершенно голых молодых мужчин. Все они были высокие, рослые и очень сильные.

– Василий, ты будешь первым, – скомандовала Минкина.

Высокий блондин подошел к лежащей Наталье, резко оттащил ее за руки на середину кровати и навалился сверху, раздвигая коленом ее ноги. Женщина попыталась дернуться, но он был таким огромным и тяжелым, что, похоже, даже не почувствовал ее сопротивления. Блондин резко вошел в нее и начал двигаться, глубоко вонзаясь в ее лоно. Это было почти насилие. Сикорская испытывала такое впервые, ведь в ту ночь, когда бедняга Станислав ее якобы изнасиловал, на самом деле ничего не было, она измазала простыню кровью из порезанной ноги, а свою девственность подарила еще в пятнадцать лет корнету, который снизошел до некрасивой подруги своих кузин Валентинович.

– Теперь Иван, – велела Минкина, – да не давай ей передыху!

Наталья почувствовала, как блондин оставил ее, и тут же ощутила тяжесть нового тела, она даже не успела рассмотреть того, кто так же грубо, как и первый партнер, вошел в ее лоно, но это ее уже не волновало. Тяжелый жар разгорался внутри тела, подогретая спиртным похоть освободила все моральные путы, выпустив на волю дикую голодную женщину. Она вцепилась в плечи мужчины, наслаждаясь его грубой силой. Когда ее накрыло третье тело, возбуждение женщины достигло пика, она забилась в дрожи экстаза и закричала. Это было самое замечательное, что случилось в ее тяжелой, беспросветной жизни.

– Ну, тебе хватит, – заметила хозяйка. – Теперь ты посмотри, если, конечно, хочешь.

Сикорская на ватных ногах перебралась в кресло и, удобно устроившись, смотрела, как любовницу ее кузена, которую тот считал верной себе до гроба, удовлетворяют по очереди три рослых мужика. Но Наталье было все равно, она понимала, почему эта ведьма ее не боялась. Они теперь были связаны общей тайной, а Сикорская все бы отдала, чтобы эта сладкая дрожь, принесшая такое наслаждение, вновь сотрясла ее тело. Это ей могла дать только новая подруга. И та не подвела. На следующий день Наталья так же кипела жаром под сильными телами троих рослых мужиков. Теперь она с самого утра ждала той минуты, когда Настасья поведет ее в свою спальню, и наслаждалась каждым моментом их хмельной оргии. Женщина уже даже почти забыла, за чем приехала, когда эта сладкая жизнь оборвалась. В Грузино прибыл граф Аракчеев.

Всемогущий кузен принял Наталью только на следующий день после приезда. Почти сутки она провела в одиночестве. Минкина исчезла и в своем доме больше не появлялась, но гостью обслуживали безукоризненно. Запуганная горничная, которую она увидела впервые в спальне хозяйки, теперь помогала ей одеваться и причесываться, молчаливые слуги подавали Сикорской обед и ужин, и несмотря на то, что она теперь сидела за столом одна, он все так же был накрыт на двенадцать персон. На следующий день, уже перестав надеяться на встречу с Аракчеевым, Наталья направилась в столовую, когда столкнулась в коридоре с хозяйкой дома.

Минкина разительно переменилась. Теперь на ней было скромное темно-лиловое платье мещанки с белым кружевным воротником. Густые волосы, раньше уложенные крутыми локонами, теперь были стянуты в скромный узел и прикрыты кружевным чепчиком. Впрочем, этот наряд шел фаворитке даже больше, чем роскошные платья, которые Наталья видела раньше. Она казалась моложе и стройнее, а лицо, обрамленное белыми кружевами чепчика, волшебным образом утратило одутловатость.

– Пойдем скорее, граф тебя хочет видеть, – сказала она, хватая Наталью за руку. – Я уже за тебя словечко замолвила, теперь соглашайся на все, что он потребует, страсть наш батюшка не любит, чтобы ему перечили или вопросы задавали.

Они поспешили через двор, и Сикорская впервые очутилась в графском дворце. Они проходили комнату за комнатой. Чувствовалось, что дворец построен недавно, стены сияли яркой обивкой, на расписных потолках на фоне голубого неба летали греческие богини и кувыркались амуры, и вся обстановка – тяжелая мебель красного дерева, ковры, гардины, люстры – все было новым и, как поняла Наталья, очень дорогим.

«Вот уж кузену повезло, – с привычной завистью подумала Сикорская, – надо же так – из грязи в князи, сейчас бы двадцать душ на троих братьев делил, ан вовремя наследнику Павлу на глаза попался».

Женщина даже не вспоминала о том, что кузен отрабатывал благоволение императорской семьи собачьей преданностью и напряженной работой, хотя Елизавета Андреевна, беспокоясь за сына, рассказывала ей, как во время войны на Аракчееве лежала тяжелейшая обязанность формировать резервы войск и обеспечивать восьмисоттысячную армию оружием и продовольствием. Тогда Аракчеев спал по два-три часа в сутки, чем сильно подорвал свое здоровье. Но Сикорская не верила тетке: неумная, с ограниченным кругозором, она не могла даже представить того, что ей пыталась втолковать Елизавета Андреевна, и считала, что тетка специально врет, чтобы завистники не сглазили ее сына.

Минкина ввела Наталью в большую комнату, где за огромным столом, как всегда накрытом на двенадцать персон, сидели двое – Аракчеев и бледный мальчик лет десяти с растерянным лицом. Мальчика, которого Минкина с гордостью представила ей как дворянина Михаила Шумского, Наталья уже видела. Ребенок был довольно миловиден, но совершенно не был похож на жгучую брюнетку Настасью, да и на Аракчеева он не походил ни капли. Зато он сильно напоминал свою няньку, которая ходила за мальчиком тенью и смотрела на него полными нежности глазами. Тогда Сикорская поняла фразу, оброненную пьяной Настасьей о том, что если не получается, можно и чужого младенца подложить. Решив в этом опасном вопросе держать язык за зубами, Сикорская промолчала, но свою догадку отложила про запас, вдруг пригодится. Сейчас она прошла вслед за Минкиной к столу. Та низко поклонилась Аракчееву и доложила:

– Вот, батюшка, ваше сиятельство, привела родственницу вашу, она письмо от вашей маменьки привезла.

– Здравствуйте, кузина, – любезно отозвался Аракчеев, поднимаясь навстречу гостье. – Какая из моих теток приходится вам матушкой?

– Ваше сиятельство, моя матушка – Прасковья Ветлицкая, в замужестве Дибич. Тетушка Елизавета Андреевна, у которой я гостила, была так добра, что дала мне рекомендательное письмо к вам.

Она протянула графу письмо и замолчала, скромно потупив глаза.

– Письмо прочтем после обеда, – решил Аракчеев, откладывая конверт в сторону. – Присаживайтесь к столу, будем обедать, вы мне сами расскажите, как жили и чего хотите.

Наталья села за стол рядом с графом, напротив испуганного мальчика, ожидая, что будет дальше. По знаку Минкиной слуги начали разносить блюда, сама фаворитка скромно стояла у двери, всем видом выражая покорность и раболепие. Она ловила взгляд Аракчеева с преданностью собаки, но явно слишком старалась, Сикорская видела притворство фаворитки, но Аракчеев был очень доволен.

«Вот так нужно к сильным мира сего втираться в доверие, – поняла Наталья, – льстить и каждое мгновение изображать преданность и раболепие. Если такая деревенщина, как Настасья, так хорошо устроилась, я – дворянка – должна достичь больших высот».

Каких высот она может достичь, женщина пока не знала, но надеялась понять, попав ко двору.

– Расскажите о себе, кузина, – предложил Аракчеев, и Наталья увидела, как сидящий напротив нее мальчик с облегчением вздохнул, обрадовавшись, что грозный отец переключил свое внимание на другого человека.

– Наша семья жила в Лифляндии, батюшка уже умер, матушка с двумя моими сестрами до сих пор живет в нашем старом доме. А я была замужем за Станиславом Сикорским, но мой супруг скончался, и я решила вернуться в родные края своих предков, чтобы принять решения о дальнейшей жизни. Ваша драгоценная матушка была очень добра ко мне, она посоветовала просить вас, ваше сиятельство, о милости определить меня на место фрейлины при дворе.

– Но фрейлины должны быть незамужними девушками, – удивился Аракчеев, – таков порядок. Вы были замужем.

– Я слышала, что есть и другие должности для дам, – в отчаянии пролепетала Наталья, увидев, что ее планы рушатся на глазах – я хорошо шью, могу укладывать волосы – может быть, камеристкой?

– Нужно подумать, – спокойно заметил Аракчеев, разрезая большой кусок оленины. – Это будет мне стоить больших хлопот, пристроить вдову ко двору. Все дамы – суеверные существа, обе императрицы – не исключение: вдов не любят и боятся. Да, очень сложно будет это сделать, но раз мы родня, придется мне постараться.

– Я отслужу, – поняла намек Наталья, – все, что нужно вашему сиятельству или кому из родных, делать буду с радостью, ведь родня для меня – все!

– Я рад, что моя кузина так предана родным, – важно кивнул Аракчеев, – после обеда я напишу письмо матушке, поезжайте к ней, передадите мое послание и подарки, я передам ей деньги, пусть она пошьет вам новый гардероб, а через месяц приезжайте в столицу. Мой дом на набережной Мойки ее кучер хорошо знает. Там и поговорим.

Наталья, поняв, что пора откланяться, поднялась, подобострастно поблагодарила за проявленную к ней доброту и отправилась собирать вещи. У двери она заметила, как Минкина, быстро подняв глаза, подмигнула ей и тут же скромно потупилась. Уезжала Сикорская рано утром, к задку графской кареты, в которой ее отправили, был привязан большой сундук с подарками для Елизаветы Андреевны, а на дне саквояжа самой Натальи лежали отрез темно-синего бархата, подаренный на прощание Минкиной.

– Поезжай в столицу, там встретимся, я ведь зиму в столице живу, – говорила Настасья, обнимая на прощанье Сикорскую. – А затоскуешь, сюда приезжай, я тебя повеселю.

– Спасибо тебе за все, – впервые искренне поблагодарила человека Наталья, – я обязательно приеду, как все с местом устроится, так и приеду.

Но выполнить свое обещание она не смогла. Через месяц после визита в Грузино, приехав в столицу, она узнала от Аракчеева, что он выхлопотал для нее место камер-фрейлины у императрицы Елизаветы Алексеевны и что, приступив к работе, она должна будет каждый день сообщать своему благодетелю мельчайшие подробности того, что происходит в покоях государыни.

Наталья поселилась во дворце и стала ревностно делать то, что от нее хотел кузен. Она подслушивала все разговоры, которые велись императрицей, сопровождая Елизавету Алексеевну в больницы и богадельни, которые та опекала, внимательно смотрела, с кем из подопечных государыня говорит и кого отличает. За Сикорской закрепили обязанность следить за туалетами императрицы, и Наталья с удивлением убедилась, что Елизавета Алексеевна очень скромна, подолгу носит одни и те же платья, а все деньги, которые ей полагались на содержание от дворцовой канцелярии, отдавала на нужды благотворительности. Ее приставили следить за ангелом!

Сначала Наталья думала, что Аракчеев, потеряв интерес, перестанет спрашивать с нее доклады, но тот каждый вечер посылал к условленному времени своего посыльного и забирал писульки Сикорской. Вот и сегодня для отправки донесения оставалось меньше часа, а писать было нечего. Сегодня императрица приняла только одного человека – светлейшего князя Черкасского, да и то – тот пришел просить место фрейлины для своей сестры. Наталья вспомнила чеканную красоту лица князя и его высокую широкоплечую фигуру. В гусарском мундире он был бесподобно красив.

«Красавец и богач, ну и сестрица, наверное, такая же, очередная принцесса, – злобно подумала Наталья, и привычное раздражение испортило ей настроение. – Как же я их всех ненавижу».
Она снова посмотрела на листок бумаги, где было написано всего две строки, и быстро дописала, что ее императорское величество встречалась со светлейшим князем Черкасским, который был прислан к ней государем. Князь просил за свою сестру, которую император изволил назначить фрейлиной. Поставив число и закорючку вместо подписи, Сикорская сложила лист и сунула его за корсаж. Она решила, что разговор о том, будто новая фрейлина, возможно, не сможет выйти замуж из-за бесплодия, она оставит в своей копилке тайн, вдруг это когда-нибудь пригодится ей самой.

Глава 4

– Фрейлина императрицы – это большая честь для тебя и всей семьи, – твердо заявил Алексей Черкасский, глядя в мятежное лицо младшей сестры, – я понимаю твои чувства: тебя не спросили, но я дал слово твоей матери и бабушке, что буду хорошим опекуном и сделаю все для твоего счастья. Юность смотрит на мир иначе, чем взрослые люди, ты еще полна иллюзий, а я свои растерял под Аустерлицем. Поэтому я поступил так, как считал правильным. Фрейлина может покинуть дворец, только выйдя замуж, других случаев не предусмотрено, возможны также тяжелая болезнь или бесчестье, но я надеюсь, что тебя минует и то, и другое.

– Но почему, Алекс?! – топнула ногой Ольга. – Почему ты так со мной поступил? Ты ведь обещал совсем другое!

– Я обещал, что при встрече поговорю с князем Сергеем и узнаю, что он испытывает по отношению к тебе. Я не уверен, что ответ этого человека тебе понравится. Но в любом случае – Курского сейчас в России нет, я написал барону Тальзиту и спросил у старика, где находится и как поживает его родня. Он подробно написал про всех. Князь Сергей сейчас живет в Лондоне, и он не женат, что дает мне возможность задавать ему не совсем приличные вопросы, касающиеся его личных дел.

– Правда?! – обрадовалась княжна. – А что еще крестный написал?

– Он написал, что твоя подруга Мари Белозерова помолвлена с наследником Уваровых. Будущий жених привез в Италию письмо для бабушки девушек, когда Мари находилась там. Молодые люди понравились друг другу, а теперь объявили о помолвке, – сказал Алексей и, наконец, выложил припасенный напоследок козырь: – Кстати, барон сообщил, что вторая из твоих подруг, Натали, будет в конце октября представлена ко двору и получит место фрейлины.

– Да что же ты раньше этого не сказал? – обиделась Ольга. – Ты нарочно это сделал!

– У меня тоже есть маленькие слабости, – засмеялся ее брат, – одна из самых невинных – привычка дразнить моих младших сестер.

– Алекс, ну как тебе не стыдно, – укоризненно сказала Елизавета Печерская, присутствующая при разговоре приехавшего в Москву брата с младшей сестрой, – ты все шутишь, а девочке не до шуток.

– Лиза, я шутками беру с вас плату за те седые волосы, которыми обязан моим дорогим сестрам. Но я надеюсь, что дело решено, и завтра утром мы сможем выехать в столицу.

– А как же ты собираешься поговорить с князем Сергеем, если он будет в Лондоне, а мы будем в Санкт-Петербурге? – спросила Ольга.

– Мы будем ждать его при дворе, он работает на российское правительство, значит, обязательно приедет в министерство иностранных дел. Если к тому времени он не будет женат, обещаю, что поговорю с Курским. Но на этом – все! Собирайся, утром выезжаем, меня ждут в полку, – заявил Алексей и посмотрел на большие английские часы, стоящие на камине. – Позвольте мне немного отдохнуть в мужском обществе, я поеду в клуб, вернусь поздно, так что встретимся уже за завтраком. Лизанька, распорядись, чтобы завтрак сделали к шести часам.

Алексей поцеловал обеих сестер и уехал, радуясь, что разговор с Ольгой закончился победой без особых сражений и потерь. А Лиза задумалась. Она знала, что Холи всегда интуитивно поступает так, как будет лучше для тех, кого она любит. И раз девушка так упорно стоит на своем, значит, чувствует, что ее любовь – благо для всех, конечно, в первую очередь для нее и князя Сергея, но и для всей семьи тоже. Лиза, подождав, когда звук шагов брата утихнет в коридоре, повернулась к младшей сестре и сказала:

– Я знаю, кто может вызвать князя Сергея в Санкт-Петербург. Дядюшка Михаила работает в министерстве иностранных дел, слава богу, что он сейчас в Москве. Завтра у меня последний спектакль в Большом театре, Вольский будет там, я расскажу ему о сложившейся ситуации и попрошу о помощи. Только, пожалуйста, никому не говори об этом, я тоже буду молчать, даже Мишелю не скажу.

– Ой, Лиза, какая ты умница! – обрадовалась Ольга, – конечно, я буду молчать, ведь Алекс меня убьет, если узнает.

Графиня нежно улыбнулась сестре, но не рассказала ей о том, что собиралась сделать этот рискованный шаг потому, что помнила себя и свои чувства во время пребывания в английском имении сестры Долли. Тогда ей тоже было семнадцать лет, и юную Лизу никто не мог остановить, а молодая герцогиня Гленорг, не разбираясь, что хорошо, что плохо, просто стала на ее сторону и никогда не осуждала. Лиза обняла сестру, и они отправились собирать вещи к завтрашней поездке. Ольга мыслями была уже в столице и думала только том, какое впечатление она произведет на своего любимого. Понравится ли она ему теперь? Все остальное ее больше не волновало.

Рано утром карета князя Черкасского увезла юную княжну в новую жизнь, а ее сестра начала готовиться к последнему своему спектаклю. Ее беременности было уже больше четырех месяцев, костюм Розины перешивали несколько раз, и теперь она выходила на сцену, накинув на плечи вместо шали драгоценную белую мантилью Каэтаны Молибра. К счастью, зрители считали, что это – часть костюма итальянской девушки, которую изображала Лиза. Ей было жалко покидать сцену, казалось, что ее голос во время беременности стал еще богаче оттенками и сильнее.

«Это моя девочка помогает мне в пении, – думала Лиза, – пусть и дочка возьмет себе этот талант».

Графиня твердо знала, что родится девочка, и она будет «такая же». Если бы ее спросили, хочет ли она такой судьбы для своей малышки, она, конечно, ответила бы отрицательно, но ее никто не спрашивал. В их роду этот дар был, а теперь в ней жила и сила рода Кассандры, значит, на этой девочке, которая должна прийти в этот мир, сошлись две мистические силы. Лизе оставалось надеяться, что среди ее детей только на плечи первой дочери ляжет это предназначение, а остальные дети будут обычными людьми.

Шаги мужа отвлекли графиню от трудных размышлений. Она подставила плечи новой горничной Дуняше, которая держала на вытянутых руках черную бархатную тальму, и последний раз взглянула на себя в зеркало. Сегодня Лиза хотела быть особенно красивой, чтобы зрители запомнили ее прощальный спектакль надолго. Михаил вошел в комнату жены и, увидев ее взволнованное лицо, нежно обнял Лизу за плечи, привлекая к себе.

– Ты волнуешься? – участливо спросил он. – Но ведь ты поешь бесподобно, публика будет, как всегда, в восторге!

– Последний раз, – грустно сказала молодая женщина, – только тот, кто поет, глядя в огромный, заполненный людьми зрительный зал, может понять это чувство, я не смогу тебе объяснить. Меня могли понять Кассандра или Генриетта де Гримон, но одной нет, а вторая никогда не попадет на сцену.

– Почему не попадет? – удивился Михаил, – что, у нее слабый голос?

– Нет, у нее великолепное сопрано с очень высокими верхними нотами, она стала бы очень знаменитой, если бы не титул и обязанности перед родом, ведь она единственная наследница герцогов де Гримон.

– Но она – наследница рода во Франции, а здесь ее никто не знает. Пригласи девушку сюда, пусть поет под сценическим псевдонимом. Хоть узнает, от чего ей приходится отказаться, а потом сделает свой выбор сама, – предложил граф. – Напиши ей и пригласи к нам, представишь ее в Большом театре как свою подругу, пусть ее прослушают, а сама будешь с ней заниматься. Ведь учительницам не запрещается быть беременными?

– Мишель, я тебя обожаю! – засмеялась Лиза, – ты – самый лучший из мужей, и если бы не был графом, то мог стать успешным антрепренером.

– Вот родишь, тогда и посмотрим. Может быть, я и стану твоим антрепренером, хотя у меня другие планы, но кто знает, как сложится судьба!

Графиня была единственным человеком, который знал, как сложится его судьба, но она не стала разочаровывать мужа, рассказав, что он с головой уйдет в дела своих многочисленных поместий и не на шутку увлечется этим. Множество волнений и проблем, связанных с воспитанием пятерых детей – сына и четырех дочерей – будут занимать мысли ее обожаемого мужа, а антрепренером он станет в единственном театре – в том, который сам построит для нее в новом поместье Ангелово. Поэтому она улыбнулась тираде Мишеля, подхватила его под руку, и они поехали в театр. Нужно было еще поговорить с Вольским.

Как предсказал граф Печерский, спектакль прошел с оглушительным успехом. Вся сцена уже была завалена цветами, а капельдинеры все несли новые корзины и букеты. Лиза в последний раз вышла на поклоны и с наслаждением слушала гром аплодисментов, пытаясь запомнить этот миг навсегда. Почувствовав, что сейчас расплачется, молодая женщина поспешила уйти со сцены. В кулисах муж подхватил ее под руку и повел в гримерную.

– Милая, ты – самая великая певица нашего времени, – заявил он, – обещаю, что ты обязательно вернешься на сцену.

– Спасибо, не переживай, я уже успокоилась, – заверила его Лиза, действительно взявшая себя в руки. – Дядюшка пришел?

– Да, он уже ждет нас в гримерной, сейчас увидишь.

Михаил распахнул дверь ярко освещенной большой нарядной комнаты, которую отвели Кассандре Молибрани на время ее выступлений. Действительный статский советник Вольский, сидя в кресле, ждал племянника и его жену.

– Девочка, ты пела бесподобно! – воскликнул он, поднимаясь навстречу молодым людям. – Я никогда не слышал такого голоса! А как ты играла – весь зал, затаив дыхание, следил за каждым твоим жестом!

– Спасибо, дядя! – обрадовалась Лиза, – я знаю, вы объездили весь мир и бывали во многих театрах – ваша похвала особенно ценна.

Она прошла к зеркалу и начала откалывать парик. Сегодня Лиза не собиралась снимать костюм Розины, она получила его в подарок от театра на память о своих гастролях в Москве. Расчесав волосы, графиня подошла к мужчинам и попросила мужа:

– Мишель, пожалуйста, уладь все оставшиеся дела с дирекцией, а мы с дядюшкой подождем тебя здесь.

Граф кивнул и отправился получать деньги за спектакль, как делал до этого уже много раз, а Лиза повернулась к Вольскому.

– Дядя, у меня к вам секретное дело, я все расскажу, а вы ответите, сможете ли помочь мне.

– Хорошо, – удивился заинтригованный дипломат.

– Моя младшая сестра княжна Ольга два года назад влюбилась в князя Курского, но она была слишком молодой, никаких обязательств молодой человек взять на себя не мог и уехал к месту службы в Лондон. Теперь Ольгу представляют ко двору, и она будет фрейлиной императрицы, но девушка мечтает только о том, чтобы увидеться с любимым. Ее чувства не остыли, хотя о Курском она ничего не знает. Вы не имеете возможности дать князю какое-нибудь поручение, чтобы он приехал в Санкт-Петербург?

Вольский изумился. Какие совпадения бывают в жизни! Но он не мог сказать племяннице о том, что неделю назад стремительно набирающим влияние управляющим иностранной коллегией графом Нессельроде было принято решение о создании в Англии резидентуры. Блестящая графиня Ливен оставалась в высших сферах, а князю Курскому решено было поручить сбор информации о вооружении и промышленности англичан, а самое главное, о новых английских военных кораблях на паровой тяге – пароходах. Курскому был уже направлен вызов на встречу с Нессельроде, и эту беседу должен был готовить Вольский.

– Мне нет нужды что-то придумывать: князь Курский приедет в столицу в конце следующего месяца, так что вы его, конечно, встретите в свете, – сообщил он племяннице. – Я не сомневаюсь, что прекрасные женщины семьи Черкасских смогут разобраться с этим молодым человеком, не привлекая министерство иностранных дел, а если он будет плохо себя вести, княгиня Екатерина Павловна напишет своей подруге графине Ливен, и та благополучно загубит бедолаге его дипломатическую карьеру.

Вольский шутливо скорчил скорбную мину, и Лиза засмеялась:

– Ах, дядя, вы сняли камень с моей души, я так хочу, чтобы Ольга была счастлива!

– Дай ей Бог, – пожелал Вольский и поднялся навстречу вернувшемуся племяннику. – Прощайте, дорогие, здоровья вам и удачи, я уезжаю в столицу, меня теперь долго не будет в Москве.

Печерские тепло попрощались с ним и отправились домой. Лиза ехала с легким сердцем. То, что Курского вызвали в Санкт-Петербург до того, как она обратилась к Вольскому с просьбой, укрепило графиню во мнении, что Холи права, и фортуна на ее стороне.

«Лаки, ты получишь своего Сергея, – подумала Лиза, – только слушай свой внутренний голос».

Все долги были отданы, теперь она смотрела только вперед и хотела насладиться счастьем ожидания своей девочки.

– Великолепно, дорогая, ты будешь самой красивой девушкой при дворе! – захлопала в ладоши княгиня Черкасская, разглядывая золовку, примеряющую новое платье, доставленное из столичного магазина, открытого женской компанией во главе с графиней Ливен на Невском проспекте.

Это платье было последним, тридцатым по счету. Катя решила, что на первые два месяца дебюта ее невестки в свете этого должно хватить. Потом она ожидала приезда в Россию Луизы де Гримон, как по старой памяти все еще называли мадам Штерн. Правда, графиня Ливен попросила Луизу пока не менять фамилию, объясняя свою просьбу тем, что их марка «Де Гримон» уже хорошо известна в Европе.

– Пожалуйста, дорогая, измени «мадемуазель» на «мадам», – предложила тогда мудрая Доротея. – Твой муж не будет обижен, а мы сохраним уровень продаж.

Луиза сочла предложение партнерши очень разумным, а Штерн только улыбнулся на робкое замечание жены, что коммерция требует оставить за ней девичью фамилию.

– Дорогая, ты теперь со мной, а все остальное для меня неважно, – сказал Иван Иванович.

И обрадованная мадам Штерн поспешила успокоить подруг, что их марка остается прежней. Теперь во всех европейских столицах пользовались бешеной популярностью платья «Мадам де Гримон». Луиза должна была сама привезти товар для столичного и московского магазинов, и отдельно платья для женщин семьи Черкасских и, в первую очередь, для Ольги. А пока княгиня Черкасская опустошила склад столичного магазина для своей невестки.

– Спасибо, Катя, очень красиво! – радостно улыбнулась невестке княжна, – я даже не верю, что это – я, такой наряд любую сделает красавицей.

Она залюбовалась переливчатым нежным шелком бледно-голубого оттенка, подчеркивавшим ее серые глаза с блестящими голубоватыми белками. Этот наряд привлекал внимание именно к ее глазам, делая их сверкающими, как звезды. Изысканно простой, как во всех платьях Луизы, фасон подчеркивал изумительную игру мелких складок у лифа, расходящихся легким облаком на юбке, а нежная шемизетка из кружев шантильи, закрывающая глубокий для молодой девушки вырез, красиво обрамляла высокую шею Ольги, подчеркивая форму прекрасных плеч.

– У тебя великолепная фигура, ты напоминаешь Елену, но темные волосы более выигрышны при твоих глазах, и форма глаз у тебя необыкновенная. Они большие, и в то же время скошенные к вискам, как у восточных красавиц. У тебя отбоя не будет от поклонников, твой брат будет ходить за тобой с пистолетами в руках, отпугивая претендентов на твою руку, – сказала княгиня, но, поймав в зеркале укоризненный взгляд Ольги, подняла вверх обе руки. – Сдаюсь! Больше не буду говорить таких вещей, пока ты сама не разрешишь.

– Ты знаешь, что мне никто не нужен, кроме князя Сергея, – пожурила невестку княжна. – Зачем ты так шутишь? Лиза написала, что он скоро будет в Санкт-Петербурге, я так боюсь ему не понравиться!

– У меня просто нет слов! – развела руками Катя, – от тебя невозможно оторвать глаз, а ты мучаешься вопросом, понравишься ли ты мужчине. Ты не можешь не понравиться. Ты красива как ангел и так же добра! Кого же еще любить, если не тебя?

– А Алекс говорит, что я – избалованная девчонка, – вздохнула Ольга.
Если бы она могла согласиться с Катей, ей было бы легче, но девушке казалось, что она гораздо хуже своих красавиц-сестер и очаровательной невестки, все они были роскошными женщинами, а она все еще чувствовала себя угловатой и неловкой. Кто на нее посмотрит, когда она будет стоять на балу рядом с Катей и Элен? Сравнение будет не в ее пользу. Но не отказываться же от общества сестры и невестки только из-за недостатков собственной внешности!

Услышав за спиной смех, княжна посмотрела на Катю, та весело смеялась.

– В капризах тоже есть свой шарм. Поверь замужней женщине – иногда сильные мужчины любят баловать своих женщин, когда те ведут себя как избалованные девочки, но это нужно делать очень аккуратно и изредка, иначе получишь обратный результат!

– Катя, что ты говоришь! – поразилась Ольга.

– Это не я сказала, это – одна из мудростей Долли Ливен, а она, как известно, мудрее царя Соломона, потому что мудра, как царица Савская.

– Так ты шутишь! – поняла княжна.

– Шутки графини Ливен так же практичны, как она сама, – философски заметила светлейшая княгиня Черкасская, но тут же вернулась к проблемам дня: – Нам пора собираться, к пяти часам нас ждут во дворце.

Когда через три часа одетый в парадный мундир своего гусарского полка Алексей Черкасский в который раз с опаской посмотрел на часы, его дам в гостиной по-прежнему не было.

«Опоздаем! – раздраженно подумал он, – с женщинами лучше не связываться».

Но, наконец, дверь отворилась, в нее торжественно вошла его жена в придворном платье с небольшим шлейфом и стоячим кружевным воротником. Катя отступила в сторону от двери и театрально указала рукой за свою спину:

– Ваша светлость, позвольте вам представить первую красавицу двора в этом сезоне – светлейшую княжну Ольгу Николаевну Черкасскую.

В дверях появилась Ольга. Действительно, его жена не преувеличивала. Куда же подевалась их малышка, и когда успела вырасти эта красавица? Перед князем, скромно опустив глаза, стояла высокая, стройная девушка с массой блестящих шоколадных волос, собранных вдоль тонкого лица в тугие локоны. Прямой пробор на изящной головке делал ее овальное лицо особенно трогательным и юным, а большие блестящие глаза в длинных черных ресницах и прелестный рот принадлежали уже взрослеющей женщине. Обманчиво-простое платье льдисто-голубого цвета, нитка жемчуга на шее и жемчужные сережки отлично соответствовали нынешнему поводу – представлению новой фрейлины ко двору, но, глядя на сестру, князь засомневался, достаточно ли скромно выглядит его сестра. Она сверкала, как бриллиант!

– Катя, может быть, ее нужно одеть поскромнее для представления государю? – с сомнением спросил Алексей, – она какая-то очень яркая.

– И что ты прикажешь делать? – лукаво осведомилась жена. – Мешок ей на голову надеть? Красота твоей сестры яркая от природы, смыть ее я не могу. Украшения на ней самые скромные, как положено в первом сезоне, платье тоже совсем простое. Видишь ли, у Луизы отличные ткани и крой всегда безупречный, поэтому самые простые платья кажутся роскошными.

– Все, уговорила! – сдался князь, – поехали скорее, иначе опоздаем.

Он взял жену под руку, а Ольга, придерживая короткий шлейф, пошла за ними. Она очень волновалась, ведь это был ее первый выезд в свет, и ее сразу же везли представлять царской семье. В новых платьях она выглядела взрослой и красивой. Все должно было быть хорошо! Только бы не сделать никакой оплошности, чтобы ее не приняли за деревенскую клушу! Ольга накинула на плечи темно-синий шелковый плащ, а на прическу – легкий газовый шарф и вслед за Катей села в карету.

– Не волнуйся, – прошептала Катя, сжав руку золовки, – ты действительно очень красива, ты всем понравишься.

– Ох, ты необъективна, – вздохнула Ольга, но постаралась поверить, ведь Катя говорила с такой убежденностью.

Алексей напрасно беспокоился, они приехали даже раньше, чем нужно, и теперь не спеша шли за лакеем, ведущим их к Георгиевскому залу. Дворец поразил Ольгу. Все дома в их имениях, дворцы в Москве и столице были большими и красивыми, но здесь все было не просто роскошным, а грандиозным. Белая в золоте и зеркалах лестница, анфилады бесконечных комнат поражали размерами и блеском отделки. Наконец, лакей распахнул перед ними украшенные позолоченной резьбой белые двери, и Черкасские вошли в огромный, почти пустой зал. Множество окон, разделенных белыми колоннами с позолоченными капителями, орнамент на потолке, повторяющий рисунок на паркете пола, два ряда огромных люстр создавали такую перспективу, что зал казался бесконечно длинным и как будто стекался к тому месту, где на крытом красным бархатом возвышении стояли два трона.

«Тот, что поменьше – для государыни, – поняла Ольга. – Интересно, какая она?»

Успокоившись в дороге, она уже с любопытством осматривалась по сторонам. В зале было несколько групп людей, окружавших молодых девушек. Ольге показалось, что за спиной высокой седой дамы в черном бархатном платье и пышном берете со страусовыми перьями она увидела свою подругу Натали Белозерову, но вытягивать голову и вставать на цыпочки княжна сочла неприличной ребячливостью и скромно встала рядом с Катей.

Какой-то мужчина с резным жезлом в руках вошел в зал и предложил всем присутствующим выстроиться по правой стороне перед окнами. Он начал называть имена дебютанток, и Ольга с изумлением услышала, что ее назвали первой. Алексей подхватил жену и сестру под руки и повел их поближе к тронному месту.

– Тебя представят первой, – шепнула золовке Катя, и Ольга так заволновалась, что даже забыла поискать глазами свою подругу, но та сама тихо окликнула ее:

– Холи! Я тоже здесь!

Ольга обернулась к девушке и послала ей улыбку, но Алексей увлек сестру вперед.

– Не задерживайся, дорогая, скоро выйдет царская чета.

Действительно, церемонийместер моментально расставил новых фрейлин и их родственников вдоль ковровой дорожки, ведущей от входа в зал к тронному месту. Оглядев свою работу, он отошел к боковой двери и провозгласил:

– Его императорское величество Александр Павлович и ее императорское величество Елизавета Алексеевна!

Двери отворились, и в зал вошла прекрасная чета. Высокий, широкоплечий мужчина в черном мундире вел, держа за руку, изящную, как девушка, златоволосую женщину в белом платье с голубой лентой через плечо. Ольга вместе со всеми дамами опустилась в глубоком реверансе и не поднимала глаз, пока царская чета не остановилась около них. Церемонийместер объявил ее имя. Сквозь ресницы княжна видела, как рядом выпрямилась Катя, но сама, как ее учили, осталась склоненной.

– Встаньте, мадемуазель, – раздался приветливый голос над ее склоненной головой.

Ольга поднялась и увидела ласковую улыбку на губах императора. Эта улыбка согревала и голубые глаза Александра Павловича, делая лицо этого еще достаточно молодого человека добрым и очаровательным.

– Вот, Алексей, и младшая выросла, казалось, только вчера мы среднюю замуж в Англии выдавали, а уже и этой пора жениха искать, – сказал Александр Павлович, обращаясь к ее брату. – Одно могу сказать, что женщины Черкасские – все красавицы.

– Я очень рада, что вы будете моей фрейлиной, – добавила императрица. Она ободряюще улыбнулась Ольге и протянула ей бриллиантовый шифр – приколотую к голубому банту брошь, где красиво переплетались буквы «Е» и «М».

Церемонийместер назвал имя следующей девушки, и царская чета перешла к следующей группе гостей. Натали Белозерову представили третьей. Совсем успокоившаяся Ольга разглядела мать девушки, графиню Софи, и величественную пожилую женщину, которую она не знала. Княжна видела, что императрица улыбнулась и Натали, и девушка расцвела.

«Какая Елизавета Алексеевна приятная женщина, – подумала Ольга, – всех ободряет, наверное, мне будет легко ей служить».

Царская чета, переходя от одной новой фрейлины к другой, приблизилась к последней группе, в которой представляли достаточно взрослую высокую черноволосую девушку. Ольга, наблюдавшая за императрицей, снова увидела ее добрую улыбку. Елизавета Алексеевна подала девушке шифр, взяла под руку государя, и они направились к той же двери, из которой вышли. Княжна, следом за Катей, опять присела в низком реверансе, но успела поймать веселый взгляд императора, который тот бросил на ее брата. Дверь захлопнулась, и присутствующие расслабились и заговорили свободно.

– Император, наверное, никогда не забудет твоей шутки, – тихо попеняла мужу Катя. – Каждый раз, как он меня видит, он обязательно подмигивает тебе.

– А как Алекс пошутил? – полюбопытствовала Ольга.

– Когда твой брат представлял меня государю, он сказал, что я – «его княгиня», – хмыкнув, объяснила Катя.

– Я сказал правду, – засмеялся Алексей, – и император оценил шутку, раз до сих пор ее помнит.

– Здесь Натали Белозерова. Можно я к ней подойду? – спросила Ольга.

– Давайте подойдем вместе, – решил Алексей, – я давно не видел Соню и ее девочек.

Они подошли к окну, у которого стояли Белозеровы. Алексей поздоровался с графиней Софьей, представил дамам свою жену, а графиня представила семейство Черкасских величественной даме, оказавшейся ее свекровью, вдовствующей графиней Белозеровой.

– Я очень рада, что у Наташи будет во дворце подруга, – радостно сказала Софи, – теперь, когда Машенька выходит замуж, моей младшей дочке будет одиноко, ведь они всегда были вместе. Холи будет жить во дворце или дома?

– Нам сказали, что всем фрейлинам обязательно выделяют комнаты, но если у них нет обязанностей на текущий вечер, они могут, с разрешения камер-фрейлины или гофмейстерины, уехать домой. Утром, до выхода императриц, они должны быть на месте, – объяснила Катя. – Поэтому Холи, в основном, будет жить дома.

– Я тоже так решила для Натали. Пока я здесь, она будет жить дома. Только мой папа в Италии совсем плох, через две недели мне придется уехать. Вот, уговариваю матушку не возвращаться в Москву, а пожить в столичном доме, но она колеблется, – вздохнула графиня.

– Натали может приезжать к нам, пока вы будете в отъезде, девочкам так будет веселей, – предложила Катя.

– Вот спасибо, как хорошо все устраивается, – обрадовалась Софи, – и матушку отпустим домой, и я буду спокойна.

– Мы всегда будем рады юной графине, – радушно сказал Черкасский, – но нам пора. Девушки приступают к своим обязанностям завтра, так что там и увидятся.

Они попрощались с Белозеровыми и отправились домой. Ольга еле вытерпела поездку в экипаже. Когда они приехали, княжна сразу же улучила момент и, оставшись с Катей наедине, бросилась ей на шею.

– Катюша! Как ты это придумала! Ведь если Натали будет жить у нас, то князь Сергей обязательно придет сюда! – вскричала она, целуя невестку.

– Потому и придумала, что хорошо его знаю, он – очень благородный человек и, чтобы он ни думал обо мне и Алексее, но племянницу в одиночестве он не бросит, – объяснила Катя, – а дальше ты уж сама разбирайся с ним, сводничать я не буду, это нехорошо.

– Спасибо тебе, милая, я обязательно справлюсь, – пообещала Ольга, а потом тихо добавила: – Надеюсь, что справлюсь.

Катя ободряюще улыбнулась ей, но решив не развивать скользкую тему, попрощалась и вышла. Она совсем не была уверена, что у князя Сергея и у Алекса хватит благоразумия переступить через уязвленную гордость.

«Будь что будет! – подумала она, – Холи достойна счастья, возможно, она интуитивно чувствует, что этим счастьем будет именно князь Сергей».

Ольгу дома звали «Лаки», и хотя Катя меньше всех из членов семьи жила рядом с девушкой, она не могла не признать, что Ольга действительно везучая. Как часто княгиня замечала, что ее золовка, не раздумывая, высказывает абсолютно точное мнение, дает мудрый совет, да и поступает всегда так, что каждый ее поступок приносит в семью добро и согласие. Подумав, что младшая из княжон Черкасских сердцем чувствует свою правоту, Катя успокоилась.

Ольга же отдалась мечтам о своем избраннике. Сняв придворный наряд, она прилегла на кровать и, закрыв глаза, привычно унеслась мыслями в дубовую рощу Ратманова, где она скакала с Сергеем наперегонки. В своих мечтах девушка называла князя Курского просто по имени, а он нежно улыбался ей, носил на руках и любил так же преданно и верно, как любила его она сама.

Глава 5

Сергей Курский добрался до Санкт-Петербурга быстрее, чем рассчитывал. С самого момента выхода из устья Темзы в паруса клипера «Афродита» подул попутный ветер, и корабль полетел по свинцовым волнам. Это везение не оставило их до самой российской столицы, и спустя неделю корабль заскользил по черно-синим волнам Невы.

Два года, которые он не был в Санкт-Петербурге, так изменили его, что князю показалось странным, что город остался прежним – величественным, гордым и холодным. Зато Сергей теперь сам чувствовал себя точно таким же. С тех пор, когда его вновь ожившее для любви сердце разбилось в далеком южном имении, он решил, что теперь будет только работать. Тогда не стало веселого повесы, любимца лондонского общества, беззаботного красавца – завсегдатая лондонских клубов. Был собранный, волевой человек, который постепенно перестал быть «формально вторым» человеком в посольстве, а стал сердцем этого сложного организма. Он сам удивился, насколько способным организатором оказался, но это приносило удовлетворение, и так как других радостей в его жизни не было, князь добровольно забирал все больше обязанностей, освобождая от них посла. Передавая Сергею срочный вызов в министерство иностранных дел, граф Ливен был всерьез обеспокоен, опасаясь, что Нессельроде заберет у него ключевого помощника.

– Ваше превосходительство, я даже не представляю, с чем может быть связан этот вызов, – искренне сказал Сергей послу.

– Я, конечно, понимаю, что молодой человек должен делать карьеру, – опечаленно вздохнул Ливен, – но мы с графиней так привыкли на вас рассчитывать.

Сергей постарался успокоить начальника и отплыл в Россию на ближайшем корабле. И теперь, сойдя на берег, князь поспешил выяснить причины, по которым его вызвали к графу Нессельроде.

У князей Курских не было собственного дома в столице, поэтому он собирался, как всегда, остановиться в доме старшей сестры Сони. Графиня Белозерова, бывшая на десять лет старше брата, потеряла мужа, погибшего под Аустерлицем почти десять лет назад. Сначала она сильно тосковала, но потом, когда заболел их отец, на плечи Сони легла забота обо всей семье. Нужно было вырастить дочек, помочь родителям, срочно уехавшим в Италию, поддержать свекровь, которая так и не оправилась после гибели единственного сына. Кроме молодой вдовы это было сделать некому, и постепенно, решая каждый день множество проблем, Соня пришла в себя, а потом смирилась и свыклась с новым положением вещей. Теперь Сергей, связанный обязательствами службы, не сомневался, что сестра поможет родителям за них обоих.

Князь поднялся на крыльцо двухэтажного дома с большим балконом и серыми мраморными полуколоннами, выделявшегося какой-то изящной нарядностью даже среди роскошных домов Английской набережной. Почтительный лакей открыл ему дверь и принял шинель.

– Что графиня, дома? – осведомился Курский.

– В гостиной, изволят вашу светлость ожидать, – доложил слуга.

Сергей направился в большую гостиную первого этажа – любимую комнату своей сестры, заменявшую той и кабинет, и музыкальный салон, и библиотеку. Соня сидела на банкетке в нише высокого окна и читала письмо. Еще неяркий свет осеннего утра золотил белокурую голову его сестры, и князь с грустью заметил проблески седины в проборе Сони. Услышав его шаги, женщина подняла голову и просияла.

– Слава Богу, ты приехал пораньше! – воскликнула она, обнимая брата. – Значит, я устрою тебя здесь, а сама уеду к родителям. Я решила добираться морем, осенние дороги убьют меня. А через два дня как раз уходит корабль на Неаполь.

– Ты, как всегда, сразу переходишь к делу, – засмеялся Сергей, – мы не виделись почти год, а ты даже не сказала брату «здравствуй».

– Ох, прости, столько проблем навалилось, – развела руками Соня, и заулыбалась, – я очень рада тебя видеть, и ты прекрасно это знаешь. Кстати, смеяться над старшей сестрой – неприлично.

– Я никогда не решусь на такое чудовищное нарушение приличий, – совершенно серьезно сообщил князь, усаживаясь в кресло у жарко натопленного камина. – Но объясни, почему такая спешка – что-то случилось? Мне мама ничего не писала.

– Вот письмо, только что принесли, это уже второе за десять дней. А ты свои, наверное, не успел получить. Уже уехал из Лондона, когда они пришли. У папы открылось кровотечение, и они переезжают с побережья на озеро Комо. Там появился новый врач, доктор Шмитц, мама пишет, что он ставит на ноги даже самых безнадежных. Но его условие – пациент должен жить в горах. Мама просит меня приехать, боится сейчас быть одна. Хотя с ней Мари, да и жених девочки тоже должен помочь им с переездом, но мне нужно срочно ехать.

Князь Сергей взял из рук сестры письмо и углубился в чтение. Мать писала, как всегда, деликатно, оставляя решение за дочерью, но молодой человек уловил ту тревогу, которой было пронизано все письмо. Нужно было бы поехать им обоим, но этот вызов в Санкт-Петербург не сулил ему ничего хорошего, встреча с Нессельроде могла означать только одно – новое назначение, а значит, ни о каком отпуске не могло быть и речи. Он отложил письмо и посмотрел на сестру. Соня командовала двумя молоденькими горничными, расставлявшими чайный сервиз на столике с мраморной столешницей.

– Только не предлагай мне чаю, – сказал князь, – я приехал из Англии, поэтому чая уже обпился. Прикажи подать рюмку водки, сала с ржаным хлебом, да моченых яблок.

– Тогда уж одной рюмкой ты не обойдешься, – резонно заметила Соня и рассмеялась, – одну под сало, одну под яблоки.

– Ты сама все знаешь, ученого учить – только портить, – согласился с ней брат.

– Тогда жди, я прикажу подать обед пораньше, а тебе все сейчас принесут.

Князь Сергей кивнул, соглашаясь, и откинулся в кресле, закрыв глаза. Здесь было так тепло и уютно, казалось, ничто не должно было волновать хозяев этого богатого дома, но жизнь рассудила иначе. Сестре теперь придется собираться в длительное, тяжелое путешествие, а он не мог помочь ни ей, ни родителям. Настроение молодого человека испортилось, и он, чтобы не расстраивать еще и сестру, попытался взять себя в руки.

«Так, а Натали? Почему Софи ничего не сказала о девочке? Отправила ее к свекрови в Москву? – подумал он. – Нужно уточнить».

Дверь отворилась, и вернувшаяся Соня поставила на столик серебряный поднос с хрустальным графином, тарелкой с кусочками ржаного хлеба и сала и плошкой с мочеными яблоками.

– Вот твой заказ, а я уж по-английски чаю попью, если ты не возражаешь, – улыбнулась она брату.

– Да, спасибо, родная, – поднялся со своего кресла Сергей. – Но ты ничего не сказала про Натали. Где моя племянница?

– Неделю назад мы с ее бабушкой представили девочку ко двору, теперь она – фрейлина императрицы. Ей повезло, она осталась в покоях Елизаветы Алексеевны, а не попала к императрице-матери.

– Значит, она находится во дворце и теперь не сможет поехать с тобой? – удивился князь.

– Но что же делать, свекровь отказалась жить здесь, у нее в московском доме уже почти настоящий монастырь, полно монашек, юродивых, странниц. Она приехала сюда только на два дня: представили Натали, и свекровь в тот же день уехала обратно. Никакие уговоры не помогли – после гибели Захара она уже так и не оправилась, теперь вся ее жизнь – около икон. Меня выручили Черкасские. Когда не занята при императрице, Натали будет жить у них. Ее подружку, княжну Ольгу, тоже представили ко двору, и она тоже стала фрейлиной, поэтому девушки все время будут вместе. А ты вполне справишься здесь один.

Впервые за два года это имя прозвучало вслух! Княжна Ольга! Сергею показалось, что сестра вонзила ему в сердце иглу. Он так старался выгнать из памяти воспоминание о тоненькой девушке с массой шоколадных локонов на изящной головке. Но сейчас, когда Соня, ни о чем не подозревая, напомнила ему о мучительном происшествии, случившемся с ним в южном русском поместье, овальное личико с огромными бархатистыми темно-серыми глазами в черных ресницах встало перед его взором. Девушка глядела на него с изумлением и недоверием, как будто спрашивая, как же можно оставить ее, ведь она любила его всем сердцем. Сергею вновь стало стыдно и больно за то, что он тогда повернулся и ушел, оставив эту девушку-ребенка, разбив ей сердце.

«А что я мог сделать? – рассердился он, – малышке было только пятнадцать лет. Ее брат и так меня не жалует, а тут просто убил бы на дуэли, или я застрелил бы его».

Но боль утраты полоснула ножом по сердцу. Можно уговаривать себя как угодно, легче все равно не станет. Та нежная девочка затронула какие-то неведомые струны в его душе, и Сергей сам удивился, каким неважным стало то, что рвало его душу в Лондоне, и как мгновенно забылась Екатерина Черкасская, по которой он вздыхал два года и на которой чуть было не женился. Роскошная внешность Кати восхищала, а нежная красота Ольги, проступающая через угловатость подростка, трогала, затопляла нежностью всю душу. Почему-то он сразу понял, что с этим ангелом он готов провести всю свою жизнь, и не сомневался, что эта жизнь будет счастливой. Ну почему эта девушка, посланная самой судьбой, должна была оказаться сестрой единственного человека, который не захотел бы видеть князя Курского среди своих родственников!

«Жизнь – несправедливая штука! – с горечью подумал молодой человек, – поманит счастьем – и обманет…».

Громкий голос сестры напомнил князю Сергею, что он в комнате не один.

– Серж, что случилось? – обеспокоенно спрашивала Соня. – Почему ты побледнел? Ты плохо себя чувствуешь?

– Нет, не беспокойся, задумался о родителях, – успокоил сестру князь, и перевел разговор, – ты обещала водки и сала.

– Да, ради Бога, вот твоя водка, – пожала плечами сестра, – налей себе сам и больше не пугай меня. Не хватает только тебе заболеть!

Сергей выпил залпом две рюмки водки, подцепил на вилку кусочек сала и, подумав, выпил сразу и третью. Новость о том, что его ангел стала взрослой девушкой и даже представлена ко двору, ошеломила молодого человека, а самое главное, похоже, что его племянница, которая останется на его попечении после отъезда матери, будет жить в доме Черкасских. Он не может оставить Натали, значит, ему придется там бывать!

«Но это также значит, что они не могут меня не принять, – внезапно осенило его, – чтобы ни думали обо мне князь Алексей и Катя, они не могут отказать мне в свидании с моей племянницей. Но Ольга! Захочет ли она встречи со мной? Я сделал ей так больно два года назад…».

Князю так захотелось увидеть своего ангела, что он даже поднялся с дивана. Но еще было слишком рано: Соня не уехала, Натали пока не перебралась к Черкасским, нужно было набраться терпения.

– А когда Натали приедет? – спросил он сестру. – Надеюсь, до твоего отъезда она поживет дома?

– Девочка приедет к ужину, – объяснила Соня, – она сегодня дежурит последний день, а потом побудет со мной и проводит на корабль. Но ты ничего не рассказал о том, зачем приехал на этот раз.

– Сам не знаю, – честно ответил князь, – получил приказ явиться к Нессельроде, все узнаю при встрече. Скорее всего, новое назначение или новое задание. Я бы с удовольствием взял отпуск и поехал с тобой, а тут этот вызов.

– Подожди до завтра, – посоветовала практичная Соня, – завтра все узнаешь и тогда решишь, что делать. Я не отказалась бы от твоей компании, да и родители обрадуются.

– Ты права, завтра все и решим, – согласился с ней брат, – где твой обед? На корабле готовили сносно, но разве это может идти в сравнение с твоими обедами?

– Мой брат – низкий льстец, – засмеялась графиня, – но все равно очень приятно слышать твои похвалы моему таланту хозяйки.

Она взяла брата под руку и повела его к столовой, а Сергей все пытался представить себе лицо своего повзрослевшего ангела, и не мог.

Действительный статский советник Вольский ждал князя Сергея в длинной галерее у входа в приемную Нессельроде. Увидев одетого в дипломатический мундир Курского, Николай Александрович поспешил ему на встречу.

– Добрый день, ваша светлость, я вас жду, войдем к Карлу Васильевичу вместе, – сообщил он.

– Рад видеть вас, ваше превосходительство, – поздоровался князь Сергей, – может быть, вы расскажете мне, зачем меня вызвали? Новое назначение?

– Место работы у вас остается прежним, но обязанности меняются, – обтекаемо сказал Вольский. – Пусть министр сам вам сообщит о своих намерениях относительно вас.

Поняв, что он больше ничего не вытянет из старого дипломата, Сергей усмехнулся и пошел за Вольским в приемную. Молодой дежурный, увидев входящих, тут же исчез за дверью, а через мгновение появился снова и любезно пригласил дипломатов пройти на прием. Курский уже видел Нессельроде, повсюду сопровождавшего императора Александра в Лондоне, но на приеме у него был в первый раз. Этот сухощавый немец еще в Англии напомнил ему сову своим носом-клювом и круглыми совиными очками, но теперь Карл Васильевич был гораздо худее, чем в прошлый раз, поэтому если и напоминал сову, то уж очень отощавшую, скорее, он теперь походил на грифа.

Нессельроде поднялся им навстречу и любезно вышел из-за стола.

– Добрый день, господа, прошу проходить и садиться, – с сильным немецким акцентом сказал он, – пожалуйте в кресла у стола.

Граф вернулся на свое место, а оба дипломата сели друг напротив друга около длинного стола, образующего со столом министра букву «Т». Сергей скользнул взглядом по бумагам, лежащим на столе Нессельроде, и увидел два одинаковых конверта с гербовыми печатями.

«Загадка, – подумал он, – что они задумали? Не сомневаюсь, что Вольский был тут мозговым центром».

Нессельроде положил один конверт на другой и придавил их ножом для разрезания бумаг.

– Князь, я вызвал вас из Лондона, чтобы дать вам задание чрезвычайной важности, – торжественно начал он, повернувшись к Сергею, – Англия становится самым важным соперником нашей великой державы, ее армия перевооружается, флот растет, и у этой страны слишком много технических новинок. Мы должны иметь такое же вооружение и такие же корабли, в том числе и на паровой тяге. Вы должны будете сосредоточиться на добывании технических и военных секретов нашего соперника. Граф и графиня Ливен будут заниматься политическими отношениями между странами, а на вас возлагается эта очень важная задача. В министерстве это направление теперь будет курировать Николай Александрович Вольский, которому государь пожаловал чин тайного советника.

Нессельроде протянул Вольскому верхний конверт из своей стопки и улыбнулся одними губами.

– Пожалуйста, мой друг, прочтете это после того, как мы обсудим задание князя Курского.

– Благодарю, ваше высокопревосходительство, – поклонился Вольский, принимая конверт, – я приложу все силы, чтобы оправдать такое доверие его императорского величества.

– Расскажите князю, чего мы хотим от его работы, – предложил Нессельроде.

– Ваша светлость, нас интересует все: количество и состав вооружений, их дислокация, заводы, где производится оружие, верфи, где строятся корабли. Нам нужны чертежи и описания новинок вооружения, а самый острый вопрос для нас сегодня – это корабли на паровом ходу. Здесь нам нужны не только чертежи – хорошо бы заказать такой корабль, конечно, обозначив заказ как для торговых целей. На верфях в Санкт-Петербурге военные специалисты разберутся с тонкостями этой технологии, но сначала нужно добыть пароход.

– Я понял… – задумчиво протянул Курский, – действительно, англичане строят фабрики и заводы по всей стране, новые машины появляются каждые полгода. Пароходы, по-моему, пришли из-за океана, их начали строить в Америке. Но в Англии я сам видел их на Темзе.

– Вот видите, мы не должны отставать, – подтвердил Вольский, – вам придется много работать, возможно, придется съездить и в Америку, если понадобится.

– Государь надеется на вас, князь, – любезно улыбнувшись одними губами, сообщил Нессельроде, – вам пожалован чин действительного статского советника, это – аванс за ту сложную работу, которая вам предстоит.

– Благодарю, ваше высокопревосходительство, – удивился Курский. – Это так неожиданно.

– Я не сомневаюсь, что такие славные сыны отечества приложат все силы, чтобы оправдать доверие государя, – изрек Нессельроде, поднимаясь и показывая, что аудиенция окончена. – Князь, дальнейшие указания получите у тайного советника.

Дипломаты откланялись и, неся в руках большие белые конверты с гербовыми печатями, вышли в приемную.

– Ну что, князь, надо бы отпраздновать наши чины, – предложил Вольский, – для меня это тоже сюрприз, я думал, что мы обсудим ваше задание и способы работы.

– Желательно совместить и то, и другое, – резонно заметил князь Сергей, – но в ресторан мы поехать не можем – слишком много ушей. Я живу в доме своей сестры, графини Белозеровой, мы могли бы встретиться там.

– Графиня с домочадцами будут поставлены в неловкое положение, если мы попросим уединения, – возразил Вольский, – я живу один в квартире на Невском, это в двадцати минутах езды отсюда. Приглашаю вас к пяти часам на обед. Приходите, я сейчас напишу адрес.

Он подошел к конторке дежурного секретаря, взял перо и, написав на листе бумаги адрес, передал его князю.

– Жду вас, приезжайте, – любезно пригласил Вольский, – а сейчас мне нужно зайти в архив, взять кое-что для нашего вечернего разговора.

Князь Сергей попрощался со своим новым руководителем и отправился домой. В коляске молодой человек сломал гербовую печать и открыл конверт. Внутри лежал высочайший указ о пожаловании ему чина действительного статского советника. Это действительно был большой аванс. Еще пару часов назад в этом чине находился Вольский, а этот дипломат пользовался в министерстве большим влиянием. Значит, направление работы, на которое его ставили, было очень важным для правительства. Личные дела придется отложить на более позднее время. Скорее всего, ему придется скоро уехать.

Нежное личико с огромными бархатными глазами вновь всплыло из глубин памяти. «Я должен хотя бы увидеть ее, – подумал князь Сергей, – только узнать, какой она стала».

Пустоватая холостяцкая квартира Вольского действительно оказалась самым подходящим местом для беседы двух дипломатов, волей судьбы ставших теперь разведчиками. Богато обставленной просторной квартире явно не хватало женской руки. Все в ней стояло на своих местах, было очень чисто и …скучно. Вольский провел своего молодого коллегу в столовую, большую комнату с темной мебелью и фиолетовыми портьерами.

– Прошу к столу, ваша светлость, – пригласил он, – у меня кормят по-русски, такой уж обычай завела моя супруга.

«Так он женат, – подумал Курский. – Зачем же живет один? Странно».
– Моя супруга и дочери постоянно живут в Москве, – заметив реакцию гостя, объяснил Вольский. – Я все время в разъездах, а супруге лучше быть около наших дочерей и внуков. Теперь и племянник в Москве поселился вместе с молодой женой. А я уж тут один как-нибудь обойдусь.

Сергей, мысленно обругав себя за то, что его мысли можно прочитать по лицу, уселся к столу, на котором красовалась большая кулебяка, стояли тарелки с холодным мясом и заливной рыбой, несколько плошек с солеными грибами, вареной картошкой и крошечными огурчиками.

– Подавай, – велел Вольский, обращаясь куда-то в сторону двери.

– Сейчас принесут утку с кашей, и больше нам никто не помешает, – объяснил он гостю.

Для Вольского не было тайной, почему посольство в Лондоне так успешно работает. Помимо того, что непревзойденная графиня Ливен умудрилась обворожить всех главных персон этой страны, включая принца-регента, но и посольство заработало по-другому. Курский смог так организовать работу, что донесения приходили день в день, деньги расходовались исключительно по делу, и что самое интересное, от князя начали поступать ценные наблюдения по развитию торговли и промышленности Англии. Вольский был удивлен точностью и глубиной познаний молодого дипломата и его аналитическими способностями. Николай Александрович разлил по рюмкам водку из запотевшего графина и, дождавшись, когда слуга, отрезав по большому куску утки, наполнил их тарелки и бесшумно исчез, поднял свою.

– Предлагаю выпить за те назначения, которые сегодня произошли. Я считаю, что это подчеркивает ту важность, которую придают новому направлению государь и граф Нессельроде, – провозгласил он, чокаясь с гостем. – Надеюсь, что мы совместными силами будем вести эту работу успешно!

Они выпили, и Вольский, как бы подводя черту под праздничной стороной сегодняшнего ужина, перешел к делу.

– Ваша светлость, вам придется начинать с нуля. До сих пор вся работа в посольстве строилась вокруг обмена официальными бумагами и салона нашей блистательной Дарьи Христофоровны. У вас пока нет никого, будете искать информаторов, кого за деньги, кого по дружбе, болтуны тоже очень полезны, им и платить не нужно, только бы послушали. Деньги на эти цели уже зарезервированы, что-то увезете с собой, остальное получите через посольство.

– Да, не очень почтенное занятие, – пожал плечами князь Сергей, только сейчас понявший окончательно, чего от него ждут, – расспрашивать друзей, а потом выдавать их откровения в рапортах.

– Не нужно смотреть на это столь пессимистично, – посоветовал Николай Александрович, – эта работа очень важна. Блестящий пример – граф Чернышев, он, конечно, еле ноги унес из Парижа, когда Наполеон заподозрил русского любовника своей сестры Полины в шпионаже, но зато успел многое сделать: у государя была подробнейшая информация о французской армии. Император не остался в долгу – Чернышев делает стремительную карьеру. А сколько жизней спасла эта работа!

– Но сейчас нет войны с Англией, – заметил князь Сергей, – мы никого не спасаем.

– Вооружение – вещь тонкая и небыстрая. Нужно не только придумать новинку, но еще и испытать ее, поставить на производство, вывести в серию, а только потом армия и флот начнут получать пушки и корабли. А ведь можно и в тупик угодить: не заметить недостатка в новой конструкции, а он вылезет на поле боя. То, что будете делать вы, дает нам двойную выгоду. Наши производители вооружения будут проверять идеи конкурентов очень придирчиво, и пройдет через это сито только то, что действительно ценно, а наши, проверяя, напитаются новыми техническими идеями. Зачем все время изобретать колесо?

– Вы, оказывается, философ, ваше высокопревосходительство, – засмеялся Курский, – поднимаю обе руки, вы меня полностью убедили.

– Вот и отлично, – обрадовался тайный советник, – только зовите меня, пожалуйста, по имени-отчеству, Николаем Александровичем, ведь нам придется работать очень плотно.

– Благодарю, но и вы тогда зовите меня Сергеем Ивановичем, – попросил князь.

– Конечно, – обрадовался Вольский и заговорил о деталях предстоящей работы. Пока еще ничего не было, и нужно было объять необъятное, но, глядя на сосредоточенное волевое лицо своего молодого коллеги, Николай Александрович интуитивно понял, что они справятся.

Коляска катила по Невскому проспекту. Осенний вечер был промозглым и очень темным, улица освещалась только огнями факелов, горящих у некоторых дверей, и светом из окон. Еще до войны в Санкт-Петербурге собирались установить газовые фонари, но тогда не успели, а теперь все, видимо, забылось. Однако Сергею было уютно в темноте кареты. Впереди была новая трудная работа, и сейчас были, может быть, последние спокойные дни. Он договорился с Вольским, что поработает с инженерами на верфях, потом проедет по оружейным заводам и, получив необходимый уровень понимания в тех вопросах, которыми собирается заниматься, отправится обратно в Лондон.

«Месяца два-три я могу затратить на эту инженерную подготовку, – подумал Сергей, – и смогу видеть Ольгу».

Теплая волна, прокатившись по сердцу, подняла настроение. Его ангел большеглазой девочкой в белом платье, спускающейся по лестнице, вновь всплыла из глубин памяти.

«Милая, как же ты меня встретишь? – подумал князь. – Я свалял дурака, но тогда удар был слишком сильным, и, главное, все произошло через три месяца после злополучной несостоявшейся свадьбы в Лондоне».

Сергей в который раз подумал, что благодаря этому нежному ангелу он так быстро оправился от безмерного унижения, поняв, что его чувство к Кате не было глубоким. Малышка вылечила его своей преданностью и бесхитростной, такой открытой любовью. Да он должен был ноги ей целовать, а он повернулся и сбежал. Чего теперь стоили все его оправдания, он просто не захотел объясняться с мужчиной, победившим его в борьбе за женщину. Какая разница, что для Черкасского Катя была судьбой, а для него только увлечением, его мужское «я» не смогло смириться с публичным унижением. А теперь это самое «я» кричало, что его нежный ангел должен быть с ним.

«Господи, пошли мне удачу, пусть она простит меня и примет обратно, – мысленно попросил Сергей, – и я больше никогда не предам ее доверия».

Коляска остановилась у крыльца, и лакей поспешил отворить перед князем дверь.

– Ваша светлость, графиня просила вас прибыть в гостиную, она и барышни уже поужинали, – отрапортовал он.

– Хорошо, – кивнул Сергей. Погруженный в свои мысли, он даже не обратил внимания на то, что лакей сказал «барышни».

Молодой человек привычно направился в любимую комнату сестры. Уже в дверях он услышал веселый смех. Заливисто хохотали молодые девушки. Два молодых голоса, перебивая друг друга, говорили что-то о камер-фрейлине. Уже поняв, кого увидит, князь остановился в дверях. Но он не ожидал, что увиденное поразит его в самое сердце. В кресле около камина, сверкая очаровательной улыбкой, сидела ослепительная красавица. Все в ней было совершенно: точеные черты нежного лица, блестящие каштановые локоны вдоль щек, бархатистые темно-серые глаза с приподнятыми, как у восточных женщин, уголками. Красавица была так хороша, что оторвать от нее глаз было невозможно. Но куда же делась трогательная, угловатая девушка-подросток? С той было так просто и легко, а эта великолепная молодая женщина была бесподобна, и, самое главное, она была совершенно недосягаема.

– А вот и Серж, – обрадованно встала ему навстречу сестра, – знакомься – с Натали приехала ее подруга княжна Ольга Черкасская.

– Мы знакомы, – спокойно сказала девушка, окинув вошедшего равнодушным взглядом, – мы виделись два года назад в имении крестного.

Сергей не мог поверить, что этот равнодушный голос принадлежит его нежному ангелу, у той все ее чувства были написаны на лице. А теперь эта мраморная статуя в бархатном фрейлинском платье с алмазном шифром на голубом банте смотрела на него, как на пустое место! Он совершенно не был к этому готов. Столько мечтать и получить равнодушный кивок!..

– Сергей! – прозвучал удивленный возглас Сони.

Поняв, что он ведет себя неприлично, князь собрался с мыслями и ответил:

– Да, княжна права, мы действительно встречались у дяди. Только теперь ее светлость очень повзрослела, ее совершенно невозможно узнать!

– Да, девочки выросли и стали настоящими красавицами, – поддержала разговор Соня, – а в этих бархатных платьях они совсем взрослые.

– Этот фасон одинаков и для фрейлин, и для старших дам. Все фрейлины императрицы гораздо старше нас с Холи, камер-фрейлина, наверное, ровесница дяде, а гофмейстерина – вообще старуха, – простодушно заметила Натали, поднимаясь навстречу князю Сергею. – Как я рада, что хоть вы приехали, мама хочет меня бросить!

– Я буду в столице месяца три, – осторожно ответил молодой человек, – у меня дела в министерстве, а потом уеду в Лондон.

– Может быть, мама успеет вернуться до вашего отъезда, – предположила его племянница.

– Вряд ли, дорогая, – вздохнула графиня Софи, – если с дедушкой все обойдется, я вернусь месяцев через пять, а ты пока поживешь у Черкасских.

Натали надулась и начала что-то обиженно выговаривать матери, Соня виновато успокаивала дочь, но князь Сергей их не слышал. Все его внимание поглощала невозмутимо молчащая сероглазая красавица. Она была абсолютно бесстрастна. Твердо выдержав его пристальный взгляд, она даже бровью не повела. Спокойно поглядев в его глаза, княжна повернулась к спорящим и примирительно сказала:

– Натали, не расстраивай матушку, мы отлично проведем время, ожидая ее. Работа у нас нетрудная, императрица – ангел, она так добра и внимательна к нам, проводить с ней время – одно удовольствие. А когда мы будем свободны, Катя обещала вывозить нас на балы и приемы. Вот увидишь – будет очень весело.

«Понятно, они намереваются выезжать! Не знаю, как племянница – а княжна при такой красоте к концу сезона непременно найдет жениха, – расстроенно подумал Сергей, – и я, похоже, никак не вхожу в круг претендентов».

Это окончательно испортило настроение князя. Так бережно лелеемые мечты разбились на тысячу кусков, как драгоценная старинная ваза в его далеком детстве. Только тогда все обошлось легким упреком, полученным от матери, а теперь он упрекал себя сам. Нужно все было решить еще два года назад. Можно было добиться согласия Алексея Черкасского, объявить о помолвке, тогда на его невесту уже никто не претендовал бы. Молодой человек мысленно выругался. Какого дурака он свалял!

Княжна Ольга посмотрела на часы, стоящие на камине, и поднялась.

– Спасибо за прием, но мне пора, Катя будет беспокоиться, – объявила она.

– Конечно, дорогая, мисс Даун поедет с тобой, а Серж вас проводит, – сказала графиня и обернулась к брату. – Ты проводишь княжну?

– Буду счастлив, – тут же согласился Сергей, – я сейчас распоряжусь и вернусь за дамами.

Он повернулся и стремительно пошел прочь. Нужно было собраться с мыслями. Сестра, сама того не понимая, дала ему шанс объясниться с Ольгой. Ведь он очень хорошо знал, что гувернантка Натали не понимает по-русски, и если говорить с княжной на родном языке, все, что будет сказано, останется между ними.

«Я объяснюсь – и будь что будет! – решил он. – Если не судьба – значит, приму это со смирением…»

Но его сердце не хотело ничего принимать со смирением, а хотело эту дивную красавицу, ведь ангел не ушел, а просто вырос. Неужели вместе с детским платьем осталась в южном поместье и преданная любовь?

Увидев сквозь окно двусветного холла экипаж, подкативший к крыльцу, Сергей развернулся и направился к гостиной.

– Мы можем ехать, – сообщил он сестре, старательно избегая смотреть на княжну.

– Отлично, мисс Даун сейчас спустится, а Холи уже готова, – ответила графиня. – Мы с Натали вас проводим.

Она поднялась и, подхватив под руки девушек, двинулась к холлу. У дверей их ждал лакей с бархатным синим плащом, подбитым голубым шелком. Сергей взял из его рук плащ и накинул на плечи княжны. Он сознательно задержал пальцы на обнаженном плече, но девушка как будто не почувствовала его прикосновения.

«Да что же это! – поразился молодой человек. – Она как мраморная статуя».

Но его тело было не согласно с разумом, теплая шелковистая кожа под его пальцами была так эротична, что он непроизвольно представил, как его пальцы спускаются ниже, скользя по спине и добегая до талии, останавливаются на круглой ягодице. Молодой человек представил себе все это так ясно, что мгновенно возбудился.

«Только не это, – испугался он, – не дай бог, Соня заметит».

Он отступил за спину княжны, пытаясь быстро взять себя в руки. На его счастье внимание женщин отвлекла мисс Даун, сухонькая старушка, живущая в доме сестры почти с рождения ее старшей дочери. Она, радостно всплескивая руками, спускалась по лестнице, громко восхищаясь тем, какими красавицами стали обе девушки и какие они теперь важные особы. Графиня согласилась с ней, а Сергей коротко поздоровался, не выходя из тени.

Княжна, попрощавшись с подругой и ее матерью, двинулась к выходу. Сергей запахнул шинель, наброшенную ему на плечи услужливым лакеем и, пропустив вперед мисс Даун, двинулся следом. Подождав, пока женщины подберут юбки и устроятся на заднем сидении, он поднялся в карету, сел напротив Ольги и дал приказ трогать.

«Как начать разговор? – размышлял молодой человек. – Ведь она не заговорит первой».

Вдруг удачная мысль пришла Сергею в голову. Все было очень просто: нужно тривиально спросить ее о крестном, она не сможет промолчать, ведь вопрос совсем безобидный.

– Ваша светлость, – начала он, – я, наверное, пропустил начало разговора, но вы ничего не сказали о моем дяде. Вы давно видели его? Как он поживает?

– Крестный был здоров, когда я уезжала из Ратманова полгода назад. Я выехала в Москву, чтобы провести лето с семьей брата, потом жила у своей средней сестры Лизы и уже почти месяц, как я живу в столице, – равнодушно сказала Ольга.

Сергей не видел ее лица, скрытого ночным сумраком, но ровные интонации голоса не оставляли сомнений в ее невозмутимости. В это было невозможно поверить – девушка говорила с ним, как с первым встречным! Ну, уж это у нее не получится! Если он не забыл влюбленную девочку, то пусть и эта Венера вспомнит свои былые чувства. Он чуть наклонился вперед, пытаясь увидеть ее глаза в темноте, и сказал:

– Я помню то лето в мельчайших подробностях, эти воспоминания согревали мне сердце в эти холодные годы.

Князь замер, боясь и надеясь одновременно. Ведь то, что он сказал, выдавало его с головой, сейчас он был беззащитен. Он, наверное, не пережил бы еще одной равнодушной фразы. Но Ольга молчала, и это молчание дало Сергею надежду. Она тоже помнила! Он понимал это так же ясно, как если бы она призналась в этом сама.

– Как ни странно, это оказались самые светлые воспоминания моей жизни, – признался молодой человек, – я был так счастлив тогда.

– Не могу сказать такого же о себе, – наконец ответила княжна и снова замолчала.

– Я причинил вам боль, простите меня, позвольте все исправить, – попросил Сергей. В его голосе была такая мольба, что мисс Даун, похоже, задремавшая под тихий перестук колес, завозилась на своем месте.

– Вы отказались от меня, – возразила Ольга, теперь в ее голосе больше не было равнодушия, – разбили мне сердце. Разве такому человеку можно верить?

– Попробуйте, разрешите мне видеть вас, хотя бы не гоните! – попросил князь. – Смотрите на меня, как на других мужчин, ищущих вашего внимания, непредвзято. Давайте начнем все сначала…

Он затаил дыхание, ожидая ответа. Наконец, княжна вздохнула и коротко ответила:

– Хорошо, попробуйте начать сначала.

– Благодарю вас, – обрадовался Сергей, – я буду за вас бороться.

В разговор вмешалась осторожная мисс Даун и начала по-английски рассуждать об особенностях погоды этой осенью, княжна вежливо отвечала ей, и даже Сергею пришлось вставить пару реплик. За этой глубокомысленной беседой они добрались до дома Черкасских на Миллионной улице. Сергей помог дамам спуститься с подножки на широкое крыльцо и отворил перед ними дверь. Он впервые был в этом доме, поэтому с любопытством оглядел двусветный холл с огромной бронзовой люстрой и мраморной лестницей. Широкие коридоры уходили в обе стороны от холла, и сейчас по одному из них быстро шла женщина. Легкие шаги стремительно приближались, и из темного коридора выступила высокая, стройная женская фигура.

– Катюша, я вернулась! – обрадованно воскликнула Ольга. – Князь Сергей и мисс Даун проводили меня.

– Добрый вечер, князь, мисс Даун, – вежливо ответила красавица с огромными очень светлыми глазами и толстой каштановой косой, дважды обернутой короной вокруг головы. – Благодарю за то, что привезли княжну домой.

– Не стоит благодарности, – поклонился Сергей, в очередной раз удивившись, что его сердце больше не бьется сильнее при виде светлейшей княгини Екатерины Павловны. – Компания княжны была очень приятной.
Мисс Даун, поняв по интонациям, что хозяйка дома благодарит их за любезность, оказанную ее родственнице, затрещала по-английски, расхваливая на все лады Ольгу и свою питомицу Натали. Как только она замолчала, князь Сергей подхватил ее под руку и, попрощавшись с Черкасскими, направился к выходу. Все сегодняшние события померкли перед встречей с Ольгой. И хотя прежняя нежная девочка исчезла, его уже захлестнула лавина чувств, которые пробуждала в нем эта уверенная в себе красавица. Он так хотел ее …завоевать, ну и все остальное он хотел тоже.

Глава 6

Ольга лежала в полной темноте уже несколько часов. Сна не было, да и как он мог прийти, если мысли до сих пор не могли успокоиться, а метались в ее бедной голове, как птицы в клетке. Сегодня, узнав от Натали, что к ним в дом приехал дядя, княжна поняла, что, наконец, настал решающий момент. И тут же ей в голову пришла странная мысль, что она должна встретить Сергея безразличной холодностью. Ольге притворство было совсем несвойственно, и она даже поморщилась от таких мыслей. Но мысли вернулись, и девушка поневоле задумалась, откуда они взялись.

«Да ведь это говорит мой внутренний голос, – поняла девушка, – это – предупреждение, чтобы не наделать новых ошибок».

Ольга не знала, почему, но если она прислушивалась к мыслям, которые появлялись в ее голове, какими бы странными они ни казались, то поступала так, что потом никогда об этом не жалела. Вот и теперь, раз мысль о том, что нужно быть с Сергеем гордой и холодной, все время возвращалась, значит, так и нужно будет поступить. Ольга должна вернуть самоуважение, добившись, чтобы человек, которого она так искренне любила, понял, как был неправ, и постарался исправить то, что натворил два года назад.

«Я должна увидеть его у своих ног, – решила княжна, – пусть вымолит у меня прощение».

Этого очень хотелось, но казалось, что это желание никогда не сбудется, Ольга чуть было не струсила. Но какая у нее была альтернатива? Жалко заглядывать в глаза князю Курскому и лепетать, что она по-прежнему его любит и все простила? Девушка представила красивое лицо своего несостоявшегося жениха, и ее передернуло от страха: перенести выражение брезгливого равнодушия на его лице она не смогла бы. Оставалось только взять себя в руки, спрятать свою любовь в самый дальний уголок сердца и бороться за этого мужчину.

Она легко согласилась на предложение Натали поехать к ним на ужин и уже приготовила выражение полнейшего равнодушия, которое долго репетировала перед зеркалом, когда оказалось, что князя Сергея дома нет, и они будут ужинать втроем с графиней Софи и Натали.

«Слава Богу, – порадовалась отсрочке Ольга, – если он придет попозже, я уже буду совсем готова».

После ужина дамы перешли в гостиную, а князя Сергея все не было. Ольга измучилась, надевая на себя маску равнодушия каждый раз, когда слышала шаги в коридоре, но на ее беду это оказывался то лакей с докладом, то горничная с подносом, а тот, кого она так ждала, все не шел. Решив, что сегодня их встреча не состоится, девушка расслабилась и начала весело подыгрывать подруге, которая в красках рассказывала матери о забавных поступках других фрейлин. Она хохотала, когда увидела в дверях князя Сергея. Ее веселье мгновенно закончилось, ведь, прислонившись к притолоке, стоял человек, занимавший все ее мысли целых два года. Он изменился. В нем больше не было мягкости молодого человека, перед ней стоял взрослый человек с властным взглядом, и, хотя это казалось совершенно невозможным, он стал еще красивее, чем прежде.

Катя рассказывала ей, что князь Сергей после возвращения из отпуска с головой ушел в работу. Он оказался таким хорошим организатором, что граф Ливен постепенно переложил на Курского всю работу посольства, оставив за собой только встречи с первыми лицами страны. Молодой человек так блестяще справлялся со своими новыми обязанностями, что Христофор Андреевич даже начал беспокоиться, как бы такого помощника не отправили на повышение. Сейчас Ольга видела перед собой уверенного в себе блестящего дипломата, и это открытие не радовало. Как можно стать на одну ступень с таким сильным и красивым мужчиной? Как стать достойной его? К счастью, графиня Софи помогла ей, отвлекая внимание брата на себя. Пока они разговаривали, девушка смогла взять себя в руки, и ее ответ на приветствие Курского получился таким равнодушно-спокойным, что она сама себе понравилась.

«Оказывается, я все могу, – обрадовалась княжна, – только нужно не потерять мужество и не выдать своих настоящих чувств».

Весь оставшийся вечер ей это удавалось. С каждой новой репликой, направленной в адрес несостоявшегося жениха, девушка чувствовала себя все уверенней. Она справится! Она сможет заставить этого высокомерного Аполлона молить о прощении и добиваться ее любви. Когда пришло время ехать, Ольга была уже совсем спокойна. У нее даже появилось странное чувство азарта, как будто она ступает по канату над бездной, и каждая ее фраза или взгляд, брошенный в сторону князя – это новый шажок канатоходца. Такое с ней было впервые, но девушка интуитивно понимала, что все ее стрелы попадали в цель, и было так упоительно делать следующий шаг над бездной.

Ольга думала, что ее повезет домой князь Сергей, и расстроилась, когда выяснилось, что с ними будет еще и англичанка. Она прекрасно понимала, что поездка вдвоем в экипаже с неженатым мужчиной повредила бы ее репутации, но искушение было таким сильным. А когда молодой человек, подавая ей плащ, провел теплыми пальцами по ее плечам, Ольга чуть не задохнулась от жаркой волны, хлынувшей к ее груди и щекам. Слава Богу, что князь стоял сзади, а внимание Натали и ее матери переключилось на старую гувернантку, спускавшуюся по лестнице. Ольга тихо выдохнула сквозь стиснутые зубы и постаралась взять себя в руки, впереди была поездка в экипаже, когда он будет так близко, что даже будет слышать ее дыхание.

Но того, что произошло в карете, княжна не ожидала. Сергей заговорил с ней о любви, и хотя он не произносил этого слова, но его сожаление о прошлых днях, мольба в его голосе, когда он просил дать ему новый шанс, говорили именно об этом чувстве.

«Может быть, мне все это кажется, и я слышу лишь то, что больше всего хочу? – спросила себя Ольга. – Все девушки мечтают о любви, и я не исключение».

Она уже больше не могла держать чувства в узде, и когда напомнила ему о том, что он сам ушел, бросив ее, в ее голосе уже слышалась страсть. Княжна старательно прятала лицо в темном углу, чтобы Курский не увидел жаркого румянца, пылающего на ее щеках. А он умолял. Этот прекрасный сильный мужчина просил ее разрешения стать ее поклонником, он даже был согласен оказаться одним из многих. Это было мгновение ее триумфа, наконец, после двух лет безнадежных страданий, она победила. Ольге так хотелось тут же предложить князю взять ее в жены, но огромным усилием воли, только напомнив себе, что однажды она уже открыла свои чувства и получила за это разбитое сердце и унижение, княжна смогла тихо произнести слова, позволяющие Курскому видеть ее.

К счастью, в разговор вмешалась англичанка, и пока она говорила, княжна успела справиться со своим волнением, а когда карета остановилась, она вышла на освещенное крыльцо уже совершенно спокойной. Это оказалось как нельзя кстати, потому что Катя, вышедшая в холл, первым делом обеспокоенно взглянула на лицо золовки, и только увидев полное спокойствие и равнодушие Ольги, улыбнулась и поздоровалась. Княжна видела, что невестка еле дождалась, когда за посетителями закроется дверь. Она тут же повернулась к Ольге и взволнованно спросила:

– Дорогая, ты ничего ему не сказала о своих чувствах?

– Нет, Катюша, я смогла собраться и остаться спокойной, но он почти умолял, прося разрешения видеть меня, хотя бы наравне с другими мужчинами, – ответила девушка. – Знаешь, я думаю, что нужно поговорить с Алексом. Не нужно ему разговаривать с князем Сергеем. Я чувствую, что уже достаточно взрослая, чтобы самой справиться с этой ситуацией.

– Да что ты! – обрадовалась княгиня. – Какая ты молодец! Я в семнадцать лет была совсем беспомощной и повзрослела только после рождения Павлуши.

Катя поежилась, вспомнив обстоятельства, предшествующие рождению ее сына, ведь тогда она получило известие о смерти мужа, которого уже любила всем сердцем, простив ему все плохое, что случилось между ними. Воспоминания уже не были такими тяжелыми, как прежде, но все равно напомнили, что и их любви пришлось пройти через испытания, а потом их брак спасло то, что они простили друг друга. Княгиня посмотрела на взволнованное лицо Ольги и тихо посоветовала:

– Ты уж прости его, Холи. Если любишь, можно простить все!

– Я уже простила, – призналась княжна, – но боюсь, что если сдамся без боя, то он не будет меня добиваться и, не дай бог, снова уйдет, так и не сделав предложения.

– Ах ты, моя умница, нужно тебя показать Долли Ливен, она обязательно скажет, что из всех женщин Черкасских ты самая умная и самая успешная, – заулыбалась Катя.

Снова подумав, что Лаки учить не нужно – та безошибочным чутьем сама выберет правильную линию поведения, княгиня совсем развеселилась, и только засмеялась, когда ее золовка сказала:

– Подожди меня хвалить. Вот когда он придет к Алексу просить моей руки, пережив все муки ревности – вот тогда и похвалишь. Я ждала этого два года. Хочу теперь насладиться каждым мгновением, пока он будет добиваться меня.

– Я тоже с удовольствием посмотрю на это зрелище, – мечтательно сказала Катя. – Можно?

– Можно, – засмеялась княжна и простилась с невесткой у порога своей спальни.

Девушка храбрилась в разговоре с Катей, но сейчас, лежа без сна в своей постели, она перебирала все события сегодняшнего вечера, вспоминала все слова, сказанные Сергеем, все его взгляды. По всему выходило, что только то, что она оказалась неприступной, подвигло его на объяснение в карете. Он понял, что не сможет получить ее, и захотел вернуть то, что потерял. Зря она придумала, что почувствовала любовь в его словах. Он же ничего не говорил о любви, просил только о возможности видеть ее.

«Может быть, он присмотрится ко мне – и разочаруется, – подумала девушка, – он ведь не давал никаких обязательств. Как два года назад, все повторяется…» Значит, оставалось делать только то, что она делала сегодня вечером – играть неприступную богиню. Она больше никогда не попадет в такую ситуацию, как два года назад! Теперь она добьется его любви, даже если придется скрывать собственные чувства всю оставшуюся жизнь!

Принятое решение, наконец, успокоило Ольгу, и она, не заметив как, заснула. Серый северный рассвет скользнул сквозь шторы в ее комнату и осветил улыбающееся лицо. Во сне девушка вновь лежала в крепких объятиях Сергея, а он нес ее, ласково утешая.

Утром Ольга заехала за Натали, и девушки вместе отправились во дворец. Сегодня они должны были дежурить только до обеда, а потом могли ехать домой собираться на бал, который давали у графа Лаваля. Супруга хозяина, наследница огромного состояния статс-секретаря Екатерины Великой, отдавала все свои силы благотворительности, чем заслужила признательность Елизаветы Алексеевны. Сегодня императрица обещала почтить ее бал своим присутствием, а государь, который также благоволил к графу Лавалю, захотел присоединиться к супруге. Императрица пожелала видеть на балу и всех своих фрейлин, поэтому те, кто жил во дворце, должны были приехать вместе с царственной четой, а Натали и Ольга получили разрешение быть вместе с членами своей семьи.

– Мама уезжает завтра утром, это наш последний вечер вместе, – грустно сказала молодая графиня, – ее не будет так долго, а если я встречу человека, которого полюблю? У кого он будет просить моей руки?

– Ты будешь жить у нас, значит, он придет к нам, поговорит с Алексеем, а тот напишет твоей маме и дедушке с бабушкой, – ласково ответила Ольга, сочувственно глядя на расстроенное лицо подруги. – В крайнем случае, твой пока не существующий возлюбленный может обратиться к государыне, ведь мы – ее фрейлины.

– Да, всегда есть выход, просто мне не хочется, чтобы мама уезжала. Теперь, когда Мари выходит замуж, мне особенно одиноко, – призналась Натали. – Но давай не будем говорить о грустном, сегодня наш первый бал, я, честно говоря, боюсь, вдруг никто не пригласит меня?

– Ты такая хорошенькая, особенно в голубом и розовом, я уверена, у тебя будет огромный успех, – твердо сказала княжна. – У тебя очень изящная фигура, золотые локоны и огромные голубые глаза. Ты – эталон девушки из хорошей семьи.

– Ты правда так думаешь? – обрадовалась Натали. – Твои слова, да Богу в уши!

– Так оно и будет, – пообещала Ольга, – вечером проверишь!

Экипаж остановился у широкого мраморного крыльца Зимнего дворца, лакей открыл дверцу и помог барышням спуститься.

– Тимофей, приезжай за нами к четырем часам, – распорядилась Ольга, – смотри не опаздывай, мы сюда выедем.

– Не извольте беспокоиться, барышня, – пообещал лакей, открывая перед девушками тяжелую дверь, – обязательно буду, ровно в четыре часа.

Девушки вошли в вестибюль и, отмахнувшись от дежурного лакея, привычной дорогой направились в покои императрицы. Слава богу, они не опаздывали, приехали даже рано. Императрица должна была еще одеваться. Лакей в красной с золотом ливрее распахнул перед ними дверь приемной государыни, и девушки тихо вошли. В большой светлой комнате с белыми, украшенными сложным позолоченным узором стенами и легкой светлой мебелью никого не было.

– Государыня еще не выходила, – обрадовалась Натали, мы можем пойти в свои комнаты, привести себя в порядок.

– Что приводить, ты и так выглядишь безупречно, – пожала плечами княжна, – прическа – волосок к волоску, платье свежее. Давай лучше здесь подождем, другие фрейлины или в спальне, или скоро будут.
Всего, вместе с ними, у императрицы было шесть фрейлин и одна камер-фрейлина Сикорская. Эту некрасивую и безвкусно одетую женщину все фрейлины дружно не любили. Ее тяжелый взгляд как будто сверлил всем спину, и казалось, что Сикорская обижена на весь свет. Только с императрицей камер-фрейлина была заискивающе ласковой и услужливой, но как могло быть иначе, ведь все они служили Елизавете Алексеевне. Четыре уже не очень молодые фрейлины были с императрицей много лет. Самая старшая, княжна Варвара Туркестанова, или Барби, как все начали ее называть вслед за государыней, высокая эффектная брюнетка лет сорока, перешла в штат Елизаветы Алексеевны от императрицы-матери. Две другие, Софи Саблукова и Катрин Загряжская были незамужними дочерьми из знатных семей, а любимая фрейлина государыни, тридцатилетняя Роксана Струдза, была дочерью молдавского господаря.

Все четыре опытные фрейлины спокойно относились к тому, что каждый год появляются одна-две молоденькие коллеги, которые быстро выходят замуж и потом покидают двор, но то, что над ними по приказу государя поставили необразованную деревенскую родственницу Аракчеева, не нравилось им всем. Поэтому новеньких фрейлины опекали, а Сикорскую всячески изводили, тонко и умно подстраивая для нее неприятные ловушки. То предлагали ей почитать государыне по-немецки, то переходили в ее присутствии на английский язык, то, быстро поняв, что ненавистная камер-фрейлина только говорит, но не умеет писать по-французски, передавали ей поручение государыни составить для гофмейстерины список французских книг.

Эта война продолжалась постоянно и, как показалось Ольге, успевшей заметить противостояние женщин в первые же дни присутствия во дворце, не осуждалась и самой государыней. Когда княжна спросила брата, как такое может быть, Алексей объяснил ей, что Аракчеева при дворе ненавидят все, и в этом вопросе, наверное, в первый раз в жизни едины даже мать и жена государя.

– Аракчеев везде насаждает своих шпионов, ему нужно всеобъемлющее влияние на государя, он, похоже, уже помешался на этом своем влиянии, – сказал ей брат. – Мой вам с Натали совет: будьте очень внимательны в присутствии этой Сикорской, следите за своими языками. Но и не бойтесь, вы честные девушки из благородных семей, вам скрывать нечего, а родные не оставят вас без защиты.

Княжна тогда поговорила с подругой, и они договорились, что всегда будут держаться во дворце вместе. Поэтому девушки приезжали и уезжали одновременно, а в покоях императрицы не расставались. Сейчас они присели на маленький диван и приготовились ждать. Ольга отказалась права: не прошло и пяти минут, как в приемную вошла княжна Туркестанова, за ней появилась Катрин Загряжская.

– Барби, что намечено на сегодняшнее утро? – спросила Туркестанову Ольга.

– Ничего особенного, никого не представляем, сейчас Роксана находится с государыней, скоро будет выход, поедем только в сиротский приют, будем там до обеда, а потом – бал у Лавалей.

– Мы тоже едем? – полюбопытствовала Натали.

– Дождемся императрицу, тогда узнаем, кто сегодня поедет. Софи отпросилась домой, у нее мать серьезно больна, – объяснила Туркестанова, – обычно в приют едут двое.

– Мадемуазель Туркестанова, вы приготовили подарки воспитанникам приюта? – раздался за их спинами резкий голос, – вчера я поручила вам разобрать сладости по пакетам.

Камер-фрейлина Сикорская с победным видом стояла в дверях, огладывая маленькую компанию. Наконец, она смогла ущипнуть эту заносчивую девицу. Княжна Туркестанова, обладавшая острым умом и язвительностью, больше всех отравляла Наталье жизнь. Тем обиднее было то, что Туркестанова как будто не услышала резкого оскорбительного тона камер-фрейлины, она лучезарно улыбнулась и сказала что-то по-английски.

– Извольте говорить на том языке, на котором я к вам обратилась! – взвизгнула Сикорская.

– Извините, Натали, – удивленно пожала плечами Туркестанова, – я свободно говорю на всех европейских языках и уже не знаю, какой мне роднее.

«Сейчас она лопнет, – подумала Ольга, глядя на побагровевшее лицо камер-фрейлины, – так ей и нужно, нечего задевать других, особенно Барби с ее острым языком».

Девушки уже попали под обаяние Туркестановой, взявшей их под опеку с первого дня пребывания во дворце. Прекрасное чувство юмора княжны Варвары, ее образованность и чувство такта делали девушку прекрасным собеседником, и хотя в ней не было глубокой религиозности, которую так ценила Елизавета Алексеевна в своей любимой фрейлине Роксане Струдза, государыня с удовольствием проводила время в долгих беседах и с Барби. В той войне фрейлин, которую возглавляла княжна Варвара, Ольга была целиком на стороне Барби, а Сикорскую, которая пока их с Натали не задевала, но смотрела на девушек тяжелым, злобным взглядом, она даже побаивалась.

Камер-фрейлина мрачным взглядом напоминала ей бабку Агафью – деревенскую колдунью, которую боялось все Ратманово. Старуху терпели в деревне только за то, что она могла, когда хотела, лечить любые болезни. Ольга заранее чувствовала приближение Агафьи к деревенской площади, в груди девушки тогда появлялось тяжелое ощущение, как будто кто-то сдавливал сердце, а ее сестра Лиза даже однажды упала в обморок, когда к ней приблизилась эта страшная старуха. Вот и с этой Сикорской находиться рядом было очень тяжело, так же сдавливало сердце, а если Ольге приходилось проводить с той в одной комнате больше получаса, у нее начинала болеть голова. Княжна спрашивала Натали о ее ощущениях, но та ничего не чувствовала. Решив, что она сама себя накручивает и нужно успокоиться, Ольга приказала себе не реагировать на присутствие Сикорской. Но ничего не помогало, сердце так же давило, а голова болела. Выручало только то, что Сикорская, спасаясь от шуток фрейлин, старалась искать себе дела в гардеробных и бельевых императрицы. Тогда все женщины радовались и, если не были заняты у государыни, проводили время вместе, слушая веселые шутки Туркестановой и дивные истории Роксаны. Сейчас, глядя на багровое лицо Сикорской, Ольга предположила, что камер-фрейлина ретируется, но она, взяв себя в руки, осталась. Ожидался выход государыни, на котором обычно присутствовали все ее фрейлины.

Дверь спальни распахнулась, и в приемную вышла Елизавета Алексеевна. Темно-синее бархатное платье с большой белой шемизеткой, закрывающей плечи и шею государыни, было целомудренно-изящным и делало стройную фигуру императрицы еще тоньше. Елизавета Алексеевна казалась совсем молодой и какой-то неземной. Будто это уже была не женщина, а бестелесное существо, таким тонким было ее прелестное лицо, и такими огромными голубые глаза. Фрейлины присели в глубоком реверансе.

– Доброе утро, дамы, – любезно поздоровалась Елизавета Алексеевна. – У нас сегодня визит в приют, я пробуду там до обеда, со мной поедут Рокси и Катрин, а остальные могут быть свободны до вечера. Вечером все будьте у Лавалей. Оденьтесь нарядно, не приезжайте в придворных платьях, только в шифрах.

Ольга с Натали могли ехать домой, это было замечательно! Дождавшись, пока императрица отбыла, девушки сообщили Сикорской, что они уезжают, и поспешили вниз.

– Как же мы уедем? – спросила Натали, – ты приказала вернуться за нами к четырем часам.

– Мы выйдем и пойдем в сторону Миллионной улицы, здесь не очень далеко, – храбро ответила Ольга, в душе сомневаясь, что это хорошая идея, но и сидеть в пустой приемной или своих комнатах еще четыре часа было глупо. Нужно было попробовать.

Они накинули капюшоны плащей и вышли на Дворцовую площадь. Холодный ветер тут же подхватил полы плащей и юбки, закручивая их вокруг фигур девушек. Они прошли не более ста шагов, когда Ольга поняла, что в тонких шелковых туфлях они далеко не уйдут. Нужно было вернуться. Княжна только хотела повернуть назад, как из окна проезжающего экипажа ее окликнул знакомый голос:

– Холи, Боже мой, что ты здесь делаешь?

Карета остановилась, и на брусчатку мостовой выпрыгнул высокий человек в длинной черной шинели.

– Ники! – обрадовалась девушка, бросаясь на шею кузену Николаю Черкасскому, – как хорошо, что ты ехал мимо. Мы отправили экипаж домой, а сами освободились пораньше. Отвези нас.

– А Алекс знает, что ты гуляешь пешком по городу в сопровождении такой же юной девушки, как сама? – спросил второй молодой человек, спускаясь с подножки и становясь рядом с братом.

– Никита, зачем волновать Алекса, у него и без этого проблем хватает, – лучезарно улыбнулась девушка, – кстати, я всегда думала, что мои кузены – рыцари, и будут защищать девушку в любых обстоятельствах.

– Наша Лаки всегда найдет достойный выход из самого недостойного положения, – развел руками Николай. – Садитесь в карету, пока весь дворец не сбежался смотреть на фрейлин, уезжающих в экипаже с молодыми людьми.

Ольга быстро юркнула в карету, за ней села Натали, потом на ступеньки поднялся князь Никита, а Николай, махнув кузине рукой, отправился в сторону Синода.

– Ники не поедет с нами? – удивилась Ольга.

– Холи, так будет приличнее: вы друг у друга сопровождающие, а я – один, – улыбнулся Никита, – к тому же у нас дело в Синоде.

– Какое у вас может быть там дело, если вы оба дипломаты, неужели вы решили пойти в священники? – изумилась княжна.

– Холи, тебе тетушка Апраксина не рассказывала, что прилично, а что нет? – отшутился князь, как видно не желавший продолжать разговор на эту тему. – Ты до сих пор не представила меня своей спутнице.

– Ах, простите! Натали, представляю тебе моего кузена светлейшего князя Никиту Васильевича Черкасского, – сказала девушка и, повернувшись к кузену, добавила: – Никита, представляю тебе мою подругу графиню Наталью Захаровну Белозерову.

– Очень приятно, мадемуазель, – улыбнулся Никита и поцеловал маленькую ручку Натали, – я очень рад, что у моей кузины такая прекрасная подруга.

– Рада знакомству, – пролепетала Натали, щеки которой заалели ярким румянцем.

Ольга, увидев смущение подруги, постаралась отвлечь внимание князя на себя и начала расспрашивать о том, что кузены делали с тех пор, как они последний раз виделись.

– Николай привез тело отца из Англии два года назад и сразу, взяв отпуск по состоянию здоровья, уехал в свое тверское имение, он вернулся на службу только два месяца назад, а сейчас ждет новое назначение, – сообщил ей Никита. – А я все это время жил здесь, как ты знаешь, я служу в министерстве иностранных дел, сейчас перешел от Каподистрии к Нессельроде, впрочем, тебе, наверное, эти имена ничего не говорят.

– Почему не говорят, – обиделась Ольга, – мы – фрейлины императрицы, и знаем многое.

Они действительно слышали имя графа Каподистрии от Роксаны Струдза, которая тоже была гречанкой, как и граф, и хорошо его знала. Княжна покосилась на подругу и увидела, что та пришла в себя и сидит, опустив глаза, но с нормальным цветом лица. Что так смутило Натали? То, что они ехали в карете с незнакомым молодым человеком? Или здесь было что-то другое? Но экипаж уже приближался к дому Черкасских, и она решила не искушать судьбу и не везти сейчас подругу в дом Белозеровых. Они с Катей сами отвезут Натали или отправят в экипаже Черкасских, но с горничной или гувернанткой. Не хватало еще, чтобы графиня Софи накануне отъезда испугалась за дочь.

– Спасибо, Никита, что довез нас, – бодро сказала Ольга, ступая на крыльцо родного дома, – не нужно волновать Алекса, рассказывая о нашем маленьком путешествии.

Она повернулась к кузену, ожидая ответа, и с удивлением поняла, что он ее не слышит – князь пристально смотрел на Натали, которая, положив свою миниатюрную ручку на его ладонь, ступила на подножку экипажа. Подруга опустила глаза, и длинные золотистые ресницы почти лежали веерами на ее щеках, она чуть покусывала пухлую нижнюю губу, что, как знала Ольга, всегда служило у Натали признаком страшного волнения. Девушка спускалась очень осторожно и медленно, а Никита восторженно смотрел на ее миниатюрную изящную фигурку и склоненную голову в золотых локонах.

«Вот это да, – подумала Ольга, – похоже, что Натали уже нашла своего рыцаря, а ее мать уезжает. Что же делать? Ведь у нас есть только сегодняшний вечер».

Мысли стремительным хороводом закрутились в голове Ольги, и вдруг княжна поняла, что нужно просто дать кузену повод. Он должен иметь возможность еще раз приблизиться к Натали. А где это можно сделать запросто? Только на балу или светском рауте. Как удачно, что бал у Лавалей назначен именно на сегодня. Ольга улыбнулась и сообщила:

– Никита, у нас с Натали сегодня первый бал. Царская чета будет у Лавалей, там ожидается множество красавиц, боюсь, что такие дебютантки, как мы, останемся без кавалеров.

– Холи! Как ты можешь говорить такие вещи! – всплеснула руками вновь покрасневшая как рак Натали. – Что князь подумает о нас! Он решит, что мы набиваемся в партнерши.

– Для меня будет огромной честью, если вы оставите мне первый танец, мадемуазель. Или вы уже его обещали кому-то? – спросил князь Никита.

– Нет, еще не обещала, спасибо за приглашение, – залепетала совсем смутившаяся Натали, – я с удовольствием с вами потанцую.

– А Холи подарит мне второй танец? – выгнул бровь Никита, повернувшись к кузине.

– Спасибо за приглашение, обязательно, – церемонно ответила княжна. – До вечера, Никита!

Она, взяв за руку подругу, шагнула в открытую дверь, которую лакей уже давно держал распахнутой. Оглянувшись по сторонам и не увидев невестки, она стремглав побежала по лестнице в свою комнату, таща подругу за руку.

– Натали, что с тобой случилось? – спросила она, втащив девушку в свою спальню, – что на тебя нашло? Ты была ни жива, ни мертва.

– Твой кузен такой красивый! – прошептала Натали, снова багрово краснея.

– Как все Черкасские, хотя бабушка говорила, что Никита и Николай скорее похожи на свою мать – она была кареглазой, с темно-каштановыми волосами, – объяснила Ольга. – Но фигуры у них такие же, как у Алекса. Мы все высокие.

– Я ему даже до плеча не достаю, – смутилась Натали, – как же он будет со мной танцевать?

– Встанешь на цыпочки, – засмеялась Ольга, – но ты заговариваешь мне зубы. Похоже, наш Никита лишил тебя покоя!

– Наверное, ты права, – согласилась подруга, – но что же мне делать – мама уезжает, за мной нельзя ухаживать, тем более дядя здесь, он может все не так понять…

– Давай положимся на судьбу, она обязательно поможет, – предложила Ольга и, видя радостный кивок подруги, подумала, что судьбе всегда нужно помогать, и она уж постарается это сделать.

– Сейчас заложат экипаж, и я отвезу тебя домой, – сказала княжна, – твоей маме скажем, что получили приглашение на танец от князя Никиты, моего кузена, только не говори больше ничего, пусть графиня Софи думает, что он был в нашем доме.

– Холи, какая ты разумная, – восхитилась Натали, – как у тебя все ловко выходит.

– Ты уже третья, кто говорит мне это со вчерашнего вечера, – покачала головой княжна, – как бы вы меня не перехвалили.

Девушки расхохотались и в сопровождении горничной отправились в дом Белозеровых. Там Ольга, невзначай, сообщила графине о том, что они с Натали уже получили по одному приглашению на танец на сегодняшнем балу от ее кузена князя Никиты.

– Алекс представит его вам до начала танцев, князь Никита – дипломат, – беззаботно рассказывала она, – его брат Николай любит жить в имении, а Никита, хотя и имеет два поместья, предпочитает жить в столице: во-первых, служба, а во-вторых – у него тут два доходных дома на Невском.

– Я знаю твоих кузенов, мне их представляли несколько лет назад, – вспомнила Софья Ивановна, – очень приятные люди. Но, по-моему, они оба даже старше Сергея. Может быть, вам нужны кавалеры помоложе?

– А мне он не показался старым, – тихо заметила Натали, – он, наверное, такой же, как князь Алексей. Разве он старый?

– Да, Никита старше Алексея всего на год, – подтвердила Ольга, – ему тридцать пять лет.

– Конечно, для мужчины это не много, – с сомнением подтвердила графиня, – но вы совсем еще девочки. Мне казалось, что вам нужны двадцатилетние кавалеры.

– Ты так говоришь из-за Мари, – обиделась на нее дочь, – только потому, что жених Мари совсем молодой, ты хочешь, чтобы и я искала такого же.

– Во-первых, ему уже двадцать пять лет, а во-вторых, я вообще не хочу, чтобы ты искала себе жениха, по крайней мере, пока я в отъезде, – развела руками графиня. – С чего ты вообще взяла, что я собираюсь выдавать тебя замуж? Только не тебя.

– Но почему? – изумилась Натали, – почему Маше можно, а мне нельзя?

– Она старше почти на два года, – вздохнула графиня. – И как я останусь совсем одна, если вы обе меня покинете?

Натали растерянно посмотрела на подругу, не зная, что сказать. Поняв, что сейчас, продолжая упорствовать, можно все испортить, Ольга чуть заметно кивнула подруге и начала прощаться.

«Придется серьезно помочь судьбе, – подумала она, – иначе моей Натали никогда не выйти замуж. Но это будет нелегко, боюсь, что только чудо сможет убедить графиню Софи, что дочь тоже имеет право на счастье».

Пока она ехала домой, девушка думала только о счастье подруги, но так и не придумала, как повлиять на графиню Софи. Оставалось положиться на судьбу, ну, при этом, конечно, следовало судьбе помогать – соображать побыстрее и использовать малейшую возможность, чтобы помочь Натали.

«Ну вот и проверим, какая я везучая, – подумала девушка, – и как я смогу помочь Натали и Никите».

Глава 7

От дома графини Белозеровой до дома Лавалей на Английской набережной можно было дойти пешком за несколько минут, но поскольку об этом не могло быть и речи, София Ивановна, чтобы оправдать поездку в экипаже, легко согласилась на просьбу дочери заехать сначала к Черкасским. Натали так хотела приехать на бал вместе с княжной Ольгой, и мать, решив, что дочь боится первого выхода в свет, пошла ей навстречу.

«Заодно посмотрю, где будет жить девочка во время моего отсутствия, – решила она. – Черкасские, конечно, знатны и богаты, но материнский глаз отметит все».

Оглядев в последний раз наряд своей дочки, графиня порадовалась тому, какой очаровательной выросла малышка. Миниатюрная и изящная, Натали была как две капли воды похожа на свою бабушку Марию Курскую. Те же огромные голубые глаза, золотые локоны и изумительная, белая как молоко кожа с нежным румянцем блондинки. Дочка походила на тонкую драгоценную фарфоровую статуэтку и была так же нежна душой.

«Как можно отдать эту райскую птичку мужчине, – с огорчением подумала мать, – она так нежна, что разбить ей сердце можно даже равнодушным словом. Там, где нет любви, она завянет. А кто будет любить ее так, как люблю я? Мне достаточно того, чтобы она просто была рядом».

Графиня проследила, как горничная осторожно накинула газовый шарф на головку ее дочери, а потом аккуратно положила на плечи девушки голубой бархатный плащ, подбитый мягким соболиным мехом. Плащ София Ивановна купила сегодня в новом магазине мадам де Гримон на Невском проспекте, и хотя отдала за него целое состояние, считала, что этим немного смягчит им обеим горечь расставания. Она не ошиблась в выборе – ее Натали была неотразима.

– Ты будешь самой красивой девушкой на сегодняшнем балу, – пообещала она дочке, – я в этом совершенно уверена.

– Ольга красивее меня, – беззаботно, без всякого сожаления ответила Натали. – Я, наверное, очень хорошенькая, а она – красавица.

– Ты не права, просто Ольга сразу бросается в глаза: темные волосы, светлые глаза, высокий рост, – не согласилась с ней мать, – но ты такая изящная и нежная, как бутон белой розы.

– Мама, ты, наверное, видишь только то, что хочешь видеть, – засмеялась Натали, – но если мы не прекратим спорить, Черкасские уедут без нас.

– Хорошо, выходим, – улыбнулась своей красавице мать, – поедем, посмотрим, где ты будешь жить.

Особняк на Миллионной улице оправдал ожидания графини Софи. Огромный трехэтажный дом с богатой лепниной и белыми мраморными полуколоннами на втором и третьем этажах впечатлял размерами и величественной красотой. Почтительный лакей распахнул дверь, сбежав по ступеням, помог женщинам выйти из кареты и проводил в высокий вестибюль с полукруглой мраморной лестницей. У подножия лестницы стояли князь Алексей с женой, но Ольги еще не было.

– Графиня, мы очень рады вас видеть, – любезно улыбнулся Черкасский, – Ольга сейчас спустится.

– Может быть, вы хотите посмотреть комнату, где будет жить ваша дочь? – предложила княгиня. – Алексей с девочками может подождать нас здесь, а мы поднимемся на второй этаж.

– Была бы вам очень признательна, – с готовностью согласилась София Ивановна.

Катя взяла ее под руку и повела вверх по лестнице. На площадке второго этажа они повернули в правое крыло дома и тут же столкнулись с княжной Ольгой. Девушка была не просто яркой, она была удивительно хороша. Белое газовое платье на атласном чехле казалось совсем простым. Ни одного украшения, ни ленты, и вышивки, ни кружев, только фрейлинский шифр на голубом банте у левого плеча. Но украшений и не требовалось. Эта белоснежная простота, как рама на картине, придала законченность облику Ольги. Ее лицо цвело яркими красками: белая, как лепесток камелии, кожа, темные блестящие волосы, серые глаза с голубоватыми белками, особенно яркие и блестящие в черных ресницах, ярко-розовый рот с полукруглой нижней губой – были броскими, сразу приковывали взгляд. Высокая тонкая фигура княжны была безупречна, а обнаженные плечи и руки в высоких белых перчатках своей формой напоминали работу прекрасного скульптора.

«Натали права: Ольга – красавица, скорее всего, именно она станет самой красивой девушкой этого сезона, – ревниво подумала графиня, но тут же нашла себе утешение. – Ну и пусть, моей Натали пока замуж не выходить, а рядом с такой красавицей у нее выбор будет больше. На Ольгу слетятся все, но рука у нее только одна».

Княжна поздоровалась с женщинами, выслушала распоряжение невестки и, кивнув в знак согласия, отправилась вниз, а Катя повела свою гостью в конец коридора.

– Вот комната Натали, следующая по коридору – дверь Ольги, девушки будут жить рядом, им так будет веселее, – объяснила Катя, – наши с Алексом апартаменты – около лестницы, так что будем сторожить их покой. Детские у нас – на третьем этаже, дети им не помешают.

Она отворила дверь в большую комнату с белой, украшенной позолотой мебелью, кремовыми стенами и розоватым обюссонским ковром. Графине сразу понравились и комната, и обстановка, она оценила французский туалет с большим овальным зеркалом, золотистые шелковые гардины на двух больших окнах, такого же шелка покрывало и балдахин на кровати. Все было красиво и удобно. Катя показала ей большую гардеробную.

– Если вы хотите, чтобы горничная Натали спала здесь, то можно принести сюда складную кровать, обычно у нас слуги живут отдельно, но здесь слово за вами, – сказала она.

– Не нужно менять порядка в доме из-за нас, – ответила графиня, – если для нашей горничной найдется место, я буду благодарна.

Княгиня уверила гостью, что горничную свободно разместят в отдельной комнате, и довольные дамы отправились вниз. Князь Алексей уже в шинели стоял около слуг, держащих верхнюю одежду дам, а девушки у лестницы о чем-то тихо беседовали. Увидев спускающуюся невестку, Ольга накинула на голову газовый шарф и приготовилась надеть плащ. Ее плащ тоже оказался подбит соболем, только сверху он был покрыт плотным темно-синим шелком. Графиня Софи порадовалась, что сделала нужную покупку. По крайней мере, ее малышка будет одета не хуже, чем красавица-княжна.

– Ну что, поехали? – осведомился Алексей.

– Да, все готовы, – ответила ему жена, застегивая под горлом пряжку собольей ротонды, – можем ехать.

Князь пропустил своих спутниц вперед, проследил, как они, аккуратно расправляя платья, расселись по экипажам и, мысленно пожелав себе терпения, уселся на переднее сидение своей парадной черной лаковой кареты с гербом на дверце. Предстоял тяжелый вечер, утешало только то, что Ольга была последней из незамужних сестер и то, что при такой красоте и таком приданом, она, скорее всего, найдет достойного мужа за один сезон. А если ему сильно повезет, то этим мужем будет не князь Курский.

Перед домом Лавалей чередой выстроились экипажи. Сегодня здесь был весь Санкт-Петербург. И хотя все знали, что государь ценил хозяина дома, много лет прослужившего в министерстве иностранных дел, но также все гости понимали, что честь принимать царскую семью заслужила графиня Александра Григорьевна. Наследница огромного состояния уральских заводчиков Мясниковых имела две страсти – коллекционирование произведений искусства и благотворительность, а поскольку деньги принадлежали ей, то и распоряжалась она ими свободно. Дом на Английской набережной мог поспорить своими коллекциями с Эрмитажем, а два приюта, построенные на средства графини Лаваль, содержались ее попечением очень щедро. Императрица Елизавета Алексеевна, которая, в отличие от своей свекрови, все делавшей напоказ, делам благотворительности отдавала все средства, бывшие в ее распоряжении, все свое время и все силы своей души, очень ценила усилия Александры Григорьевны и поощряла ее. И сейчас был один из таких случаев.

Ольга смотрела во все глаза на ярко освещенный подъезд, на красную ковровую дорожку, сбегающую с крыльца до края мостовой, на высокие окна, сияющие светом множества люстр. Что ждало ее за дубовыми дверями? Волнение, родившееся еще дома, становилось все сильнее, и княжне показалось, что внутри нее зародилась противная мелкая дрожь, ведь все было так неопределенно. Понравится ли она обществу? Будет ли иметь успех? И что делать с Натали, как помочь подруге? Ольге показалось, что она не сможет справиться с таким количеством проблем. Но экипаж остановился у крыльца, лакей распахнул дверцу, брат вышел первым, подал руку Кате, а потом протянул ее Ольге. Нужно было выходить и справляться с проблемами.

«Я все смогу, не нужно трусить! – приказала самой себе княжна. – Все будет хорошо, я буду делать то, что должна, и все получится».

Это помогло, дрожь глубоко под сердцем прекратилась, и Ольга прошла вслед за невесткой в нарядный вестибюль с широкой мраморной лестницей, покрытой такой же красной ковровой дорожкой, как та, по которой они вошли. Хозяев не было видно. Гости отдавали верхнюю одежду ливрейным лакеям, шеренгой стоящим вдоль стены, и поднимались по лестнице на второй этаж. Они шли сплошным потоком, по ступеням одна за другой поднимались дамы в великолепных платьях с прическами, украшенными перьями и цветами. Ольге показалась, что они с подругой в своих простых светлых платьях потеряются среди этих ярких красавиц. Она посмотрела на Натали, одетую в белое платье с оборками из брабантских кружев на вырезе и по подолу. На шее подруги мягко поблескивало ожерелье из двух ниток крупного жемчуга, небольшие жемчужные серьги и фрейлинский шифр на голубом банте дополняли ее наряд, а белокурая головка была украшена бутонами белых роз с темными блестящими листочками.

«Нет, по крайней мере, Натали не затеряется, она совершенно прелестная, – подумала княжна, – а вот я зря отказалась от украшений в волосах, нужно было послушать Катю, когда она предлагала камелии».

Но тогда Ольга подумала, что Натали сегодня должна быть красивее всех дебютанток, и с ней не нужно конкурировать. Княжна отложила цветы, принесенные невесткой, в сторону, поэтому же она решила не надевать никаких драгоценностей. Сегодня был день Натали, а она могла подождать, ведь ей был нужен только один человек, и она надеялась, что князь Сергей оценит ее и без украшений. В глубине души она очень этого хотела.

Черкасские пропустили графиню Софи с дочерью вперед, и сами начали подниматься следом. Лестница привела их к дверям бального зала, у входа в который стояли хозяева. Высокий сухощавый граф Лаваль в дипломатическом мундире нежно поддерживал под руку некрасивую роскошно одетую даму, рядом с ними стояла совсем молодая девушка, похоже, ровесница Ольге и Натали. Она до смешного походила лицом на свою мать, но тот же длинный нос и неправильные черты в ее лице сложились как-то иначе, и девушка была миловидной.

Церемониймейстер громко выкрикнул имя графини Белозеровой с дочерью, и пока София Ивановна здоровалась с хозяевами и представляла свою дочь, прозвучало имя светлейшего князя Черкасского с женой и сестрой. Алексей под руку с женой подошел к Лавалям, приветствовал их, а потом представил княжну Ольгу.

– Очень приятно, милая, – сердечно сказала графиня, – я рада видеть вас, наша дочь Катрин – ваша ровесница, тоже начинает выезжать, надеюсь, что вы подружитесь.

– Благодарю вас, я буду очень рада, – ответила Ольга и улыбнулась девушке, стоящей вместе с родителями.

Та тоже искренне заулыбалась в ответ и от этого стала очень хорошенькой.

«Наверное, она добрая девушка, – успела подумать княжна, – хорошо бы, действительно, познакомиться с ней поближе».

Но это была последняя четкая мысль Ольги, брат увлек ее к дверям, и на девушку обрушился шум множества голосов. Огромный зал был заполнен до предела, вдоль стен сидели почтенные дамы, около них стояли дамы помоложе, мужчины и юные девушки. Ольге показалось, что гости уже выстроилась в несколько рядов вдоль окон, еще больше их было вдоль глухой стены. Черкасские не спеша двигались за графиней Софи, которая, вертя головой по сторонам, пыталась найти свободной место. Наконец, она заметила небольшое свободное пространство около одного из окон и устремилась туда.

– Слава Богу, я уж думала, что нам придется поставить девочек на проходе, – с облегчением сказала она. – Сегодня здесь все!

– Да уж, не протолкнуться, – вздохнул Черкасский, который после женитьбы на красавице Екатерине Павловне разлюбил балы и предпочитал тихие семейные вечера.

– Зато девочек увидят все, можно будет считать, что дебют состоялся, – резонно заметила его жена. – На первый танец они получили приглашения, на второй могут поменяться кавалерами, дальше, я думаю, у них отбоя от претендентов не будет.

Графиня Софи подумала о том, что очень удачно нашла в Черкасских союзников для дебюта дочери: у князя Алексея было двое неженатых кузенов и множество молодых офицеров-подчиненных. В такой компании ее девочка не будет стоять у стены.

Шум у дверей возвестил о появлении царской четы. Государь вошел в зал, ведя за руку хозяйку, а граф вел императрицу. Обе пары прошли на середину зала, давая сигнал к танцам. Объявили полонез и пары начали занимать свои места позади августейших персон. Ольга увидела, как к ним приближается князь Никита, и попыталась посмотреть на него глазами подруги.

«Никита похож на Алекса фигурой и походкой, а лицом, действительно, он – вылитая покойная тетушка, – признала она. – Натали права, кузен – красивый мужчина: ореховые глаза, каштановые волосы, правильные черты лица, и улыбка такая обаятельная».

Князь Никита подошел к их группе, поздоровался с родными и Белозеровыми и, мельком глянув на заалевшую Натали, попросил у графини разрешения пригласить ее дочь на танец.

– Пожалуйста, – улыбнулась София Ивановна.

Князь Никита протянул девушке руку, и Натали положила дрожащие пальцы на черное сукно его фрака. Ольга должна была танцевать первый танец с братом и уже протянула ему руку, как услышала за своим плечом знакомый голос:

– Ваша светлость, разрешите пригласить вашу сестру на этот танец?

Княжна резко повернулась и увидела Сергея. Сегодня он был, как большинство мужчин, в черном фраке, но в отличие от остальных на нем были не короткие, до колен, серые бриджи, а длинные черные, как сам фрак, панталоны. На зависть всем столичным щеголям, поверх белого шейного платка князь повязал еще и узкий черный галстук. Ольга слышала об этой английской моде от Кати, но видела впервые. Князь Курский был необыкновенно красив. Этот полностью черный костюм сделал его еще выше и стройнее, он оттенил яркие голубые глаза Сергея и его светлые волосы. Князь был самым красивым мужчиной в этом зале, даже Алекс уступал ему. Ольга посмотрела на брата и увидела, как тот с непроницаемым лицом прижал локоть жены к своему боку и после паузы ответил:

– Если она согласна.

– Я согласна, – тихо подтвердила Ольга, отвечая на немой вопрос нежданного кавалера и, положив ладонь на его рукав, направилась в центр зала.

Она чувствовала, как все головы оборачиваются им вслед и что все видят, как она танцует с самым красивым мужчиной праздника. Руки девушки стали такими горячими, что ей казалось, будто ее ладонь через перчатку и рукав фрака жжет руку Сергея. Она чуть скосила на него глаза и увидела пристальный взгляд голубых глаз.

– Спасибо, Холи, что согласилась танцевать со мной, – просто сказал он.

– Не за что, – машинально ответила девушка, подумав, что ведь это ее первый в жизни танец на большом, настоящем балу, и она танцует его с любимым.

«Неужели это знак судьбы? – подумала княжна, – все первое у меня связано с ним».

Князь Сергей подвел ее к длинной шеренге пар, выстроившихся для полонеза, и встал с ней рядом, взяв за руку. В этот момент заиграла музыка, и пары двинулись вперед. Ольга чувствовала, как через кончики пальцев, которые сжимала рука кавалера, в ее руку перетекал жар, и в ответ в ее груди, около часто колотящегося сердца, тоже стало жарко. Ей казалось, что сейчас они думали и чувствовали одинаково, княжна даже захотела, чтобы Сергей понял, что она любит его.

«Я люблю тебя, – мысленно твердила она, уже не вспоминая о своих планах и маске равнодушия, – люби и ты меня».

Девушка подняла глаза на князя и утонула во всепоглощающей нежности голубых глаз. Он услышал ее немой призыв и ответил на него! Ольга двигалась под музыку, уже ничего не замечая вокруг, она смотрела только в эти полные нежности глаза. Но волшебство исчезло вместе с музыкой. Танец закончился. Сергей поклонился и предложил ей руку.

«Что это? Зачем все кончилось? – расстроилась княжна. – Мы даже ничего не сказали друг другу, а второй раз он меня больше не пригласит, ведь приличия этого не позволяют».

Потупив глаза, шла она к окну, где сейчас стояла одна графиня Софи. Девушка поискала глазами брата и увидела, как Алекс, поддерживая Катю за локоть, ведет ее с другого конца зала. Видно, они тоже пошли танцевать, когда ее пригласили. Ей показалось, что князь Сергей пошел медленнее, она вопросительно посмотрела на него, тот чуть заметно прижал локтем ее руку и тихо сказал:

– Я не смогу больше пригласить тебя, мне придется танцевать с другими, чтобы не дать повода к сплетням, но для меня бал закончился.

Ольга не знала, что ответить, но она все равно не могла бы уже ничего сказать – они подошли к графине Белозеровой одновременно с Натали, которую вел князь Никита.

– Благодарю вас, княжна, – услышала Ольга традиционные слова и кивнула, говорить она не могла.

На ее счастье, кузен пригласил ее на следующий танец, а князь Курский пригласил Натали. Катя танцевала с императором, а Алексей пригласил графиню Софи. Это была мазурка со сложными фигурами, и Ольга встречалась во время переходов дам и кавалеров от одного к другому с князем Сергеем, но это были такие короткие мгновения, и они так быстро кончались. Она поймала себя на том, что пропустила вопрос собственного партнера по танцу и виновато сказала Никите:

– Прости, я за музыкой не расслышала, что ты спросил.

– Какие планы графини Софи насчет ее дочери в этом сезоне? – повторил свой вопрос кузен, и Ольга удивленно уставилась на Никиту. У него было такое напряженное лицо.

– Графиня завтра уезжает самое меньшее на полгода, Натали будет жить у нас, – ответила девушка, – я думаю, что София Ивановна вообще не хочет расставаться с дочерью.

И вдруг Ольгу осенила блестящая идея. Она поняла, что это именно тот момент, когда можно помочь подруге, ведь ее кузен – взрослый и уважаемый человек, и если он решится сделать предложение до отъезда графини, та, по крайней мере, будет вынуждена его рассмотреть. Если Никита, как опытный дипломат, произведет впечатление на графиню Белозерову, Натали сможет упросить мать пойти навстречу ее чувствам.

– Знаешь, Никита, если ты можешь быстро принимать важные решения, то, мне кажется, у тебя есть шанс. Приезжай до отъезда графини. Она до полудня еще будет дома.

Ольга увидела, как мгновенно отвердело лицо кузена, и поняла, что тот оценивает ее совет. Потом он, казалось, принял решение и благодарно улыбнулся ей.

– Спасибо за совет, я попробую. В конце концов, бабушка не зря звала тебя Лаки, ты всегда знала, что нужно делать, дай бог, что бы ты и сейчас была права.

Они выполнили еще несколько па мазурки, с последними аккордами Никита поцеловал кузине руку, и Ольге показалось, что он не просто выполнил фигуру танца, а поблагодарил ее.

«Дай ему бог, – подумала она, – и Натали тоже, они будут такой красивой парой».

Она не знала, что ту же фразу несколькими минутами раньше сказал император Александр светлейшей княгине Черкасской, расспрашивая ее, с кем танцевала первый танец ее золовка. Катя, надеясь, что тот не знает историю несостоявшейся свадьбы, назвала фамилию князя Курского. Но он, оказывается, все знал. Сестра, великая княгиня Екатерина Павловна, еще в Лондоне рассказала о том, что они с графиней Ливен пережили, увидев князя Алексея в церкви, где Катя, которая считала себя вдовой, собиралась обвенчаться с князем Курским.

– Вот как, значит, Алексею предстоит трудный выбор, – сказал император, – но я надеюсь, что он проявит истинные черты своего характера и не станет стоять на пути счастья сестры.

– Я не сомневаюсь в этом, ваше императорское величество, – твердо ответила Катя.

– Я всегда говорил, что Черкасскому очень повезло с его княгиней, – весело заметил император, – у него очень преданная жена.

Кате оставалось только поблагодарить, что она и сделала, и когда император, провожая ее к мужу, остановился около их компании и пригласил на танец Ольгу, она не удивилась. Похоже, Александра Павловича забавляла сложившаяся ситуация. Не до смеха было только Алексею Черкасскому, когда он, глядя на императора, танцующего с его сестрой, слушал рассказ жены о ее разговоре с государем.

– Значит, красивая пара и подлинный характер? – переспросил Алексей.

– Именно так, – подтвердила Катя, – и еще то, что тебе повезло с твоей княгиней.

– Ну, в этом он прав, – согласился ее муж и улыбнулся. – Не нужно меня уговаривать, я приму выбор сестры. Я обещал бабушке, что все сестры выйдут замуж за кого захотят, хоть за нищего. Курский, по крайней мере, не нищий.

– Как я рада, – просияла Катя, – он – хороший человек, и Ольга будет счастлива.

– Не ставь телегу впереди лошади, – пробурчал князь. – Пусть Курский сначала сделает предложение.

После танца с государем у княжны не было отбоя от желающих ее пригласить. Как и предполагала графиня Софи, все танцы были заняты и у Натали, стоявшей рядом с княжной. Кавалеры, толпой повалившие в сторону светлейшей княжны Черкасской, разглядели и ее миниатюрную подругу, и теперь обе девушки непрерывно танцевали. Но Ольга все время искала глазами высокую фигуру князя Сергея. Она видела, как он приглашал дам, которых она не знала, а потом танцевал с княжной Туркестановой. И хотя она понимала, что Барби гораздо старше Сергея, но та была так весела и обаятельна, что ревность кольнула Ольгу. Она успокоилась только тогда, когда на следующий танец Курский пригласил камер-фрейлину Сикорскую.

«Ну, эта ведьма его не может заинтересовать, – подумала девушка. – Она такая некрасивая и злобная».

И все-таки, когда императорская чета покинула бал, княжна вздохнула с облегчением, увидев, что с Елизаветой Алексеевной уехали и все ее фрейлины, кроме них с Натали.

Князь Курский сам удивлялся тому нетерпению, которое сжигало его все время, остававшееся до бала. Он начал разрабатывать стратегию завоевания Холи с того самого момента, как за ним захлопнулась дверь особняка Черкасских. Все было не так уж и плохо. Он встретился с Катей и был приятно удивлен тем, что сам ничего не почувствовал, и тем, что княгиня была с ним по-прежнему любезна. Девочка-ангел вылечила его от неразумного увлечения, а теперь ему нужно было вернуть саму Холи.

Сергей предполагал, что племянница перед балом упросит мать заехать за подругой, чтобы прибыть в дом Лавалей вместе с княжной. Но он не хотел встречаться с Алексеем Черкасским в дверях его дома, это, все-таки, было слишком унизительно. Князь решил приехать сразу на бал. Чтобы не объясняться с сестрой, он с утра объявил, что уезжает по делам и прибудет сразу к Лавалям. Он действительно отправился на верфи, но пробыл там не больше двух часов, а вернувшись в дом сестры, незаметно прошел в свою комнату, запретив слугам сообщать барыне, что он вернулся. Поскольку его комната находилась в противоположном крыле дома, князь не сомневался, что Соня его не хватится.

Все вышло как по писаному, и когда экипаж, увозящий сестру и племянницу в сторону Миллионной улицы скрылся в темноте, Сергей, уже полностью одетый, спустился вниз и поехал на бал. С хозяином дома он был близко знаком по работе в министерстве иностранных дел, поэтому его встретили очень любезно, а хозяйка дома заинтересованным взглядом матери трех дочерей, старшую из которых она начала вывозить в свет, мгновенно оценила внешность и элегантный английский наряд молодого князя.

– Очень рады, князь, – повторила она вслед за мужем, – надеюсь, что вам понравится в нашем доме, веселитесь, сегодня здесь много молодежи.

Курский так же любезно поблагодарил хозяйку и прошел в зал. Непрерывно здороваясь со знакомыми, он искал место, откуда можно будет увидеть входные двери, оставаясь незамеченным. Наконец, в самом конце зала он увидел свободный пятачок у колонны. Вокруг, к счастью, не было никого из знакомых, поэтому он со скучающим видом прислонился к белому мрамору и стал разглядывать входящих. Княжны все не было. По его подсчетам Черкасские и Белозеровы должны были приехать еще полчаса назад, но они так и не появились. Сергей уже не знал, что и думать, когда церемониймейстер громко произнес титул и имя Сони, а потом светлейшего князя Черкасского. У молодого человека замерло сердце, он уже знал, что увидит красавицу, но Холи снова поразила его. Княжна была в простом белом платье, без цветов и украшений на голове, но она и не нуждалась этом.

«Господи, она сверкает как звезда, – подумал князь, – даже признанная красавица Катя блекнет рядом с ней. В княгине нет того светлого огня, который горит в Холи, нет той очаровательной живости лица, нет этих блестящих, с искорками веселья глаз, нет тех ярких красок, которые цветут на лице ее золовки. Да просто она – не Холи».

Сергей нерешительно шагнул вперед, но тут же остановился. Высокая фигура Черкасского возвышалась над головами дам. Подойти и вступить в беседу Сергей не мог. Князь не сомневался, что его встретит прохладный прием. Черкасский не мог забыть тот печальный инцидент в Лондоне. По крайней мере, сам Сергей в такой ситуации точно не забыл бы, и окажись он сейчас на месте светлейшего князя, встретил бы соперника ледяным молчанием. Но выносить холодный прием в планы Курского не входило, оставалось только одно: пригласить Холи танцевать, как только пригласят ее подругу. Черкасский не станет устраивать скандал, и у Сергея появится шанс потанцевать с Холи.

Он снова угадал, брат разрешил княжне самой ответить князю на его приглашение, и когда та согласилась, у молодого человека отлегло от сердца. Как же это было хорошо, когда он взял тонкие пальцы в шелковой перчатке в свою руку. Они были теплыми и чуть-чуть дрожали. Сейчас он так любил свою малышку, девочку, которая превратилась в блестящую красавицу, и отдал бы все на свете, чтобы этот танец не кончался. Ему казалось, что девушка чувствует его нежность и любовь. Когда она поднимала на него глаза, казалось, что в ее взгляде была ответная нежность. Неужели это возможно?! Надежда окрылила Сергея, и он уже хотел сказать княжне о том, как скучал все эти годы, но танец кончился.

Все шансы на сегодняшний вечер были использованы. Сергею оставалось только поблагодарить девушку и отвести ее к родным. Он должен был еще танцевать с племянницей и другими дамами, но ему уже было все равно. Для него бал был окончен. И хотя в мазурке он еще встречался с Холи, но этого ему уже было мало. Спорить с общепринятыми традициями не приходилось, и он, вернув Натали матери, отошел на другую половину зала. Жены его коллег стали очередными партнершами. Во время танцев они мило щебетали, расхваливая своих мужей, и Сергею было даже не обязательно разговаривать, поэтому он только кивал и отделывался междометиями, не выпуская из вида свою Холи.

Девушка танцевала все танцы, она была так легка и грациозна, что многие головы поворачивались ей вслед, а шепоток восхищения уже полз по залу. Ревность поднялась в его душе, но Сергей приказал себе успокоиться. Кажется, ему это удалось, но захотелось немедленно поговорить о любимой. Но как сделать это, не нарушая приличий? Фрейлины! Холи теперь фрейлина, значит, можно будет, не привлекая внимания, поговорить о ней с ее подругами. Князь поискал глазами фрейлин. Три женщины с бриллиантовыми шифрами, приколотыми к ярким голубым бантам, стояли рядом в конце зала, ожидая императрицу. Самая старшая – высокая черноволосая и черноглазая княжна Туркестанова, с которой он был знаком, весело улыбалась, глядя на танцующих. Она казалась самой добродушной из фрейлин, и Сергей решил на следующий танец пригласить ее.

– Княжна, позвольте пригласить вас на следующий танец, – галантно склонив голову, обратился он Туркестановой.

– Охотно потанцую с вами, – просто ответила та, протягивая ему руку.

Танец оказался кадрилью, пришлось выполнять сложные фигуры рядом с еще несколькими парами, и поговорить о Холи ему не удалось. Сергей проводил Туркестанову к подругам. Наверное, лучше всего ему было бы сейчас уехать, но как только он, поблагодарив Туркестанову, хотел откланяться, она задержала его и начала расспрашивать о жизни в Лондоне графини Ливен, которая в одно время с ней была фрейлиной императрицы Марии Федоровны. Она так искренне радовалась успехам прежней знакомой, что князь заулыбался и с удовольствием начал вспоминать разные случаи из жизни Дарьи Христофоровны.

Вновь зазвучала музыка, к ним подошли два офицера. Одного из них, князя Голицына, который пригласил Туркестанову, Сергей знал, а второго, который увел Катрин Закревскую, он видел впервые. Князь остался наедине с некрасивой темноволосой дамой, которую Туркестанова ему представила как камер-фрейлину Сикорскую.

«Придется танцевать, – с раздражением подумал он, – не могу же я оставить ее здесь одну».

– Сударыня, разрешите пригласить вас на танец, – поклонился он.

– Благодарю, – ответила дама и положила руку на сгиб его локтя.

Музыканты играли вальс. Он обнял талию камер-фрейлины и закружил ее в танце, но тут же понял, что женщина танцует плохо и не успевает за ним. Это было наказание Божье. Она сбивалась с шага, и ее некрасивое лицо стало совсем сумрачным от напряжения. Сергей понял, что он не удержит партнершу и все это может кончиться конфузом. Молодой человек медленно повернул Сикорскую к краю площадки и остановился у колонны.

– Здесь так жарко, не хотите ли пройти поближе к балкону, там поприятнее, – предложил он, не зная, что делать.

– Конечно, – так же коротко, как и раньше, ответила камер-фрейлина и крепко вцепилась в его локоть.

Осторожно лавируя между гостями, князь Сергей повел женщину в сторону балкона, спрашивая себя, как же ему себя вести, что говорить. Но привычка светского человека поддерживать любезный разговор в любой ситуации выручила его. Он любезно улыбнулся даме и спросил ее:

– Вам нравится у Лавалей?

– Да, – односложно ответила та, исподлобья глядя на Сергея.

– А коллекцию графини вы не видели? Мне говорили, что у нее прекрасное собрание античных артефактов, – схватился за новую тему молодой человек, но, глянув в растерянное лицо собеседницы, пожалел о вопросе, похоже, что та не поняла, о чем ее спросили. Нужно было спасать положение, и он спросил о самом простом:

– Ваши родные живут в столице?

– Мой кузен – граф Аракчеев, – заявила женщина, и по ее лицу было видно, что она надеялась поразить собеседника своим заявлением.

– У вас – прекрасная родня, – заметил Сергей.

– Если вам нужна протекция или помощь в делах, я могу помочь, – сообщила Сикорская, – вы можете рассчитывать на меня.

У Сергея было такое впечатление, что на него выплеснули ушат с помоями. Высказывание было таким недвусмысленным, что он не поверил своим ушам. Но повернуться к фрейлине императрицы спиной в присутствии царской четы означало вызвать скандал. Но пропустить мимо ушей оскорбительное предложение он тоже не мог.

– Благодарю, сударыня, но свои проблемы, как все уважающие себя мужчины, я решаю сам, – сказал он, останавливаясь у приоткрытого окна. – Если бы я пользовался протекцией женщин, я бы перестал себя уважать.

Фрейлина молчала. Он посмотрел ей в лицо и увидел, как на ее глаза навернулись слезы. Господи, только не это! Не хватало еще рыдающей женщины на балу.

– Успокойтесь, прошу вас, – тихо сказал он, протягивая даме свой платок, – но вы не должны были говорить таких вещей, для мужчины это оскорбительно.

– Простите, вы не так меня поняли, – тихо сказала Сикорская, прижимая платок к уголку глаза. – Я в Санкт-Петербурге живу только год, а до этого жила в Лифляндии, там совсем другие обычаи, я не думала, что обижу вас.

Со слезами она вроде бы справилась, но легонько промокала платком веки. Сергею стало совсем неловко, эта женщина, самое меньшее, его ровесница, а может быть, даже и старше. Она некрасива, ее дурно сидящее синее бархатное платье явно сшито в провинции. Похоже, что родство с Аракчеевым – ее единственный козырь. Может быть, она сказала это по глупости?

– Давайте забудем это недоразумение, – предложил он, – расскажите мне о вашей службе. Тяжело быть фрейлиной императрицы?

– Я – камер-фрейлина, моя обязанность – наблюдение за работой других фрейлин, – хвастливо сказала Сикорская, и Сергей пожалел, что вообще начал этот разговор. – Я строго спрашиваю с фрейлин за нерадивое выполнение ими обязанностей.

Сергей представил, как эта грубая деревенская баба отчитывает его Холи, и ему захотелось тут же придушить Сикорскую.

– Надеюсь, что светлейшая княжна Черкасская и графиня Белозерова, которая к тому же приходится мне племянницей, не попадают под вашу тяжелую руку? – жестко спросил он и так посмотрел на Сикорскую, что та поежилась. – Обе эти девушки мне небезразличны, и я бы не хотел узнать, что их кто-то расстроил.

– Вы мне угрожаете? – удивилась камер-фрейлина.

– Вы меня не так поняли, – строго сказал князь, – вы еще не знаете местных обычаев. Девушки из хороших семей служат фрейлинами только до замужества, и их семьи, все как одна очень знатные и влиятельные, хотят, чтобы они потом с удовольствием вспоминали это время. Ни одна семья не обрадуется, если их дочерям будет читать нотации нетитулованная дама. Светлейшая княжна Черкасская и графиня Белозерова не исключение.

Это было уже прямое оскорбление. Сикорская побледнела и злобно глянула на князя оловянными, как стертая солдатская пуговица, глазами. Ситуация становилась совсем взрывоопасной. К счастью, князь заметил, что царская чета прощается с хозяевами.

– Государыня уезжает, мадам. Вам не нужно присоединиться к ней? – спросил он.

– Да, мне пора, – с облегчением сообщила Сикорская. – Проводите меня.

Она ухватила князя за локоть и пошла вместе с ним к тому месту, где уже стояли Туркестанова и Загряжская. Сергей подвел к ним камер-фрейлину и с облегчением удалился. Больше он не танцевал, а наблюдал за своей красавицей Холи. Он простился с Черкасскими три часа спустя, когда основная масса гостей начала разъезжаться.

Проводив сестру и племянницу до порога их комнат, князь отправился в свое крыло дома. В спальне, раздеваясь, он вспомнил, что его платок остался у Сикорской. Но думать о неприятном не хотелось. Сергей лег на кровать, закрыл глаза и начал вспоминать, как Холи появилась в дверях бального зала, как она танцевала с ним, а самое главное, как она смотрела на него с робкой нежностью.
«Сделаю предложение завтра же, – решил он, – пусть Черкасский скажет хоть что-нибудь. И пусть она сама решает, что с нами будет».

Глава 8

Наталья Сикорская так и не смогла заснуть. Чернота за окном маленькой комнаты на антресольном этаже Зимнего дворца сменилась тусклым рассветом, а она так и не успокоилась. За один вечер камер-фрейлина поддалась самому большому искушению в своей жизни и так ужасно опозорилась. Красавец-князь, который выбрал ее среди множества дам и пригласил танцевать, был так хорош и дружелюбен, а самое главное, он был богат и холост. Казалось, что это было невероятное везение.

Когда князь Сергей пригласил танцевать Туркестанову, Наталья не удивилась. Только сама эта премудрая Варвара могла думать, что ее тайна никому при дворе не известна. Аракчеев еще год назад предупредил Наталью, что император иногда захаживает по ночам в комнату этой фрейлины своей жены.

– Ничего серьезного, так потянуло старого коня на южную кровь, – заметил тогда кузен, – но это ничего не меняет, обо всех ее шагах ты должна докладывать мне.

Сикорская и докладывала, в том числе и о мужчинах, желающих решить через веселую фрейлину свои проблемы. А таких вокруг Туркестановой за последнее время появилось достаточно много. Наталья доподлинно не знала, помогла ли кому-нибудь княжна, но о тех, кто подолгу разговаривал с ней во дворце или на прогулках, исправно сообщала в своих ежедневных отчетах. Глядя, как живо общается Туркестанова с пригласившим ее молодым человеком, камер-фрейлина так и решила, что Курский – очередной проситель. Когда же он пригласил на танец ее саму, Сикорская окончательно в этом уверилась. Видимо, князь знает о ее родстве с Аракчеевым. Никто никогда не приглашал ее танцевать, мужчины даже не смотрели в ее сторону. Что могло измениться? Причин для внимания к ней не было.

«Значит, ему что-то очень нужно, – подумала Наталья, – и я помогу ему, но за это возьму свою плату».

Когда же князь тактично помог ей выйти из неловкой ситуации с вальсом, а потом был так любезен, так приятно улыбался Наталье, в душе женщины зажглась сумасшедшая по своей дерзости надежда. Казалось, что этот мужчина потянулся к ней, как к женщине. Неужели этого не может быть? Она тоже имеет право на свою долю женского счастья. Как хорошо им будет вместе, она будет помогать ему, надо будет – на колени рухнет перед кузеном, будет ноги ему целовать за своего мужчину.

Воображение мгновенно нарисовало заманчивую перспективу: она помогает князю, а он женится на ней. Стать княгиней!.. Чтобы эти высокомерные аристократки поджали свои хвосты и начали заискивать перед Натальей. Ей ничего так не хотелось в жизни, как того, чтобы перед ней заискивали. Перестать, наконец, быть никем, чтобы весь мир увидел Сикорскую, нет, княгиню Курскую! За этот шанс она была готова пойти на все! Поэтому, не раздумывая, Наталья и сообщила князю, что она – кузина Аракчеева и готова ему помочь решить его проблемы.

Мгновенно ее мечты разбились, превратившись в пыль. Князь Сергей не только высмеял ее, но даже откровенно припугнул, заявив, что его племянница и княжна Черкасская неприкосновенны для нее. Такого унижения Наталья не испытывала даже тогда, когда мадам Валентинович с ласковым сочувствием оглядывала надетые на ней обноски собственных дочерей. Ненависть сжигала Наталью изнутри, и к тому времени, когда за окном совсем рассвело, ее душа выгорела дотла, став глубокой черной ямой. Но пора было подниматься и заниматься делами. В конце концов, место камер-фрейлины императрицы давало ей неплохой доход. Она не только получала приличное жалованье, но и потихоньку прихватывала кое-какие ценные вещи из тех, что не скоро хватятся. Старательно изменив внешность, чтобы ее было невозможно узнать, Сикорская продавала их надежным людям на Охте.

С этим людьми ее свела Минкина в свой прошлый приезд в столицу. Тогда Настасья прислала ей записочку с ужасными каракулями, в которой приглашала повидаться. Помня, кому обязана своим возвышением, Наталья не рискнула отказаться, да и воспоминание о ее пребывании в Грузино часто будили в ее теле тяжелое томление. С тех пор не то что троих – даже одного мужчины не было в ее жизни. Тем же вечером, освободившись, она побежала через Дворцовую площадь в красивый новый дом в самом начале набережной Мойки, построенный Аракчеевым несколько лет назад. Минкина ждала ее. Хозяина не было дома, и Настасья уже изрядно выпила. Лицо ее стало землисто-красным, а глаза лихорадочно блестели.

– Здравствуй, подруга, – весело сказала она, троекратно целуясь с Натальей. – Поедем веселиться! В доме, сама понимаешь, нельзя, предадут, расскажут все, да еще приврут, но я все запреты обойду, любого вокруг пальца обведу, и уж себе в удовольствии не откажу.

Минкина велела своему личному кучеру Василию, которого Наталья часто вспоминала холодными ночами в этом году, заложить коляску, и объявила слугам, что едет с кузиной барина за покупками. Они долго катили сначала по Невскому проспекту, потом, миновав Смольный монастырь, начали углубляться в узкие переулки Охты. Наконец, Василий остановил экипаж около невзрачного, хотя и чистого двухэтажного дома.

– Приехали, барыня, – сообщил он, открывая дверцу, и улыбнулся так, что по спине Натальи пробежала дрожь предвкушения.

– Что скалишься? – ревниво прикрикнула на него Минкина, – когда разрешу, тогда и будешь зубами сверкать, а пока сиди тихо.

Она прошла в услужливо распахнутую кучером дверь, Сикорская последовала за ней. Настасья уверенно вела ее из темной прихожей по узкому коридору. Дом был похож на жилище небогатого чиновника, и камер-фрейлина не могла понять, что же они здесь делают. Но вот Настасья толкнула маленькую дверцу, и Сикорской показалось, что они попали в другой мир. В комнате, богато обставленной позолоченной французской мебелью, восседала ярко накрашенная немолодая дама. Ее нарумяненные щеки испещрили морщины, ярко-рыжие волосы своей пышностью и неподвижностью намекали на парик, а сильно обнаженная грудь давно потеряла форму и колыхалась в вырезе низко открытого платья, как желе. Около нее на полу сидели две совершенно обнаженные женщины и покрывали красной краской ногти на руках дамы.

– Ах, какая радость, – воскликнула дама с сильным акцентом, поднимаясь навстречу гостьям. – Как давно вас, матушка, не было, ждем-ждем…

Нагие женщины отступили к стене и скромно стали, потупив голову. Они даже не сделали ни малейших попыток одеться, и, похоже, их одежды в этой жарко натопленной комнате не было.

– Да уж, мадам Кларисса, я все в делах и в делах, о своем отдыхе и подумать некогда.

– Нельзя о себе забывать, ваше превосходительство, – заворковала дама, – как же тело не ублажить. Вы и гостью с собой привели?

– Это моя подруга, мадам Наталья, – заявила Минкина, – вы уж ей все, что она захочет, предоставьте, я плачу.

– Конечно, ваше превосходительство, мы рады мадам Наталье, – улыбнулась ярко-красными губами дама. – Что прикажете для вашего превосходительства?

– Я после нее зайду, а пока нам поговорить нужно, – сказала Минкина и повернулась к Наталье, – иди с девушками, ни от чего не отказывайся, это – мой подарок тебе.

Одна из обнаженных девушек подошла к незаметной двери в стене и толкнула ее. В небольшой комнате без окон, увешанной зеркалами, почти не было мебели, кроме высокой кушетки, стоящей посредине пестрого восточного ковра, да нескольких шкафчиков вдоль стен.

– Позвольте, барыня, вашу шубку и шапочку, – ласково залепетала одна из девушек с таким же акцентом, как у мадам Клариссы, а вторая молча потянула ее за рукав.

«Да они француженки, – поняла Наталья, – видно, особый бордель для таких, как Настасья, завели».

Она решила не показывать того, что знает французский язык, пусть считают ее такой же, как Минкина. Усвоившая с детства, что осторожность – главное правило выживания, она молча смотрела на девушек, быстро снимающих с нее одежду.

– Мы вам все тело умастим, разомнем, погладим, – ворковала француженка. – Мадам Натали будет довольна. Я буду спрашивать, нравится ли вам, а вы мне говорите, чего вам хочется.

– Хорошо, – согласилась Сикорская, пока не знавшая, что ей должно нравиться.

Женщины быстро справились с ее одеждой и потянули Наталью к кушетке, накрытой белоснежной простыней.

– Прошу вас, ложитесь на спинку, мы вас сейчас цветочной водой оботрем, а потом душистыми маслами умастим, – льстиво приговаривала француженка, – тело ваше совсем молодое станет.

«Да, тело омолодить не мешало бы, – подумала Сикорская, – грудь обвисла, талия заплывает».

Она вдруг поверила этим подозрительным француженкам, что они смогут совершить чудо и вернуть ей прежнюю фигуру. Наталья с помощью женщин легла на кушетку и закрыла глаза. Француженки ходили около нее, слаженно работая. Сначала по ее коже заскользили салфетки, смоченные в теплой воде, и она почувствовала запах сирени. Было так приятно, руки женщин были нежными и ласковыми. Когда они начали наносить на ее тело что-то прохладное, запахло травами и медом. Потом женщины начали массировать и нежно гладить все ее тело. Сикорская совсем расслабилась, было не только приятное, но и очень чувственное ощущение. Руки женщин гладили ее грудь, живот, бедра, а потом она почувствовала нежные прикосновения между ног. Тяжелая волна возбуждения поднялась в ней. Она так давно не испытывала сладкого чувства телесной разрядки.

– Она возбудилась, – сказала ранее молчавшая женщина по-французски, – спроси ее.

– Мадам хочет, чтобы все было как с мужчиной, или как с женщинами? – задала вопрос по-русски говорливая француженка.

«Настасья сказала не отказываться ни от чего, – вспомнила Сикорская, – значит, нужно соглашаться на все».

– Пусть будет как с мужчиной и как с женщинами, – ответила она.

– Хороший выбор, – согласилась француженка и, перейдя на французский язык, объяснила товарке: – Она хочет и то, и другое. Ласкай грудь, а я сделаю остальное.

По телу Сикорской летали ласковые руки и губы двух женщин. Ей нежно гладили и целовали соски, ласкали лоно. Она не открывала глаз, чувствуя, как истома сменилась возбуждением, и внутри нее зародилась мелкая чувственная дрожь. Она выгибалась навстречу умелым рукам, стремясь получить все больше наслаждения, но ей не хватало привычной полноты мужской плоти внутри себя. Как будто поняв ее желание, женщина, стоящая в ее ногах, согнула ей колени и, широко разведя их, ввела в лоно Сикорской что-то гладкое и плотное и начала ритмично двигать этим предметом внутри нее. Удовольствие стало полным. Наталья стремительно выгнулась навстречу изысканной ласке и, закричав, забилась в сладкой дрожи.

– Замечательно, мадам, – проворковала француженка, – мы рады, что доставили вам удовольствие, надеюсь, что вы будете часто посещать наш дом.

– Да, благодарю, – не открывая глаз, ответила Сикорская, все ее тело было полно приятной истомой, и она даже не представляла, что сейчас ей нужно будет вставать.

Но француженки быстро посадили ее, ловко одели и, взяв под руки, вывели в гостиную, где о чем-то тихо говорили Минкина и мадам Кларисса. Сикорская услышала только последние слова: «теперь сделай навсегда…», и увидела, как в кармане француженки исчез объемный кошелек.

– Ну что, подруга, ты так кричала, видно, хорошо тебя мамзели побаловали, – сказала Настасья, поворачиваясь к вошедшей Сикорской, – теперь мой черед.

Она прошла в зеркальную комнату и закрыла за собой маленькую дверь.

– Садитесь к огню, мадам Наталья, – любезно предложила француженка, – отдохните. Мои девочки знают свое дело, после них все косточки у дам поют.

Камер-фрейлина уселась в мягкое кресло, стоящее у голландской печки, и вытянула ноги. Привычка подслушивать и выведывать уже стряхнула с нее прежнюю истому, Сикорская посмотрела на француженку и спросила:

– Это ведь не все услуги, которые вы оказываете дамам?

– Вы очень догадливы, – заулыбалась мадам Кларисса, – мы помогаем дамам во всех их заботах. Наше удовольствие безопасное, последствий не бывает, не то что с мужчинами. А если нужно от последствий мужской страсти избавиться – так это мы тоже делаем, и наоборот – если дама к мужчине симпатию имеет, а он нет, так в этом я тоже помогаю. Бывает, соперница у дамы на пути стоит, почему же не помочь и в этом случае, если дама может оплатить мою помощь.

«Аборты делает и колдует, – поняла Сикорская. – Но что значит – убрать с пути соперницу? Похоже, что эта размалеванная старуха не остановится и перед убийством».

Нельзя сказать, что это ее покоробило, каждый зарабатывает себе на жизнь как может, а судя по толстому кошельку, перекочевавшему к француженке, Минкина не зря так долго в фаворитках у кузена ходит – приворотом дело пахнет.

– Позвольте уточнить, вдруг мне захочется воспользоваться вашими услугами еще раз – сколько вы берете за такое удовольствие, что сегодня ваши барышни мне доставили?

– Ах, для хороших дам я делаю это почти бесплатно, – закатила глаза мадам Кларисса, – всего червонец. Вот если вы захотите что-то действительно сложное, тогда уж нужно будет договариваться.

Для Сикорской десять рублей были огромной суммой, но она, не моргнув глазом, с интересом уставилась на хозяйку этого странного борделя.

– Что, например? – осведомилась Наталья.

– Молодой человек вам понравился, а он к вам симпатию не проявляет, – улыбнулась красными губами мадам Кларисса, – можно горю помочь, разные способы есть. Вот, например, помогает, если на восковую куклу приворот делать. За это я меньше ста рублей не беру. Другие способы есть, совсем уж намертво мужчину привязать можно, до смерти, но это уже дороже. Если надумаете, тогда и поговорим.

Деньги были фантастически огромными. Но Сикорская уже поняла, что мадам Кларисса может быть очень полезна, и не хотела отказываться от знакомства с ней. Мгновенно сообразив, откуда можно взять деньги, камер-фрейлина изобразила на лице дружелюбие и сказала:

– Мадам Кларисса, жаль отдавать живые деньги на удовольствия, но тетушка оставила мне много дорогих безделушек, которые мне не нужны. Я бы продала их, нет ли у вас надежного человека? Часть из полученных средств я оставлю у вас в салоне.

– Я все понимаю, многие дамы не хотят у своих мужчин деньги просить, – закивала француженка, поэтому в моем же доме, во флигеле, живет надежный человек, старые вещи покупает, хорошую цену дает. Приносите ваши безделушки, и моих девочек не забывайте, они всегда к вашим услугам. Ну, а я всегда здесь, что серьезное – всегда помогу.

За стеной послышались хриплые стоны Минкиной, и мадам Кларисса возвела глаза к небу.

– Ее превосходительство – очень страстная женщина. Мы всегда радуемся, когда она нас посещает, но вы можете приходить и без нее, когда вам угодно, мы рады любой клиентке. Все дамы для нас как родные.

Сикорская не преминула воспользоваться ее приглашением и, тщательно запомнив дорогу, приехала к домику на Охте через две недели, когда Минкина покинула столицу и отбыла в Грузино. Мадам Кларисса встретила ее приветливо, сама отвела во флигель, где худой старик в засаленном колпаке повертел в руках маленькую серебряную коробочку для пилюль, пробормотал что-то, похоже, по-немецки, и дал Наталье пятьдесят рублей. Обрадованная Сикорская вернулась к мадам Клариссе, отдала ей десять рублей, и та распахнула перед Натальей дверь в потайную комнату.

– Проходите, дорогая, наслаждайтесь, – предложила она, – я рада за вас.

С тех пор визиты Сикорской на Охту стали регулярными. Камер-фрейлина прихватывала вещи императрицы, лежащие в кладовых. Пока она не решалась брать драгоценности, это было слишком опасно, хотя государыня их почти не надевала, проводя все свое время на тихих одиноких прогулках или в госпиталях, приютах и женских благотворительных институтах. У Сикорской уже скопилось около двух тысяч рублей. Еще пару лет службы во дворце – и можно будет купить приличное имение.

Вчера, танцуя с князем Курским, Наталья подумала, что эти деньги можно отдать мужу как приданое, и те несколько минут, когда она воспарила в мечтах, ей даже было не жалко этих выстраданных денег, но сегодня она с радостью подумала, что направит их на другое. Она купит себе на эти деньги жизнь этого наглеца, посмевшего оскорбить ее. Он очень сильно пожалеет, что плюнул в душу Наталье Сикорской. Теперь она не успокоится, пока не сделает из него раба, и пока он не будет ползать, вымаливая у нее разрешения поцеловать ее ноги.

Камер-фрейлина оделась, гладко причесала свои темные волосы, греть щипцы и завивать локоны ей не хотелось. Тщательно запудрив следы бессонной ночи, Наталья в последний раз посмотрела на себя в зеркало. Красивее она не стала: тот же грубый нос, скуластое лицо и тусклые глаза непонятного серо-зеленого цвета, к тому же под глазами, несмотря на пудру, просвечивали темные круги.

«Скажусь больной, – сообразила она, – пожалуюсь гофмейстерине на недомогание и отпрошусь к доктору».

Она быстро дошла до кабинета императрицы, где гофмейстерина по утрам собственноручно разбирала почту государыни. Та, склонившись над столом, читала имена адресатов, далеко отставляя письма от глаз.

– Ваше высокопревосходительство, меня всю ночь лихорадка трепала, – жалобно вздохнув, сказала Сикорская, – разрешите мне к доктору съездить.

– Идите скорее, не дай бог, ваша болезнь на государыню перекинется, – замахала руками испуганная гофмейстерина, – она и так здоровьем слаба. Не приходите в ее покои, пока не выздоровеете, я сама предупрежу императрицу и других фрейлин, что вы больны.

Сикорская поблагодарила и, вернувшись в свою комнату, одела темный капот и черную вдовью шляпку с вуалью, оставшуюся у нее от траурного наряда, в котором она приехала в Грузино. Женщина, стараясь пройти незаметно, проскользнула на лестницу для прислуги и, спустившись в подвальный этаж, вышла во внутренний двор, а там и на улицу. Около Сената она увидела свободного извозчика и, подрядившись, приказала ехать на Охту.

Дверь знакомого дома оказалась закрытой, видно, его обитательницы еще спали. Сикорская долго стучала в дверь, пока ей не открыли. Мадам Кларисса, совсем не накрашенная с жидкой седой косой и в толстом стеганом шлафоре с удивлением смотрела на гостью.

– Мадам Наталья, – удивилась она, – обычно мы так рано не работаем, девочки еще спят.

– Мне нужны вы, – жестко ответила Сикорская, – я хочу, чтобы именно вы помогли мне.

– Ну, что же, заходите, – пригласила француженка, увидев по лицу гостьи, что та настроена очень решительно.

Она привела камер-фрейлину в гостиную, потрогала бок еще теплой голландской печки и встала, прижавшись спиной к изразцам.

– Я слушаю вас, – сказала Кларисса.

– Мне нужно приворожить мужчину так, чтобы он был как тряпичная кукла в моих руках, а я властвовала бы над ним безраздельно.

– Это можно сделать, – подтвердила француженка, – только это – дорогое удовольствие. Восковая кукла – сто рублей, это самое простое, да и вам за это не очень сильно расплачиваться придется, а вот если навсегда, на месячную кровь, тогда уж я меньше тысячи не возьму – головой рискую, да и вам с тем мужчиной придется платить страшную цену.

– Какую? Я ничего не боюсь в этой жизни, – сказала Сикорская, – вы только объясните, чего ждать, чтобы я могла все взвесить.

– У всех по-разному, только смерть с косой около таких пар ходит. Вот одна польская красавица десять лет назад сюда приходила, очень высоко взлететь хотела, сделала я ей такой приворот, мужчину она получила, да только детки от него долго не живут. Последняя дочка в живых осталась, да и та слаба здоровьем очень. Дама и сама уж не рада, расстаться хочет с тем августейшим мужчиной, да только связь эта – навсегда. Он ее ненавидит, к другим давно ходит, а к ней возвращается, хоть спать давно уже с ней не спит. Не отпускает ее, потребность у него – видеть ее каждый день. Она еще молодая женщина, любовник у нее есть, да им скрываться приходится. Вот она недавно сыночка от любовника родила, старый муж его признал, а августейший мужчина – нет. Сейчас любовника ее в изгнание отправляет. Одна радость даме, что мальчик здоровый родился, долго проживет, я это знаю.

– Откуда знаете? – удивилась Сикорская.

– Знаю, чутье у меня на эти вещи, – ответила француженка, не желавшая открывать клиентке, что, боясь кары небесной, она все-таки раскладывала карты, чтобы узнать судьбу тех, чьи жизни ломала в обмен на золото.

– А восковая кукла – это верное средство? – спросила камер-фрейлина, взявшая с собой только сто рублей и фактически не имевшая выбора.

– Да, средство хорошее, нужно только, чтобы вещь какая-нибудь от этого человека у вас была. Есть?

– Есть платок, – подтвердила Сикорская.

– А деньги? – осведомилась француженка.

– Возьмите, – протянула золотые монеты гостья, – только сделайте сейчас.

– Конечно. Садитесь пока, я должна приготовиться.

Наталья внимательно смотрела, как француженка достала из низкого резного шкафчика круглую фарфоровую банку, маленькую медную мисочку и небольшую жаровню, где под решеткой стояла толстая зеленая свеча. Потом она вышла и вернулась, неся в руках медный чайник.

– В этой коробке лежат кладбищенские травы, вам придется достать и насыпать их из банки самой, мне к ним прикасаться нельзя, это – ваша сила, – объяснила мадам Кларисса.

– Хорошо, – согласилась Наталья и, открыв крышку, зачерпнула горсть сухих трав и листьев. Она взяла столько, сколько смогла захватить. Ведь она заплатила старой ведьме целое состояние, значит, должна была взять как можно больше.

– Кидайте в эту миску, – велела француженка.

Наталья разжала пальцы, и травы легли легкой горкой на дно миски, а мадам Кларисса залила их кипящей водой из чайника и поставила миску на огонь маленькой жаровни.

– Пока будет кипеть, нужно сделать куклу, – объяснила француженка, – но у меня есть заранее заготовленные, давайте платок.

Она выдвинула ящик стола, на котором стояла жаровня, и достала плоскую шкатулку. В ней лежали, прижав к телу ручки, несколько маленьких кукол из белого воска, на груди у них были наклеены сердечки, вырезанные из игральных карт. Мадам Кларисса аккуратно отрезала от платка князя Курского уголок, и вдавила его в воск рядом с бумажным сердечком. Потом достала из шкатулки толстую красную нить и обмотала кукле руки и ноги.

– Я связываю его волю, и теперь, пока он будет противиться вам, у него либо будут случаться разные беды, либо на него свалятся болезни, а в самом худшем случае – он может умереть. Вы готовы к этому?

– Готова, – твердо ответила Сикорская, подумав, что даже если князь Сергей умрет, он заслужил это своими поступками. Не нужно было так к ней относиться.

– Ну, что же, вот видите – на дне шкатулки лежит большая игла? – кивнула на стол мадам Кларисса, – доставайте ее и берите в руку.

Сикорская повиновалась, она была совершенно спокойна, весь ритуал не только не пугал ее, но даже доставлял странное удовольствие.

«Власть! – догадалась она. – Я всегда хотела власти над людьми, а теперь получаю ее».

– Как зовут вашего мужчину? – спросила француженка.

– Князь Сергей, – ответила камер-фрейлина.

– Достаточно имени, а теперь сосредоточьтесь и думайте о нем.

Старуха начала нараспев говорить по-французски заклинания. Она призывала тех, чьи имена звучали страшно и дико, прося их помощи. Наталья опустила глаза, чтобы не выдать себя, показав, что понимает французский язык. Она старательно представляла князя Курского таким, каким видела его вчера на балу. Из-под полуопущенных век она наблюдала за мадам Клариссой, та сняла медную миску с жаровни и поставила рядом с куклой.

– Макайте иглу в воду, а потом колите ею в сердце куклы, – велела она Наталье.

Водой эту темную густую жижу назвать было сложно, но Наталья не стала спорить, а обмакнула конец толстой иглы в миску и со всей силы проткнула бумажное сердечко куклы.

Француженка подала ей в руки платок с отрезанным уголком и велела опустить его в жижу и вымазать ею всю куклу. Сикорская макала платок в жижу, стараясь всю ее перенести на воск, а француженка все бормотала, призывая им на помощь непонятные существа со странными именами. Когда вся фигурка стала темно-коричневой от жижи, Мадам Кларисса подняла руки к небу и воскликнула:

– Любовь и страсть пусть кипят в жилах Сергея, Наталья пусть голову ему замутит! Не ешь, не спи, не пей, к Наталье иди скорей!

Она опять призывала духов, называя их имена с благоговейным придыханием, а Сикорская думала, что хотя она и запомнила отдельные фразы, сама не сможет повторить ритуал без старой ведьмы.

– Оторвите большой кусок от нижней юбки, – велела француженка и, взяв из рук Сикорской белый лоскут, расстелила его на столике и объяснила: – Теперь заверните куклу в эту ткань и храните в своей постели. Он скоро придет к вам, обещаю.

– Надеюсь, – заметила камер-фрейлина, забирая куклу. – Значит, либо по моей воле – либо смерть?

– Не совсем так: либо несчастья, либо вы, смерть – крайняя ситуация, приворот на куклу смерти не гарантирует.

– Пусть так, – согласилась Наталья.

Она простилась с француженкой и покинула неприметный дом на Охте. Тем же путем, которым уходила, она вернулась в свою маленькую комнату, положила куклу под свою подушку и, наконец, счастливая, заснула. Последняя мысль, мелькнувшая в ее голове, была о том, что она все-таки будет княгиней.

Сикорская провела два дня в своей комнате, мечтая о новой жизни, а когда она на третий день спустилась в приемную императрицы, то первыми, кого она увидела, были новенькие фрейлины. Девушки стояли у окна, повернувшись спиной к комнате, и не видели, как вошла камер-фрейлина. Привычка подслушивать толкнула Сикорскую вперед, ступая на цыпочках, она подкралась к девушкам и замерла, слушая их тихий разговор.

– Я знаю, Холи, что дядя будет тебе замечательным мужем, он – очень добрый человек, – взволнованно говорила Белозерова.

– Спасибо, дорогая, – обняла подругу светлейшая княжна Черкасская. – Но мы не должны говорить об этом во дворце. Алекс особенно настаивал на этом. Ты же знаешь, что мы сможем объявить о помолвке не раньше, чем через четыре месяца.

Сикорская вдруг с ужасом поняла, кто тот человек, о котором говорили девушки, ведь он сам сказал ей на балу, кто приходится ему племянницей. Человек, которого она приворожила, сделал предложение другой. Придется мадам Клариссе объяснить ей, в чем дело, и исправить ситуацию. Что там француженка говорила о соперницах? На пути Сикорской встала женщина, придется старой ведьме с Охты ею заняться, но и Наталья теперь не будет валяться в постели, ожидая, когда произойдет чудо. Она тоже займется делом. Вот когда ей пригодится тайна княжны, о которой Наталья не сообщила даже Аракчееву, она сама разберется с соперницей, и это той очень сильно не понравится.

Глава 9

Князь Курский выпил второй бокал бренди. Лондонские привычки в Санкт-Петербурге были не к месту, но и не выпить он сейчас не мог. Уже два дня его мучили кошмары. Сначала только во снах, а теперь и наяву Сергея преследовали мысли о странной, некрасивой женщине, с которой у него произошла неприятная стычка на балу. Во сне камер-фрейлина улыбалась ему ликующей улыбкой и звала к себе, раскрывая навстречу объятия, а днем мысли об этой женщине не покидали его ни на минуту. Ему все казалось, что нужно разыскать ее, поговорить, хотя не понятно, о чем с ней можно было разговаривать.

«Наверное, дело в том, – догадался Сергей, – что я обидел одинокую женщину в самый счастливый период моей жизни. Сейчас вокруг меня не должно быть никого, кто затаил бы на меня злобу».

Мысли молодого человека вернулись к решившему его судьбу дню. Рано утром после бала он поднялся с твердым намерением сегодня же объясниться с Алексеем Черкасским и попросить руки его сестры. Тем более что имелся достойный повод появиться в доме на Миллионной улице: его племянница Натали переезжала в дом подруги, а сестра Соня отплывала к родителям в Италию. Сергей быстро оделся и спустился в столовую. Соня уже пила кофе, а Натали еще не спускалась.

– Как хорошо, что тебя не пришлось будить, – озабоченно сказала сестра. – Мои вещи уложены, дочкины тоже, но для нее, если что-нибудь забыли, всегда можно привезти отсюда. Я прошу, не бросай Натали. Пока ты будешь в Санкт-Петербурге, навещай ее каждый день или во дворце, или у Черкасских. Ну, а когда уедешь, придется положиться на княгиню Екатерину Павловну.

– Не беспокойся, я все сделаю, как ты хочешь, – пообещал ей брат и, помолчав, добавил: – Хочу объявить тебе первой из членов семьи, что собираюсь просить у князя Черкасского руки его сестры Ольги.

– Боже мой! – всплеснула руками Соня. – Какая радость! Как жаль, что уезжаю! Холи – замечательная девушка, я всегда ее любила, да и дядя ее тоже обожает. Это удивительно удачная партия. Ольга богата, образованна, очень красива. Ты, как наследник дяди, будешь жить по соседству с ближайшими родственниками. Безупречный брак!

– Соня, я еще не получил согласия ее брата! – укоризненно покачал головой Курский, – возможно, что у него другие планы.

– Ах, не говори ерунды, – отмахнулась графиня Софи. – Кто может быть лучше тебя? У тебя большое личное состояние, ты – наследник и нашей семьи, и дяди, ты сделал прекрасную дипломатическую карьеру и поднимешься еще выше, наконец, ты – красавец! Чего еще можно требовать? Черкасский может тебе отказать, только если они хотят жениха из царской семьи.

– Соня, ты ничего не говоришь о чувствах княжны, а я не сомневаюсь, что брат будет принимать решение, учитывая ее желания.

– Не смеши меня! – рассердилась София Ивановна, – если бы все браки заключались исходя из чувств девушек, все российское дворянство давно разорилось бы. Стерпится – слюбится. Алексей должен руководствоваться разумом, но я не думаю, что Холи уже успела кого-нибудь полюбить. Она только появилась в свете и еще никого не знает. Однако ты прав: чтобы голова не болела, нужно сделать предложение сейчас – и сразу объявить о помолвке. Не дай бог, с папой что-нибудь случится, тогда будет траур. Я хочу обвенчать Мари в Италии. При посольстве есть православный храм, нужно закончить дело. Они уже полгода помолвлены, вполне достаточный срок.

– Соня, ты рассуждаешь, как армейский генерал, ведущий сражение, а нам жить вместе, – попенял сестре Сергей. – Я люблю Холи и хочу, чтобы она отвечала мне взаимностью.

– Никогда не думала, что ты такой романтик, – пожала плечами сестра. – Я не сомневаюсь, что вы будете отличной парой. Впрочем, нам уже пора выезжать, а Натали все еще не встала. Что делать с этой девчонкой? Холи хотя бы серьезнее, а эта – совсем ребенок.

– Я не ребенок, мама, – прозвучал обиженный голосок. В дверях стояла Натали в белом утреннем платье, с прелестной прической из кос и локонов.

– Не сердись, дорогая, – расцвела графиня Софи, – просто твой дядя сообщил мне замечательную новость, что хочет просить руки твоей подруги, а она, хотя вы и ровесницы, серьезнее и практичнее тебя.

– Ура! – закричала девушка, бросаясь на шею Сергею, – дядя женится на Холи! Мы будем сестрами!

– Ну, если говорить точно, она будет тебе теткой, – улыбнулся князь, радуясь реакции племянницы. – Правда, сначала нужно, чтобы она согласилась.

– Она согласится! Не может не согласиться, она давно в вас влюблена, уже два года!

– Два года – большой срок, возможно, ее чувства изменились, но давайте оставим решение за ней, – предложил Сергей, – не будем больше обсуждать этот вопрос, пока я не поговорю с Алексеем Черкасским.

– Ну, хорошо, – покладисто сказала Натали, и ее мать, удивленная непривычной кротостью дочери, успела заметить быстрый взгляд, брошенный Натали на часы. Они как раз начали бить десять часов.

– Светлейший князь Никита Васильевич Черкасский к ее сиятельству графине Софии Ивановне, – провозгласил лакей, появляясь в дверях столовой.

– Так рано? – удивилась графиня, посмотрев сначала на брата, а потом на дочь.

Алая краска румянца, залившая лицо и шею Натали, выдала ее с головой. Поняв, что дочь заранее знала о визите, но возможности допрашивать ее уже нет, София Ивановна вздохнула и направилась в вестибюль. Похоже, что ее сегодня ждал еще один сюрприз.

Князь Никита в зеленом дипломатическом мундире нервно ходил от колонны к колонне.

«Волнуется, – подумала графиня, – хотя бы это утешает».

Она уже поняла, что этот человек пришел забрать у нее Натали, и похоже, что если она сейчас откажет неожиданному жениху, то станет врагом собственной дочери. Мгновенно приняв решение, графиня решила схитрить. У нее был в запасе козырной туз – интересы рода. Если молодой человек согласится на ее требования, он получит руку Натали, если нет – дочке придется уступить.

– Доброе утро, князь, – вежливо сказала София Ивановна, выходя на середину холла. – Что привело вас к нам?

– Ваше сиятельство, – поклонился Черкасский, – графиня Наталья Захаровна сказала мне, что вы сегодня уезжаете, я не мог не поговорить с вами до отъезда.

– Прошу в гостиную, – пригласила графиня, – там и поговорим.

Она прошла вперед, слыша, как постукивают за ее спиной каблуки визитера. Сев в кресло у окна, она указала князю на диван, стоящий с другой стороны овального столика, и вопросительно подняла бровь. Поняв, что его слушают, князь Никита собрался с мыслями и сказал:

– Ваше превосходительство, я люблю вашу дочь и прошу у вас ее руки. Я достаточно богат: у меня два имения и два доходных дома на Невском проспекте. Моя карьера в министерстве иностранных дел складывается удачно, я приложу все силы к тому, чтобы Наталья Захаровна была со мной счастлива.

Он замолчал, не зная, что еще сказать, и в ожидании ответа нервно потер лоб.

«Похоже, что он действительно влюблен, видно, что очень волнуется, – подумала графиня, и в ее душе даже мелькнуло какое-то подобие теплого чувства к этому человеку, – может быть, это судьба моей девочки».

Но она тут же настроилась на практический лад и строго сказала:

– Это очень неожиданно, но я, как все матери, хочу счастья своей дочери, поэтому, хотя и должна через полчаса уехать, рассмотрю ваше предложение. – Она помолчала, прикидывая, как изложить свои требования, и продолжила: – У меня нет претензий к знатности вашего рода, вашему состоянию и успехам по службе, они меня устраивают, но есть обстоятельства, которые заставляют меня выдвигать для жениха моей младшей дочери определенные условия. Вы знаете, что граф Белозеров погиб почти десять лет назад. Волею судьбы он был единственным сыном у родителей. Мои дочери – последние носительницы титула. Брак моей старшей дочери – дело решенное, она выходи замуж за единственного наследника Уваровых. Поэтому мы с вдовствующей графиней Белозеровой – моей свекровью – приняли решение, что Мари получит свое приданое деньгами, а Натали такую же долю – имениями, при условии, что ее муж при венчании согласится взять наше имя и титул.

Графиня замолчала и посмотрела в лицо молодого человека. Тот был ошарашен.

– Ваше сиятельство, – удивился он, – обычно титул присоединяют.

– Ни мою свекровь, ни меня этот вариант не устраивает. Мы уже написали письмо государю и получили его согласие. Натали останется графиней Белозеровой. Наш титул не должен стать второстепенной приставкой.

Князь Никита задумался. Его титул формально был выше, чем тот, что ему предлагала будущая теща, но он был младшим сыном в младшей ветви Черкасских. Наследником рода был Алексей, у которого уже был сын. К тому же мерзкая история, связанная с его отцом, хотя и осталась внутри семьи, не давала повода особенно гордиться тем, что он сын Василия Черкасского. Выполнив условие графини, он получал Натали, это прелестное существо, так напомнившее ему мать. Впервые за тридцать пять лет он увидел девушку, на которой безоговорочно хотел жениться. На одной чаше весов лежала фамилия, на другой – счастье. Почему-то он не сомневался, что будет счастлив с Натали. Положившись на судьбу, Никита принял решение и сказал:

– Если нет другого способа получить Натали, я согласен.

– Другого способа нет, – констатировала София Ивановна. – Я принимаю ваше предложение. Объявление о помолвке сделает моя свекровь в нашем московском доме через месяц, я напишу ей, а вам придется поехать представиться вдовствующей графине. Остальное уладят ваш кузен Алексей, в доме которого будет жить моя дочь, и мой брат, пока он будет жить в Санкт-Петербурге. Я напишу вам из Италии. Если здоровье моего отца станет хуже, то разрешу провести свадьбу без меня, если он пойдет на поправку, вам придется подождать. Вы согласны на такие условия?

– Я согласен, – с облегчением сказал князь Никита и улыбнулся графине.

– Вы не спрашивали о приданом вашей невесты, – уже мягче сказала графиня, – не думайте, что я не оценила это. Просто я теперь – глава семьи Белозеровых, на мне лежит вся ответственность и перед свекровью, и перед покойным мужем. Поверьте, женщине не так просто нести эту ношу.

– Я думаю, что сам смогу обеспечить свою семью, поэтому и не спрашивал.

– Достойно, но, надеюсь, что приданое Натали вас приятно удивит, – сказала графиня, поднимаясь. – Мне пора ехать. Мы договорились. Вдовствующая графиня пришлет вам приглашение в свой московский дом, а я буду писать дочери и брату, они будут держать вас в курсе событий.

– Вы позволите мне поговорить с Натали? – спросил Никита.

– Конечно, идите к ней, можете даже проводить нас в дом вашего кузена, – разрешила графиня, – вот уж не ожидала, что моя дочка получит предложение после первого же бала.

– Она была лучше всех, – честно сказал Черкасский, – поэтому я торопился.

– Вот это вы сделали правильно, – заулыбалась София Ивановна, – моя Натали – сокровище. Идите к ней, а я поговорю с братом.

Сергей, расспросивший племянницу, уже знал, что ожидает его сестру в гостиной. Никита Черкасский был хорошей партией, и, самое главное, Натали очень хотела выйти за него замуж. Надеясь, что его прагматичная сестра не станет непроходимой крепостью на пути молодых сердец, а решит дело так, как хочет ее дочь, Курский предупредил племянницу и прислугу, что ждет графиню в кабинете ее покойного мужа, и прошел в давно заброшенную комнату первого этажа. Не прошло и пяти минут, как в дверь вошла Софи, и он по задумчивому лицу сестры сразу понял, что та решила все в пользу дочери.

– Поздравляю, – сказал он, улыбнувшись, – князь Никита – хорошая партия.

– Ты даже не представляешь, насколько, – смущенно сказала графиня, – он согласился взять наше имя и титул. Я тебе не говорила, но свекровь выхлопотала указ государя, что титул передается мужу Натали.

– Но это обычное дело, – удивился Курский, – титул присоединяется.

– Нет, свекровь настояла, чтобы в указе было написано, что титул и имя принимаются, а не присоединяются. С тех пор, как я об этом узнала, то боялась, что Натали вообще не найдет мужа, или получит какого-то захудалого нетитулованного дворянина. А князь Никита принял это условие.

– Да, непростое решение, – поразился Сергей, – и как же свекровь тебя уговорила?

– Она поставила меня перед фактом, – призналась его сестра. – Я иногда думаю, что зря считаю себя главой семьи, вдовствующая графиня из своего московского дома отлично дергает за ниточки. Но зато она уже написала завещание и делает наследниками Натали и ее мужа, иначе все отойдет в монастыри.

– Ну, что же, судьба тебе помогла, – задумчиво сказал Сергей, – пусть она теперь поможет мне. Поехали.

– Поехали, – согласилась совсем повеселевшая графиня Софи, – дай тебе бог удачи. Я хочу до отъезда узнать, что ответят на твое предложение Черкасские.

Экипаж графини, где она ехала вместе с дочерью и братом, и коляска Никиты Черкасского остановились у крыльца дома на Миллионной улице одновременно. Хозяева их уже ждали и вышли встречать Белозеровых в большой двусветный холл с полукруглой мраморной лестницей.

– Добро пожаловать, – улыбнулась княгиня Екатерина Павловна, – не волнуйтесь, Натали будет у нас хорошо и спокойно.

– Благодарю вас, – ответила София Ивановна, – я в этом не сомневаюсь, но у нас есть новость, которую я хотела бы вам сообщить до моего отъезда.

– Проходите в гостиную, – предложил Алексей Черкасский, который уже догадался по радостному лицу своего кузена и яркому румянцу Натали, что за новость они должны услышать.

Когда все расселись на диванах и в креслах, графиня Софи выдержала торжественную паузу и провозгласила:

– Позвольте мне сообщить, что светлейший князь Никита Васильевич Черкасский сделал предложение моей дочери Натали, и я приняла его от имени нашей семьи. Объявление о помолвке будет сделано через месяц в доме моей свекрови в Москве, а свадьба, я надеюсь, будет через полгода, сразу после Пасхи.

Алексей Черкасский поздравил кузена и его невесту от имени всей семьи, и как только он закончил, его жена и сестра вскочили с мест и бросились обнимать Натали и Никиту. Поцелуи, объятия и слезы сменяли друг друга, казалось, им не будет конца. Алексей отошел к окну, давая женщинам выплеснуть свои эмоции, но к нему тут же подошел князь Сергей.

– Алексей Николаевич, позвольте поговорить с вами, – сказал он, и Алексей понял, что в его доме тоже скоро появится невеста.

– Прошу в мой кабинет, – пригласил он, – я думаю, дамы не заметят нашего отсутствия.

Курский молча шел за своим прежним соперником, гадая, какой ответ он получит на свое предложение. Они вошли в просторную комнату со старинной мебелью и большим портретом молодой черноглазой женщины в наряде, бывшем в моде во времена императрицы Екатерины, судя по семейному сходству, матери нынешнего хозяина дома.

Князь Алексей прошел к письменному столу и, предложив гостю кресло, сел сам.

– Слушаю вас, – сказал он, стараясь быть дружелюбным.

– Ваша светлость, позвольте мне просить руки вашей сестры княжны Ольги, – произнес Сергей заранее отрепетированную фразу, – я давно люблю ее, и только по малодушию не поговорил с вами еще два года назад. Я богат, недавно пожалован чином действительного статского советника. Если хотите, я подробно расскажу о том, чем владею, я наследую двум родам – отцу и дяде, барону Тальзиту.

Он замолчал, почувствовав, что дальше можно не продолжать. Слово было за Черкасским, но тот молчал. Наконец, Алексей произнес:

– Мы неудачно начали наше знакомство, и хочу сказать прямо, что вы приняли правильное решение, не сделав предложение два года назад. Я его не принял бы: во-первых, Ольга была слишком молода и не могла мыслить здраво, а во-вторых, это было бы слишком сложно лично для меня. Но теперь время прошло, все встало на свои места, да и сестра выросла. Бабушка перед смертью взяла с меня слово, что я разрешу сестрам выйти замуж по их желанию, поэтому слово за Ольгой. Но всем женихам моих сестер я ставлю условие, что наследство родителей и бабушки остается в полном распоряжении княжон Черкасских, а я, как брат и опекун, даю за каждой из сестер приданое: сто тысяч золотом. Если вы принимаете мое условие, то можете идти к сестре. Дальше дело за ней.

– Я принимаю любые условия, – обрадовался Сергей, – благодарю вас.

Он поднялся и вышел из кабинета. Молодой человек так надеялся, что его ангел скажет «да». В гостиной волнения и суета уже улеглись, и все присутствующие настороженно посмотрели на вошедшего Сергея.

– Княжна, ваш брат позволил мне поговорить с вами, – сказал он, глядя на вспыхнувшее лицо Холи, – где мы сможем поговорить?

– Вы можете пройти в музыкальный салон, – подсказала княгиня Черкасская, видя, что ее золовка не в силах вымолвить ни слова.

Ольга молча поднялась и, глядя прямо перед собой невидящими глазами, направилась в музыкальный салон, всей своей кожей ощущая, что ее любимый идет совсем рядом. Не зная, куда деваться от волнения, она подошла к фортепьяно, села за него и машинально открыла крышку. Князь Сергей стоял рядом, глядя на нее сверху вниз. Девушка набралась мужества и подняла голову. Он мог уже ничего не говорить, она все прочла в его голубых глазах, а он увидел ответ в засиявших от счастья, как звезды, серых…

– Да? – спросил он, протягивая руку.

– Да, – ответила Ольга, вкладывая свои дрожащие от волнения пальцы в теплую ладонь.

И все стало, наконец, правильно, эти два года тоски и безнадежных сожалений исчезли, как будто их и не было. Они снова были вместе, теперь уже навсегда. Сергей раскрыл объятия, и его ангел вспорхнула ему навстречу с бархатного стула, задев рукой клавиши, и низкий бархатный аккорд показался князю гимном, когда он прижался к нежным губам своей невесты. Его ощущения обострились до боли, ему казалось, что он растворяется в этом упоительном поцелуе, теряет себя, отдавая свое «я» этой нежной девушке, и взамен получая ее сердце. Его и ее больше не было, а были двое, ставшие единым целым с одной общей душой. Такое с Сергеем было впервые, и если бы можно было не размыкать объятий, он готов был отдать за это несколько лет жизни. Но разум настоятельно советовал завершить начатое и получить согласие князя Алексея.

– Пойдем, дорогая, – сказал Сергей, отрываясь, наконец, от губ возлюбленной. – Ты должна сама сказать брату о своем решении, он предоставил тебе решать самой.

– Алекс всегда был великодушным братом, – подтвердила Холи, возвращаясь с небес на землю, – пойдем к нему.

Алексей ждал их, все так же сидя за столом. Посмотрев на сияющее лицо сестры, он улыбнулся и поднялся навстречу молодым людям.

– Ну что, Лаки, ты нашла правильное решение?

– Да, Алекс, нашла. Я принимаю предложение князя Курского.

– Ну, раз так – значит, и я согласен. Свадьба через полгода, в день, когда Ольге исполнится восемнадцать лет. О помолвке объявим за два месяца. Вас устраивает?

– Меня устраивает, – сказал Сергей, который с радостью женился бы завтра.

Ольга, которая думала так же, мужественно кивнула головой и согласилась с женихом.

«По крайней мере, ясно, что никто теперь не станет между нами, – подумала она, – я с волнением буду ждать свадьбы, как все другие невесты. Наверное, это будет приятное время».

Девушка улыбнулась брату, взяла под руку жениха, и они направились в гостиную, где их ожидали остальные. Алексей объявил о помолвке, предупредив всех присутствующих, что ближайшие четыре месяца жених и невеста пока не будут афишировать своих отношений.

– Мы с вами едины во мнении: полгода – приличный срок для проверки чувств и подготовки к свадьбе, – сказала графиня Софи Черкасскому, – приходится хотя бы кому-то думать головой, когда все влюблены и не могут здраво рассуждать.

– Полностью согласен с вами, – улыбнулся новой родственнице Алексей и предложил выпить шампанского за двойную помолвку.

Потом брат и будущий зять проводили графиню Белозерову на корабль, а их невесты отправились во дворец. На семейном совете было решено не сообщать императорской чете, что новые фрейлины, не проработав и месяца, собираются покинуть свои места. Сергей еще немного поговорил с женихом племянницы и отправился на верфи, где его уже ждали затребованные накануне чертежи и опытнейший инженер, которого по просьбе Вольского выделил для обучения князя директор завода. Молодой человек отлично поработал, его приподнятое настроение, казалось, помогало схватывать на лету самые сложные вещи и легко разбираться в мудреных чертежах.

В таком же радостном настроении он поехал в клуб – и удивил всех друзей, без всяких усилий выиграв все партии в карточной игре. Соперники его не стали со вчерашнего дня слабее, но князю так везло, все сильные карты, как будто специально, шли ему в руки. Уже под утро он забрал огромный выигрыш и, решив завтра сделать невесте подарок – самое дорогое кольцо, которое ему только удастся найти в ювелирных лавках на Невском, Сергей отправился домой.

Около восьми часов утра молодой человек погрузился в радостный сон, где он гулял под руку со своей Холи по заросшему саду в имении дяди. Они были счастливы. Смеясь и помогая друг другу, они пролезли сквозь разросшийся куст сирени и оказались на большой лужайке, со всех сторон обсаженной высокими кустами. Там, похотливо улыбаясь, стояла камер-фрейлина Сикорская. Она направилась им навстречу, и Холи шагнула вперед, а Сергей почувствовал, что его как будто связали по рукам и ногам. Раскаленный канат впивался в кожу, доставляя невыносимую боль. Его любимая бесстрашно шла вперед навстречу этой ужасной женщине, а он не мог ее остановить, вместо слов из горла вырывался дребезжащий смех. Сикорская подошла к Холи, вытянула вперед руки, как будто обнимая девушку, и из ее пальцев выскользнули змеи, их было множество, они переползали на плечи и грудь его любимой, скрывались в складках платья. Холи страшно закричала, он слышал в ее голосе слезы, она звала его, крики перешли в рыдания, а Сергей ничего не мог сделать – спеленутый по рукам и ногам, он мерзко смеялся, лишенный движения и языка и, самое главное, лишенный воли.

Молодой человек в ужасе проснулся. Холодный пот покрывал все его тело, он тяжело дышал, а сердце билось как заведенное. От страха он даже не сразу решился заговорить – таким ярким было видение, что вместо слов из его горла вылетает мерзкий смех. Наконец, он кашлянул, потом попробовал произнести свое имя. Слава Богу, он смог его выговорить. Весь этот ужас оказался обычным кошмаром.

«Это случайность, – подумал он, – наверное, я просто переволновался перед вчерашним разговором».

Успокоившись, он занялся обычными делами, но ночной кошмар не шел у него из головы. Даже вечером в доме Черкасских, где он замечательно провел время с невестой, князь по-прежнему не мог забыть страшную женщину со змеями, выползающими из ее пальцев.

Кошмар вернулся ночью. Опять мерзкая камер-фрейлина шла навстречу его невесте и, протянув руки, выпускала на нее множество змей, а он, скованный невидимыми огненными путами, ничего не мог сделать, а все так же мерзко хихикал. Вскочив, Сергей поднялся с постели и уже больше не смог лечь в нее. Сон стал ужасом, как это бывает у совсем маленьких детей, но он – взрослый, сильный мужчина – так же не мог победить свой страх, как малыш, только что начавший ходить.

Князю показалось, что он сходит с ума. Теперь Сикорская ему мерещилась даже днем, она звала его к себе, улыбаясь, от чего ее грубое лицо с носом-картошкой и выступающими скулами делалось еще шире. Противно было даже смотреть на эту женщину, но она никуда не уходила из мыслей князя, казалось, что камер-фрейлина окончательно поселилась в его голове.

Сергею принесло облегчение то, что он, казалось, догадался, почему это наваждение обрушилось на его голову. Следовало извиниться за обидные слова и получить прощение, может быть, преподнести подарок. Он вчера выиграл кучу денег, но, мучимый своими кошмарами, так и не купил Холи подарка. Нужно взять выигранные деньги и купить подарок Сикорской. Сергей выпил еще бокал бренди, достал из бюро свой вчерашний выигрыш, сложил золото в объемный кошель, который с трудом поместился в карман шинели, и поехал в Зимний дворец.

Сказав лакею, что у него личное дело к камер-фрейлине Сикорской, князь остался ждать в сводчатой галерее у подножия парадной лестницы. Он почувствовал приближение этой женщины, как только та ступила на верхнюю площадку лестницы этажом выше. Опять показалось, что его воля связана, что он должен видеть Сикорскую, говорить с этой совершенно посторонней женщиной, хотя у них не было ничего общего.

Но вот фрейлина спустилась по лестнице и подошла к нему. Она была именно такая, как в его сне, она улыбалась похотливой улыбкой, от чего ее скуластое лицо стало широким, как блин. Не в силах отвести глаза, но и не решаясь смотреть в это страшное лицо, Курский молчал. Камер-фрейлина, как будто так и должно быть, властно положила руку на сгиб его локтя и потянула молодого человека за собой по лестнице. Они шли молча, Сергей даже не отдавал себе отчета, куда они идут, пока женщина не толкнула дверь и не втянула его за собой в маленькую комнату, где кроме кровати, столика и двух платяных шкафов ничего не было. Князя как магнитом тянуло к этой кровати, он даже сделал шаг по направлению к ней, но резкий голос Сикорской разрушил наваждение.

– Вы должны извиниться и загладить свою вину, – сказала камер-фрейлина.

– Да, конечно, – согласился Сергей и послушно вытащил из кармана шинели кошелек, – прошу вас, извините меня и примите это в знак примирения.

– Хорошо, вы прощены, – объявила Сикорская, взвесив на ладони тяжелый мешочек.

Она вся сияла довольством, и это выражение неприкрытого торжества, написанное на ее некрасивом лице, было так отвратительно, что князь протрезвел.

«Господи, – взмолился он, – спаси меня от этого наваждения».

На мгновение он почувствовал свободу, и этого хватило, чтобы, пробормотав на ходу, что считает недоразумение исчерпанным, князь смог выйти из комнаты. В коридоре он почувствовал себя свободнее и почти побежал к лестнице. Немного поплутав в служебных помещениях дворца, он нашел спуск в полуподвал, а потом и выход на улицу. Выскочив на набережную Невы, Сергей пошел в сторону дома Черкасских. Холодный, почти зимний ветер остудил его разгоряченное лицо и протрезвил сознание. Он сходил с ума! От этого ужасного открытия некуда было деться. Черное отчаяние накрыло Сергея с головой, и тогда, как свет среди мглы холодного вечера, всплыло в памяти лицо его любимой.

«Холи, спаси меня, – попросил он, – выведи меня на свет».

Глава 10

Что-то было не так – Ольга чувствовала это всем сердцем. Этот месяц, который должен был стать очень счастливым, заканчивался, оставляя тяжелое чувство. К ней то и дело возвращалась черная тоска, как было два года назад, когда Сергей покинул ее. Но сейчас он был рядом, каждый день молодой человек являлся по вечерам в дом Черкасских и не отходил от невесты, пока не наставало время уезжать. Он сидел рядом за столом, переворачивал ей ноты, стоя у рояля, опирался на спинку ее кресла в гостиной, и все время старался коснуться руки Ольги, провести по ее плечам, подавая шаль, тронуть пальцы, забирая чашку чая. Жених не отводил от нее взгляда, и в его голубых глазах полыхал огонь, но было во всем поведении Сергея что-то болезненное. Ольга чувствовала в нем какой-то надлом, он льнул к ней, как ребенок, спешащий за утешением и защитой к матери, что было совершенно не похоже на того сильного и уверенного в себе человека, которого она знала раньше.

Сергей любил ее – это Ольга понимала даже без слов, но ощущение беды не покидало ее. Когда жениха рядом не было, на княжну начинали накатывать тяжелые волны отчаяния, как будто он ушел и больше не вернется.

– Господи, помоги нам! Что с нами случилось?.. – часто молилась в тишине бессонных ночей Ольга. – Подай знак, откуда взялась эта тревога, ведь у нас все должно быть хорошо?..

От вечного беспокойства и недосыпания она похудела, ее кожа стала полупрозрачной, а глаза казались огромными на маленьком лице.

– Что с тобой, дорогая? – волновалась Катя. – Ты совсем исхудала, нельзя же так беспокоиться. Ты к свадьбе совсем истаешь. Что я скажу тетушке и твоим сестрам? Что не уследила за любимицей семьи?

Сейчас, когда Элен вместе с семьей уехала на год во Францию, а тетушка жила в Москве у Лизы, которой скоро было рожать, Катя действительно была единственной женщиной семьи, которая опекала Ольгу. Но княжна была этому рада. Пока она не разобралась в своих чувствах и в том, что же с ними происходит, лишние глаза, пусть даже очень любящие и преданные, были ей в тягость. Как ни странно, служба во дворце приносила облегчение, она много ездила с государыней по приютам, больницам, часто бывала в основанных Елизаветой Алексеевной домах трудолюбия и, помогая сиротам и вдовам, потерявшим мужей на прошедшей войне, Ольга отвлекалась и успокаивалась.

В Санкт-Петербург приехали Луиза и Генриетта де Гримон. На «Афродите» весь трюм был заставлен коробками с платьями. Луиза очень рассчитывала на новую столицу Европы, как называли теперь Санкт-Петербург. На следующее утро, спустившись в гостиную, Ольга услышала разговор невестки с ее подругой:

– В московский магазин товар привезли еще летом, но он совсем недавно открылся после ремонта, я думаю, что до Рождества все платья не раскупят, – рассуждала Луиза. – А столица – другое дело, здесь должно быть изобилие новых идей.

– Луиза, корабль был весь загружен нашими коробками, или есть еще какой-нибудь попутный груз? – озабоченно спросила княгиня, не хотевшая, чтобы Алексей терпел убытки из-за их женской компании.

– Был, не беспокойтесь, миледи, Штерн нашел дополнительно очень ценный груз с большой страховкой, где было занято мало места, а вес был очень большой, – сразу же все поняла Луиза, – рейс не убыточный.

– Вы что, золото везли? – полюбопытствовала Катя.

– Я не должна ничего знать, – заговорщицки усмехнулась француженка, – но мы везли посуду и украшения, заказанные в Англии к свадьбе великого князя Николая Павловича российским двором.

– Да, действительно, летом свадьба, – вспомнила княгиня, – как удачно, что Иван Иванович выручил нас.

Заметив входящую Ольгу, обе женщины заулыбалась.

– Доброе утро, дорогая. Мы с Луизой после завтрака будем отбирать платья. Мне бы хотелось, чтобы ты померила те, что Луиза разработала для тебя. То, что подойдет, оставишь себе, а что не понравится – отправим в магазин.

– Я думаю, что мне все понравится, ведь у мадам Луизы безупречный вкус, – дипломатично ответила Ольга.

– Ах, не нужно меня хвалить, – замахала руками француженка, – мне нужно говорить обо всех недостатках, иначе нас обойдут конкуренты. Париж возрождается после войны, он снова становится центром моды. Еще год – и нам придется очень тяжело.

Она расстроенно покачала головой. Катя сочувственно посмотрела на подругу и примирительно сказала:

– Луиза, еще рано переживать, но вы так нервничаете, на вас это совсем не похоже.

– Простите меня, я не должна была выплескивать на вас свои страхи, – виновато сказала та, опуская глаза. – Я нервничаю из-за Генриетты. Я не знаю, что мне с ней делать.

Это заявление изумило Ольгу. Генриетта де Гримон меньше всего походила на человека, способного привести тетку в такое отчаяние. Эта яркая, красивая и талантливая девушка казалась Ольге олицетворением очарования, достоинства и хорошего вкуса. Все в ней – от идеально причесанных золотисто-рыжих волос до изящных маленьких ножек – было безупречно. Что же могло так расстроить ее тетку?

– Но в чем дело? – удивилась княгиня Черкасская. – Генриетта – замечательная девушка. Она красива, умна, прекрасно поет, а теперь еще и богата. У нее отличные перспективы. Я думаю, у нее будет множество предложений.

– В этом и дело. Когда мы были в Париже, Генриетту взялась опекать герцогиня Доротея. За месяц моей девочке сделали семнадцать предложений. Среди претендентов на ее руку были представители лучших семей Франции. Она отказала всем. Ей уже исполнилось девятнадцать лет, я не знаю, что нас ждет в следующем году. Боюсь, что после ее отказов Генриетту будет ждать холодный прием в свете.

– А что сказала Доротея? – задумчиво поинтересовалась Катя. – Семнадцать отказов за месяц – даже на мой взгляд многовато.

– Герцогиня Дино сказала, что если Генриетта будет отказывать женихам с такой скоростью, то скоро они в Париже закончатся.

– Ну, не нужно расстраиваться. Я могу поговорить с Генриеттой, – предложила Катя. – Нет! У меня есть идея получше. Наша Холи обладает удивительным чутьем, она сразу поймет, если с Генриеттой что-то не так, к тому же девушки быстрее найдут общий язык между собой. С нами Генриетта просто промолчит – не важно, по каким причинам, но промолчит. Поэтому попросим Холи поговорить с ней.

– Хорошо, – отозвалась Ольга, – я поговорю с Генриеттой, скажу, что вы обе беспокоитесь. Может быть, она сама все объяснит.

Было даже хорошо, что невестка дала ей такое поручение: занимаясь делами других, Ольга отвлекалась от собственных печальных мыслей. Поэтому она с готовностью поднялась и отправилась в комнату Генриетты. Она постучала в дверь и, услышав приглашение, произнесенное по-русски, вошла. Генриетта стояла у окна, глядя на струи дождя, бежавшие по стеклу. Она была очень красива и очень грустна.

– Можно побыть с тобой? – спросила Ольга, не зная как начать разговор.

– Проходи, я рада, что ты пришла, – по-русски ответила Генриетта.

– Ты хорошо говоришь по-русски. Когда ты научилась?

– Миледи учила меня в Лондоне, она сама занималась со мной, – ответила Генриетта. Девушка улыбнулась, но улыбка получилась грустной.

– Это правда, что ты в Париже отказала семнадцати претендентам на твою руку? – решив сразу перейти к делу, спросила Ольга.

– Как я могла не отказать, если им всем нужны только мой титул и состояние моего отца, которое нам вернули, – пожала плечами француженка. – Я не знаю, сможешь ли ты понять мои мотивы, но, пока меня не подобрала миледи, я голодала и пела на улицах, собирая гроши на хлеб. Как могут меня понять эти щеголи? Поэтому я и хотела посвятить себя сцене, чтобы не зависеть от слабых, изнеженных мужчин.

– А что, все претенденты были слабые и изнеженные? – удивилась Ольга. – Неужели из семнадцати человек некого было выбрать?

– Мне никто не понравился, – тихо сказала Генриетта, опуская глаза.

– А может быть, твое сердце уже занято? – вдруг догадалась Ольга. – Просто того, кто тебе нравится, не было среди тех семнадцати претендентов? Я права?

– Не совсем, – ответила француженка, заливаясь краской. – Он мне не просто нравится. Я его люблю, это продолжается уже больше года, а он ничего не знает о моих чувствах, мы даже не виделись все это время.

– Как же так? – опешила Ольга. Это так напоминало ее собственную историю.

– Первый раз я увидела князя два года назад, но тогда случилось несчастье с его отцом, и он сразу уехал в Россию. Год назад он приезжал в Лондон и жил в доме миледи на Аппер-Брук-стрит. А потом князь уехал, и даже не вспоминает обо мне. Наверное, он не заметил девушку, которой тогда еще не исполнилось восемнадцати. А вот я не могу забыть его. Он был так ласков со мной, так добр, так искренне хвалил мое пение, мне даже показалось, что со мной говорит отец, которого я никогда не видела. Я тогда влюбилась в него и люблю до сих пор, а он ничего об этом не знает.

– И ты не пробовала объясниться? – с жалостью спросила княжна.

– За этим я сюда и приехала, – твердо ответила Генриетта. – Я хочу встретиться с ним и открыть свое сердце. Если он отвергнет меня, я больше не буду рассматривать ни одного предложения, а посвящу себя сцене.

Вдруг лицо девушки прояснилось, она улыбнулась, сделавшись еще красивее, и попросила:

– Холи, помоги мне, пожалуйста, узнай, где сейчас находится твой кузен Николай Черкасский. Я не могу спросить об этом сама, тетя и миледи сразу насторожатся.

– Так ты любишь Ники, – поняла княжна. – Самого его я видела месяц назад, но его младший брат Никита – жених моей подруги Натали. Он приезжает к нам каждый вечер. Сегодня же спрошу его о брате.

– Холи, ты даже не представляешь, как я тебе благодарна, – обрадовалась Генриетта. – Я не знала, что делать, где искать князя Николая, тебя мне Бог послал.

– Меня послал не Бог, а твоя тетушка и моя невестка. Луиза в отчаянии от твоего поведения, и не знает, что с тобой делать.

– Но я не могу сказать им о своих чувствах к князю Николаю. Я не знаю, как к этому отнесется миледи, а тетушка будет в ужасе. Она считает, что я должна стать женой молодого французского дворянина.

– Да уж, кузен Николай совсем не подходит под ее идеал: он не француз, и ему уже тридцать шесть лет, – улыбнулась Ольга.

– Ты сама все сказала, – подтвердила Генриетта. – Но я решила: или он, или никто.

– Ну, раз ты так настроена, придется нам добыть для тебя Ники, – заметила княжна. – Я ничего не скажу Кате и Луизе, но ты постарайся поскорее вырвать у кузена предложение руки и сердца, пока твоя тетушка совсем не отчаялась.

Генриетта засмеялась и вслед за новой подругой пошла в гостиную. Жизнь уже не казалась ей такой беспросветной.

Искать князя Николая им не пришлось. Спустившись в гостиную, девушки узнали, что сегодня вечером Катя дает семейный ужин в честь предстоящей помолвки кузена Никиты с Натали Белозеровой. Естественно, что и старший брат жениха – князь Николай – получил на него приглашение.

Семейный ужин накрыли в малой столовой. Ожидалось, что за столом соберется менее десяти человек, поэтому княгиня предпочла уют этой большой светлой комнаты с мебелью из красного дерева торжественному золоченому пространству парадной столовой. Катя в последний раз оглядела стол, накрытый кружевной голландской скатертью, вазы с белыми оранжерейными розами, столовое серебро с вензелями бабушки Алексея, богемский хрусталь и новый, привезенный из Англии, столовый сервиз. Было по-семейному уютно, но в тоже время торжественно. Довольная княгиня направилась в гостиную, где уже собралась вся ее семья, Луиза с племянницей и Натали. Ждали только кузенов Черкасских.

Они появились в гостиной одновременно с княгиней, и Катя, как всегда, подумала, что все мужчины Черкасские похожи фигурами. Высокие, широкоплечие, с длинными сильными ногами, они ходили легким шагом охотников. Но на этом сходство заканчивалось. Несмотря на то, что у всех внуков княгини Анастасии Илларионовны были овальные лица с правильными чертами, Алексей не был похож на двух других Черкасских. Он был черноволосый, черноглазый и смуглый, а Николай и Никита были шатенами со светло-карими глазами и белой кожей. Николай был красивее брата, но суровость всего его облика сводила на нет это преимущество, приковывая взгляды к младшему – Никите, который сейчас сиял счастливой улыбкой и веселый блеском ореховых глаз.

– Ну, вот и вы, – обрадованно воскликнул князь Алексей, выходя навстречу кузенам, – Николай уже знаком с нашими друзьями Луизой и Генриеттой де Гримон, а Никиту нужно представить.

Он подвел младшего кузена к диванчику, на котором сидела Луиза, и, представив ей Никиту, повернулся к Генриетте.

Девушка была ни жива ни мертва. Она стояла бледная, опустив глаза, и казалось, что вот-вот лишится чувств.

– Вам плохо? – испугался Алексей, – сядьте, выпейте воды.

– Нет, все прошло, – быстро, все так же не поднимая глаз, ответила девушка, – немного душно.

В комнате было даже прохладно, но Генриетта стояла у ярко пылающего камина, и Черкасский ей поверил. Он представил девушке князя Никиту и затем пригласил всех к столу. Алексей повел в столовую Катю и Луизу де Гримон. Женихи предложили руки своим невестам, а Генриетта осталась стоять у камина одна. Она так и не подняла глаз, когда услышала почти забытый голос:

– Окажите мне честь сопровождать вас к столу, мадемуазель, – попросил Николай Черкасский.

– Да, пожалуйста, – пролепетала она и, подняв взгляд, увидела дорогое лицо.

Князь Николай изменился: его красивое лицо стало суше и тверже, а в глазах таилось привычное выражение грустной иронии. Каштановые волосы на висках тронула седина, и Генриетта всем сердцем пожалела, что этот год, который оставил такой отпечаток на облике ее любимого, прошел без нее. Но князь Николай ждал, и она, положив руку на сгиб его локтя, пошла рядом с ним в столовую.

– Я не видел вас больше года, мадемуазель, – сказал Николай, – и, каюсь, не узнал вас. Вы расцвели и стали ослепительной красавицей. А ваш чудный голос? Вы еще поете?

– Спасибо, – ответила по-русски Генриетта, тщетно пытаясь взять себя в руки. Она боялась, что князь сочтет ее дурочкой, не умеющей связать двух слов, но он, казалось, не замечал ее косноязычия.

– Вы говорите по-русски, я удивлен и тронут, – заметил Николай, – в Лондоне вы говорили только по-английски и по-французски. Когда вы выучили наш язык?

– Меня учила миледи, – уже свободнее ответила девушка, – она говорила, что я – хорошая ученица. Я не только говорю, но и пишу по-русски.

Они подошли к столу, и Генриетта с радостью увидела, что осталось всего два незанятых места рядом.

«Ники будет сидеть около меня, и, может быть, я смогу поговорить с ним, – размечталась она. – Я не стану говорить прямо, только намекну, если смогу, чтобы не смущать его».

Князь Алексей провозгласил тост за жениха и невесту, все начали радостно чокаться, и Генриетта почувствовала, как пальцы Николая прижались к ее руке, обнимающей ножку бокала. Девушка подняла на него глаза и наткнулась на теплый взгляд. Он смотрел на нее так же, как тогда в Лондоне.

– Вы рады за моего брата? – спросил он. – Натали прекрасная девушка, ему пора обрести семейное счастье.

– А вам, ведь вы старший из братьев? – боясь собственной смелости, спросила Генриетта. – У нас обычно сначала женится старший брат.

– У нас все по-другому, – мрачнея, заметил Черкасский, – по крайней мере, в моей семье.

– Простите, я неудачно спросила, это, наверное, от незнания языка, – испугалась Генриетта.

Она прокляла себя за прямолинейность, теперь настроение у Николая будет испорчено, и он отвернется от нее. К счастью, этого не произошло. Черкасский взял себя в руки и начал с ней ни к чему не обязывающий разговор об архитектуре Санкт-Петербурга и Парижа.

«Вот так мы и дотянем до конца обеда, – подумала Генриетта, – а потом он покинет меня и больше не посмотрит в мою сторону. Нужно заинтересовать его, напомнить о тех вечерах в Лондоне, когда я пела для него одного».

– Вы помните музыкальный салон на Аппер-Брук-стрит? – тихо спросила она.

– Конечно, помню. Вы так пели тогда, что, казалось, ангелы спускаются с неба, – чуть кашлянув, ответил князь Николай. – Я вспоминал эти вечера в самые трудные минуты, когда казалось, что жизнь черна как угольная яма.

– И я вспоминала, ведь так, как слушали вы, меня никто никогда не слушал, – призналась девушка, – я не знала отца, но я думаю, что он слушал бы меня так же.

– Отец, – сказал князь, опуская голову, и Генриетте показалось, что она услышала горькие нотки в его голосе. – Он гордился бы такой дочерью, если бы мог видеть вас.

– Спасибо, – кивнула девушка и, посмотрев прямо в лицо собеседника, сказала: – Только я не хотела бы, чтобы вы были моим отцом.

– Почему? – удивился тот, но Генриетта заметила радость, мелькнувшую в больших ореховых глазах князя. – Мне казалось, что мы подружились в Лондоне год назад.

– Я любила бы отца по-другому, – призналась девушка.

– А меня? – Николай спросил это так тихо, что Генриетте показалось, что она догадалась по губам, а не услышала эти слова.

«Что сказать? Признаться? – испугалась девушка. – Но он подумает, что я распущенная и нескромная».

Она разрывалась между желанием открыть свои чувства и страхом потерять того, о ком грезила все это время. Генриетта подняла глаза на князя, не зная, что ответить, и, не отрываясь, смотрела на него.

«Пойми сам, – мысленно умоляла она, – не заставляй меня на глазах у всей семьи объясняться тебе в любви».

И ее призыв дошел до собеседника. Девушка и не подозревала, что на ее подвижном лице отражаются все чувства, которые она испытывает. Смущение, робость и любовь, которую уже нельзя было скрыть, ясно читались в ее аквамариновых глазах. Николай улыбнулся и промолчал. В отличие от своей собеседницы, он видел, как сами хозяева и гости Черкасских искоса поглядывают в их сторону, но не привлекают занятую друг другом пару к общему разговору.

«Похоже, все уже ждут, что мы сейчас объяснимся, – подумал он. – Да я был бы счастлив, если бы не безумие отца».
Теперь, когда брат, зная все о том, что случилось с их отцом, собирался жениться, Николай уже не так категорично относился к своим словам, сказанным в доме кузена в Лондоне, о том, что ему нельзя иметь семью. Он устал быть одиноким, и Генриетта права – те вечера, когда она пела, принесли облегчение его измученной душе. Ее нежный серебристый голос уносил Николая в волшебную страну, где все и всегда счастливы, а его печаль отступала. Он так привязался к Генриетте, что не хотел покидать Лондон. Только приказав себе уехать, ничего не пообещав и ничего не спрашивая, он счел, что выполнил свой долг. И вот теперь эта дивная девушка, превратившаяся за год во взрослую красавицу, сидела рядом и смотрела на него полными любви глазами. Почувствовав, что у него больше нет сил сопротивляться, Николай уже открыл рот, чтобы признаться в своих чувствах, но в этот момент хозяева поднялись из-за стола, показывая, что обед окончен.

– Пройдемте в гостиную, – предложила княгиня. – Я надеюсь, что Генриетта споет нам, а мужчины, если хотят, могут сыграть в карты.

Но желающих играть в карты не оказалось. Женихи устроились рядом со своими невестами, Алексей сел на ручку кресла своей жены, а Николай подвел Генриетту к фортепьяно и стал рядом, опершись на крышку.

– Может быть, вы будете переворачивать мне ноты? – робко спросила девушка.

– Буду счастлив, – ответил он, усаживаясь на длинную, обитую бархатом банкетку рядом с ней.

– Что вам спеть? – так же тихо спросила Генриетта. Она хотела только одного – воскресить в памяти любимого мужчины те моменты единения, которые давала им музыка. – Я разучивала для показа в Большом театре оперы Россини. Мне переложили их партитуры для драматического сопрано.

– Нет, спойте то, что пели в Лондоне. Помните, французские песни? – возразил Николай.

– Я могу их сыграть, но здесь приготовлены другие ноты, – шепнула девушка. – Что вы будете переворачивать?

– Вы пойте, – попросил он, решив, что даже под дулом пистолета не встанет с банкетки, где она так близка, что он даже чувствует ее бедро через тонкий шелк платья.

Генриетта взяла первые аккорды и запела. Николай смотрел на ее изящную головку в золотисто-рыжеватых локонах и, увидев чуть заметный кивок, перевернул страницу нот. Все снова вернулось на год назад. Только он уже не мог сбежать, спрятаться за своей бедой. Он должен был объясниться с девушкой, которой дал надежду. Генриетта допела песню, зрители восторженно захлопали, а Николай, наклонившись к певице, тихо сказал:

– Дайте мне три дня, я решу одну свою проблему, и все скажу.

– Хорошо, – прошептала Генриетта.

Она спела еще несколько французских песен, а потом арии из опер Россини, которые разучивала по указанию графини Печерской, собиравшейся представить ее в Большом театре. Наконец, девушка закрыла крышку фортепиано и поднялась.

– Я пойду к тете, – тихо сказала она Николаю. – Она бросает на меня озабоченные взгляды, нужно ее успокоить. Я пока ничего ей не скажу.

– Делайте так, как считаете нужным, я поговорю с вами обеими через три дня.

Но княгиня Черкасская внесла свои коррективы в их планы. Когда гости начали собираться домой, она объявила, что завтра они с мужем, Натали Белозеровой и ее женихом уезжают в Москву. Ольгу, которая не могла оставить службу при дворе, оставляли в Санкт-Петербурге на попечение Луизы, занимавшейся магазином.

– Генриетта, ты поедешь с нами? – спросила Катя, – Лизе скоро рожать, если ты хочешь показаться в Большом театре, то нужно ехать сейчас.

Это был неожиданный удар. Но и отказаться от поездки девушка не могла. Графиня Печерская так много сделала, чтобы уговорить дирекцию театра послушать Генриетту. Она всем объявила, что девушка – ее ученица, а это было равносильно диплому лучшей оперной школы, ведь Кассандра Молибрани была звездой европейской оперы. Княгиня смотрела на Генриетту, ожидая ответа, и девушка кивнула:

– Да, если я вас не стесню, – пролепетала она. – Графиня ждала меня еще месяц назад, мы задержались из-за платьев.

– Да, я долго собирала заказ, – подтвердила Луиза де Гримон.

– Сергей, вы так и не вырветесь в Москву на помолвку вашей племянницы? – спросила Катя, поворачиваясь к Курскому. – Вы говорили, что в министерстве вас не отпустят.

– Я выеду на день позже, – ответил князь, и Катя успела заметить удивленный взгляд Ольги, для девушки это решение было таким же неожиданным, как и для нее самой.

– А я выеду через три дня, – присоединился к разговору Николай Черкасский.

Он увидел, как просияло лицо Генриетты, и обрадовался. Эта прекрасная девушка любила его первой трогательной любовью. Такой подарок судьбы еще следовало заслужить. Нельзя было испортить этому нежному созданию жизнь. Нужно было окончательно разобраться в своих проблемах и принять единственно верное решение. Он должен был узнать правду о себе. И это ему могла сказать только одна женщина – любимица императора, предсказывающая ему будущее, Екатерина Татаринова.

Первым из гостей откланялся князь Курский. Ольга пошла его провожать, а хозяева прощались с кузенами. Все, старательно отводя глаза, дали пару минут жениху и невесте, которые не могли оторваться друг от друга, а потом Никита и Николай отправились в вестибюль.

– Ты, похоже, тоже переменил свое мнение относительно женитьбы, – весело сказал Никита, толкнув брата в бок.

– Мое мнение будет зависеть от того, что мне завтра скажет Татаринова, – сказал Николай.

– Господи, ты поедешь к этой ведьме? – изумился его брат. – Да ты знаешь, что про нее рассказывают?

– Мне все равно, что про нее говорят, мне нужно узнать правду о безумии отца и о том, что ждет меня, – твердо ответил Николай. – Я должен все понять!

– Возьми меня с собой, – прозвучал за их спинами взволнованный голос.

Из-за колонны выступила Ольга. Она прижимала к груди руки и умоляюще смотрела на кузена. Увидев, что он колеблется, она тихо добавила:

– Для меня это вопрос жизни и смерти.

Глава 11

Сегодня императрица выбрала для посещения приют для девочек. Елизавета Алексеевна ездила в него чаще других, она нежно относилась к воспитанницам, особенно к самым маленьким, и все фрейлины понимали, что это связано с воспоминанием о ее собственных дочерях, умерших совсем маленькими. Государыня сидела в кресле посередине большой комнаты, а около ее ног маленькие девочки играли с подаренными сегодня куклами. Около Елизаветы Алексеевны стояли Варвара Туркестанова и Катрин Загряжская. Ольга и Роксана Струдза, которые раздавали подарки девочкам постарше, заглянули в комнату и, увидев нежно-грустное лицо императрицы, нерешительно остановились в дверях.

– Пойдемте во двор, – шепнула Роксана, – подождем государыню около карет.

– Пойдемте, – обрадовалась Ольга, которая с самого утра не находила себе места.

Она понимала, что, напросившись пойти с кузеном к этой таинственной Татариновой, сильно рисковала. Одно дело – взрослый мужчина, каким был Николай, и другое дело она – семнадцатилетняя девушка. Если бы понять, что представляет собой эта Татаринова, она, может быть, смогла бы оценить всю опасность того, что собиралась сделать. Но спросить было не у кого. Катю вчера она побеспокоить не решилась, а сегодня невестка уже уехала. Княжна хотела порасспросить Туркестанову, но та, как назло, не отходила от императрицы. Может быть, Роксана сможет помочь? Нерешительно посмотрев на свою величественную спутницу, Ольга вздохнула. Фрейлина Струдза была красива яркой южной красотой, но на ее лбу лежал отпечаток непогрешимости. Роксана была так фанатично религиозна, что княжна побаивалась ее. Однако через пару часов ей предстояло встретиться с кузеном и ехать к этой таинственной предсказательнице, и хотя она почему-то думала, что все кончится хорошо, но все-таки хотелось бы понять, чего ждать. Поэтому Ольга решилась и спросила:

– Роксана, я недавно при дворе и никого не знаю. Можно вас спросить об одной даме?

– Конечно, Холи, я с удовольствием помогу. Кто вас интересует? – улыбнулась Струдза.

– Екатерина Татаринова, – упавшим голосом призналась Ольга, и тут же поняла, что ее собеседница разочарована.

– Холи, что заставляет вас спрашивать об этой страшной женщине? Она говорит, что верует в Евангелие, но собрания, которые она проводит, не имеют никакого отношения к истинной вере. Да, она действительно может предсказывать будущее, поэтому император покровительствует ей, он даже разрешил Татариновой жить в Михайловском замке вместе с матерью. Ее мать, баронесса Буксгевден, была няней старшей дочери августейшей четы, Марии. В память о покойной великой княжне родители девочки пожаловали право ее няне жить в Михайловском дворце, но та давно вернулась в свое имение в Лифляндии, а ее дочь осталась, и теперь в царском дворце служит свои черные мессы.

– Но почему же ей не запретят это делать? – удивилась Ольга, – ведь за этим должен следить Священный Синод.

– Ах, девочка, обер-прокурор Священного Синода князь Голицын – один из главных членов ее секты. Он участвует в каждом собрании, где они занимаются своим верчением, пока не впадают в транс.

– Каким верчением? – испугалась Ольга.

– Они поют и крутятся на одном месте, пока кто-нибудь из них не входит в такое состояние, что начинает слышать голоса. Татаринова говорит, что она слышит глас Божий, но я думаю, что это голоса черных сил, – объяснила Струдза. – Холи, не ходите туда, не дай Бог и вас затянет эта секта.

– Я уже пообещала, – расстроенно сказала Ольга. – Мой кузен Николай должен сегодня вечером заехать за мной, чтобы отвезти к ней. Мне нужно узнать одну вещь, она жизненно важна для меня.

– По крайней мере, не ходите на собрание, – посоветовала Роксана, – все признают, что Татаринова может предсказывать будущее, пару месяцев назад, еще до вашего представления ко двору, ее вызывали и к государю и к императрице. Так что, если хотите, идите к ней на прием. Только не давайте обещания, что будете посещать ее собрания, отговоритесь занятостью во дворце.

– Спасибо, я так и сделаю, – обрадовалась княжна, – вы мне очень помогли.

– Не за что, дорогая, – ответила фрейлина, – я всегда рада поддержать молодую девушку при дворе.

Роксана Скарлатовна посмотрела на почти истаявшее лицо княжны, еще месяц назад сиявшее ярками красками, и пожалела бедняжку. Пусть сходит к этой ведьме, по крайней мере, та даст ответ на вопросы девушки, в этом Струдза не сомневалась. Вот только влияние этой пророчицы на государя и Елизавету Алексеевну становилось слишком сильным. Эта женщина вытесняла из памяти Александра Павловича баронессу Крюденер, подругу и наставницу самой Роксаны, которой та поклонялась и которую считала святой. Тогда, в Париже, именно влияние Юлианы Крюденер на русского императора привело к образованию Священного союза. Тогда государь советовался с прорицательницей каждый день, а теперь, разделенный с ней половиной Европы, начал забывать верную подругу, и Татаринова нагло заняла ее место. Вот ведь, верна русская пословица: «с глаз долой – из сердца вон».

Государыня вместе с другими фрейлинами вышла во двор, и Роксана вновь увидела слезы на глазах Елизаветы Алексеевны. Эта мерзкая Татаринова знала, как вползти в душу императрицы. Струдза подслушала разговор пророчицы с государыней. Та пообещала бедняжке, что ее муж, который, наконец, расстался с глупой гусыней Нарышкиной, вернется к законной жене. Опытная фрейлина понимала, что, даже наладив отношения с женой, император Александр не вернется на супружеское ложе. Все, кто хорошо знал государя, понимали, что этот так преданный долгу и России человек не хочет иметь прямого наследника-сына, собираясь передать трон брату. Страшная трагедия – убийство отца, омрачившая начало его царствования, навсегда укрепила его в этом решении. А Татаринова давала Елизавете Алексеевне несбыточную надежду.

«Голицын с помощью Татариновой поднимается как на дрожжах, усиливая свое влияние, – подумала Струдза, – хорошо, что у него есть сильный конкурент – Аракчеев. Нужно натравить того на Голицына, а через него и на Татаринову. И нужно срочно написать Юлиане, чтобы приезжала в Россию. Только она сможет уговорить государя поддержать борьбу греческого народа».

Подумав о своем народе и о своей миссии, Роксана Скарлатовна села в карету напротив императрицы и начала обдумывать план действий, а княжна Черкасская, оставшаяся одна во второй карете, вспомнила слова фрейлины и задумалась, что же ей делать. Но тяжелая неизвестность, томившая ее весь этот месяц, казалась девушке невыносимой, а мысли о предсказательнице все время приходили в ее голову, искушая решить все проблемы сразу, и она пообещала себе, что будет очень осторожна, но все-таки пойдет сегодня вечером на встречу с Татариновой.

Михайловский замок со своими кирпично-красными стенами и подчеркнутой простотой облика не понравился девушке. Он производил тягостное впечатление. Может быть, потому, что она знала, что здесь произошло злодейское убийство, но девушку начала колотить мелкая дрожь. Однако внутри дворец оказался торжественно-нарядным, и Ольга немного успокоилась. Изысканно украшенная мраморная лестница привела их на второй этаж. Лакей, сопровождавший ее и Николая, вел их через величественные залы с высокими расписными потолками. Комнаты с темно-красными стенами и мраморными колоннами, увенчанными скульптурами, сменялись аскетически белыми залами. Наконец, слуга остановился у высокой белой двери и, попросив их подождать, вошел в комнату.

– Ники, ты пойдешь со мной? – тихо спросила Ольга. – Или нас будут принимать по одному?

– Я не знаю, – чистосердечно признался князь Николай, – но в любом случае, я буду за дверью. Ты можешь позвать меня, и я войду.

– Спасибо, – кивнула Ольга. Она сама не знала, чего хочет, говорить с пророчицей с глазу на глаз было бы проще, но она боялась этой женщины.

– Прошу пройти светлейшую княжну Черкасскую, – провозгласил лакей, появляясь в дверях, – госпожа Татаринова ждет вас.

Ольга прошла в большую комнату с зашторенными окнами и остановилась, оглядываясь по сторонам.

– Прошу вас, проходите к столу, – позвал ее мелодичный голос, – садитесь в кресло напротив меня, чтобы я могла видеть ваше лицо.

Ольга пригляделась и увидела за большим письменным столом красивую женщину лет сорока, одетую в бархатное платье темно-вишневого цвета. Женщина ласково улыбалась ей и манила девушку рукой. Княжна подошла к столу и села в указанное кресло напротив пророчицы.

– Что привело вас ко мне? – спросила та, внимательно разглядывая девушку. – На самом деле я вам не нужна – вы все знаете сами, у вас внутри замечательно светлое равновесие, вы – особенная женщина, такие редкость, вы – белый маг, если вы понимаете, о чем я говорю.

– Нет, я не понимаю, – удивилась Ольга.

– Вы сами все знаете, понимаете сущность того, о чем хотите узнать. Просто вы себе не верите, не научились слушать свой внутренний голос, – сказала Татаринова. – Но раз вы пришли ко мне, давайте вместе будем смотреть, что вокруг вас творится.

Пророчица накинула на голову темный монашеский плат, сняла нагар с толстой красной свечи, стоящей перед ней на столе, и начала молиться. Пока Ольга слышала только привычные с детства молитвы, ничего необычного, а тем более страшного не происходило. Наконец, Татаринова перекрестилась, произнесла «Аминь» и посмотрела на княжну.

– Я уже вижу тени тех, кто играет важную роль в вашей жизни. Я стану называть вам имена, вы говорите мне, кто они вам, а я скажу, что ожидает этого человека, и как будут складываться ваши отношения.

– Хорошо, – кивнула Ольга, – я поняла.

Пророчица закрыла глаза и сразу произнесла то имя, которое волновало княжну больше всего:

– Сергей! – сказала она, не открывая глаз.

– Это мой жених, – призналась Ольга.

– Он в большой беде. Его сердце разрывается от любви к тебе, но он связан по рукам и ногам раскаленной веревкой. А в голове у него живет другой приказ. Ищи женщину. Она захотела твоего жениха, и ей помогли его приворожить. Пока он не освободится – жизни, а тем более счастья тебе с ним не будет.

– Но как это сделали? – спросила Ольга, уже понявшая, что Татаринова права, ведь она сама весь этот месяц знала, что между ней и Сергеем встала злая воля.

– Его приворожили на восковую куклу. Не бойся, этот приворот не смертельный, слава Богу, что эта женщина очень жадная и пожалела денег, чтобы сделать приворот на месячную кровь, вот тогда бы шансов у него не было. Он смог бы освободиться, только когда эта женщина умрет, а сейчас тебе нужно найти восковую куклу и растопить воск, три раза сказав: «Отпускаю тебя».

– Но как же я найду эту куклу, и где ее искать? – растерялась Ольга.

– Ты найдешь! Слушай свой внутренний голос, – сказала Татаринова.

Она надолго замолчала и сидела, не открывая глаз, а потом сказала:

– Наталья!

– Это моя подруга, – объяснила княжна.

– Странная у тебя подруга, которая тебя не любит, – саркастически заметила пророчица. – Пока ненависти у нее к тебе нет, ты ее только раздражаешь. Она каждый день видит тебя и завидует твоей красоте, твоим нарядам.

– Вы ошибаетесь, Натали не может мне завидовать, она сама красивая, и наряды у нее не хуже моих.

– Детка, я никогда не ошибаюсь, – возразила Татаринова. – Не ты первая, не ты последняя, кто попадается в эту ловушку. Эта Наталья завидует твоей красоте и богатству, и еще она хочет получить мужчину, связанного с тобой. Думай сама, как это проверить, вот увидишь, что я права. Но больше вокруг тебя теней нет. Только эти два человека сейчас важны для тебя. Хотя их двоих хватит для любых бед. Смотри за своими вещами, никогда не отдавай того, что ты одевала или держала в руках, посторонним. Сейчас в этом таится главная опасность.

Женщина сняла с головы черный плат и, помолчав, сказала:

– Иди, милая, и больше не ищи ничьей помощи. Ты – талисман, и те, кого ты любишь, пройдут через беды, но обретут счастье благодаря тебе. Это – твое предназначение в жизни.

Пророчица поднялась со своего места и кивнула, показывая, что разговор окончен. Ольга поднялась, попрощалась и вышла. Она была так озадачена, что даже не поняла, чего от нее хочет кузен, встретивший ее у дверей. Тому даже пришлось встряхнуть девушку за плечи.

– Холи! Очнись! Ты слышишь меня? – воскликнул Николай.

– Да, Ники. Что случилось, зачем ты кричишь?

– Хочу убедиться, что ты поняла меня, – ответил кузен, – стой около этого окна и жди меня.

– Хорошо, – согласилась Ольга, но тут же забыв об обещании, осталась у двери.

Она все пыталась понять, где ей искать злополучную восковую куклу и кто та женщина, которая захотела отнять у нее жениха. Но и поверить в то, что ее подруга, которую она знала и любила с детства, завидует ей, девушка не могла. Одно пророчица сказала правильно: Натали – невеста ее кузена, мужчины, связанного с Ольгой родственными узами. Знать этого она не могла. О помолвке должны были объявить только через неделю в Москве.

Внезапно девушка поняла, что Николай, заходя, неплотно прикрыл дверь, и она слышит его разговор с Татариновой.

– Что князь, принес свои сомнения? – спросила пророчица, – я даже смотреть вокруг тебя никого не буду, сразу задай вопрос, я на него отвечу.

– Я должен знать, был ли мой отец безумен в конце жизни, и если это так, откуда взялась эта душевная болезнь, ведь в роду у нас никого сумасшедших до него не было.

– Василий! – назвала имя Татаринова. – Он не может успокоиться, слишком много злодеяний на его совести. Я чувствую, что он очень страдает, сейчас этот человек стоит по пояс в зловонной жиже. Он говорит мне, что его разум помутила женщина, поработившая его огромными долгами. Она опоила его какими-то травами и добилась того, что он стал ее покорным рабом. Эта женщина велела ему убить твою мать, в надежде выманить ее состояние, а потом посоветовала убить брата, чтобы получить состояние твоей бабушки. Эта женщина – француженка. Имени ее я не слышу, я знаю только, что она дает деньги в рост, и сейчас ее дело процветает.

Князь Николай молчал, пораженный ответом пророчицы. Та посмотрела на него и сочувственно сказала:

– Иди с Богом, князь, нет на тебе никакой болезни, здоров ты, и впереди у тебя радостная жизнь, девушка хорошая тебя любит, детки у вас будут. Будь счастлив, а о прошлом не вспоминай.

Николай опомнился, поднялся и, поклонившись Татариновой, вышел из комнаты. Князь испытывал такое облегчение, что даже забыл о том, что его ждет кузина. Он сразу направился к выходу, когда Ольга окликнула его.

– Ники, подожди меня!

– Ох, прости, милая, – извинился Николай, – я так озадачен, что даже забыл о тебе. Но ты получила ответ на свой вопрос?

– Да, спасибо, что привел меня сюда, – сказала Ольга, она не сказала, что ответ прорицательницы породил еще массу загадок, но, по крайней мере, девушка теперь знала, что у них с Сергеем есть враг, которого они должны были победить.

Ольга взяла кузена под руку, и они отправились в дом на Миллионной улице. Они были так заняты своими мыслями, что по дороге оба молчали, и даже не заметили этого, а опомнились только тогда, когда карета остановилась около крыльца особняка Черкасских.

– Холи, я не буду заходить, – сказал князь, – поеду собираться и выеду в Москву.

– Ты сделаешь предложение Генриетте? – спросила Ольга.
– За этим и еду, – счастливо улыбнулся ей кузен, и княжна подумала, что кузен, оказывается совсем молодой человек, когда так улыбается.
Утром следующего дня Ольга вместе с другими фрейлинами хлопотала около Елизаветы Алексеевны. Государыне нездоровилось, ее мучили боли в сердце и слабость, но она мужественно переносила болезнь и даже попросила одеть ее для поездки в Смольный институт, но, сделав несколько шагов по комнате, вновь прилегла на кровать. Роксана Струдза предложила почитать ей, и императрица попросила открыть Евангелие. Все, что читали государыне, читали только по-русски, и Ольга с удивлением отметила, что Роксана читает с чуть слышным акцентом. Когда та говорила, этот акцент не был заметен, и княжна забывала, что перед ней – гречанка.

Елизавета Алексеевна окликнула Ольгу и попросила принести ей из кабинета резной ларец, где она хранила письма своей матери, а потом достать из дорожной кладовой кедровый сундучок с письменным прибором. Княжна поднялась и отправилась выполнять указание. Ларец она нашла сразу, он стоял на уголке письменного стола императрицы. А вот в кладовую ей идти одной было бесполезно. Во-первых, кладовая обычно запиралась на ключ, и доступ к ключам был только у гофмейстерины и у камер-фрейлины, а во-вторых, все равно на многочисленных полках стояло столько вещей, что найти среди них кедровый сундучок она самостоятельно не смогла бы.

«Нужно найти гофмейстерину, – подумала девушка, – Сикорская такая мерзкая, что лучше с ней лишний раз не говорить».

Она нашла гофмейстерину в маленькой столовой, где обычно сервировали обеды для императрицы, когда та обедала в узком кругу. Сейчас величественная дама собственноручно переставляла со стола на поднос блюда под серебряными крышками, по-видимому, собираясь отнести их в спальню, где лежала государыня.

– Ваше превосходительство, – окликнула Ольга гофмейстерину, – ее величество послала меня в кладовую за кедровым сундучком с дорожным письменным прибором.

– Конечно, княжна, пойдемте скорей, пока блюда не остыли, – засуетилась гофмейстерина, – я помню, куда поставила его на прошлой неделе.

Женщины подошли к кладовой, Ольга высоко подняла канделябр с тремя свечами, а гофмейстерина открыла дверь одним из ключей, висевших у нее на связке.

– Я ставила его на нижнюю левую полку, посветите сюда, – сказала старая дама.

Княжна послушно пододвинула подсвечник, но ничего похожего на кедровый сундук на полке не было.

– Как же так, я же ставила его сюда, – удивилась гофмейстерина, – я точно помню.

Ольга посмотрела на испуганное лицо старой женщины и посочувствовала бедняжке. Та была явно расстроена тем, что забыла, куда поставила вещь. Княжна высоко подняла подсвечник и начала осматривать полки. На самой верхней ей бросился в глаза массивный деревянный ларец. Она встала на цыпочки, подхватила свободной рукой тяжелую шкатулку и, прижав ее к груди, опустила на маленький столик, притулившийся в уголке.

– А это не он? – спросила девушка, откидывая крышку, но тут же поняла, что это, скорее, дорожный туалетный набор: в углублении лежали зеркало в серебряной раме и несколько щеток для волос с серебряными ручками, часть отделений ящичка были пустыми.

Княжна повернулась к гофмейстерине и испугалась: женщина побледнела и с ужасом смотрела на сундучок.

– Что с вами, вам плохо? – воскликнула девушка, подхватывая пожилую даму свободной рукой.

– А где пудреница, мыльница и флакон для духов? – тихо спросила та.

– Я не знаю, – растерялась Ольга, – может быть, они на верхней полке остались, выпали случайно. Я сейчас посмотрю.

Девушка поднялась на цыпочки и попыталась заглянуть на полку. Но полка была слишком высокой, зато она увидела край еще одного деревянного ларца, больше похожего на деревянный сундук. Она изо всех сил вытянула руки и, ухватив угол сундучка кончиками пальцев, потянула его на себя. Ларец пододвинулся к краю, и девушка, ухватив его, спустила на столик. Она откинула крышку и увидела письменные принадлежности, небольшой бювар, серебряную чернильницу, коробочки для воска и песка и изящную печатку с позолоченной ручкой.

– Слава богу, здесь все на месте, – обрадовалась гофмейстерина, – идите, милая, отнесите сундучок ее величеству, а я потом найду туалетные принадлежности, видимо, камер-фрейлина случайно переложила вещи.
Ольга взяла сундучок и, оставив гофмейстерине канделябр, пошла к императрице. А старая дама, которая сразу же поняла, что туалетные принадлежности исчезли из ларца не случайно, обливаясь холодным потом от ужаса, начала проверять подряд все ларцы, шкатулки и картонки. Через два часа она была в полном отчаянии, обнаружив пропажу более двадцати серебряных вещей. Такого за всю ее долгую службу, которую уважаемая гофмейстерина начала молоденькой фрейлиной, еще не бывало. Стало ясно, что кто-то подобрал ключи к кладовой императрицы. Нужно было принимать какие-то меры, но как поймать вора, почтенная дама не знала.
Елизавета Алексеевна собиралась посетить Царскосельский лицей. Она решила, что поедет одной каретой и из фрейлин возьмет с собой только Роксану и Катрин Закревскую. Ольга собиралась дождаться отъезда императрицы и уехать домой. Утром Сергей прислал ей во дворец записку, что вернулся из Москвы и надеется увидеть ее вечером в доме Черкасских. Наконец, государыня и обе фрейлины направились к экипажу, и княжна свободно вздохнула. Слава Богу, все складывалось очень удачно. Они вечером будут с Сергеем одни, и она сможет поговорить с ним откровенно.

Вчера вечером, когда они с Луизой ужинали, в дом приехал фельдъегерь от императрицы-матери с письмом из Павловска. Гофмейстер двора ее величества Марии Федоровны сообщал мадам Луизе де Гримон, что государыня намерена заказать несколько туалетов к предстоящей свадьбе своего сына, и мадам де Гримон может прибыть в Павловск к полудню следующего дня.

– Холи, какая честь! – воскликнула, просияв, Луиза. – Я думаю, что это графиня Ливен написала государыне письмо, рекомендуя нашу компанию.

– Или императрица сама посмотрела на платья своей дочери, – улыбнулась Ольга. – Катя рассказывала, что вы сшили великой княгине Екатерине Павловне целый гардероб, после того как она сняла траур.

– Да, это правда, я просто уже забыла об этом, – согласилась Луиза, – ведь это было два года назад.

– Вы так много работаете, что уже не помните, кто покупал ваши наряды даже год назад, – сказала княжна.

– Но такова природа коммерции – нельзя стоять на месте, нужно все время бежать вперед, – развела руками мадам де Гримон, – иначе конкуренты обгонят. Но как же мне поступить? Ведь миледи оставила вас на мое попечение. Вы не можете остаться одна в доме.

– Не беспокойтесь, – попросила Ольга, – я останусь во дворце под покровительством императрицы. Спокойно поезжайте и ни о чем не беспокойтесь. Когда вернетесь, пришлите записку во дворец, и я приеду домой.

– Это очень разумное решение, – обрадовалась Луиза, – я уеду через несколько часов, чтобы быть в Павловске к полудню. Я думаю, что справлюсь дня за два. Вам придется переночевать во дворце только одну ночь.

Ольга успокоила француженку, что та может отсутствовать ровно столько, сколько это нужно для дела, та успокоилась и еще затемно выехала в Павловск. Ольга собиралась остаться на ночь во дворце, как обещала Луизе, но записка Сергея изменила все ее планы.

«Может быть, Татаринова права, когда говорит, что я – белый маг, – думала княжна. – Я так хотела объясниться, наконец, с Сергеем, но разве на глазах у родных это можно сделать, а он сам никогда не сделает попытки остаться со мной наедине. Может быть, это исполнилось мое самое сильное желание? Не бывает такого стечения обстоятельств».

Девушка последние две недели, прошедшие с того дня, как она побывала у пророчицы, пыталась все время прислушиваться к своим мыслям и чувствам. Ведь та сказала, что Ольге просто нужно научиться слышать свой внутренний голос. Княжна очень старалась, внимательно вглядываясь в лица окружающих, отмечая свою малейшую реакцию на их слова и выражение лиц. Но ничего нового, кроме того, что Барби Туркестанова не только весела и обаятельна, но еще добра и умна, а камер-фрейлина Сикорская не просто мерзкая, а совершенно отвратительная, жестокая женщина – Ольга не открыла. Все было как всегда, и девушка не могла понять, кто же ее враг, что за женщина хочет разрушить ее счастье. Полагаясь на тот же внутренний голос, она отказывалась поверить, что Натали Белозерова может желать ей зла. Она бы это почувствовала. Нет! Это было невозможно!

Девушка тряхнула головой, отгоняя тяжелые мысли, и отправилась в свою маленькую комнату на антресольном этаже, где еще ни разу не ночевала, чтобы забрать вещи и ехать домой. Посмотрев на платья, развешанные в шкафу, она решила ничего не брать, надела голубую бархатную шляпку, накинула крытую темно-синим бархатом соболью ротонду, привезенную Луизой из Лондона, и вышла в коридор. В дверях девушка столкнулась с камер-фрейлиной Сикорской.

Настроение у княжны сразу испортилось, и она впервые, вместо того чтобы побыстрее пройти мимо, внимательно вгляделась в лицо женщины. Та смотрела на нее с неприкрытой враждебностью. Ее маленькие глаза непонятного оловянного цвета дышали злобой, и это было удивительно, ведь Ольга с ней никогда не ссорилась и никогда не дразнила Сикорскую, как другие фрейлины. Откуда эта ненависть? Но разбираться было некогда, поэтому княжна вежливо попрощалась и собиралась пройти мимо.

– И куда это вы направляетесь? – прошипела Сикорская, хватая Ольгу за руку. – Извольте идти и выполнять свои обязанности.

Она дернула перчатки, которые княжна держала в руках, и даже вырвала одну.

– Меня отпустила государыня, я свободна до послезавтра, и вы не должны мне приказывать, – твердо сказала взбешенная Ольга. – И вещи мои нечего брать!

Она шагнула к камер-фрейлине и крепко схватила ее за руку, повернув кисть. Та по-видимому не ожидала такого от хрупкой девушки. Она выронила перчатку, Ольга на лету подхватила ее, повернулась к камер-фрейлине спиной и пошла по коридору.
– Нечего нос задирать, – услышала она сзади скрипучий голос Сикорской. – Вас государыня держит из милости только по доброте своего сердца. Вы же убогая! Я сама слышала, как ваш брат, прося за вас государыню, сказал, что вы получили травму, упав с лошади, и теперь у вас не может быть детей. Поскольку мужа у вас теперь не будет, вам придется всю жизнь носить тарелки и подавать нюхательные соли.

Ольге показалось, что ее ударили по голове. Кровь зашумела в ушах, и мерзкий голос начал отдаваться в мозгу. «Государыня держит из милости, – шипели змеи в ее голове. – Убогая! Не может быть детей! Мужа не будет!..»

Ольге казалось, что ее ноги, ставшие ватными, сейчас подкосятся, и она упадет прямо на глазах этой мерзкой женщины. Княжна боялась увидеть выражение торжества на скуластом лице Сикорской. Только не это! Что угодно, только не это! Девушка, все так же прямо держа спину, сделала один шаг, потом другой. Гордость удержала ее на ногах, она не спеша дошла до поворота коридора, потом спустилась по лестнице. Как она очутилась в экипаже, княжна не помнила. Она пришла в себя только у крыльца дома Черкасских.

С трудом поднявшись в свою спальню, Ольга рухнула на кровать, и черные мысли закружились в ее голове:

«Почему Алексей говорил с императрицей о моем здоровье, а мне самой никто ничего не сказал? – думала она. – Да, у меня болела спина, я сначала не чувствовала ноги, но потом все прошло».

Девушке вспомнилось, как бережно Сергей нес ее на руках в дом крестного, и светлый луч нежности, казалось, пробился сквозь черные тучи отчаяния, но тут же погас. Она вспомнила почти забытые слова доктора. Тогда он дал ей настойку опия, и она уже засыпала, когда прозвучал его голос:

– Боюсь, что отбиты яичники.

Неужели это правда? И она не сможет стать матерью? Девушка представила лицо Сергея, а потом в памяти всплыла энергичная фигура графини Белозеровой. Вся семья Курских ждет, что Сергей, наконец, женится и у рода появится наследник. А она не сможет исполнить их желание. Из-под закрытых век девушки потекли слезы. Она безнадежно плакала. Выхода не было. И когда ей захотелось завыть от отчаяния, Ольга вдруг подумала, что доктор мог ошибиться. Но как узнать, прав он или нет? Был только один способ – попробовать получить ответ.

«Я должна соблазнить Сергея и понять, смогу забеременеть или нет, – подумала княжна. – Доктор мог ошибиться, ведь я чувствую себя совершенно здоровой и сильной».

Она вытерла слезы и, измученная переживаниями, сразу задремала. А в Москве все никак не могла прийти в себя ее сестра. Графиня Печерская, часто дремавшая в последние дни из-за тяжело протекавшей беременности, проснулась от ужасного сна, где страшная женщина, из пальцев которой выползали змеи, тянула руки к Ольге. Лиза, собрав все свои силы, мысленно перенеслась в спальню сестры. Сон не обманул, их маленькая Холи плакала от горя. Мерзкая женщина, желавшая ей зла, сообщила девушке то, что взрослые члены семьи обсуждали только между собой. Лиза всегда считала, что врач тогда ошибся. Сестра была светлой, без малейшего изъяна. И вот теперь их малышку ударили в самое сердце. Лиза протянула над рыдающей в постели сестрой невидимые руки и накрыла ее своей силой, как покровом.

«Теперь Холи защищена, – подумала она, – и любая попытка причинить ей зло обернется против того, кто это попытается сделать».

Она увидела, что Холи, накрытая ее покрывалом, притихла и заснула. Успокоенная Лиза оставила ее и, вернувшись в действительность, попыталась заснуть. Но сон все не шел. Молодая женщина спрашивала себя, как, углубившись в свои семейные заботы, она могла забыть о младшей сестре. Зачем ей нужна ее сила, если она не смогла защитить от зла свою Холи?..

«Но Холи такой светлый человек, с несгибаемым стержнем самого чистого благородства внутри. Я всегда знала, что она будет удачлива и счастлива, – размышляла Лиза. – Как я могла пропустить тот момент, когда темные силы ополчились на мою младшую сестру? Все это из-за беременности, она измучила меня. Просто мы с дочкой обе «такие же», поэтому наши силы накладываются друг на друга. Только бы доносить ее».

Лиза положила руку на живот и начала молиться. Она свято верила в то, что Господь поможет ее дочке, ей самой и Холи тоже.

Глава 12

Князь Сергей пребывал в самом тяжелом настроении. В Москве ему было легче, там зловещая женщина почти исчезла из его мыслей, тоска отпустила, и он вновь почувствовал себя прежним – сильным и уверенным в себе человеком. На торжественном ужине в доме бабушки Натали, старой графини Белозеровой, молодой человек даже забыл о своей проблеме, глядя на сияющее счастьем лицо племянницы. Возвращаться в столицу ему смертельно не хотелось, а ведь там была Ольга. Дело было в расстоянии. В Санкт-Петербурге, в непосредственной близости от камер-фрейлины Сикорской, Сергей испытывал настоящие муки, заставляя себя противиться приказам, звучащим в его голове.

Слава Богу, что у него хватило сил и настойчивости все-таки договориться с князем Алексеем. Он смог убедить Черкасского, что министерство иностранных дел требует его скорейшего отъезда в Англию, поэтому необходимо срочно объявить о помолвке, а свадьбу сыграть летом в Лондоне. Сам Сергей хотел уехать через две недели, пока устье Невы не замерзло и столичный порт не стал на зиму. Сегодня он собирался объявить невесте об их совместном с ее братом решении. Оставалось продержаться две недели и не сойти с ума. Почему-то князь был уверен, что ему за морем станет легче. Он даже был готов вообще никогда больше не возвращаться в Россию, только бы избежать кошмара, измучившего его бедную голову.

Ольга должна была ждать его только вечером, а Сергей оделся для визита сразу же после обеда. Время тянулось мучительно долго, и опять в его голове женщина с некрасивым скуластым лицом раскинула руки, как будто собираясь захлопнуть за ним двери темницы. Это было невыносимо! Увидев, что часовая стрелка остановилась на цифре шесть, он, решив для себя, что это уже тоже можно считать вечером, приказал заложить экипаж и поехал на Миллионную улицу.

Князь вошел в двери и тут же увидел, что у лестницы маячит горничная его невесты Домна.

– Ваша светлость, – быстро заговорила она, бросаясь навстречу Сергею, – вы извольте в комнату барышни пройти, больна она.

– Что случилось? – испугался Сергей и, не снимая шинели, бросился к лестнице. – Чем она больна? Доктор был?

– Вам барышня сама скажет, – сумбурно тараторила Домна, пытаясь обогнать Курского, чтобы указать дорогу. – Вот сюда, извольте.

Она распахнула дверь, пропустила Сергея внутрь и захлопнула створку. Девушка посмотрела по сторонам и перекрестилась. Она почти час продежурила у окна на втором этаже, откуда была видна большая часть Миллионной улицы, а увидев издали экипаж князя Курского, сбежала вниз и отправила лакея, дежурившего у дверей, на кухню за чаем для заболевшей барышни. Поэтому никто из слуг не видел, как в дом вошел жених княжны Ольги. Если удастся быстро отослать его экипаж, то задание княжны будет выполнено. Но не дай Бог обо всем этом прознает княгиня, а еще хуже – сам князь – вот тогда не сносить им с барышней головы. Домна мысленно попросила Матерь Божью защитить их и побежала вниз. Она успела отправить экипаж до того, как появился несущий серебряный поднос лакей. Забрав поднос с чаем, Домна унесла его в свою комнату на третьем этаже, справедливо рассудив, что барышне и ее жениху мешать сейчас не надо. И уж в этом она точно была права.

Сергей влетел в спальню невесты и замер. Ольга лежала в постели бледная с закрытыми глазами. Ему показалось, что она умирает, такой хрупкой казалась девушка и так исхудала за те две недели, что его не было. Поняв, что он теряет своего ангела, молодой человек бросился к постели и рухнул перед ней на колени.

– Дорогая, ответь мне. Что с тобой? – умолял он, целуя бледную, холодную руку девушки. – Скажи хоть слово.

– Мне сегодня стало плохо, – тихо сказала Ольга.

Услышав ее голос, князь поднял голову и поразился, увидев, какими огромными стали глаза на этом исхудалом лице. Но она говорила с ним. Отчаяние сменилось надеждой. Сергей сбросил шинель прямо на пол, сел на кровать рядом с невестой и, закутав ее в одеяло, посадил себе на колени. Темноволосая головка легла на его плечо, а блестящие каштановые волосы рассыпались по рукаву черного фрака и белому шелковому одеялу.

– Расскажи, пожалуйста, что случилось, – попросил он, нежно целуя бледный лоб и черные пушистые ресницы.

– Я поссорилась с камер-фрейлиной и приехала домой расстроенная. Потом я прилегла в надежде заснуть и проснуться успокоенной, но пока спала, увидела ужасный сон. Сикорская тянула ко мне руки, как будто собиралась задушить, а из ее пальцев выползали змеи. Я плакала и просила тебя помочь, но ты был связан огненной веревкой и не мог пошевелиться. Я уже думала, что она задушит меня, но тут появилась Лиза и накрыла меня белым покровом. Сикорская и змеи пропали, но ты остался снаружи. Я подумала, что потеряла тебя, ведь этот плат нас разлучил.

Сергей онемел от ужаса. Холи видела тот же сон, с которого начался его кошмар. Неужели невеста чувствует его безумные мысли, неужели ей передалась его ужасная тревога? Неужели он гибнет сам и тащит за собой в пропасть свою девочку? Молодой человек молчал, не в силах ничего сказать, да и что делать, он тоже не знал. Сергей только сильнее прижал к себе невесту и начал целовать ее с отчаянием гибнущего человека. Она сейчас казалась ему той соломинкой, за которую он уцепился у края стремительной горной реки, и только Холи удерживала его от падения на острые камни, где разбивались на множество сверкающих капель струи ледяной воды. Нежный ангел спасал его, удерживая на краю безумия.

– Холи, – шептал он между поцелуями, – никогда не оставляй меня. Умоляю!

– Я хочу стать твоей женой. Сейчас, – серьезно ответила девушка, отстраняясь.

То, что еще полчаса назад не могло прийти ему в голову, в этот момент показалось Сергею правильным, более того – это было единственным выходом. Сделав Холи своей, он должен был освободиться от тяжкой зависимости, связанной с чуждой женщиной. Чувство долга перевесит все остальное, он даже под страхом смерти не предаст доверия своей жены. Ухватившись за эту спасительную мысль, князь мгновенно согласился, и только запоздалые сомнения, не приносит ли себя в жертву его юная невеста, заставили его спросить:

– Ты уверена, дорогая?

– Да, я не сомневаюсь ни минуты, – кивнула девушка.

Она выпростала руки из-под шелкового одеяла, в которое он ее закутал, и потянула за узел шелкового галстука, развязывая его, а потом расстегнула пуговицы его рубашки. Ее прикосновения были робкими, она легко касалась его кожи, но Сергею казалось, что его кровь вскипает под тонкими пальцами. Это было странное чувство: он преклонялся перед ней как перед мадонной, но хотел ее как женщину. Эти два чувства сливались, зажигая яркий костер из чувств, которых он никогда прежде не испытывал. Сергею даже показалось, что весь его прежний опыт исчез, для него это тоже было впервые. Впервые так возвышенно и прекрасно, впервые так восхитительно возбуждающе. Он хотел Ольгу, как шестнадцатилетний мальчишка. Князь бережно положил невесту на подушки и, наклонившись, начал покрывать поцелуями ее лицо, легко касаясь кончиками пальцев нежной шеи, маленького розового ушка, ямочек под ключицами. А потом он развязал шелковый бант и развел в стороны полы кружевной рубашки, открыв грудь Холи.

– Да?.. – спросил Сергей, и с нетерпением замер, ожидая разрешения.

– Да! – ответила девушка, и он услышал нотку возбуждения в ее голосе.

Холи тоже хотела его, эта мысль пробила брешь в его сдержанности, и он начал покрывать поцелуями нежные белые груди с темно-розовыми сосками. Страсть уже захватила Сергея, она неслась как бурная река, сметая все на своем пути. Он потянул кружевную сорочку, спустив ее с плеч девушки, и поднял вверх подол. Белые стройные ноги, такие изящные и длинные, с тонкими щиколотками и коленями – были самим совершенством. Сергей застонал. Он по очереди поцеловал маленькие ступни, потом круглые тонкие колени, а когда коснулся губами гладкой кожи бедер, ему показалось, что кровь взорвалась в его жилах. Он не мог больше ждать. Продолжая целовать Холи, молодой человек начал срывать с себя рубашку, а потом, поднявшись, стянул чулки и панталоны и лег рядом с девушкой.

– Спасибо за этот царский подарок, – шепнул он, наклоняясь к лицу невесты.

Он чувствовала, что тело Холи отзывается на каждую его ласку, на каждый поцелуй. Сергею казалось, что кожа девушки горит под его пальцами. Холи уже выгибалась навстречу его нежным прикосновениям и прерывисто дышала. Он погладил лоно девушки и почувствовал чуть заметную чувственную дрожь и теплую влагу на своих пальцах. Поняв, что он больше не сможет ждать, Сергей приподнялся, накрыл собой тело любимой и, прижавшись губами к ее уже припухшему от поцелуев рту, вошел в тугое лоно.

Они стали единым целым, и это было невыразимо прекрасное мгновение. Сергей замер, давая Холи прийти в себя, и, почувствовав, что она интуитивно прижалась к нему, начал восхитительную, вечную как мир игру. Он входил в теплые глубины ее тела, а Холи раскрывалась ему навстречу. Молодой человек чувствовал нежную дрожь теплого лона, и когда его любимая застонала, вцепившись в его плечи, Сергей одним мощным толчком догнал ее, взлетев к небесам. Это было невероятное наслаждение! Это было больше чем наслаждение, это было смешение огромной нежности и страстного желания. Это была любовь!

Не размыкая объятий, он откинулся на подушки и бережно положил на свое плечо головку Холи. Впервые в жизни он был так переполнен чувствами, что не знал, что сказать. И тогда он сказал вечные слова:

– Я тебя люблю!

– Я тоже люблю тебя, – серьезно ответила его невеста, и Сергею показалось, что в ее глазах блеснули слезы.

– Почему ты плачешь? – удивился он, – мы любим друг друга, а сейчас необыкновенно счастливы. Что тебя расстроило?

– Ничего, я очень рада тому, что сейчас случилось, – успокоила жениха Ольга, – это так прекрасно. Спасибо тебе!

– Это я должен благодарить тебя за доверие, я даже не мог мечтать об этом счастье.

– А я вот решилась, – задумчиво сказала княжна, и Сергею вновь показалось, что серые глаза блеснули слезами.

– Ты ничего не хочешь мне рассказать? – нежно спросил он, целуя гладкий лоб Холи.

– А ты? – чуть слышно спросила она.

– Я? – испугался Сергей, – а что могу рассказать я?

– Не знаю, – нерешительно ответила девушка. – Скажи, почему мне казалось, что у нас не все ладится?

– Мне было очень хорошо рядом с тобой все это время. Я так хотел скорее жениться, что уговорил твоего брата объявить о помолвке в ближайшие дни, а потом я уеду к месту службы в Лондон и буду ждать тебя там. Мы договорились с Алексеем, что свадьба будет в Лондоне.

– Почему в Лондоне? – изумилась Ольга, – а как же мои сестры? Неужели моя семья поедет в Англию?

– Алексей сказал, что в мае собирался вместе с княгиней и детьми поехать в Лондон. Ты, может быть, не знаешь, но твой кузен Николай сделал предложение герцогине де Гримон, они тоже хотят венчаться там. Твои сестры тоже поедут, все давно не видели герцогиню Долли. Так что моя просьба пришлась кстати. А тебе не нравится моя идея?

– Да нет, наверное, нравится, – задумчиво протянула княжна, пытаясь осмыслить неожиданное предложение.

Было ясно, что Сергей не хотел говорить с ней откровенно, хотя, может быть, пророчица ошиблась, или приворот не оказал на ее жениха сильного действия. Он давно говорил ей, что получил новый чин авансом, и ему нужно будет в ближайшее время уехать, чтобы выполнить дело, которое ему поручили. Княжна так и не продвинулась в своих догадках дальше того, что сказала ей Татаринова, да и в откровениях этой дамы девушка уже сильно сомневалась. То, что предлагал Сергей, было разумно, а самое главное – в этом был и ответ на мысль, подсказанную Татариновой. Если женщина, пожелавшая ее жениха, находится в столице, а это, похоже, было именно так, то при отъезде Сергея злодейке, чтобы получить желаемое, придется пересекать два моря. Да и у Холи будет время подумать о том, что ей делать дальше.

– Мне нравится твое предложение! – уже уверенно сказала она и улыбнулась. – Я еще нигде не была, начну свои путешествия с Англии. Все едут в свадебное путешествие после венчания, а я поеду до.

– Я считаю, что мы поженились сегодня, – ласково сказал Сергей, – поэтому твое путешествие будет настоящим свадебным. Только вот…

– Что – вот? – спросила Холи, – почему ты замолчал?

– У нашего сегодняшнего свидания могут быть последствия, – объяснил Сергей, – обещай мне, что если ты забеременеешь, сразу же пришлешь мне письмо по дипломатической почте через тайного советника Вольского. Письмо будет у меня самое позднее – через десять дней. Я сразу же вернусь, тогда обвенчаемся здесь.

– Я бы очень хотела, чтобы это случилось, – вздохнула княжна. – Обещаю!

– Я был бы счастлив, но надеюсь, что все пойдет по моему плану, и мы обвенчаемся в июне в Лондоне.

За дверью послышались шаги, потом влюбленные услышали легкий стук.

– Это Домна, – огорчилась девушка, – тебе пора уходить. Она выведет тебя по черной лестнице. Я не хочу, чтобы Алекс узнал о том, что было между нами.

– Я, пожалуй, тоже не хочу, – улыбнулся князь, – мне не стыдно, но я не хочу, чтобы тебе читали нотации.

– Они не будут читать нотации, – вздохнула княжна, – Алекс точно не будет – он вызовет тебя на дуэль. А я не хочу, чтобы мой брат и муж стреляли друг в друга.

Она в последний раз обняла своего любимого и легонько отстранила его. Сергей поцеловал теплые припухшие губы невесты и поднялся с постели. Он быстро оделся и повернулся к Холи.

– Ты обещала!

– Обещала! – согласно кивнула та. – А теперь иди, Домна ждет за дверью.

Горничная действительно нервно прохаживалась около двери хозяйки. Увидев князя Сергея, она приложила палец к губам, призывая того не шуметь, и быстро пошла в конец коридора, где открыла незаметную дверку в стене.

– Сюда, ваша светлость, – тихо позвала она и, взяв маленький подсвечник под одну свечу, стоящий на полке около двери, шагнула на узкую деревянную лестницу.

Князь пошел за ней. Никого не встретив, они благополучно спустились до первого этажа. Горничная отодвинула засов и выпустила Сергея на улицу. Он оказался в узком переулке, выходящем одним концом на Миллионную улицу. До дома его сестры на Английской набережной было не больше получаса хода быстрым шагом, и князь направился домой. Холодный ветер с Невы рвал полы его шинели, швырялся каплями дождя, перемешанного со снегом, но молодой человек этого не чувствовал. Он был счастлив. Его Холи вывела его на светлую дорогу. Его девочка-ангел, его талисман вновь, как два года назад, вернула его к жизни.

Ольга услышала шаги своей горничной и с тревогой уставилась на дверь, но увидев сияющее лицо Домны, она поняла, что, слава Богу, все обошлось. Никто не видел Сергея, и ей не придется беспокоиться ни за брата, ни за жениха, вернее, уже мужа. Это было так непривычно, думать о Сергее как о муже. Нежность затопила ее душу теплой волной. Ее муж, самый родной мужчина на свете, тот, кого она будет любить всю свою жизнь. Ее муж был удивительно ласковым и заботливым, и еще – он был очень красивым. Ольга вспомнила мускулистое широкоплечее тело мужа, и горячая волна вновь пробежала по ее жилам, как тогда, когда они были вместе.

Это интимное ощущение напомнило ей о том, что между ними произошло. Это было упоительно. Нежные прикосновения Сергея, его поцелуи, сначала легкие, а потом страстные и требовательные, находили отклик внутри ее тела. Девушке показалось, что оно все загорелось огнем, кожа стала такой чувствительной. Когда же Сергей коснулся ее груди, а потом начал целовать ей соски, княжне показалось, что она балансирует на грани сознания. Но лучше всего оказалось их полное слияние, когда страсть сплелась с нежностью. Ольга закрыла глаза, вспоминая этот пик их любви и то чувство полета среди множества звезд, то необыкновенно сладостное ощущение, которое она испытала на этой вершине.

«Теперь я знаю, что такое женское счастье, – подумала она, но тут же поправила себя, – половина женского счастья».

Еще нужно было получить то, для чего она решилась на это рискованное свидание. Она должна была забеременеть.

«Господи, дай мне вторую половину женского счастья, – мысленно попросила Ольга. – Я буду самой нежной матерью на свете, и самой любящей женой».

Пообещав себе, что все будет хорошо, ведь Татаринова объяснила ей, что она необычная женщина, и в семье ее всегда звали «Лаки», княжна успокоилась. А если женщина везучая – значит, ей должно везти во всем. И ребенок у нее тоже будет!

Повторив несколько раз про себя, что все будет хорошо, Ольга расслабилась, глаза ее закрылись, и теплый сон накрыл ее белым платом сестры Лизы. Та улыбалась Холи и обещала, что она защитит ее от всех напастей.

– У тебя все будет хорошо, – говорила эта Лиза из сна, – все будет так, как ты хочешь, ни один волос не упадет с твоей головы.

Ольга радовалась во сне и верила сестре. У нее все получится, она будет счастливой!

На той же радостной ноте девушка проснулась, теплые воспоминания о вчерашнем свидании окрасили утро в радостные тона. Она с удовольствием поднялась с постели, и тут увидела на простыне предательские следы, выдающие ее с головой.

– Домна, нужно скорее все убрать, – испугалась она.

– Не волнуйтесь, барышня, я уже все приготовила, – успокоила ее служанка, показывая на простыню, лежащую в ногах кровати. – Вы пока мыться будете, я вам все перестелю.

Ольга прошла за ширму, где в глубокой медной ванне ее ждала теплая вода. Она опустилась в приятное тепло и сползла как можно ниже, чтобы вода полностью покрыла ее тело. Но ванна была короткой, и согнутые колени торчали из воды.

«Ну и пусть, – подумала девушка и закрыла глаза, – все равно приятно».

К ней подошла Домна и протянула шершавую салфетку.

– Давайте я вам помогу, – предложила она. – Мадам Луиза вернулась, сейчас переодевается, просит вас выйти к завтраку через полчаса.

– Давай мыться, – согласилась княжна. – У меня для нее приятная новость, но я пока вынуждена молчать, ведь мне рассказал Сергей, а я не могу его выдать.

– А мне скажете? – полюбопытствовала Домна.

– Скажу, если будешь молчать, – засмеялась ее хозяйка.

– Обещаю, барышня, Святой Троицей клянусь.

– Кузен Николай сделал предложение ее племяннице. Свадьба летом в Лондоне, там же, где и моя.

– Вы поедете венчаться в Лондон? – изумилась Домна. – И меня возьмете?

– И тебя возьму, если сегодня не проболтаешься. Я думаю, что наши должны вернуться в течение нескольких дней. Тогда и объявят о помолвке.

– Вот радость! – обрадовалась горничная. – Слава Богу, что у вас такой хороший жених, не хочет тянуть. Вот уж все девушки в Ратманове будут мне завидовать, что я в Лондон поеду.

– Ты не только поедешь, но и останешься там, – объяснила Ольга, – князь Сергей служит в посольстве. Мы будем жить в Англии.

На лице Домны было написано такое благоговейное волнение, что княжна рассмеялась. Она поднялась, горничная окатила ее из большого кувшина, смывая мыло, и Ольга вышла из ванны, ступив на расстеленную на ковре простыню.

– Заплети мне косу, причесаться уже не успеем, Луиза будет ждать, – решила она, – все равно никого больше не будет, только мы вдвоем.

Домна расчесала ее длинные каштановые волосы и заплела толстую косу, доходившую до поясницы.

«А у Кати коса – до колен, – подумала Ольга, глядя на свое отражение в зеркале, – у нас волосы почти одного оттенка, но у нее коса почти вдвое длиннее».

Но таких волос, как у невестки, она не видела больше ни у кого, поэтому посмотрела на себя в зеркало и порадовалась, что сегодня она выглядит хорошо. На щеках играл румянец, губы цвели алым цветом, глаза сияли, и хотя по-прежнему казались очень большими на исхудалом лице, но это больше не выглядело болезненным. Она поправила кружевную шемизетку на белом утреннем платье и, оставшись довольна собой, отправилась в столовую, где ее ждала Луиза.

– Как вы, Холи? Сегодня лучше? – спросила встревоженная Луиза, – мне сказали, что вы вчера заболели.

– Мне уже лучше, не нужно беспокоиться, – улыбнулась Ольга. – Расскажите про ваш визит в Павловск.

– Императрица-мать – это не просто женщина, это – эпоха, – начала свой рассказ Луиза, – у нее есть свой отдельный двор, и мне кажется, что она более влиятельна, чем супруга государя. В ее дворце не протолкнуться от желающих заявить ей почтение. Там и генералы, и чиновники, просто знатные люди, а в день моего приезда я ждала аудиенции четыре часа, потому что Марию Федоровну приехал навестить ее венценосный сын.

– Елизавета Алексеевна не стремится к первенству, – объяснила Ольга, – она все силы отдает благотворительности и избегает шумных мероприятий. Когда государыня не занята делами милосердия, то она пишет письма своей матушке или читает. Ее устраивает очень маленькое общество.

– В Павловске все не так, – сказала француженка. – Мария Федоровна отлично знает, чего хочет, и вертит огромным количеством людей, как будто это детские куклы на веревочках. Нам она сделала огромный заказ. К свадьбе ее среднего сына, великого князя Николая, мы должны успеть сделать три дюжины платьев. Времени остается катастрофически мало, мне нужно отправляться в Лондон. Наверное, я оставлю мою Генриетту на попечение миледи, а сама отплыву на ближайшем корабле.

– Я предлагаю проводить вас до Лондона, если вы согласитесь задержаться на пять дней, – прозвучал за их спинами веселый мужской голос.

Женщины обернулись и увидели стоящего в дверях князя Сергея. В темно-зеленом дипломатическом мундире и белоснежной рубашке он показался Ольге красивым как никогда.

«Это потому, что он мой муж, – подумала девушка и залилась краской, – на свете нет красивее мужчины, чем он».

Она поднялась навстречу князю. Тот поцеловал сначала руку Луизе де Гримон, а потом повернулся к Ольге. Он поцеловал по очереди обе руки девушки, а потом, перевернув их, поцеловал серединки ладоней.

– Здравствуй, родная, – тихо шепнул он и, не дожидаясь ответа от замершей от смущения невесты, повернулся к Луизе.

– Мадам, я привез для вас интересное известие: светлейший князь Николай Васильевич Черкасский попросил руки вашей племянницы, и она приняла его предложение. Он собирался сегодня быть в Санкт-Петербурге, чтобы получить ваше согласие на их брак. О нашей с княжной помолвке тоже объявят в ближайшие дни, а потом я уеду в Лондон, поэтому я и предлагаю вам себя в качестве сопровождающего.

– Моя девочка приняла предложение князя Николая? – растерянно переспросила Луиза. – И что мне теперь делать?

– Они же любят друг друга! – воскликнула Ольга. – Неужели вы будете против?

– Я все отдам за счастье Генриетты, – ответила женщина, – но я думала, что она выберет достойного молодого человека во Франции. А что же будет теперь?

– Князь Николай – дипломат, – объяснил Курский. – Он собирается просить место в нашем посольстве в Париже, и, учитывая его опыт и заслуги, я думаю, он сменит там нынешнего посла.

– И они будут жить во Франции? – с облегчением спросила Луиза. – Тогда я дам согласие, но я должна быть уверена, что это – свободный выбор моей девочки.

– Я не сомневаюсь в этом! – заметила Ольга.

– Я тоже не сомневаюсь, – кивнул головой князь Сергей. – Но я вижу, что княжна свободна от дежурства во дворце. Поэтому я приглашаю вас отправиться в ювелирный магазин и выбрать кольцо к помолвке. В нашей семье традиция – все невесты получают новое кольцо.

Луиза отказалась от поездки и осталась заниматься эскизами платьев, а Ольга в сопровождении горничной Домны и жениха уселась в экипаж. Сергей сидел рядом с невестой и не только держал ее руку, но и тесно прижимался ногой к ее бедру. Домна внимательно смотрела в окно, старательно не замечая, что ее хозяйка целуется с женихом, забыв обо всем на свете.

– Я люблю тебя, – шептал князь в полураскрытые губы своей невесты, – и хочу, чтобы мое кольцо сегодня же было на твоем пальце. Для меня это очень важно.

Экипаж остановился у блестящих витрин модного ювелирного магазина, и Сергей подал руку княжне.

– Я хочу, чтобы ты сама его выбрала, не слушай советов, слушай только свой внутренний голос, – с мольбой попросил он, и сомнения снова подняли голову в душе Ольги.

«Я не буду портить себе самый счастливый день моей жизни ненужными подозрениями, – подумала она. – Сергей стал моим мужем и хочет надеть мне на палец кольцо».

Она подошла к стеклянной витрине, в которой были разложены украшения, и начала рассматривать кольца.

– Что угодно вашему сиятельству? – любезный приказчик вежливо наклонил голову, ненавязчиво выкладывая поближе к покупателям черные бархатные лотки с великолепными ожерельями.

– Моя невеста выберет кольцо, – сказал Курский. – Покажите, пожалуйста, кольца.

– Какие камни предпочитаете? – осведомился тот, – бриллианты, сапфиры, изумруды, рубины, жемчуг?

– Какой камень ты хочешь, дорогая? – Сергей явно не был готов к такому вопросу, поэтому с надеждой в глазах посмотрел в лицо невесты. – Тебе какие камни нравятся?

Ольга подумала, что ей нравятся голубые глаза жениха, а какой камень будет сверкать на ее пальце, наверное, не так важно. Но поняв, что разочарует Сергея, если отмахнется от его вопроса или отшутится, девушка сказала:

– Я хочу, чтобы камень напоминал мне о твоих глазах.

– Сапфир? – уточнил приказчик, взглянув в глаза покупателя.

– Сапфир, – подтвердил польщенный Курский. – Несите нам кольца с сапфирами.

– Конечно, ваше сиятельство, – обрадовался приказчик. – Я все сейчас покажу.

Он начал выкладывать на черную бархатную подушечку кольца с сапфирами. Здесь были крупные темные индийские сапфиры в обрамлении мелких бриллиантов, тонкое золотое кольцо с огромным одиноким сапфиром, кольцо-дорожка из пяти камней. Все они были прекрасны, но Ольга чувствовала, что это все – только украшения, а не кольцо-символ, которое свяжет их навеки. Нет, с самого начала идея была неправильной. Они должны были обменяться кольцами. Пусть об этом никто не должен знать, достаточно будет того, что они будут знать об этом сами. Приняв решение, княжна посмотрела на приказчика и сказала:

– Я хотела бы нечто другое, – объяснила она. – Нам нужно два одинаковых камня, и одно кольцо нужно будет сделать мужским, а одно женским. Вы сможете помочь?

– Два кольца, – понял Сергей. – Ты хочешь, чтобы и у меня было кольцо!

– Мое кольцо, – подтвердила Ольга, подчеркивая первое слово. – Кольцо, которое я надену на твой палец.

– Ты права, – просиял князь, – конечно, нам нужно два кольца с одинаковыми камнями. У вас есть что-то похожее?
– Сейчас есть два звездчатых сапфира сферической шлифовки очень редкого светло-синего окраса, – подумав, сказал приказчик. – Хозяин привез их из Лондона для серег, но можно будет сделать два кольца. Извольте обождать, я сейчас вынесу камни.

Приказчик скрылся в глубине магазина. Через пару минут он вернулся, неся в руках коробочку, где лежали два одинаковых камня. Крупные, гладкие, как капля росы на листке, они переливались синим блеском, и внутри каждого блистала тонкая жемчужно-белая звезда. Ольга взяла камни и сложила их плоскими сторонами друг к другу. Камни идеально подошли, став маленьким переливающимся шаром.

«Наш талисман, – поняла княжна, – он убережет нашу любовь. Пока на пальце у каждого из нас будет половинка общего, мы будем вместе».

– Да, эти камни подойдут, – уверенно сказала она, обращаясь к приказчику. – Только пусть кольца будут совсем простыми. Закатайте камни в золотой ободок, и само кольцо пусть будет совсем гладким.

– Хорошо, ваше сиятельство, – обрадовался приказчик. Требования заказчика были совсем простым, а уникальные камни, которые хозяин купил, рискуя значительной суммой, так быстро нашли хозяев. – Позвольте снять мерки.

Сергей и Ольга померили кольца-образцы, и приказчик отложил два отобранных. Пообещав выполнить заказ к завтрашнему дню, он, низко кланяясь, проводил гостей до выхода. Сегодняшние клиенты стоили месячной выручки целого магазина, и он твердо знал, что хозяин заплатит ему большой процент от такой выгодной продажи.

«Дай Бог им счастья, – подумал приказчик, – теперь я смогу достроить флигель во дворе дома».

А те, за кого он хлопотал перед Богом, опять целовались в карете и были совершенно счастливы.

Глава 13

Сикорская, одетая в черный вдовий салоп и темную шляпку, тихо сбежала с лестницы и выскользнула во внутренний двор. Оглядевшись по сторонам, она быстрым шагом направилась в сторону Невы. На шее под салопом у нее был привязан объемный ридикюль, куда она сложила серебряные вещи из походного туалета императрицы, посуду, шкатулку и сломанный черепаховый гребень с крупным жемчугом. Гребень она решила взять от отчаяния. Ведь старьевщик давал за ворованные вещи десятую часть настоящей цены, а то, что она собиралась сделать сегодня, стоило очень больших денег.

Наталья неделю назад уже была у мадам Клариссы, устроила той скандал и кричала на наглую размалеванную старуху, но наткнулась на холодное спокойствие француженки.

– Я вас предупреждала, дорогая, что то, чего вы хотели, может и не произойти от восковой куклы. Это – самый слабый из приворотов, – спокойно сообщила старуха. – Разве я вам этого не говорила?

– Но ваш приворот совсем не подействовал на князя Сергея. Он пришел ко мне только один раз, и тут же ушел, – раздраженно сказала Сикорская.

– Вот как? Вы мне об этом не говорили. Он, наверное, пришел не с пустыми руками? – полюбопытствовала мадам Кларисса.

– Он принес деньги, – ответила Наталья и, почувствовав, что нужно говорить всю правду, добавила: – Он принес много денег.

– Он откупился от вас, вы не должны были брать деньги, по крайней мере, пока не затащите его в постель, – объяснила старуха. – Вы сами все испортили.

– Вы мне этого не говорили! – закричала Сикорская. – Нужно было предупредить меня об этом. К тому же вы обещали, что он все время будет слышать мой голос, который будет его звать. А он ничего не слышит, раз даже уехал в Москву на помолвку своей племянницы.

– Он слышит, – возразила француженка, – просто у него сильная воля, и, скорее всего, он имеет поддержку. Обычно это бывает поддержка женщины, которую он любит и которая любит его. Есть такая женщина?

– Да, – неохотно признала Наталья, – он просил руки княжны Ольги Черкасской, и получил согласие, а через полгода назначена свадьба.

– Если бы вы раньше сказали мне об этом, мы не потеряли бы столько времени, – укоризненно покачала головой Кларисса. – Нужно разлучить его с невестой.

– Что можно для этого сделать? – спросила уже успокоившаяся Сикорская.

– Что делают с соперницами? – пожала плечами француженка. – Сама дама решает, как далеко она может зайти. Некоторые лишают соперницу красоты или здоровья, а те, что посмелее, сразу уж устраняют все проблемы.

– Смерть? – уточнила Наталья.

– Ну да, – согласилась старуха.

– Мне нужна ее смерть, – твердо сказала Сикорская. – Что нужно для этого?

– Нужна ее вещь, лучше всего то, что она недавно носила, кусочек платья или перчатку, и, конечно, деньги за мои труды.

– И что будет потом? – настаивала Наталья?

– Принесите двести рублей, и все сами узнаете, – упорствовала француженка.

– Да это грабеж! – поразилась Сикорская.

– Я, матушка, головой рискую, помогая благородным дамам вроде вас. Так что думайте сами – нужно вам это или нет. Вот вы на привороте сэкономили. Я ведь сразу предлагала вам верное средство на всю жизнь.

– Хорошо, – сдалась Сикорская, – давайте сделаем приворот еще раз, но уже на всю жизнь.

– Вот так бы и сразу, – обрадовалась старуха. – Только здесь мы сегодня не сможем начать. Нужно, чтобы установилась ваша связь с луной. Соберете несколько капель месячной крови, обязательно нечетное число, а потом залейте их водой со льда и принесите склянку мне. Ну, и тысячу рублей, конечно.

Поняв, что деваться ей некуда, камер-фрейлина простилась со старой сводней и вернулась во дворец. И вот теперь, неделю спустя, она возвращалась к мадам Клариссе с целым мешком драгоценных вещиц, принадлежащих императрице, маленьким серебряным флакончиком из походного туалета государыни, где она везла воду с каплями своей крови, и деньгами из кошеля, принесенного князем Курским. Перчатку княжны Ольги ей добыть так и не удалось, та вырвала ее из рук Натальи, но зато глупая девчонка оставила в своей комнате несколько платьев. Сикорская отжала кочергой язычок замка и, проникнув в комнату, отрезала большой кусок оборки от одной из нижних юбок девушки.

Сегодня был решающий вечер. Наталья должна была уничтожить соперницу и получить, наконец, красавца-князя. Хотя сумасшедших денег, запрошенных мерзкой старухой, было очень жалко, но игра стоила свеч. Сикорская должна была стать княгиней. Она отпустила извозчика на соседней улице, чтобы никто не смог потом проследить ее путь от дворца, и, осторожно оглядываясь, направилась к дому мадам Клариссы. Слава Богу, улицы были пустынными, за ней никто не шел, камер-фрейлина нырнула в знакомую дверь двухэтажного дома и привычно прошла по темным коридорам в жарко натопленную роскошную гостиную.

– А вот и вы, матушка, – протянула француженка, вставая ей навстречу.

Сегодня она была одна. На столике у камина Сикорская опять увидела толстую зеленую свечу, вокруг которой мелом была нарисована заключенная в круг странная перевернутая звезда. На концах лучей звезды стояли тонкие белые свечи. Француженка, громко выговаривая странные языческие имена, начала по очереди, начав с зеленой, зажигать свечи. Когда огоньки пламени заплясали над вершинами всех шести свечей, мадам Кларисса повернулась к Наталье.

– Я готова, – сказала она, – но деньги вперед.

– Я принесла вам пятьсот рублей золотом, а остальное – вещами, – ответила камер-фрейлина и сняла с шеи ридикюль. Развязав шнурок, она начала вынимать вещи и выкладывать их на каминную полку. Рядом с серебряной коробочкой для румян на мрамор легли пудреница, гребень с жемчугом, серебряная шкатулка с позолоченной розой на крышке, две позолоченные изнутри чашки с блюдечками и шесть чайных ложечек в кожаном дорожном футляре.

– Я не беру вещи, отправляйтесь во флигель, поменяете их на деньги и возвращайтесь ко мне, – предложила мадам Кларисса.

– Да бросьте вы дурака валять, – рассердилась Наталья, – изображаете, что вы ничего не знаете от тех делах, что творятся в вашем доме. А то я не знаю, что вещи скупают на ваши деньги. Возьмите то, что я принесла, сами, и нечего ерундой заниматься.

– Я возьму только из уважения к вам, сударыня, – сказала француженка, мгновенно оценив стоимость принесенных камер-фрейлиной вещей. – Хотя и буду в убытке, но так уж я вас уважаю, что не могу отказать вам в любезности.

Она забрала вещи, принесенные Сикорской, и спрятала их в старое бюро черного дерева, стоящее в углу. Потом подошла к столу и объявила:

– Сначала приворот. Вы принесли то, что должны были?

– Да, возьмите, – Сикорская протянула старухе серебряный флакончик.

– Очень хорошо, – сказала мадам Кларисса.

Она повернулась к камер-фрейлине спиной, подошла к столику и поставила флакон у основания толстой зеленой свечи. Француженка начала тихо читать заклинания. Наталья понимала, что это был французский язык, но она узнавала только отдельные слова. Мадам Кларисса повела флаконом по одному из лучей нарисованной звезды и, переместив его в основание свечи, стоящей в нижнем луче, продолжила свое бормотание. Сикорская, внимательно следившая за действиями старухи, видела, как та передвигала флакон от луча к лучу. Наконец, замкнув круг перемещений, флакон очутился в основании зеленой свечи. Мадам Кларисса возблагодарила духов со странными именами, взяла серебряную вещицу в руки и передала Наталье.

– Ну, теперь дело за вами. Вылейте воду в бокал тому, кого хотите, и он будет вашим до гроба, – сказала она. – Вы сейчас можете сменить объект желания. Но уж будьте милосердны, растопите восковую куклу, отпустите предыдущего на волю.

– Я ничего менять не буду, – возразила Сикорская.

– Это как угодно, матушка, – согласилась француженка. – Вещи соперницы принесли?

– Кусок от нижней юбки, – сказала камер-фрейлина, подавая старухе шелковый лоскут.

– Отлично, нижняя юбка ближе всего к ногам и лону, туда мы ее и ударим.

Мадам Кларисса положила кусок шелка на столик между свечами и, капнув на него несколько капель из стеклянного пузырька с позолоченной крышкой, который достала из кармана платья, опять начала читать непонятные заклинания. Она повторяла их снова и снова, и Сикорская, наконец, уловила в них какую-то логику. Француженка призывала одних и тех же духов, но потом говорила разные заклинания. Поступив так шесть раз, она замолчала, а потом поманила Наталью к себе.

– Выдвиньте ящик стола и достаньте кинжал, – велела она, – ваша рука должна нанести удар. Во время удара представьте лицо соперницы и бейте изо всех сил.

Сикорская подошла к столу и потянула бронзовую ручку в виде цветочной гирлянды. В том, что этот изящный столик красного дерева, сделанный для будуара французской красавицы лет сто назад, теперь использовался для колдовства, а в его ящике лежал кинжал, показалось Сикорской противоестественным, но это ее не касалось, она пришла решить свои проблемы, об этом и нужно было думать. Женщина выдвинула ящик и достала тонкий кинжал с обоюдоострым лезвием. Она посмотрела на кусок ткани и представила вместо него лицо своей соперницы. Наталья со всего размаха ударила в то место, где ей померещился лоб княжны, а потом начала бить в это место снова и снова, пока не услышала голос мадам Клариссы:

– Достаточно, мадам, вы сделали все, что нужно.

– И что теперь? – спросила Сикорская.

– Теперь вы должны налить воду из флакона в бокал мужчине и проследить, чтобы он ее выпил. А что касается вашей соперницы, то на нее сначала навалятся беды и болезни, а потом она постепенно угаснет. Но это будет не очень скоро.

– Хорошо, – кивнула Сикорская и, спрятав флакон в карман черного салопа, вышла из комнаты.

Француженка подошла к жарко пылающему камину и протянула руки к огню. Слава Богу, что эта некрасивая и злобная русская фрейлина ушла! Мадам Клариссу колотила дрожь. Она вызывала духов и читала древние заклинания, передававшиеся в ее роду от женщины к женщине уже четыреста лет, но с того момента, как только взяла в руки кусочек белого шелка, она твердо знала, что девушка, носившая эту юбку, не доступна для ее чар. Она ясно увидела стройную фигуру, накрытую белоснежным платом. Девушка улыбалась и легко ступала по земле маленькими ногами. Она была недосягаема для зла, соперница ничего не могла сделать этому светлому существу, ее оберегала сила, которая не шла ни в какое сравнение с черной магией мадам Клариссы. Старухе даже показалось, что на голубом небе над головой девушки в белом плате сверкнул грозный острый меч.

«Я не трону ее, – тихо пообещала женщина на старо-французском языке, – я знаю, что она неприкосновенна, мои заклинания будут просто набором слов, которые я произнесу для этой злобной женщины».

Так она и поступила, и хотя привычно называла имена древних духов, но затем произносила тарабарщину. Меч над головой девушки в белом плате исчез, потом, улыбнувшись, исчезла и сама красавица с темно-серыми глазами. Француженка уже спокойно закончила говорить. Камер-фрейлина ничего не поняла и, удовлетворенная, ушла.

«Долго ты будешь ждать смерти своей соперницы, – подумала мадам Кларисса, – но она тебе не по зубам».

Потом старая женщина вспомнила еще об одной вещи. Княжна, которую сегодня заказали на смерть, носила очень известную фамилию. Мадам Кларисса убрала со столика обгоревшие свечи, стерла следы мела и, достав из ящика лист бумаги со своими записями счетов за последний месяц, выудила из потайного отделения странный толстый карандаш. Она начала писать им между строк, однако видимых следов записи на счете не было. Но француженка знала, что в далеком Париже ее старая подруга Франсуаза Триоле не ошибется, получив из России список счетов. Она нагреет лист над пламенем и прочтет о том, что девушку из семьи Черкасских сегодня попытались заговорить на смерть, но та оказалась защищена светлыми силами такой мощи, что с ними лучше было не связываться. Мадам Кларисса предупреждала подругу, что лучше бы той оставить все свои планы, связанные с этой семьей, и сообщала, что сама она больше не будет следить за Черкасскими. Подумав несколько мгновений, она закончила письмо фразой:

«Я давно живу, меня трудно чем-то удивить, а тем более испугать, но сегодня это случилось. Девушка сама наделена светлой силой, но ее оберегает очень могущественная женщина, она накрыла княжну белым платом, защищающим ее от всех бед в этой жизни. Отступись, как отступилась я».

Женщина свернула письмо и запечатала его красным сургучом. Наконец, мадам Кларисса вздохнула свободно. Сегодня она заработала кучу денег и сделала любезность своей старой подруге, на которую очень рассчитывала по возвращении в Париж. Не доживать же свой век в этой холодной варварской стране. Пора было собираться домой. Мадам Кларисса достала из бюро черного дерева маленькую записную книжку и начала подсчитывать свои доходы за последние десять лет. Закончив подсчеты, женщина улыбнулась. Она возвращалась во Францию богатой женщиной. И сейчас самое время было уехать. Отточенное многими годами чутье подсказывало Клариссе, что тот расцвет оккультизма и религиозных сект, который случился в последние годы в Санкт-Петербурге, долго не продлится, скоро маятник качнется в обратную сторону. Хорошо бы, чтобы ее при этом не было.

Утром следующего дня Сикорская была первой в приемной императрицы. Она ждала появления своей соперницы, чтобы посмотреть, не отражаются ли на лице девушки первые признаки надвигающейся болезни. Но к выходу государыни явилась княжна Туркестанова, за ней прибыла Катрин Загряжская, последней, за несколько минут до десяти утра, в комнату, гордо неся свою южную томную красоту, вплыла Роксана Струдза, но обеих молоденьких фрейлин не было.

«Белозерова, вероятно, еще не вернулась из Москвы, а почему нет Черкасской? – подумала Наталья. – Я не могла пропустить письмо от девушки».

Сикорская получала все письма и записки, которые приходили от фрейлин или для них. Письма от Черкасской она не видела. Неужели кто-то еще начал получать письма, минуя ее? Женщина поежилась. Если она не будет читать всю переписку, приходящую в приемную императрицы Елизаветы Алексеевны, кузен будет очень недоволен ее работой. Ссориться с Аракчеевым в этой стране не хотел никто, и уж она – меньше всех. Наталья решила потом аккуратно выяснить, что же случилось с соперницей, а сейчас, улыбнувшись одними губами, подошла к фрейлинам.

– Здравствуйте, дамы, – кивнула она, – сегодня запланирована поездка в Смольный институт. Вы уже знаете, кого возьмет с собой государыня?

– Ее императорское величество вчера сказала, что поедут все, кто захочет, – ответила ей Туркестанова. – Воспитанницы подготовили спектакль, по-моему, Шекспир. Теперь у старшеклассниц, кроме балета, еще и обязательные спектакли на языке автора. Шекспира, естественно, будут представлять по-английски.

Веселый блеск в глазах Барби ясно сказал камер-фрейлине, что та специально рассказывает про английский язык представления. Сикорская в который раз чертыхнулась про себя и подумала, что вместе с Черкасской следовало бы навести порчу и на мерзкую Туркестанову. Но тут же одернула себя, вспомнив, сколько берет мадам Кларисса за эту услугу. Если так разбрасываться деньгами, она никогда не наберет денег на имение. Но тут же шальная мысль пришла в ее голову.

«А зачем мне копить деньги? – подумала она, – я собираюсь стать княгиней, значит, все имущество мужа должно стать моим».

Она знала, что князь Курский – единственный наследник у родителей. Его племянница Натали хвасталась перед фрейлинами тем, что дядя уже сейчас очень богат, и хотя у него пока нет своего дома в столице, но как только он женится, родители подарят ему свое поместье около Павловска и недавно купленный дом на набережной Мойки. Жених был лакомым куском, но все никак не шел на сближение с ней. Как дать ему приготовленную воду, если он не показывается на глаза?!

Настроение у Сикорской окончательно испортилось. Нужно было придумать предлог, под которым можно было бы остаться во дворце. Следует подойти к гофмейстерине и спросить о срочных поручениях. Наталья решила тут же найти старуху, но служанка распахнула дверь, и в приемную вышла Елизавета Алексеевна. Сегодня она была одета в темно-синее бархатное платье, драгоценности на государыне, как всегда, были самыми скромными – два ряда крупного жемчуга, схваченные бриллиантовым аграфом, и жемчужные сережки. Императрица улыбнулась своим фрейлинам, присевшим в глубоком реверансе, и, сделав им знак подняться, сказала:

– Дамы, сразу после завтрака мы едем в Смольный институт, я возьму только тех, у кого нет срочных дел во дворце. Кстати, сегодня я получила письмо от императрицы-матери, она предлагает мне выбрать одну из моих фрейлин для поездки в Берлин. Наша делегация через месяц отправляется за невестой великого князя Николая Павловича – принцессой Шарлоттой Прусской. Ее императорское величество и я должны выделить по одной своей фрейлине, чтобы наша новая невестка еще в дороге начала привыкать к укладу нашего двора. Может быть, кто-нибудь хочет поехать?

Фрейлины переглянулись, но промолчали. Елизавета Алексеевна была добра и милостива, а если уехать сейчас в Берлин к новой великой княгине, был шанс, что уехавшую потом могли перевести к новому двору. Все фрейлины понимали, что это было бы понижение в статусе. Правильно поняв их молчание, государыня вздохнула и сказала:

– У нас еще есть много времени, я подумаю и выберу кого-нибудь, а пока я буду завтракать, решайте, кто хочет ехать со мной в Смольный институт.

Она отправилась в небольшую столовую, примыкавшую к ее кабинету, фрейлины двинулись за ней, и только Сикорская, которой нужно было найти гофмейстерину, отправилась в противоположную сторону. Старую даму она обнаружила в маленькой комнате, служившей той кабинетом. Увидев входящую Сикорскую, она вопросительно подняла брови над дужками круглых очков.

– Ваше высокопревосходительство, я помню, что сегодня должен прийти скорняк, подготовить шубы ее императорского величества к сезону. Вы кому поручили это дело?

– Старшей горничной Лентуловой, – вспомнила гофмейстерина.

– Позвольте мне проконтролировать их работу, – предложила Сикорская. – Меха ее императорского величества представляют такую ценность, что я не рискнула бы оставить все на усмотрение горничной.

– Старшей горничной, – поправила гофмейстерина, – к тому же Лентулова очень опытная женщина, последние пятнадцать лет за меха отвечала именно она. Но если вы сами вызываетесь заняться этим делом, пожалуйста, я не против, еще одни глаза не помешают. Хотя мне и докладывали, что в этом году моли в меховой кладовой не было, но лучше перестраховаться.

Наталья согласилась с ней, пообещала проследить за работой скорняка и, попрощавшись, собралась присоединиться к остальным фрейлинам. Выйдя в приемную, она застала их всех около государыни уже одетыми. Поймав вопросительный взгляд императрицы, Сикорская поклонилась и сказала:

– Ваше императорское величество, ее превосходительство гофмейстерина поручила мне контролировать работу с вашими мехами. Сейчас прибудет скорняк.

– Жаль, что вы не увидите спектакль, – посетовала императрица. – Но раз вы остаетесь, выполните и мое поручение. Я пригласила к обеду помощника министра просвещения князя Ресовского. Если мы будем задерживаться, развлеките его. Я еще не знакома с этим молодым человеком, хотя князь Голицын его очень хвалит. Не хотелось бы начинать знакомство с неучтивости.

– Я все сделаю, ваше императорское величество, – пообещала Сикорская, и тут же подумала, что если бы она была на месте Елизаветы Алексеевны, то уж точно не задумывалась бы о том, что думают люди, ожидающие ее в приемной.

Государыня в сопровождении фрейлин уехала, а Наталья отправилась в меховую кладовую, где уже трудились придворный скорняк и старшая горничная Лентулова. Оба они подняли головы от разложенной на столе горностаевой мантии императрицы, которую скорняк рассматривал через сильную лупу, и с недоумением посмотрели на Сикорскую.

– Я приду, когда вы будете заканчивать, – сообщила камер-фрейлина, которая и не собиралась терять время, вдыхая пыль от множества старых шуб.

Она выскользнула из меховой кладовой и отправилась к дорожной. Все, что она украла, Сикорская брала с полок дорожной кладовой. Елизавета Алексеевна была очень слаба здоровьем и уже объявила государю, что больше за пределы России она выезжать не будет. Камер-фрейлина не знала, что на это заявление ответил государь, но сама резонно решила, что дорожные вещи императрицы теперь не скоро будут извлечены с полок, поэтому пропаж не хватятся очень долго. Сегодня она собиралась пополнить свои запасы, так сильно оскудевшие после визита к мадам Клариссе. Наталья достала из кармана связку ключей и, отыскав нужный ключ, повернула его в замке. Кожаный футляр с шестью позолоченными вилками она давно задвинула на верхнюю полку, заложив коробками, поэтому сейчас быстро нащупала его на известном только ей месте и, достав, засунула в специально пришитый карман на нижней юбке.

«Вот и отлично, – подумала Наталья, – через пару недель возьму и ножи, а потом все отнесу Клариссе. Неизвестно еще, выгорит ли дело с князем, но к старости я должна жить в своем имении».

Она быстро закрыла кладовую и пошла по коридору, стремясь поскорее попасть в свою комнату, когда увидела показавшуюся в другом конце коридора гофмейстерину. К счастью, Наталья почти поравнялась с дверью меховой кладовой. Она быстро рванула на себя дверь и нырнула в ярко освещенную комнату.

– Я хочу посмотреть, как вы проверяете меха, – сообщила она скорняку и Лентуловой. – В этом году здесь была моль!

– Не было здесь моли, – пробурчала себе под нос старшая горничная, но возразить камер-фрейлине не решилась.

Пришлось Сикорской почти два часа наблюдать за тем, как придворный скорняк раздувает волоски меха, проверяя мездру. Наконец, она решила, что может смело докладывать гофмейстерине, что все меха проверены, и удалилась в свою комнату. Футляр с вилками она спрятала в шкафу для белья под стопку отслуживших свой срок старых нижних юбок. Слава Богу, сегодня все обошлось, но, наверное, следовало уже поумерить аппетиты.

«Возьму еще ножи и потом сделаю большой перерыв, – решила Наталья, – тогда все можно будет свалить на ту фрейлину, что уедет в Берлин».

Это была отличная мысль, и женщина обрадовалась. Теперь можно было выполнить и поручение императрицы. Уже было время обеда, а та еще не вернулась. Сикорская пошла в приемную искать князя Ресовского. Тот действительно ожидал государыню, сидя на легком белом стуле, одном из двух дюжин, расставленных вдоль стен этой большой нарядной комнаты. Князь оказался красивым молодым человеком, пожалуй, даже моложе, чем сама Наталья. Его смуглое, аристократически тонкое лицо говорило о примеси восточной крови, а привычное высокомерное выражение и холодный взгляд больших черных глаз не сулили ничего хорошего тому, кто решился бы встать на пути Ресовского. Увидев входящую камер-фрейлину, князь поднялся и вежливо поклонился даме, он даже улыбнулся, от чего его лицо сделалось на удивление очаровательным и совсем молодым.

– Добрый день, сударь, – любезно сказала Сикорская, не пропустившая ничего из этих превращений. – Я – камер-фрейлина императрицы Сикорская. Государыня предупредила меня, что ждет вас к обеду, но также она сообщила, что, возможно, немного задержится. Я должна позаботиться о том, чтобы вы не скучали.

– Благодарю покорно, сударыня, – вежливо ответил молодой человек, – позвольте и мне представиться: князь Иван Ресовский, помощник министра просвещения.

– Очень приятно, не изволите ли чаю выпить, пока государыня вернется? – осведомилась камер-фрейлина.

По лицу своего собеседника она видела, что у того нет никакого желания пить с ней чай, но, как видно, воспитан молодой человек был безукоризненно, поскольку он, налепив на лицо любезную и радостную улыбку, поблагодарил и согласился. Фрейлина пригласила его пройти к маленькому столику, стоящему в нише окна, а сама отправилась за чаем. Когда же она вернулась вместе с молоденькой горничной, несущей серебряный поднос, князь стоял около стола, глядя в окно на Дворцовую площадь. За окном было уже почти темно, и высокая фигура молодого человека выгодно смотрелась на фоне темного стекла. Сикорская подумала, что тот очень красив, и, несмотря на высокий рост, как-то по-женски изящен. Подумав, что любопытно было бы узнать побольше об этом новом знакомом, камер-фрейлина подождала, пока горничная расставит на столике две чашки, чайник, сахарницу и блюдо с маленькими пирожными, и предложила:

– Пожалуйте, присаживайтесь, будем пить чай.

Князь пододвинул ей стул, дождался, пока она сядет, и лишь после этого уселся сам. Сикорская разлила чай по чашкам и завела формальную светскую беседу, обсуждая теплое начало зимы и отсутствие снега. Ресовский отвечал ей вежливо, несколько раз он изящно пошутил, но женщина видела, что тот явно намерен ограничиться только ничего не значащими фразами. Можно было, конечно, начать задавать наводящие вопросы, чтобы узнать цель его прихода, но Наталья не решилась на это. Что-то было в этом молодом человеке такое, что мысль о том, что ему лучше не переходить дорогу, все время приходила в голову.

Но вот слуги засуетились и забегали, что было верным признаком того, что вернулась императрица. Действительно, через пару минут она вошла в приемную и увидела поднявшегося ей на встречу Ресовского и свою камер-фрейлину, присевшую в реверансе около стола, накрытого для чаепития.

– Добрый день, дорогой князь, я рада, что мадам Сикорская хорошо выполнила мое поручение, и вы не скучали, – весело сказала государыня. – Надеюсь, что я не перебила вам аппетит, и вы пообедаете со мной.

– Почту за честь, ваше императорское величество, – почтительно поклонился Ресовский.

– Пройдемте в столовую, – пригласила императрица, – я хотела бы вас расспросить о новых приютах для девочек, которые собираются открыть весной в Москве и Ярославле.

Она взяла князя под руку и повела того по направлению к столовой. Фрейлины остались в приемной, и Сикорская поняла, что императрица настроена обсудить с князем Ресовским очередной благотворительный проект, а фрейлинам дает возможность отдохнуть. Действительно, как только за императрицей закрылась дверь, женщины направились в свою столовую. Наталья, которая пожалела, что из-за дурацких шуб не пообедала в одиночестве, пошла за ними. Теперь придется терпеть подколы и насмешки этих вредин. Решив сразу запугать женщин, чтобы они поменьше к ней цеплялись, Сикорская заявила:

– Ваша любимица Черкасская отсутствует сегодня во дворце, не уведомив меня, как положено по фрейлинскому распорядку. Как только она появится, я устрою ей разнос.

– По-моему, княжна Черкасская служит фрейлиной у ее величества, а не у вас, – сухо заметила Роксана Струдза. – Вы отсутствовали во дворце вчера вечером, иначе знали бы, что ее величество принимала светлейшего князя Черкасского, который прибыл сообщить государыне, что его сестра приняла предложение князя Курского. Летом в семье Черкасских будет сразу две свадьбы, а императрица потеряет обеих молодых фрейлин: завтра празднуется помолвка княжны Ольги, поэтому государыня освободила обеих девушек от исполнения обязанностей на ближайшие три дня.
Сикорская побелела, но стойко выдержала удивленные взгляды фрейлин. Ее план рушился на глазах, и это после того, чего он ей стоил! Это было неожиданно и поэтому особенно жестоко.

Глава 14

Ольга смотрела на сияющее лицо своей невестки и страшно боялась ее расстроить. Катя ходила вокруг нее, обсуждая вместе с Луизой де Гримон, что еще нужно подправить в великолепном белом шелковом платье, в котором она должна была сегодня предстать на торжественном ужине, посвященном ее помолвке. Герцогиня Генриетта уже была объявлена невестой, что тоже было отпраздновано в доме на Миллионной улице два дня назад, а теперь пришел ее черед. Если бы можно было не устраивать никакого празднества, Ольга была бы счастлива. Она хотела провести дни, оставшиеся до отъезда Сергея в Лондон, вместе с любимым, просто сидя с ним рядом на диване или гуляя по засыпанному первым снегом саду, но у брата были свои представления, как он должен выдавать сестер замуж, поэтому ей, как и всем остальным в доме, приходилось подчиняться.

Вся семья вернулась в столицу неделю назад. Алексей обнял сестру, выбежавшую встречать родных, и сообщил:

– У меня есть две приятные новости: первую ты, конечно, уже знаешь, поскольку твой жених вернулся раньше нас, но вот вторая – сюрприз.

– И что же это за новость? – спросила заинтригованная Ольга, но тут же догадалась. – Ты хочешь сказать мне про Лизу? Кто-то родился? Но ведь еще рано!

– Ну вот – никаких сюрпризов… – улыбнулся брат. – А родилась девочка Александра, она, хотя и семимесячная, но сильная и здоровая. И мать, и малышка чувствуют себя хорошо. Мои скромные познания в греческой мифологии наводят на мысль, что девочка получила то имя, с каким ее мать выступала на сцене. Ведь у древних греков Кассандра и Александра считались одним именем.

– Господи, какое счастье! – обрадовалась княжна, – и как все прошло?

– Тетушка осталась пока с Лизой, но ее состояние опасений не вызывает, хотя роды длились почти сутки. Счастливый отец не отходит от жены и дочки, которая, кстати, очень напоминает свою мамочку. Ну, а если тебе интересны подробности, то спроси Катю.

Ольга так и поступила, и потом, сидя на диване между Натали и Генриеттой, целый вечер слушала рассказы, как семья отпраздновала сначала помолвку Натали с кузеном Никитой в доме вдовствующей графини Белозеровой, потом помолвку Генриетты и кузена Николая в доме Черкасских, и как потом все в парадных платьях и драгоценностях, которые не успели снять после торжественного ужина, сидели в гостиной дома Печерских, ожидая, когда же закончатся неожиданно начавшиеся у Лизы роды. Уже на рассвете, поняв, что ребенок родится еще не скоро, Катя, оставив с роженицей тетушку и Луизу де Гримон, отправилась устраивать всех на ночлег. От Михаила Печерского толку было мало, он посоветовал невестке делать то, что она считает нужным, и остался сидеть в гостиной. Княгиня понимающе погладила его по плечу и, вызвав экономку, приказала подготовить три спальни. Спустя полчаса она отправила спать измученных девушек и предложила то же самое Алексею. Но тот остался в гостиной вместе с зятем, который сидел бледный и потерянный и категорически отказывался идти отдыхать.

– Холи, они так и просидели в гостиной до вечера, пока не появилась на свет малышка Алекс, я только успевала посылать им все новые графины. Но зато когда все было кончено, твой брат проспал почти двенадцать часов, чего я за ним никогда не замечала. А Михаила мы не смогли уговорить покинуть комнату жены, он так и спал на узеньком диванчике, и проснулся в тот момент, когда Лиза утром открыла глаза. Слава Богу, что девочка, хотя и маленькая, но сильная. Печерский оказался таким восторженным отцом, что я даже не могла себе это представить.

– Действительно, граф не спускает малышку с рук, – подтвердила Луиза де Гримон, – обычно отцы боятся новорожденных, а он сразу взял девочку на руки, объявил красавицей, и с тех пор все время старается быть поближе к ней.

– Михаил – прекрасный человек, – согласилась Катя, – к тому же он сам рано остался без матери, а отец всегда жил отдельно. Поэтому он уже сейчас старается, чтобы его дочка сразу почувствовала отцовскую любовь.

– Да и Лиза теперь на седьмом небе от счастья, ведь когда начались роды, мы все очень перепугались, – подтвердила Генриетта. – Слава Богу, все закончилось хорошо. Девочка так похожа на мать, я думаю, что ей достанется и голос Лизы.

– Кстати, а что с твоими пробами в Большом театре? – спросила Ольга, вспомнив, зачем Генриетта поехала в Москву.

– Меня берут на двадцать спектаклей, вводят на роль Розины в «Севильском цирюльнике», – просияла Генриетта. – Мы с Николаем решили, что я через две недели вернусь в Москву в дом Печерских. Я буду занята два с половиной месяца, а потом уеду в Англию, буду готовиться к свадьбе. Князь Алексей сказал, что мы обе будем выходить замуж в июне в Лондоне. Ты знаешь об этом?

– Знаю, – кивнула Ольга, – мой жених уедет на следующий день после нашей помолвки. Он не может остаться, его ждет служба.

– Вот увидишь, время пролетит быстро, – нежно обняла золовку Катя, – через несколько дней вы с Генриеттой будете самыми красивыми девушками на собственной помолвке, а потом не успеете оглянуться, как пойдете к алтарю в самых красивых подвенечных нарядах. Луиза, я уверена, превзойдет сама себя, придумывая их.

– Конечно, они обе будут ослепительны, – кивнула мадам де Гримон.

Она сдержала слово, и платье из атласа цвета морской волны, единственным украшением которого была скромная вышивка шелком в тон по подолу, так шло молодой герцогине де Гримон, что все не могли оторвать от нее глаз на торжественном ужине в честь ее помолвки. А князь Николай не отходил от своей невесты, как будто боялся, что эта красавица исчезнет, как бестелесная мечта.

«Генриетта дождалась своего счастья, – подумала тогда Ольга. – Она уже больше так не рвется на сцену, как раньше, хотя получила сразу все – и жениха, и исполнение своей мечты».

Княжна так хотела, чтобы и ее мечта исполнилась, чтобы Сергей не только любил ее, но к тому же стал нежным мужем и замечательным отцом их ребенку. Так хотелось узнать, что все ее страхи напрасны, и она сможет стать матерью. Чем ближе приближался тот день, когда она могла узнать правду, тем сильнее нервничала девушка. И теперь, примеряя ослепительно-белое шелковое платье с широкой полосой вытканных фестонами кружев шантильи вокруг выреза и у края рукавов-фонариков, княжна думала только о том, что через четыре дня все должно стать явным. Но еще предстояло пережить сегодняшний ужин и завтрашний отъезд князя Сергея. Девушка посмотрела на Катю и Луизу, живо обсуждавших, следует ли чуть подкрахмалить кружева, чтобы они красиво отгибались от корсажа, или оставить все как есть, и мысленно взмолилась:

«Господи! Помоги мне, дай то, чего жаждет моя душа. Ведь если я окажусь бесплодной, мне придется самой отказаться от своего счастья, Сергей теперь уже не сможет этого сделать из соображений чести».

Она так погрузилась в свои мысли, что не заметила, как упустила нить разговора, и только когда тонкая рука Кати легла на ее плечо, девушка опомнилась.

– Что с тобой, дорогая? Ты совсем не похожа на счастливую невесту, – спросила та.

– Сергей уезжает завтра, – пробормотала Ольга, стараясь, чтобы женщины ни о чем не догадались.

– Мы поедем в Англию в мае, – пообещала Катя, – а пока ты будешь ему писать. Как интересно: оказалось, что начальник князя Сергея в министерстве иностранных дел – наш новый родственник – тайный советник Вольский. Он – дядя Михаила Печерского. Николай Александрович готов переправлять твои письма с дипломатической почтой, они будут доходить очень быстро.

– Письма не заменят человека, – грустно сказала княжна.

И хотя она старалась отвлечь внимание женщин от того, что ее волновало больше всего, но в этот момент девушка подумала, что говорит чистую правду. В ее голове все смешалось. Предсказания провидицы, ее собственные чувства, страхи и упоительные воспоминания об их с Сергеем близости сплелись в какой-то странный, непонятный узор. Ей казалось, что сама судьба рисует его на белом снегу этой зимы, и пока было не ясно, превратится ли этот узор в прекрасную картину, или растает, чтобы исчезнуть вместе с первым снегом.

Но нужно было взять себя в руки и не портить родным праздник, ведь Катя вложила в него столько сил. Сегодняшний торжественный ужин с танцами, хотя и не дотянул по количеству гостей до настоящего бала, но обсуждался во всех светских салонах столицы. Черкасские пригласили на него своих родственников и друзей, а также офицеров, сослуживцев хозяина дома, во главе с его боевым командиром генералом Милорадовичем. Княгиня же с нетерпением ожидала свою любимую подругу графиню Ливен, приезжавшую в Санкт-Петербург для свидания с императрицей-матерью. Поэтому Холи следовало спрятать свои сомнения и горькие мысли в самый дальний уголок души и весело улыбаться, готовясь к торжеству.

– Спасибо вам всем, вы так стараетесь для меня, а я, неблагодарная, думаю только о себе, – самокритично сказала Ольга.

– Это естественно, дорогая, на то мы и семья, чтобы стараться друг для друга. А твои переживания для нас не новость, каждая из нас прошла через сомнения перед свадьбой, – успокоила ее княгиня. – Я хотела умереть, когда получила предложение руки и сердца от твоего брата, на Долли было страшно смотреть, когда она ждала свадьбы со своим герцогом, Элен поехала в Санкт-Петербург, чтобы отказать своему будущему мужу. Так что ты находишься в «приятной» компании. Но я не знаю, может быть, Луиза – исключение?

Княгиня повернулась к мадам Штерн, и по лицу той поняла, что ее подруга совсем не является исключением. Луиза побледнела, вспомнив то, что чувствовала перед венчанием, и, тряхнув головой, сказала:

– Избави вас Бог от тех мыслей, что роились в моей голове перед венчанием. Но миледи права: вы выйдете замуж, и все забудется.

– Спасибо вам за поддержку, – кивнула Ольга, – надеюсь, что так и будет.

Она с помощью горничной Домны сняла новое платье, у которого все-таки отправили крахмалить воротник, и, закутавшись в пеньюар, прилегла на кровать. Все женщины ушли, и она осталась одна. Сомнения вновь поднялись в ее душе, ведь ей предстояло самой принять самое важное решение в жизни: она должна будет отпустить любимого человека, если поймет, что он будет с ней несчастлив.

Князь Сергей приехал в дом Черкасских почти за час до назначенного времени в надежде поговорить с невестой наедине. Слава Богу, что их упоительное свидание так и осталось в тайне, и ему не пришлось выяснять отношения с князем Алексеем. Навязчивые мысли о мерзкой камер-фрейлине почти исчезли из его головы, он вновь почувствовал себя здоровым молодым человеком и больше не боялся сойти с ума. И всем этим он был обязан своей любимой. Холи, подарив ему свое дивное тело, вылечила его. Его кровь вскипала, а горячая волна страсти пробегала по жилам, как только Сергей вспоминал о том, что произошло между ними. Он сейчас был готов отдать несколько лет жизни, чтобы вновь испытать то блаженство и ту всепоглощающую нежность, но понимал, что придется смириться и ждать свадьбы.

Ожидая прихода хозяев в гостиной, он думал, нельзя ли уговорить Алексея на более скорую свадьбу, но пока не видел никаких аргументов в свою пользу, кроме того, о котором говорить было нельзя. Вдруг удачная мысль пришла в его голову. Отец был сильно болен. Если, не дай бог, с ним что-нибудь случится, семье придется не менее года быть в трауре, и, значит, никаких свадеб не будет. Следовало поговорить с Алексеем, и когда лакей распахнул двери перед хозяином дома, Курский поднялся навстречу с готовым планом действий.

– Добрый вечер, Алексей, – поздоровался он с будущим родственником, – прошу прощения, что явился рано, но я хотел до начала празднества поговорить с вами и моей невестой.

– Мы всегда рады, – ответил Черкасский, – тем более что я уже готов, хотя женщины еще долго будут наряжаться. Присаживайтесь. Что вы хотели обсудить?

– Я хотел бы уменьшить срок ожидания свадьбы, боюсь, что мой отец не так здоров, как хотелось бы, не дай бог, что с ним случится, семья будет в трауре самое меньшее год.

Алексей задумался, как будто взвешивая аргументы собеседника, а потом сказал:

– Сергей, я понимаю вашу тревогу, но прошу вас понять и меня. Я – опекун сестры, она слишком молода, до восемнадцати лет ей не хватает пяти месяцев. Я хочу, чтобы ее решение было осознанным, ведь оно принимается на всю жизнь. Пусть лучше Холи подождет лишний год, чем скоропалительно сделает ошибку.

– Простите, но я должен был попытаться, – виновато улыбнулся Курский, – я ведь не мальчик, и уверен в своих чувствах.

– Это тот случай, когда главное – чувства невесты, – возразил Алексей. – Мой долг велит мне руководствоваться только благом Холи, даже если она сейчас этого не понимает.

– Жаль, но видно, ничего не поделаешь. Можно мне увидеть мою невесту до начала праздника?

– В качестве извинения, я даже разрешу вам подняться в ее комнату, и если она готова, проводить ее сюда, – улыбнулся Черкасский.

Поблагодарив будущего родственника, князь Сергей поднялся и направился к выходу из комнаты, когда услышал сказанные ему в спину слова:

– Лакей вам покажет комнату княжны.

– Да, конечно, благодарю, – кивнул Курский, мысленно ругая себя за неосторожность – он чуть было не выдал их секрет, показав, что знает, где расположена спальня княжны.

Лакей торжественно привел его на второй этаж и постучал в дверь комнаты Холи. На его стук из-за двери выглянула горничная Домна и, вопросительно посмотрев на жениха хозяйки, осведомилась:

– Что угодно вашей светлости?

– Князь Алексей разрешил мне подняться с его сестрой и сопровождать ее в гостиную, – объяснил Курский.

– Я сейчас узнаю, – пообещала горничная и скрылась за дверью, чтобы через мгновение распахнуть ее. – Пожалуйста, проходите, ваша светлость, – пригласила она.

Сергей вошел в комнату, где его невеста в белом шелковом платье стояла перед зеркалом. На ней почти не было украшений, только тонкая нитка жемчуга обвивалась вокруг высокой шеи, да в маленьких розовых ушках покачивались жемчужные серьги, но украшения и не требовались. Его Холи всегда была ослепительно прекрасна. Волны темных каштановых волос, закрученных в тугие локоны, спускались вдоль тонкого лица, подчеркивая его безупречную форму и белизну кожи, окрашенной на скулах нежным румянцем. Темно-серые глаза сегодня смотрели мягко и нежно, а поднятые к вискам уголки глаз делали классически правильное лицо Холи необычным, даже чуть-чуть экзотичным. Его невеста была изумительна, равных ей не было!

– Дорогая, от тебя невозможно оторвать глаз! – сказал он, с радостью отмечая нежный взгляд и улыбку, адресованные ему.

– Спасибо, я рада, что нравлюсь тебе, – ответила его невеста, потом нерешительно посмотрела на служанку, и та, поняв намек, выскользнула за дверь.

– У нас есть пара минут, чтобы побыть наедине, – сказала Холи и нежно обняла жениха. – Надеюсь, они не пропадут зря?

– Я этого не допущу, – прошептал Сергей и поцеловал теплые розовые губы.

Это было умопомрачительно, губы девушки раскрылись ему навстречу, и Сергей вновь испытал то упоительное чувство, когда всепоглощающая нежность перемешивается с жаркой страстью. Эти чувства рождались только рядом с Холи. Его девочка-ангел, его талисман заставляла, как никогда в жизни, биться сердце зрелого мужчины. Это было чудо! Но упоительное мгновение закончилось. Аккуратный стук в дверь предупредил о возвращении Домны, тут же появилась и она сама. Стыдливо опустив глаза, девушка замерла у двери, ожидая распоряжений хозяйки.

– Алексей ждет нас в гостиной, – напомнил Ольге жених, – но прежде чем мы спустимся, я бы хотел довести до конца одно дело.

Он достал из кармана квадратную коробочку и открыл ее. На синем бархате лежали два кольца с одинаковыми светло-голубыми сапфирами, отшлифованными как полусферы. В центре каждого камня разбрасывала тонкие лучи белая звезда. Женское кольцо казалось совсем маленьким и тонким на фоне массивного, оправленного в красное золото мужского перстня. Но камни в кольцах были совершенно одинаковыми.

– Успели сделать? – обрадовалась Ольга, – посмотри, все так, как я хотела!

– Можно мне надеть кольцо на твой палец? – спросил Сергей.

Ольга молча протянула руку, и когда тонкий ободок, скользнув по ее пальцу, замер на месте, почувствовала, что, как бы дальше ни сложилась жизнь, они с Сергеем связаны навеки. Девушке показалось, что сейчас слезы потекут из ее глаз, но она вздохнула и, посмотрев на жениха, спросила:

– А мне можно сделать то же самое?

– Я этого жажду, – признался молодой человек, протягивая руку.

Ольга взяла перстень с сапфиром и надела его на палец князя. Он поцеловал надетое невестой кольцо, потом обе руки девушки и сказал:

– Теперь мы – две половинки одного целого, пока каждый из нас носит на пальце это кольцо – мы будем вместе. Пусть моя любовь хранит тебя вместе с этим кольцом. А теперь пойдем к твоему брату, пока он не пожалел о своем решении допустить меня в твою комнату.

– Да, Алекса лучше не разочаровывать, – согласилась Холи, – обычно это нам с сестрами выходило боком.
Она взяла жениха под руку, и они направились в гостиную, где к мужу уже присоединилась Катя. Сразу после них в комнате появились Луиза де Гримон с племянницей, через несколько минут подъехали кузены, а затем начали прибывать гости. Ольга подумала, что все-таки Катя молодец, что решила устроить этот праздник. После того как на ее пальце засверкала белая звезда надежды, девушка успокоилась и начала радоваться своему счастью.
Бальный зал в доме Черкасских был белым. Тонкий золотистый орнамент на стенах и потолке перекликался с узорами на паркете. Многочисленные зеркала, спрятанные между мраморных полуколонн, сейчас отражали огни свечей, зажженных в массивных бронзовых люстрах и в жирандолях, пестрые наряды дам и яркие красные мундиры гусарского полка, шефом которого был светлейший князь Черкасский.

Танцы были в разгаре. Сам хозяин дома, уже объявивший собравшимся гостям о том, что его сестра отныне является невестой князя Курского, не танцевал, беседуя со старым другом и боевым командиром генералом Милорадовичем, а его жена, стоя в противоположном конце зала вместе с графиней Ливен, наблюдала за танцующими.

– Катя, ты ничего не замечаешь между своими молодыми? – с сомнением спросила Дарья Христофоровна. – Мне кажется, что их взаимные чувства – явно сильные, но какие-то болезненные, как будто эта страсть на грани взрыва.

– Почему ты так думаешь? – испугалась княгиня, – Холи любит его с пятнадцати лет. Когда Алексей, наконец, дал свое согласие на этот брак, она была счастлива. Да и Сергей, как мне кажется, очень любит девочку, ты ведь знаешь, что князь очень хороший человек, он никогда не обидит Холи.

– Я не сомневаюсь, что он любит ее, – поморщилась Ливен, – но он на себя не похож. Куда девался выдержанный, спокойный человек, с которым я проработала бок о бок последние два года? Кстати, за это время я не видела около него никаких женщин. Все два года он был одинок, хотя его внимания добивалось немало дам. Мой салон в последнее время пользуется оглушительным успехом, после того как принц-регент провозгласил меня своим задушевным другом, поэтому все английские красавицы каждый день бывают у меня. На моих глазах князя Сергея пытались заарканить как минимум раз пять, но он остался неприступным. Тогда я относила его холодность на счет его неразделенной любви к тебе, но теперь вынуждена признать, что он никогда так не смотрел на тебя, как смотрит на Холи.

– Вот видишь, ты сама себе противоречишь, – попеняла Катя, – конечно, он ее любит, а ко мне был только привязан. Но ты ничего не говорила мне про принца-регента. Вы теперь так дружны?

– Каждой даме должна быть лестна дружба августейшей особы, – пожала плечами Дарья Христофоровна, но нежный румянец, вспыхнувший на ее щеках, многое сказал подруге. – Потом не забывай, что я делаю в Англии. Кстати, твой новый родственник там занимается не менее важными вопросами. Холи готова к тому, что ее муж будет заниматься опасной работой?

– Но он же дипломат, и чем опасна ваша работа? – не поняла Катя, видевшая Долли Ливен только в нарядных платьях в центре модного светского салона.

– Моя работа опасна тем, что мой муж может со мной развестись, – спокойно сказала графиня, – а вот Сергея могут и убить в лондонских доках.

– Боже мой! Ты меня нарочно пугаешь, – не поверила Катя, а графиня, поглядев в расстроенное лицо подруги, решила не продолжать неприятный разговор.

– Конечно, я шучу, – улыбнулась Долли, – но тебе следует подготовить Холи. А теперь поговорим о деле. Я отплываю завтра, поэтому хочу передать подарок от его императорского величества и откланяться.

Графиня сделала знак своему лакею, маячившему в дверях, тот почтительно приблизился и передал ей бархатный футляр. Долли откинула крышку и показала подруге великолепный фермуар, выполненный в виде букетика фиалок. Листья у цветов были из изумрудов, лепестки из сапфиров, а сердцевины цветов и капельки росы, повисшие на листьях, были искусно выполнены из крупных алмазов.

– Какая красота! – восхитилась Катя. – Сейчас закончится мазурка, и Алексей объявит, что ты хочешь сделать поздравление от имени государя.

– Хорошо, – согласилась Долли, – кстати, твой муж как раз идет сюда.

Женщины объяснили князю, что от него хотят, и он, попросив внимания гостей, объявил о высокой чести, оказанной его семье. Дарья Христофоровна подошла к Ольге, стоящей рядом со своим женихом, протянула ей футляр и сказала:

– Его императорское величество Александр Павлович поручил мне передать вам его поздравления с помолвкой и вручить подарок, что я с радостью и делаю.

Она передала футляр девушке, обняла ее и, целуя, тихо шепнула:

– Дорогая, никогда не теряй надежды, если что-то сильно хотеть, это обязательно исполнится, может быть не скоро, но обязательно. Все зависит от силы желания, а значит, от тебя.

– Спасибо, Долли, – ответила удивленная княжна.

Она так старалась, чтобы ее сомнения и страхи остались никем незамеченными, но от графини Ливен скрыть что-то было невозможно, пришлось признать эту истину. По тревожным глазам невестки Ольга поняла, что Дарья Христофоровна поделилась сомнениями и с Катей. Теперь ей предстояла мучительная осада. Она впервые обрадовалась, что Сергей завтра уезжает, наверное, одной ей будет легче справиться со своими чувствами и разобраться со всеми своими родственниками.

Графиня Долли попрощалась и уехала, а вечер продолжился без нее. Капельмейстер объявил вальс, это был последний танец перед ужином, и княжна должна была танцевать его с женихом. Сергей обнял ее за талию, и хотя он не прижал ее к себе сильнее, чем требовали приличия, казалось, что его руки лежат не на шелке платья, а на ее обнаженной коже. Ольга подняла глаза на князя и поняла, что он чувствует то же самое. Как будто не было множества гостей, не было ее родных, и они снова были вдвоем в полутемной спальне, девушке даже показалось, что сейчас они выдадут себя, и все узнают их тайну. Но вокруг них уже кружилось множество пар, Ольга увидела брата, обнявшего жену, кузенов, танцевавших со своими невестами, этот пронизанный любовью танец околдовал не только ее. Девушка подняла лицо и посмотрела в глаза Сергея, она тут же утонула в любви и нежности его взгляда, и не смогла не сказать:

– Я люблю тебя.

– И я люблю тебя больше жизни, – признался Сергей, – для меня эти месяцы будут тянуться бесконечно долго.

– Ну что же делать, я не могу пойти против воли семьи и убежать с тобой в Англию, – грустно сказала девушка. – Да еще на твоем корабле будет Долли Ливен, она сразу же ссадит меня на берег, или развернет корабль обратно.

– По крайней мере, я буду знать, что ты была на это согласна, это будет греть мне душу в холодные зимние вечера, – улыбнулся ее жених.

Он теснее прижал девушку к себе и незаметно поцеловал каштановый локон на виске. Музыка смолкла, и Сергей с сожалением разомкнул объятия. Сказка кончилась, начинались серые будни. Они сидели рядом за столом, поднимали бокалы и благодарили тех, кто приносил им свои поздравления, но это было уже не то. Только два одинаковых камня на руках были их общей тайной, и князь потихоньку поглаживал пальцы невесты.
Гости разъехались глубокой ночью. Луиза де Гримон, уезжавшая вместе с Сергеем, ушла спать еще четыре часа назад, а он все никак не мог оторваться от своей Холи. Наконец, князь в последний раз поцеловал грустные глаза и отправился к себе за вещами. Корабль выходил в море через два часа. Он попросил Черкасского не привозить Ольгу на пристань, это было бы слишком мучительно. Он хотел запомнить невесту такой, какой она была сегодня – прекрасной и любящей.

Глава 15

Алексей Черкасский так и не смог поспать этой ночью. Когда последние гости покинули дом, а его уставшая жена мгновенно заснула, только положив голову на подушку, из своей комнаты уже вышла одетая в дорогу Луиза де Гримон. Несмотря на то, что почтенная дама еще накануне отказалась от его помощи, князь собирался сам проводить ее на корабль и поручить заботам капитана. Это было самое малое, что он мог сделать для супруги Ивана Ивановича Штерна, который за последние годы стал не только поверенным Кати, но и другом семьи Черкасских. Луиза, а вместе с ней князь Сергей и графиня Ливен должны были отплыть на «Манчестере», последнем из кораблей Алексея, покидавшем порт российской столицы.

Князь пригласил Луизу выпить с ним кофе, но дама очень беспокоилась о своем багаже, и они почти полчаса следили за тем, как увязывались кофры и сундуки, размещались коробки и корзинки с провизией. Наконец, Луиза де Гримон, бережно прижимая к себе сафьяновый портфель, где хранились эскизы к заказу императрицы-матери, уселась в экипаж, и князь сел рядом. Карета покатила в порт, и успокоившаяся Луиза вспомнила о том, что она не поблагодарила хозяина дома за гостеприимство.

– Простите меня, милорд, я не поблагодарила вас за гостеприимство и внимание ко мне и моей племяннице, – виновато сказала она. – Тем более что я оставляю Генриетту на ваше попечение.

– Луиза, вы знаете, что для моей жены вы не просто компаньон в делах, но и подруга, а Генриетта через несколько месяцев станет женой моего кузена. Двери моего дома всегда для вас открыты, это не требует ни благодарности, ни обсуждения. Это – естественно.

– Спасибо, я очень тронута, – растроганно улыбнулась женщина. – Я уезжаю со спокойным сердцем. Судьба моей девочки устроена по ее выбору, теперь я могу сосредоточиться на работе.

Они обсудили предстоящий дебют молодой герцогини в Большом театре, и оба с облегчением отметили, что, обручившись, девушка уже не так рвется на сцену, которой раньше бредила. Луиза выразила осторожную надежду, что, заключив контракт на два десятка спектаклей, Генриетта попробует себя на сцене, а потом сосредоточится на семье. Алексей, мысленно пожелав этого счастья для своего кузена Ники, согласился с ней и, перейдя к делам, попросил женщину передать письмо своему мужу. Князь еще три года назад попросил Штерна стать и его поверенным в делах. В том письме, которое должна была отвезти Луиза, Черкасский просил Ивана Ивановича найти хорошее поместье на юге Англии и купить его на имя княгини Екатерины Павловны.

За год, прошедший после возвращения государя из Европы, Алексей со все нараставшей тревогой наблюдал за тем, что происходит при дворе. Еще во время пребывания с императором в Варшаве Черкасский узнал от великого князя Константина Павловича, что тот категорически отказался быть наследником российского престола.

– Как же так, ваше императорское высочество? – изумился тогда Алексей, – вся страна привыкла считать вас цесаревичем.

– Я не хочу судьбы отца и брата, мне тридцать шесть лет, я хочу, наконец, стать мужем любимой женщины и жить частной жизнью. Польша меня устраивает, большего мне не надо, – запальчиво ответил ему тогда Константин, и князь подумал, что ужасная судьба отца тяжким бременем легла на судьбы обоих его друзей детства.

Алексей, наблюдавший в Варшаве за братьями, догадался, что Александр Павлович не принимает решение младшего брата, но он также понял, что Константин уперся, а если это случалось, то изменить его решение могла только смерть. Зная эту черту характера второго внука, Екатерина Великая всегда больше любила старшего из братьев, в котором видела свой ум и свой дипломатический талант, а упрямство и вспыльчивость Константина напоминали ей сумасбродный и неуправляемый характер сына Павла. В который раз согласившись с мнением покойной императрицы о характере ее внуков, Черкасский спрашивал себя, что же будет дальше. Неужели цесаревичем объявят великого князя Николая? Но тот был почти на двадцать лет моложе государя, да к тому же Алексей знал о сложном отношении к этому брату со стороны императора Александра. Покойный Павел Петрович почти не скрывал, что не считает младших сыновей своими, и Александр не мог этого не знать. А Константина, вместе с которым он рос во дворце великой бабушки, государь обожал, полностью ему доверял и считал самым близким человеком.

«Скорее всего, у Александра такое чувство, что брат всадил ему в спину нож, – подумал тогда Черкасский. – Его можно понять: на нем лежит ответственность за державу, но и Константина нужно услышать, он хочет другой жизни, и формально имеет право ее получить, ведь в семье есть еще два наследника».

Но после Варшавы у князя Черкасского осталось такое чувство, что земля под ногами у императора заколебалась. Тот все еще продолжал быть триумфатором, освободителем Европы, но Алексей, знавший государя с детства, ясно слышал нотки сомнения в его рассуждениях, видел экзальтированную религиозность, в которой тот искал спасения от своих проблем, и самое главное – видел тоску в когда-то прекрасных голубых глазах Александра. У него крепло стойкое убеждение, что друг его детства просто «надорвался», слишком много сил забрала у того война в Европе. А теперь, когда император, наконец, собрался осуществить то, чего желал с самого начала своего царствования, и хотел провести реформы, которые должны были превратить Россию в европейскую страну, он не мог справиться с задачами, которые поставил себе сам. А ведь государю было только тридцать девять лет.

Покачиваясь теперь на подушках кареты рядом с задремавшей Луизой, Алексей вновь вернулся к своим печальным мыслям. «Жизнь Александра покатилась под уклон, – с горечью думал он. – Бабушка как-то сказала, что пока жизнь идет в гору – ты молодой, а как она покатится под гору – ты сразу становишься старым. И хотя государю еще нет и сорока – его жизнь покатилась под уклон…»

Сомнения давно уже омрачали жизнь Черкасского, но написать письмо о покупке поместья в Англии его подтолкнул вчерашний разговор с генералом Милорадовичем. Михаил Андреевич, получивший за победы в войне титул графа Российской империи, сейчас командовал гвардейским корпусом, который, как и гусарский полк Алексея, не затрагивала военная реформа. Но, как все боевые генералы, он не принимал идею военных поселений и люто ненавидел Аракчеева.

– Князь, как можно позволять этому неграмотному плебею гробить армию, освободившую Европу?! Как можно сечь на конюшне за плохой урожай героя Бородина?! – горячился Михаил Андреевич. – Все, кто хоть чему-нибудь учился, знают, что рабский труд – самый непродуктивный. У нас в стране, единственной в Европе, большинство населения и так рабы, зачем еще и солдат закабалять?..

– Я думаю, что император хочет найти средства, чтобы выкупить у помещиков земли для освобождения крестьян, поэтому и переводит большую часть армии в военные поселения, – заметил Алексей. – Вы сами сказали, что рабский труд не даст богатства стране. Крестьян нужно освобождать, а для этого нужна земля.

– Но не такими же методами, – возразил Милорадович, – да пусть он обратится к нам, я уверен, что большинство дворян с радостным сердцем отпустят своих крепостных на волю.

– Ах, Михаил Андреевич, боюсь, что мы с вами останемся в меньшинстве, большинство помещиков государю откажут. Он это знает, поэтому и не просит, – сказал Черкасский. – Император делает то, что может. Освободили же крестьян в Эстляндии, сейчас готовятся положения по Курляндии и Лифляндии. Там помещики пошли на это добровольно, а вот в Малороссии эту идею встретили в штыки, посланцев от тамошнего дворянства в столицу прислали. И слышать не хотят о добровольном освобождении, придется казне выкупать крестьян.

– Может быть, намерения и благие, да только толку от солдата на поле и в хлеву не будет, а значит, и доходу казна не получит, – вздохнул Милорадович. – Мне государь предлагает место генерал-губернатора Санкт-Петербурга, только условие поставил, чтобы я до этого в течение года помог Аракчееву с военными поселениями. А я как эту рожу вижу, так мне застрелить его хочется, не то что помогать этой скотине в делах. Что мне теперь делать?

– Здесь я вам не советчик, – чистосердечно сказал Алексей своему командиру, – да и во дворце я редко бываю. Там теперь Аракчеев правит, он – основной докладчик государю по всем вопросам. А как уж этот человек докладывает, вы и сами знаете.

– Да уж, – согласился граф, – правда, в последнее время усилился обер-прокурор Синода Голицын, но не известно, кто из них хуже. Аракчеев – жестокая скотина, Голицын – религиозный фанатик, надеющийся набожностью прикрыть свои игры с мальчиками. На войне все было просто: впереди враг, за спиной свои, а теперь не знаешь, к кому лицом повернуться, а к кому спиной.

– В этом вы правы, – улыбнулся Алексей, – но только военное братство со счетов сбрасывать рано. Боевые офицеры – всегда друзья.

– Они меня и беспокоят, особенно молодежь, – нахмурился Милорадович, – все недовольны тем, что делается, разочарованы очень. Вернулись героями, а здесь стали отбросами, кто в гвардию не попал – тем либо в отставку, либо в военном поселении по полям ездить. Это же унижение! А военное братство своих на поругание отдавать не привыкло. Недовольство среди офицеров растет, люди все молодые, горячие, воздухом свободы в Европе надышались, не дай бог, бунтовать начнут. Тут уж Аракчеев постарается, изведет всех под корень, загубит молодые жизни.

– Да, ему только повод дай выслужиться, – согласился Алексей, – нужно с молодыми офицерами поговорить.

– Давайте, голубчик, поговорите в своем полку, я у себя поговорю, может быть, и убережем наших боевых товарищей. Другие командиры так же поступят, глядишь, и обойдется. Не век же эта камарилья при императоре распоряжаться будет, отдохнет он, придет в себя, разберется, что за люди его окружают.

– Дай-то бог! – согласился со своим командиром Алексей и, проводив того, вернулся на ужин в честь помолвки Холи.

Князь еще танцевал, говорил тосты, провожал гостей, любезно отвечая на похвалы тонкому вкусу и красоте хозяйки дома, но, отведя жену до двери спальни, ушел в кабинет писать письмо своему поверенному в Англию. Он твердо решил, что его семья должна обзавестись тихим поместьем за пределами России. Если Милорадович прав, и офицерское недовольство выплеснется наружу, князь не собирался бросать своих подчиненных на съедение Аракчееву, но ему было бы спокойнее, если бы Катя с детьми и сестры оказались вне досягаемости для этого палача.

Экипаж остановился, и Алексей вернулся к действительности. Он разбудил Луизу, а сам, выпрыгнув из экипажа, направился к кораблю. У трапа князь увидел носильщиков, таскающих на борт сундуки и кофры, за ними бдительно наблюдала графиня Ливен, отмечая отправленные на борт вещи в своем списке.

– Доброе утро, Долли, – поздоровался Черкасский. – Похоже, что капитан не будет жаловаться на то, что в этот рейс корабль недогружен?

– У меня совсем мало вещей на этот раз, – возразила графиня, – видели бы вы мой багаж, когда я паковалась в Берлине перед отъездом в Лондон. Но в любом случае – я уже погрузилась, осталось два сундука, так что можете подгонять карету и грузить вещи Луизы.

Черкасский согласился с энергичной компаньонкой своей жены и, отправив их с Луизой на борт, сам остался следить за погрузкой. Он почти закончил, когда к пирсу подъехала карета с гербом Курских на дверце. У князя Сергея было только два кофра, которые он быстро отнес в каюту. Молодой человек тут же вернулся обратно и попросил будущего родственника:

– Алексей, берегите Холи!

– Могли бы и не просить, – улыбнулся тронутый его чувством Черкасский, – она – моя младшая сестра.

– Да, я понимаю, но очень волнуюсь за нее, – виновато сказал Сергей, – она так молода.

– Все будет хорошо, вы увидитесь в мае. Готовьтесь к свадьбе!

Алексей пожал руку Курскому и показал тому на матроса, стоявшего за их спиной, чтобы убрать сходни. Сергей попрощался и поднялся на борт. Через несколько минут «Манчестер» отошел от пристани, а князь, усевшись в экипаж, решил не возвращаться домой, а ехать сразу в полк. Вчерашний разговор с Милорадовичем никак не шел из головы Алексея, и он решил уже сегодня вызвать старших офицеров и поговорить с ними. Его боевые товарищи не должны были пострадать в мирное время.

Ольга и Натали приехали в Зимний дворец уже после обеда. Катя говорила им, что, наверное, можно вернуться к своим обязанностям завтра, но Ольга решила не рисковать расположением императрицы, тем более что Натали отсутствовала на службе почти три недели.

– Мы поедем, Катя, – сказала она, – после обеда государыня или принимает гостей, или пишет в кабинете, иногда Роксана Струдза читает ей. Мы, может быть, вообще не понадобимся, но должны сами спросить императрицу об этом.

– Как знаешь, дорогая, – согласилась с ней невестка, – но вы не отпускайте экипаж, пусть он ждет вас во внутреннем дворе. Если ты поймешь, что вы будете заняты до вечера, пошлешь горничную предупредить кучера.

Девушки прикололи к платьям фрейлинские шифры на голубых бантах и отправились во дворец. Елизавета Алексеевна уже отобедала и писала письмо матери в своем кабинете. Ольга постучала в дверь и, услышав приглашение, вошла, держа за руку Натали.

– Ваше императорское величество, разрешите нам приступить к своим обязанностям, – сказала она, делая глубокий реверанс.

– Невесты! – улыбнулась императрица, – поздравляю вас обеих с помолвками, и хотя мне будет жаль с вами расстаться, но я желаю вам обеим счастья. Подойдите ко мне.

Девушки подошли к столу и замерли, ожидая приказаний. Государыня открыла изумрудно-зеленую малахитовую шкатулку с золотым двуглавым орлом на крышке и достала два одинаковых овальных портрета в рамках, усыпанных бриллиантами.

– Когда вы покинете меня, вы сдадите фрейлинские шифры, но я хочу, чтобы у вас остались воспоминания о тех днях, что вы провели при дворе, поэтому я дарю вам свои портреты, которые вы сможете носить на том голубом банте, где раньше носили шифр.

– Ваше императорское величество, вы так добры, – сказала Ольга, чувствуя, что у нее на глаза наворачиваются слезы, – мы еще так мало сделали.

– Ничего, вы еще послужите несколько месяцев, прежде чем я отдам вас мужьям, – засмеялась Елизавета Алексеевна.

Она отдала девушкам портреты и отпустила их, предложив узнать у гофмейстерины, нужны ли они еще на сегодня. Сама она собиралась обсуждать вопросы благотворительности и в молоденьких фрейлинах не нуждалась. Девушки вышли в приемную, где увидели двух мужчин. Тот, что постарше, невысокий брюнет с большой головой и брезгливым выражением остроносого лица, сидел в кресле, вытянув вперед ноги в начищенных до сияющего блеска черных ботинках. Ольга отметила, что он одет по последней английской моде в длинные черные панталоны, в то время как его спутник был в чулках и панталонах до колен. Зато немодный молодой человек был поразительно красив. Черные кудри и большие черные глаза могли принадлежать как итальянцу, так и уроженцу Кавказа или азиатских окраин империи. Лицо молодого человека было тонким и очень изысканным, но его портило высокомерное выражение. Около мужчин топталась камер-фрейлина Сикорская. Когда девушки вышли, она как раз что-то говорила посетителям. Увидев вышедших фрейлин, она воскликнула:

– Ее императорское величество освободилась, господа, я сейчас доложу о вас.

– Доложите сначала обо мне, – высокомерно заметил большеголовый щеголь, – министр идет на прием раньше помощника.

«Так это и есть знаменитый князь Голицын, обер-прокурор Синода и министр просвещения, – подумала Ольга. – Не очень приятная личность».

Девушки посторонились, пропуская Сикорскую, и отправились искать гофмейстерину. Старая дама сообщила, что видов на девушек не имеет, и отпустила их домой. Обрадованная Ольга обняла подругу за талию и хотела уже уехать, как их окружили фрейлины.

– А вот и наши невесты, – лукаво сказала княжна Туркестанова, загораживая собой проход. – Похоже, что они собираются сбежать, не приняв поздравления от своих подруг.

– А мы им этого не позволим, – улыбнулась Катрин Загряжская.

Она взяла за локоть Натали, Ольгу обняла княжна Варвара, и вся компания направилась в комнату фрейлин.

– Что вам подарила государыня? – полюбопытствовала Роксана Струдза. – Мы знаем, что она готовила вам подарки, но что – не сказала.

– Ее императорское величество подарила нам свои портреты, – ответила Натали, – сказала, что хочет, чтобы у нас была память о времени, проведенном здесь.

– Мы тоже хотим, чтобы у вас осталась память о нас, – заметила Туркестанова. – Поэтому и заказали для вас маленькие копии шифров.

Женщина подошла к шкафу, стоящему в углу комнаты, и достала оттуда два шелковых мешочка. Она развязала шнурки и вытряхнула на ладонь две маленькие золотые копии тех фрейлинских шифров, которые красовались сейчас на платьях девушек.

– Спасибо. Вы все так добры к нам! – воскликнула Ольга, и Натали присоединилась к благодарностям подруги.

– Ну, не все здесь так добры, есть и исключения, – хмыкнула княжна Туркестанова, – одна камер-фрейлина, похоже, рада, что рядом с ней не будет больше красивых молодых лиц.

– Не расстраивай их, Барби, – заметила Роксана, – лучше пусть расскажут, когда у них свадьбы.

– Дата моей свадьбы зависит от здоровья дедушки, – объяснила Натали. – Мама сейчас поехала к нему и бабушке в Италию, а оттуда должна написать, что мне делать. Если мама сможет вернуться к свадьбе, то я выйду замуж весной или летом в Москве, а если она напишет, что нужно спешить, чтобы не попасть под траур, мы обвенчаемся раньше.

– А я должна выйти замуж в июне в Лондоне, мой жених служит в посольстве и не смог больше оставаться со мной. Сегодня на рассвете он отплыл в Англию, а я сяду на корабль в мае.

– Так вы теперь разлучены? Бедная девочка, – посочувствовала Туркестанова, – но ничего, время пролетит быстро. Не успеешь оглянуться, как пройдет зима, порт снова откроется, и за тобой придет корабль, который повезет тебя к твоему принцу.

– Ах, скорее бы, он уехал только сегодня, а я уже скучаю, – вздохнула Ольга.
Фрейлины, отвлекая девушку от грустных мыслей, начали шутить, и княжна рассмеялась вместе с остальными. За веселым разговором женщины провели еще четверть часа, а потом, все еще шутя, фрейлины вручили свои подарки и проводили молодых подруг, пожелав обеим счастья.
Не до шуток было только камер-фрейлине Сикорской, подслушавшей рассказ княжны, стоя под дверью. Получалось, что Наталья так и не смогла воплотить в жизнь свой план, и ее добыча ускользнула за море. Все было напрасно! Отчаяние переплеталось в ее душе с ненавистью. Ей казалось, что тяжелый камень лег на сердце и вот-вот раздавит его. Женщине даже почудилось, что она вот-вот умрет. Но ничего не произошло, сердце продолжало все также биться, глаза видели запертую дверь фрейлинской, а уши слышали веселый смех женщин.

Сикорская судорожно передернула плечами и приказала себе немедленно уйти в свою комнату. Если ее обнаружат, к отчаянию прибавится еще и мучительное чувство стыда от этого унижения. Ступая на цыпочках, камер-фрейлина прошла по коридору, а повернув за угол, побежала. Только оказавшись в спасительной тишине своей маленькой комнаты на антресольном этаже, женщина задумалась. Она вновь вспомнила все, что сказала Черкасская: князь Сергей уехал, предварительно официально объявив о помолвке.

Наталья знала, что теперь Курский уже не сможет взять назад слово, данное княжне. Помолвку может расторгнуть только семья девушки, и то, если на это будут серьезные основания. Курский для нее был потерян… Черная ненависть к мерзкой девчонке, вставшей на ее пути, скрутилась в душе Сикорской в тугой комок. Но хотя бы здесь она будет отомщена – княжна поплатится за свою дерзость. Мадам Кларисса обещала это. Но сколько придется ждать? Когда же красота исчезнет с этого юного личика? Когда же соперница начнет болеть и, самое главное, когда же она умрет?

На эти вопросы не было ответа, и Сикорская заставила себя не думать об этом. Конечно, когда гроб княжны опустят в могилу, Наталье будет приятно, но кроме удовлетворения, она ничего не получит. Не будет ни титула, ни имения, ни богатства. Все это мог дать только брак с князем, а его не будет.

«Но почему? Что я сделала не так? – подумала она, и тут же сама ответила на этот вопрос: – Я пожалела денег. Нужно было сразу заплатить за вечный приворот, а я решила обойтись дешевой восковой куклой».

Но злости на себя у Сикорской не было. Она вообще никогда не жалела о том, что сделала. Когда ее планы не сбывались, она находила новую цель и начинала ее добиваться. Так и сейчас, приняв то, что свершилось, Наталья подошла к кровати и достала из-под перины завернутую в шелк восковую куклу и серебряный флакончик.

«Выбросить все это? – подумала она. – Все равно толку ни от куклы, ни от воды с кровью теперь не будет».

Но тут же ей вспомнилось замечание мадам Клариссы, что сейчас можно сменить объект приворота. А если так, то еще не все потеряно – нужно просто найти нового жениха. Разве мало при дворе неженатых богатых аристократов. Зачем ей вообще сдался этот Курский, она решила его заполучить сначала из-за глупых иллюзий, а потом из мести. Эти чувства и погубили весь план. Нужно было трезво выбрать объект, руководствоваться только разумом. Жених должен был удовлетворять только двум требованиям: быть титулованным и богатым.

Наталья повеселела. Как хорошо, что она еще не успела использовать содержимое флакона. В приемной императрицы сегодня сидели двое мужчин, которые удовлетворяли этим простым требованиям: оба были князьями, оба были богаты и, самое главное, оба были холостыми. Это качество незамужние фрейлины императрицы обсуждали в первую очередь. Правда, про князя Голицына ходили слухи, что он не любит женщин, а предпочитает мужчин, но это Сикорскую не волновало. Она вообще не собиралась интересоваться личной жизнью мужчины, достаточно будет того, что он на ней женится. Пусть даст ей титул и богатство, а потом делает все, что хочет. Женщина повертела в руках флакон, потом сунула его за корсаж и отправилась в приемную.

«Кого удастся напоить водой, тот и будет моей жертвой, – решила Сикорская, – хотя Ресовский моложе и красивее. Но не буду требовать от судьбы слишком многого».

Женщина уже направилась к выходу, когда вспомнила о восковой кукле. Можно было ее растопить, бросить в огонь или вообще утопить в черной воде еще не замерзшей Невы, но желание помучить соперницу пересилило. Пусть кукла все так же лежит в ее постели, пусть Курского мучают мысли о фрейлине Сикорской, а его молодая невеста пусть страдает, не понимая причин беспокойства своего жениха. Злорадно улыбнувшись, Наталья спрятала куклу под перину и отправилась воплощать в жизнь свой новый план.

В приемной императрицы она застала только князя Ресовского, министр просвещения, по-видимому, все еще находился в кабинете государыни.

– Его высокопревосходительство еще у ее императорского величества? – осведомилась камер-фрейлина, обращаясь к товарищу министра.

– Да, – кивнул тот, и Наталья уловила нотки раздражения в ее голосе.

«Похоже, что он не любит своего начальника, – догадалась женщина, – и к тому же уже устал. Самый подходящий момент».

– Не изволите ли выпить чаю или кофе? Может быть, принести брусничный морс? – спросила она, мысленно умоляя князя согласиться.

– Холодной воды, если вас не затруднит, – откликнулся Ресовский.

– Конечно, сейчас принесу, – улыбнулась камер-фрейлина.

Она быстро прошла в столовую. Взяв из буфета большой хрустальный бокал, налила в него воды из графина, а потом добавила в воду содержимое серебряного флакона. Нести бокал в руках было неприлично, нужно было найти хотя бы маленький поднос. Сикорская открывала дверцы, выискивая что-нибудь подходящее, наконец, она увидела маленький серебряный поднос. Поставив на него бокал, женщина поспешила в приемную, умоляя судьбу помочь ей. С огромным облегчением она увидела, что Ресовский по-прежнему в одиночестве ожидает в приемной.

– Прошу вас, – сказала она, протягивая поднос с бокалом.

– Благодарю, сударыня, – поклонился Ресовский и взял бокал с подноса.

Наталья не мигая смотрела, как молодой человек пил. К ее радости, он выпил залпом весь бокал и, улыбнувшись, поставил его на поднос. Сикорская еще не успела выйти из комнаты, как дверь кабинета распахнулась, и императрица вместе с князем Голицыным вышла в приемную.

– Прошу вас князь, проходите, – обратилась Елизавета Алексеевна к Ресовскому.
Наталья, порадовавшись, что успела выполнить задуманное, выскользнула из приемной и быстро направилась в столовую. Нужно было убрать посуду. Она протерла бокал носовым платком и убрала его в буфет, а поднос положила на прежнее место. Женщина так стремилась поскорее оказаться в своей комнате, что даже не вспомнила о серебряном флаконе, забытом на полке буфета в столовой.

Глава 16

Письмо из Италии в дом Черкасских принесли на следующий день после отъезда князя Сергея в Англию. Графиня Белозерова писала дочери и брату о том, что старый князь Курский безнадежен, но пока еще жив только благодаря усилиям доктора Шмитца и чудодейственному климату озера Комо. София Ивановна сообщала, что Серафим Шмитц пообещал ее отцу самое большее два-три месяца. Графиня предлагала Черкасским срочно начать готовиться к свадьбе и поскорее обвенчать Натали с князем Никитой. Сама она собиралась сделать то же самое для старшей дочери и наследника Уваровых. В конце письма эта предусмотрительная женщина сообщала, что написала устрашающее письмо своей свекрови с требованием, чтобы та покинула, наконец, свой дом-монастырь и, переехав в Санкт-Петербург, занялась делами внучки. Графиня Софи выражала желание, чтобы дочь до замужества оставалась фрейлиной и попросила отставки накануне свадьбы.

– Как же быть? Дядя только что уехал, бабушка – в Москве, и не известно, захочет ли она приехать в столицу. Неужели я буду на собственной свадьбе совсем одна? – всплеснула руками Натали, и Ольга увидела на глазах подруги слезы.

– Я буду с тобой, ведь я – невеста твоего дяди, значит, принадлежу к вашей семье, – твердо сказала княжна. – Не нужно расстраиваться, я уверена, что бабушка приедет к тебе. А я сегодня же напишу крестному, барону Тальзиту. Хочешь, давай вместе напишем, вот и будет на свадьбе трое твоих родственников.

– Хочу, – согласилась Натали. – Я надеюсь, что двоюродный дедушка приедет на мою свадьбу. Ведь это так печально, когда близкие не могут быть рядом с тобой в самый счастливый день твоей жизни. Мы с Мари никогда не разлучались, а теперь она далеко и выйдет замуж без меня. Если бы не ты, Холи, я была бы самой несчастной девушкой на свете…

– Ты должна быть самой счастливой девушкой на свете, ведь ты влюблена в Никиту, а он любит тебя, – укоризненно покачала головой Ольга, – по-моему, ты гневишь Бога!

– Ох, ты права, я больше не буду так говорить, – испугалась Натали. – Давай я сама напишу письмо дедушке, а ты сделаешь приписку от себя.

– Вот так-то лучше, – согласилась княжна, – мне нравится, когда девушки сами берут судьбу в свои руки. Иди, пиши, можешь написать и за меня, или передать от меня привет. А я подожду возвращения Кати, чтобы рассказать о письме твоей матушки.

– Покажи ей письмо, – посоветовала Натали, протягивая подруге распечатанный конверт, – все равно все заботы о свадьбе теперь лягут на нее, хотя я буду помогать ей во всем.

– Я тоже буду помогать, и, значит, у тебя будет самая прекрасная свадьба, – пообещала Ольга.

Она положила письмо на стол, а сама устроилась на диванчике у камина. На улице было промозгло, и хотя в доме хорошо топили, девушка чувствовала себя не очень здоровой. Она все время мерзла. Сейчас, запахнув на груди кашемировую шаль, княжна еще раз перечитала письмо. Брат рассказал ей, что ее жених тоже просил ускорить их свадьбу из-за нездоровья старого князя Курского, но Алексей отказал в этой просьбе. Еще месяц назад Ольга обиделась бы на брата, а сейчас была ему благодарна. Она еще не приняла для себя окончательного решения, и, самое главное, не хотела его принимать. Девушка очень боялась той правды о себе, которую должна была узнать в ближайшие дни. Неведение было лучше, оно, по крайней мере, оставляло надежду. А как она будет жить, если звезда надежды погаснет?

В коридоре послышались голоса, это Катя с Алексеем возвращались со званого вечера от Кочубеев. Ольга поднялась навстречу родным.

– Холи, ты не спишь? – удивилась Катя.

– Вас жду, – ответила Ольга, – пришло письмо от графини Софи, ее отец совсем плох, она торопит со свадьбой дочери.

– Конечно, мы все устроим как можно скорее и как можно лучше, – подтвердила княгиня, – но тогда и твою свадьбу нужно поторопить, иначе Сергей не сможет жениться из-за траура.

– Этот вопрос я уже закрыл вчера, – не согласился с ней муж, – я отказал в этой просьбе Курскому. Холи слишком молода, чтобы принимать такое важное решение наспех. Даже через два года ей будет только девятнадцать. Хороший возраст для замужества.

– Ты очень жесток, – вздохнула Катя, – ты не считаешься с чувствами людей.

– Не нужно, Катюша, – остановила невестку Ольга, – я приняла решение Алекса и согласна с ним. Давайте лучше обсудим свадьбу Натали, ведь она будет выходить замуж из нашего дома, из родных у нее остались только бабушка в Москве и барон Тальзит на юге. Оба далеко, но Натали хочет, чтобы они приехали.

– Я напишу старой графине Белозеровой и предложу свою помощь в организации торжества, – сказала Катя, – я думаю, она не откажется. А пока будем сами готовиться. Все, что захочет наша невеста, я сделаю.

С письмом к барону Тальзиту в руках в гостиную вошла Натали и присоединилась к разговору. Женщины так горячо начали обсуждать выбор церкви и наряд невесты, что князь Алексей счел за благо незаметно выбраться из комнаты и отправиться к себе в кабинет, справедливо рассудив, что так всем будет лучше. Через час он присоединился к жене в спальне, и та выдала ему уже готовое решение: свадьба состоится через месяц в Казанском соборе, прием после венчания от имени старой графини пройдет в доме Белозеровых, бал будет дан вечером в доме Черкасских.

– Ты, как всегда, все решила правильно, – согласился Алексей. – Ваш с Долли опыт в коммерции сделал из тебя великолепного организатора.

– Благодарю, – удивилась Катя, редко слышавшая от мужа похвалы, относящиеся к ее деловым проектам. Ей даже казалось, что Алекс ревнует ее к делу и к подругам.

– Не за что, – любезно сказал ее муж, – пока ты забываешь о делах, ложась в мою постель, я согласен делить тебя с Долли Ливен и Луизой.

– А еще с твоей сестрой Элен и Доротеей де Талейран-Перигор, – поправила Катя, – не нужно забывать и герцогиню Дино – она так успешно продвинула наш товар в Париже, что мы сейчас первые по продажам во Франции.

– А как насчет моего терпения? – уточнил Алексей, – что-то слишком много у тебя подруг.

– Зато муж – один, и он вне конкуренции, – улыбнулась Катя, – но, по-моему, ты это прекрасно знаешь.

– Давай проверим, – предложил князь, вынимая шпильки из каштановых волос жены.

Туго завитые локоны рассыпались по спине и плечам молодой женщины, Алексей взял с туалетного столика щетку и начал осторожно расчесывать длинные пряди. Он внимательно смотрел в глаза жены, отраженные в зеркале, и уловил тот момент, когда в них зажегся огонек страсти. Они оба любили этот сладкий момент предвкушения. Княгиня поднялась с маленькой банкетки и повернулась лицом к мужу.

– Я единственный, любимая? – ласково спросил князь.

– Да, – просто сказала Катя, – и я люблю тебя.

Она шагнула к мужу и, обняв его за шею, подняла лицо, ожидая поцелуя. Но он не спешил целовать ее, а, взяв лицо жены в ладони, долго смотрел, любуясь прекрасными чертами и огромными, очень светлыми глазами в черной раме густых ресниц.

– Счастье мое, – сказал Алексей и поцеловал эти глаза.

А когда он коснулся поцелуем губ Кати, произошло маленькое чудо: пришло ощущение, что они вновь стали одним целым, а их души соединились. Алексей сильнее прижал жену к себе, и к огромной нежности добавилась страсть. Горячая волна захлестнула обоих, муж подхватил Катю на руки и шагнул к постели. Небеса благословили их союз: они оба стали друг для друга единственными, а вместе были двумя половинками одного целого. И это было счастьем.

Холи проснулась от озноба. Все тело ломило, и мелкая противная дрожь, начинаясь где-то под ребрами, растекалась по телу.

«Простудилась, – подумала она, – как некстати. Императрица собиралась в Александро-Невскую Лавру, хотела взять меня и Натали».

Девушка свернулась калачиком, пытаясь согреться, но дрожь вновь сотрясла ее тело, а потом резкая боль скрутила живот. Ольга похолодела. Эти симптомы она знала очень хорошо. Это была вовсе не простуда, это восстановилась ее связь с луной. Девушка поднялась и, подойдя к камину, зажгла от огня свечу. Она повернулась к постели и увидела, что была права. На белой простыне ярко алело пятно крови.

«Ну, вот и все, – отрешенно подумала Ольга, – значит, доктор не ошибся… Я не смогу иметь детей». Если бы сейчас ей под ноги ударила молния или землетрясение разрушило бы дом, она не удивилась бы, а восприняла это как должное. Ведь рухнула ее жизнь, сгорела, превратилась в маленькую горку пепла – должен был рухнуть и сгореть окружающий мир… Но стены вокруг нее даже не шелохнулись, а в уютной темноте комнаты ярко пылал камин. Все было как всегда, и Ольга поняла, что мир не заметил ее беды. Жизни, как полноводной реке, не было никакого дела до крошечной лодочки, затонувшей в ее водах, ведь на волнах качалось огромное количество кораблей, ботов, шлюпок, даже грубых деревянных плотов, чтобы река могла заметить чье-то крушение.

Ольга стянула с постели одеяло, закуталась в него и села на ковер около ярко горящего огня. Теплый, живой, он завораживал взгляд. Она начала следить за языками пламени и постепенно ее судорожно сжатые руки обмякли, а тело расслабилось. Княжна легла на пол, подложив под голову руку, отчаяние, сжигавшее душу черным пламенем, ушло, и странное спокойствие накрыло девушку, а в ее измученной голове мелькнула мысль:

«Спорить с судьбой – бесполезно, нужно принять то, что со мной случилось, нужно решить, как мне теперь жить».

Перед глазами Ольги встало Ратманово. Вот куда хотелось вернуться. Нужно уехать немедленно! Но тут же вспомнилось, что через месяц должна состояться свадьба Натали, и она не сможет бросить подругу, испортить той торжество. По крайней мере, до конца месяца ей придется остаться. А потом Ольга попросит об отставке, ссылаясь на то, что ей нужно поправить здоровье на юге. Сейчас многие увозят своих больных в Одессу, она тоже объявит, что едет в Одессу, а сама скроется в Ратманове. Старый дом поможет залечить раны и, может быть, лет через пять она уже сможет снова встретиться с бывшим женихом и даже посмотреть ему в глаза.

«Нужно написать Сергею, – подумала девушка, и тут же сказала себе: – Но это выше моих сил. Слишком больно».

Ольга подтянула колени к подбородку и тихо застонала. Дело было не в резких болях, сжигавших ее живот, их она привыкла переносить. Невыносимо больно было на сердце. Так любить мужчину, ждать два года, наконец, получить его как награду, соединиться с ним душой и телом – и теперь добровольно отпустить… Для этого нужно было иметь железную волю, а у нее и обычной-то теперь не осталось. Девушка тихо заплакала, потом отчаяние сделало рыдания судорожными и тяжелыми, но они принесли облегчение. Вместе с рассветом к Ольге пришло решение: она напишет Сергею после свадьбы Натали. Отправит письмо по дипломатической почте и уедет в Ратманово.

«Наверное, через месяц я смогу это сделать, – подумала девушка, – я уже успокоюсь и смогу написать эти слова».

Она поднялась с ковра и проковыляла в постель. Сделав из одеяла и перины теплый кокон, княжна закуталась с головой. Это помогло, через четверть часа она согрелась, а потом заснула. Но сон не принес облегчения: Ольге снилась смеющаяся камер-фрейлина Сикорская. Та хохотала и протягивала к Ольге руки, из ее пальцев по-прежнему выползали змеи, но теперь они не могли дотянуться до княжны и, вспыхивая, обращались в пепел и падали на землю. Ольга видела себя со стороны и удивлялась: белый платок покрывал ее голову и плечи. Он был сияюще-белоснежным и даже мерцал, переливаясь голубоватыми искрами.

«Ей меня не достать, – обрадовалась девушка, – она проиграла».

Эта мысль согрела княжну приятным теплом, она повернулась спиной к хохочущей Сикорской и пошла вперед, туда, где было светло, зеленели деревья и пели птицы. Она увидела маленькую кладбищенскую церковь и подумала, что здесь, наконец, обретет покой. С этой мыслью она проснулась. За окном уже серело раннее зимнее утро. Чувствуя, что больше не сможет лежать в постели, девушка поднялась и, налив воду из кувшина, начала умываться.

«Делай что хочешь, только будь сильной и не изменяй своего решения, – приказала она себе. – Собери волю в кулак, чтобы не расстраивать близких и Натали. Перетерпи месяц, чтобы никто ничего не узнал, а потом уедешь. Докажи, что бабушка была права, когда называла тебя Лаки. Ты приняла решение, выполни то, что должна, и не омрачай жизнь любимого и своей семьи».

Ольга посмотрела на себя в зеркало и поразилась: она ничуть не изменилась со вчерашнего дня, лицо, бывшее, может быть, чуть бледнее обычного, все-таки сияло яркими красками, волосы были такими же блестящими и густыми. Она была по-прежнему красива, хотя чувствовала себя пустой оболочкой, ведь внутри все перегорело. Что же, это облегчало задачу. Если не раскисать, то никто ни о чем не догадается. Княжна кивнула своему отражению головой, как будто давая себе обещание, и позвонила, вызывая Домну. Через час она вошла в столовую, где завтракал ее брат, одетая в нарядное синее бархатное платье. Девушка была очень серьезна и очень красива.

– Доброе утро Холи, – поздоровался Алексей, – ты сегодня ранняя пташка, но выглядишь очаровательно. Носи синий бархат, он очень тебе идет.

– Спасибо, дорогой, обязательно приму твой совет, – любезно ответила Холи. – Я заглянула к Натали, она собирается, мы должны сегодня ехать с императрицей в Александро-Невскую Лавру, а нам еще нужно попасть во дворец.

– Я вас довезу, – предложил брат.

– Не нужно, мы доберемся сами, зачем тебе задерживаться из-за нас, – возразила Ольга, – поезжай. Натали не известно сколько еще будет возиться.

– Наверное, ты права, – согласился Черкасский, поднялся из-за стола и попрощался: – До вечера, дорогая, я буду поздно, но теперь у вас дел и без меня достаточно. Я заеду к Никите, сообщу о письме его будущей тещи и поделюсь нашими планами.
Брат вышел, и Ольга проводила его взглядом. В одном Алекс был прав – слава Богу, что дел было, действительно, множество. Так было легче. Первый мучительный день обещал много забот, осталось пережить его и еще тридцать таких же.
Девушки приехали во дворец к выходу императрицы. Все фрейлины ждали в приемной, особняком около окна стояла камер-фрейлина Сикорская. Она мельком взглянула на вошедших и отвернулась. Ольга вспомнила свой сон и поежилась. С чем он был связан? Конечно, Сикорская ненавидела ее, но она так же ненавидела и других фрейлин, казалось, что эта ненависть и еще зависть были основами ее характера. Или все-таки ненависть к Ольге была чем-то особым? Княжна отогнала тревожные мысли и поздоровалась с фрейлинами. Они дружно ответили ей, но поговорить с вошедшими девушками не успели: дверь спальни распахнулась, и в приемной появилась императрица. Сегодня Елизавета Алексеевна была в темно-лиловом, почти черном закрытом платье с большим кружевным воротником. Несмотря на то, что темный цвет и контрастный белый воротник очень шли к нежному лицу и темно-золотым волосам государыни, Ольга суеверно подумала, что зря императрица оделась в темное.

«Лучше, когда она ходит в светлом, – подумала девушка, – светлое связано с радостью и надеждой, а темное с монашеством и горем».

Ольга тут же отругала себя, пытаясь прогнать плохие мысли. Она пообещала себе, что больше не будет думать о плохом, притягивая к себе и к тем, кого любит, беды. Ее отвлекла императрица, сообщившая, что после завтрака она поедет в Лавру, взяв только одну фрейлину. Взгляд Елизаветы Алексеевны пробежался по лицам присутствующих дам и остановился на Ольге. Она внимательно вгляделась в лицо девушки и, чуть подумав, сказала:

– Я возьму Холи, остальные могут быть до обеда свободны.

Фрейлины присели в реверансе, а Елизавета Алексеевна прошла в столовую.

– Холи, поздравляю, – тихо сказала на ухо Ольге княжна Туркестанова, – ее императорское величество ездит на могилы дочерей только с очень близкими людьми.

– Подумаешь, какая честь, – раздался за спиной девушек свистящий от злобы голос, – съездить на кладбище. Минуй нас такая почетная обязанность, мы уж лучше с живыми встречаться будем.

Ольга повернулась и увидела злобные глаза Сикорской. В них горела лютая ненависть, и было очевидно, что камер-фрейлина ненавидела ее особенно сильно, больше, чем всех остальных женщин.

– Наталья, не надоело вам злобствовать? – раздраженно спросила Роксана. – Вы так скоро захлебнетесь собственным ядом.

Камер-фрейлина повернулась к Струдзе и что-то ей ответила, но Ольга уже не слышала слов. Ее поразило имя Сикорской. Наталья! Это имя назвала ей Татаринова, а она, дурочка, подумала на Натали Белозерову. Вот кто, оказывается, ненавидит ее, и эта женщина возжелала ее жениха! Ольге вспомнилось лицо Сикорской на балу Лавалей, когда князь Сергей пригласил камер-фрейлину на танец. У той тогда было странное лицо: сначала какое-то растерянное, а потом озабоченное, и они долго разговаривали, стоя у колонны. Господи, почему она сразу не догадалась, ведь провидица назвала ей имя! Ольга стояла, замерев, изумленно глядя на камер-фрейлину. Они встретились глазами, и княжна поняла, что Сикорская каким-то звериным чутьем определила, что Ольга все знает. В глазах камер-фрейлины заметался страх, однако она гордо вздернула подбородок и вышла из комнаты. Княжна Туркестанова предложила женщинам выпить чаю во фрейлинской, но Ольга отказалась, сказав, что подождет государыню здесь. Она была рада остаться одна. Следовало понять, что делать с этой новостью.

«Нужно найти восковую куклу, – подумала она, – скорее всего, она спрятана в комнате Сикорской».

За тот месяц, что Ольга еще пробудет при дворе, следует найти предлог и попасть в комнату камер-фрейлины. Но как это сделать, если всем известно, что Сикорская почти не отлучается из дворца, а если и уезжает, то никогда не сообщает заранее о своих планах, и отпрашивается под предлогом визита к врачу. Пока решения не было, но княжна не сомневалась, что найдет выход. В крайнем случае, попросит помощи Натали или Барби Туркестановой. Девушка так задумалась, что пропустила возвращение императрицы, и опомнилась, только увидев ее перед собой.

– Холи у вас что-то случилось, – ласково сказала Елизавета Алексеевна, – пойдемте вниз, по дороге вы мне расскажете, что вас гнетет.

Девушка поспешила за государыней к выходу, судорожно решая для себя вопрос, что же ей теперь делать. Лгать императрице не хотелось, ведь ничего кроме добра она от Елизаветы Алексеевны не видела, но и говорить правду тоже было страшно. Решив положиться на судьбу, девушка собиралась сказать только часть правды, тем более что Сикорская доложила ей о том, как Алексей сообщал государыне про бесплодие сестры. Значит, Елизавета Алексеевна все уже знает и не удивится ее решению разорвать помолвку.

«Скажу сразу и об отставке, – подумала княжна, – и будь что будет».

Она уселась вслед за Елизаветой Алексеевной в карету и вопросительно посмотрела на государыню.

– Ну, так как, Холи, есть силы все рассказать, или мне придется обо всем догадаться самой? – спросила императрица.

– Я сама расскажу, – пробормотала Ольга, – да вы уже и так все знаете от моего брата. Он только мне ничего не сказал. Если бы я знала, что после падения с лошади два года назад стану бесплодной, я никогда бы не приняла предложение князя Курского. Это бесчестно лишать род наследника!

Елизавета Алексеевна побледнела, и Ольга осеклась, поняв, что она ударила императрицу в самое сердце.

– Простите, ваше императорское величество, – пролепетала она.

– Не нужно извиняться, я и сама так думаю, – ответила, чуть помолчав, Елизавета Алексеевна. – Но примите мой совет: не спешите с разрывом помолвки. Возможно, что все не так страшно, или жизнь сама подскажет выход. Я так понимаю, что вы решили отказать князю Сергею?

– Да, я хочу дождаться свадьбы Натали Белозеровой, а потом написать жениху в Лондон, что разрываю помолвку и возвращаю ему данное слово.

– Не нужно принимать такое важно решение наспех, только потому, что вам не сказали о вердикте врачей, – примирительно сказала императрица, – поезжайте с нашей делегацией в Берлин, принцесса Шарлотта – ваша ровесница, вы легко найдете общий язык, а когда вы через полгода приедете в Санкт-Петербург, мы вернемся к этому разговору. Если вы будете настаивать на своем решении, я отпущу вас.

Елизавета Алексеевна ласково улыбнулась и пожала Ольге руку. Княжна поняла, что возражать государыне невозможно, оставалось согласиться с ее решением. Девушка поблагодарила императрицу и тут же поймала себя на мысли, что решение, предложенное Елизаветой Алексеевной, ей нравится. Княжна еще нигде не была, и прежде чем запереться в Ратманово, интересно было бы взглянуть хоть одним глазком на Европу.

Карета остановилась, и лакей, спрыгнув с запяток, открыл дверцу. Ольга спустилась по ступенькам и помогла выйти государыне. Потом она огляделась по сторонам и удивилась. Она уже была в Александро-Невской Лавре. Здесь тоже была большая церковь и кладбищенская ограда, но это совсем не походило на Лавру.

– Я не хотела, чтобы во дворце стало известно, что я сюда езжу, – поймав ее удивленный взгляд, объяснила императрица. – Об этих поездках знает только Роксана Струдза, да теперь вы. Это – Смоленское кладбище. Здесь похоронена женщина, которую в народе считают святой. Юродивая Ксения помогала строить вот эту церковь, сама носила кирпичи на стройке, а теперь похоронена рядом. Говорят, что просьба, произнесенная на ее могиле, всегда исполняется. Пойдемте, я проведу вас.

Императрица взяла Ольгу под руку и уверенно повела ее по дорожкам кладбища. Привычно переходя с тропинки на тропинку, она привела Ольгу к простому могильному холмику, в изголовье которого стоял обычный дубовый крест с уже стершейся надписью. Перед могилой на коленях стояли две женщины, и Елизавета Алексеевна остановилась, не доходя до креста, чтобы дать женщинам возможность закончить молитву. Княжна с любопытством рассматривала простую могилу, в которой покоилась святая, и вдруг ей показалось, что около креста земли меньше, чем на другом краю могилы, и вообще – было такое впечатление, что края у холмика неровные.

«Землю берут люди, – поняла Ольга, – накопают понемногу и уносят с собой».

И действительно, девушка увидела, как одна из двух женщин, стоящих на коленях около могилы, вынула кисет и насыпала в него немного земли. Женщины перекрестились, поднялись и отошли от могилы по тропинке, противоположной той, по которой вела ее императрица.

– Пойдемте, Холи, – позвала Елизавета Алексеевна, – не бойтесь, просите у Святой Ксении все, что для вас важно. Она обязательно поможет.

Они приблизились к могиле. Елизавета Алексеевна опустилась на колени и, закрыв глаза, начала тихо молиться. Потом она замолчала и, не открывая глаз, замерла, думая о чем-то. Ольга тоже закрыла глаза и подумала о том, что жгло ее душу. Императрица советовала просить то, что больше всего хочешь, и хотя Ольга понимала, что ее просьба, скорее всего, никогда не будет исполнена, она мысленно попросила:

«Святая Ксения, дай мне женское счастье, верни любимого и подари ребенка!»

Она хотела этого так сильно, что даже в груди стало больно. Девушка открыла глаза и увидела, что Елизавета Алексеевна сняла с пальца кольцо с крупным бриллиантом и, сделав пальцами в холодной рыхлой земле маленькую лунку, положила в нее кольцо и засыпала землей.

– Я иногда так делаю, – тихо объяснила она Ольге, – не знаю, зачем, но чувствую, что так нужно.

Княжна кивнула в знак согласия, она тоже чувствовала, что это правильно, поэтому сняла с пальца кольцо со звездчатым сапфиром, подарком Сергея, и, выкопав лунку, положила в нее кольцо.

– Ну, и славно, – мягко улыбнулась Елизавета Алексеевна, – пойдемте к экипажу.

Они направились по той же тропинке, по которой ушли две женщины, молившиеся до них. Спустя пару минут они уже свернули на центральную аллею кладбища, когда императрица вдруг вспомнила:

– Холи, вы не набрали земли. У меня она есть, я ношу ее с собой в ладанке, и вам нужно так же сделать. Вернитесь, наберите немного в носовой платок, а я вас здесь подожду.

Ольга послушно повернула обратно и через пару минут подошла к могиле святой. Там уже стояла высокая худая женщина в красной юбке и зеленой кофте. Выцветший платок покрывал ее голову. Ольга нерешительно остановилась, ожидая, когда женщина помолится и уйдет, но та посмотрела в ее сторону и поманила к себе.

– Землю забыла набрать, милая? – спросила она, протягивая Ольге маленькую тряпицу, завязанную узлом. – Возьми, я для тебя набрала.

Ольга поблагодарила, взяла узелочек и, попрощавшись с женщиной, пошла обратно. На главной аллее Елизавета Алексеевна взяла княжну под руку, и они направились к коляске. Вернувшись во дворец, императрица сказала, что будет весь день занята, принимая людей по вопросам благотворительности, и отпустила Ольгу и Натали домой. Княжна с облегчением вернулась в свою спальню. Сегодняшнее путешествие странно взволновало ее. Девушка достала из кармана маленький узелок и решила пересыпать землю в ладанку, как посоветовала императрица. Она развязала узел тряпицы и начала осторожно пересыпать землю, когда почувствовала под пальцами что-то твердое. Ольга вытряхнула предмет на ладонь и оторопела. Чуть измазанное землей, в ее руке лежало кольцо со звездчатым сапфиром.

Что же это могло значить? Ведь она сама закопала его. Наверное, та женщина в красной кофте случайно копнула в том месте и захватила кольцо, не заметив. Девушка пересыпала землю в ладанку и поставила ее на столик рядом с изголовьем кровати, а потом вымыла кольцо и надела на палец. Пора было переодеваться к обеду, и княжна позвонила, вызывая Домну. Та пришла, неся стопку нижних юбок из прачечной.

– Сейчас, барышня, – пообещала Домна, – юбки уберу – и причешу вас.

Ольга села перед туалетным столиком и задумалась, поглядывая на белую звезду с тонкими лучами, сверкающую на пальце. Вернулась Домна и взялась поправлять ей прическу.

– Домна, ты слышала про Святую Ксению Петербуржскую? – спросила княжна.

– Да кто же в этом городе про нее не слышал, – удивилась Домна, – она всем простым людям помогает, лечит, удачу в делах посылает, к ней, почитай, половина города на могилку ходит.

– А что, икон ее нет? – уточнила княжна.

– Ну почему же нет, их на Смоленском кладбище старый монах рисует, он молодым человеком был, когда матушка Ксения по ночам кирпичи на строительство церкви на своих плечах носила.

– И у тебя есть икона? – удивилась Ольга.

– У меня нет, а вот у Лукерьи есть, она давно болеет, а как начала мешочек с землей на теле носить, да на икону матушки Ксении молиться, так полегчало ей, на своих ногах теперь ходит.

– Принеси мне эту икону, – попросила княжна, – я тоже хочу помолиться, а потом верну.
Домна вышла и через четверть часа вернулась, неся завернутую в вышитое полотенце икону. Ольга осторожно развернула полотенце и поставила икону на стол. С квадратной деревянной доски на нее смотрела очень худая женщина в красной кофте и зеленой юбке. Ольга замерла. Теперь она знала, кто вернул ей кольцо. Это была сама Святая Ксения Петербуржская…

Глава 17

До свадьбы Натали и князя Никиты, назначенной на предпоследний день года, оставалось меньше недели. Катя сбилась с ног, ведь кроме хлопот по организации свадьбы на нее легли заботы о старой графине Белозеровой. Почтенная дама прибыла-таки в Санкт-Петербург, но умудрилась простудиться в дороге. Ольга и Натали могли помогать княгине только урывками, потому что Елизавета Алексеевна занимала всех фрейлин в празднествах, начавшихся со дня рождения императора и сменявших друг друга вот уже две недели. Но Катя умудрилась все подготовить: был сшит наряд для невесты, а заодно с ним и прекрасное платье для Ольги, оба дома сверкали, ожидая гостей, а приглашенная группа поваров и кондитеров из лучших ресторанов столицы должна была обеспечить изысканное угощение.

Из Троицкого приехал барон Тальзит, чем осчастливил не только невесту, но и всех Черкасских. Натали уже подала прошение государыне об отставке в связи с замужеством. Как фрейлина двора, она имела право на приданое за счет средств казны, но девушка отказалась от него, попросив императрицу потратить эти деньги на благотворительность. На завтра во дворце был запланирован прощальный ужин для фрейлин, а сегодня девушки должны были сопровождать Елизавету Алексеевну на рождественский бал.

Ольга до сих пор так и не смогла попасть в комнату Сикорской. Та, как назло, никуда из дворца не отлучалась. Княжна, понявшая, кто был ее врагом все это время, теперь внимательно следила за камер-фрейлиной. Девушка сама себе удивлялась, казалось, что она должна была задохнуться от отвращения и брезговать даже подходить к этой мерзкой женщине, но Ольга была хладнокровна и собрана. Она четко знала, что нужно сделать, и ни секунды не колебалась. Девушка защищала самого дорогого человека, и не имело значения, что ей придется сделать и пережить самой.

Княжна теперь знала, где Сикорская прячет ключ от своей комнаты. Перед очередным балом камер-фрейлина, как и все остальные женщины, надела тонкое шелковое бальное платье. На таких нарядах не было карманов, и Ольга предположила, что Сикорская где-то спрячет ключ от комнаты. Она затаилась в маленькой проходной комнате на антресольном этаже и проследила, как камер-фрейлина наклонилась и отодвинула часть плинтуса недалеко от своей двери. Дождавшись, когда шаги Сикорской стихнут, Ольга вышла в коридор и начала искать незакрепленный плинтус. Она нашла его достаточно быстро и, отодвинув плинтус от стены, увидела лежащий на полу ключ. Княжна тоже должна была присоединиться к остальным фрейлинам, поэтому отложила визит в комнату Сикорской до того момента, как та покинет дворец, но камер-фрейлина находилась при дворе безотлучно. Сегодня Ольга решила ускользнуть с бала и обыскать комнату соперницы.

Елизавета Алексеевна в великолепном темно-вишневом шелковом платье, в бриллиантовой диадеме и таком же колье вышла к своим фрейлинам и, пригласив их следовать за собой, направилась к выходу. Женщины парами двинулись за ней, а Натали и Ольга оказались последними. Княжна притянула подругу к себе и, чуть отстав от княжны Туркестановой и Роксаны Струдза, прошептала на ухо Натали:

– Помоги мне, последи за камер-фрейлиной Сикорской, пока меня не будет в зале.

– Хорошо, – пообещала удивленная Натали, и тут же уточнила: – Что я должна буду делать?

– Пока Сикорская будет в зале – ничего, но если она направится в свою комнату, ты должна будешь задержать ее в коридоре перед антресольным этажом и при этом громко разговаривать.

– Что ты задумала, Холи? – испугалась девушка. – Ты хочешь залезть к ней в комнату? Да если тебя поймают, это будет такой позор!

– Вот и помоги, чтобы меня не поймали, – попросила Ольга. – Мне это совершенно необходимо, я потом тебе все объясню.

– Я помогу, – пообещала побледневшая Натали.

– Я знала, что могу на тебя положиться, – ободряюще улыбнулась Ольга, – не бойся, все это займет не более получаса.

Елизавета Алексеевна остановилась перед закрытыми дверями, ведущими в тот зал, где несколько месяцев назад Ольгу и Натали представляли ко двору. Фрейлины так же попарно остановились за ее спиной. Княжна уже знала, что они ждут выхода императора. Действительно, через пару минут в комнате появился Александр Павлович. Он подошел к жене, поцеловал ее руку и, весело поздоровавшись с фрейлинами, кивнул лакею, стоящему около дверей. Тот тихо стукнул, подавая сигнал, и Ольга услышала, как за дверью церемонийместер громко провозгласил:

– Его императорское величество Александр Павлович и ее императорское величество Елизавета Алексеевна.

Двери распахнулись, государь вступил в зал, ведя за руку жену, а за ними вошли и фрейлины. Императорская чета прошла вдоль рядов склонившихся в приветствии гостей, и Ольга, вместе с другими фрейлинами, следовала за ними. Княжна пока еще не знала многих из тех, с кем разговаривал государь. Она отметила людей, бывавших в доме ее брата, и тех, кто приходил к императрице. Когда августейшая пара остановилась около Алексея Черкасского и его жены, Ольга подмигнула Кате из-за плеча государыни и успела увидеть веселый блеск в глазах брата, от которого не укрылась ее проделка. Потом государь перешел к следующей группе гостей, в которой княжна увидела министра просвещения князя Голицына и его помощника князя Ресовского. Других приглашенных, стоящих в многочисленной толпе, Ольга не знала и с нетерпением ждала начала танцев. Тогда она собиралась сообщить родным, что забыла в своей комнате веер, и ускользнуть.

Наконец, ее желание исполнилось, и пары начали выстраиваться для полонеза. Она увидела, как государь повел в первой паре Елизавету Алексеевну и как за ними устремились многочисленные гости. Девушка заметила, что Алексей встал в пару с Катей, и тут же к группе фрейлин начали подходить молодые люди, желающие пригласить их на танец. Самым первым был князь Ресовский, который, к всеобщему изумлению, пригласил камер-фрейлину Сикорскую. Та гордо улыбнулась, от чего ее скуластое лицо сделалось еще шире, и подала кавалеру руку. Это был самый подходящий момент чтобы исполнить задуманное: полонез с его торжественными проходами и множеством фигур длился довольно долго.

– Натали, я забыла веер, – громко сказала княжна, обращаясь к подруге, и быстро направилась вдоль стены к выходу из зала.

Как только Ольга вышла за двери, то практически побежала. Нужно было выиграть как можно больше времени. Спустя несколько минут она поднялась на антресольный этаж и, отодвинув плинтус, достала ключ от комнаты Сикорской. Повернув его в замке, девушка вошла в комнату камер-фрейлины и тихо прикрыла за собой дверь. Сикорская, видно, торопилась и, уходя, забыла потушить свечу, в комнате было достаточно светло, и Ольга осмотрелась по сторонам. Как у всех фрейлин, комната была маленькой, из мебели были только стол со стулом, кровать и два шкафа, большой – для верней одежды и платьев, и маленький – для белья.

«Скорее всего, Сикорская прячет восковую куклу в белье, – подумала девушка и подошла к маленькому шкафу. – Кукла должна быть небольшого размера, ее легко спрятать под нижними юбками».

Стараясь действовать аккуратно, она начала приподнимать стопки нижних юбок и сорочек, сложенных на полках, но ничего похожего на восковую куклу не было. Девушка перебрала уже почти все белье и уже решила посмотреть в большом шкафу, как вдруг под стопкой старых заношенных нижних юбок, которые, видимо, сложили, чтобы потом пустить на тряпки, она нащупала какой-то холодный предмет. Ольга потянула его к себе и поразилась: она держала в руках серебряное зеркало с позолоченной ручкой. Девушка уже видела его, когда императрица послала ее в дорожную кладовую за походным письменным прибором. Тогда гофмейстерина страшно испугалась, заметив, что в дорожном туалетном наборе не хватает вещей. Так вот куда они девались! Камер-фрейлина Сикорская была обычной воровкой, обкрадывающей свою благодетельницу.

«Ну, ничего себе, – подумала девушка, – и как мне теперь поступить? Я же не могу пойти к гофмейстерине и сказать, что я обыскивала комнату камер-фрейлины и обнаружила ворованную вещь».

Ольга сняла стопку старых юбок с полки и обнаружила целый склад серебряных с позолотой вещей: футляры с ножами и вилками, сахарницу и молочник, а в самом углу стояла золотая шкатулка с эмалевой миниатюрой, изображающей Аполлона на колеснице. Девушка открыла ее крышку и увидела брошь с бриллиантами и пару рубиновых серег. Это были те драгоценности, которые Елизавета Алексеевна отправляла в починку дворцовому ювелиру.

«Теперь бедняга-ювелир не докажет, что он возвращал драгоценности обратно, – подумала Ольга, – пропажу повесят на него».

Нужно было что-то делать, но ведь она так и не нашла то, за чем пришла. Княжна оглянулась по сторонам. Ее время кончалось. Положив стопку юбок на место, она закрыла дверцу маленького шкафа и двинулась к большому. Его она осмотрела быстро – тот был почти пуст, в карманах одежды ничего не было, оставалось осмотреть постель. Княжна откинула покрывало и подняла подушки, потом начала шарить под периной. Ей повезло, у самого изголовья она наткнулась на сверток. Кусок измазанной шелковой ткани, похожей на носовой платок, облепил что-то похожее на человеческую фигурку. Девушка развернула ткань и увидела маленькую копию человека, обмотанную красной ниткой. На левой стороне груди у фигурки было приклеено сердечко, вырезанное из игральной карты, и в самом центре этого бумажного сердечка зияла дыра.

«Слава Богу, я нашла ее, – обрадовалась Ольга, – теперь нужно уходить».

Девушка положила на прежнее место подушки, поправила простыни и одеяло и, убедившись, что следов ее присутствия не видно, быстро вышла в коридор. Оставив ключ под плинтусом, она проскользнула в свою комнату, спрятала восковую фигурку под подушку и взяла со стола веер, послуживший поводом для отлучки. Нужно было спешить обратно в зал. Ольга уже начала спускаться по лестнице антресольного этажа, когда ей под ноги кинулось грациозное белоснежное существо и залилось лаем.

«Опять Роза сбежала, – подумала девушка, узнав собачку императрицы, – теперь вся прислуга с ума сойдет, пока ее поймают».

Она взяла собачку на руки, собираясь отнести ее вниз, однако заманчивая идея заставила девушку замереть на месте.

«Если запереть собачку в комнате Сикорской, все посчитают, что она туда сама забежала, а камер-фрейлина этого не заметила и заперла дверь, – подумала Ольга. – Тогда гофмейстерина откроет дверь запасным ключом. Главное, чтобы Роза громко лаяла и сидела в шкафу на нужной полке».

Девушка быстро открыла комнату Сикорской и посадила собачку на стопку старых нижних юбок, закрывающих ворованные сокровища.

– Лай громко, дорогая, – попросила княжна и захлопнула дверцу шкафа.

Роза, выполняя ее просьбу, залилась громким лаем, а Ольга, заперев комнату соперницы, поспешила на бал. Она вернулась вовремя. Заканчивался второй танец – мазурка, и девушка успела поймать озабоченный взгляд невестки Кати, танцевавшей с другом и командиром мужа генералом Милорадовичем.

«Значит, Алексей должен быть где-то здесь, – подумала Ольга, – наверное, он собирался пригласить меня на танец».

Действительно, как только она присоединилась к Катрин Загряжской и Роксане Струдза, стоящим между колоннами, княжна увидела брата, танцующего с Натали.

«Слава Богу, Натали должна была рассказать ему о веере, – размышляла девушка, – я появилась вовремя, чтобы он смог пригласить меня на следующий танец».

Все получилось так, как она предполагала: Алексей танцевал с ней вальс, потом приглашения посыпались одно за другим, и девушка танцевала все танцы. Увидев, что Елизавета Алексеевна попрощалась с мужем, собираясь покинуть бал, фрейлины подошли к ней, но государыня сказала:

– Танцуйте, со мной пойдет только Роксана, она почитает мне перед сном.

Кивнув фрейлинам, Елизавета Алексеевна отправилась к выходу из зала. Сикорская шагнула было за ними, но ослушаться прямого приказа императрицы не решилась. Ольга, взяв под руку Натали, подошла к брату с невесткой.

– Нас отпустили на сегодня, – сообщила она, – мы можем даже не заходить за шубами, их отправили вниз еще перед балом.

– Вот и замечательно, – сказала Катя, – пока танцуйте, мы уедем после того, как удалится государь.

Девушки последовали ее совету и приняли приглашения молодых офицеров на котильон. Ольга делала сложные фигуры, пытаясь при этом не потерять нить разговора с кавалером, но мыслями была на антресольном этаже дворца. По ее прикидкам, гофмейстерина должна была уже хватиться собачки Розы. Оставалось дождаться развязки.

Наталья Сикорская решила все-таки остаться на балу. Хотя кроме князя Ресовского ее более никто не пригласил, но этого было вполне достаточно. Сегодня она окончательно убедилась, что мадам Кларисса не обманула, и средство оказалось действительно верным. Ресовский теперь появлялся во дворце ежедневно, и если его не ждала с докладом государыня, то молодой человек приносил для императрицы различные документы и передавал их только через Наталью. Он пытался говорить с Сикорской, уже не на общие темы, а ненавязчиво рассказывал о своей работе и семье. Женщина теперь знала, что князь недавно унаследовал состояние своего отца, а за год до этого получил огромное наследство деда со стороны матери. Ресовский, как оказалось, был правой рукой могущественного обер-прокурора Святейшего Синода и министра просвещения князя Голицына, а с тем по влиянию при дворе мог сравниться только сам ее могущественный кузен Аракчеев.

Было ясно, что Ресовский стремится к общению с Натальей, раз каждый день приходит во дворец, но нужно было переходить на новый этап отношений, а молодой человек не делал никаких попыток отказаться от дружеских отношений в пользу более близких. Следовало подтолкнуть его к решительным действиям, и когда князь сегодня пригласил ее на танец, Наталья повела себя недвусмысленно. Она старалась задеть его бедро своим, пожимала руку молодого человека и посылала ему страстные взгляды. Ресовский томно улыбался, но в его глазах по-прежнему не было огонька страсти, и Наталья так и не поняла, оценил ли он ее посылы как нужно.

Сейчас Сикорская хотела поговорить с Ресовским. Женщина посмотрела по сторонам и увидела, что молодой человек опять стоит рядом с князем Голицыным. Нарушить их разговор она не могла, поэтому решила подойти поближе и, как только представится возможность, отозвать Ресовского в сторону. Она прошла вдоль стены к тому месту, где беседовали интересующие ее мужчины. Сикорская стала за колонной и вся превратилась в слух, стараясь понять, о чем идет разговор. Но ничего интересного она не услышала, это был обычный торг двух помещиков:

– Продай мне твоего Тимоху, Жан, – предлагал Голицын, – и тогда проси, что хочешь.

– Пока не могу, Александр Николаевич, погодите хоть годок, – возражал Ресовский.

– Через год я другого, еще лучше, найду, – не соглашался Голицын, – а ты многие возможности упустишь.

– Надеюсь, что ваше высокопревосходительство довольны моей работой на ниве просвещения? Пока от вас никаких нареканий не было.

– Доволен, – буркнул Голицын, и камер-фрейлина услышала стук каблуков, а потом увидела, как обер-прокурор направляется к выходу из зала.

Женщина замерла, нужно было чуть-чуть подождать, а потом показаться из-за колонны. Она начала про себя молиться, чтобы Ресовский не отправился вслед за своим начальником, но он стоял на месте. Похоже, что мысли у него были невеселые, потому что женщина услышала тихий вздох. Наконец, она решила, что уже можно подойти к молодому человеку, и, выступив из-за колонны, сказала:

– Ваша светлость, вы опечалены на таком прекрасном балу?

Ресовский поднял голову, нетерпеливо посмотрел на женщину, посмевшую нарушить его уединение, но, увидев, что это камер-фрейлина, улыбнулся.

– Я не опечален, а озабочен, – ответил он, – мой начальник, похоже, не очень доволен моей работой. Мне следует внести некоторое изменение в свое поведение.

Сикорская четко слышала, что начальник сказал ему прямо противоположное, но не показала виду, поскольку пришла сюда не за этим. Она хотела стать княгиней, а значит, нужно было додавить свою жертву.

– Князь, мне кажется, что в последнее время мы с вами подружились, – заметила она.

– Я тоже так считаю, сударыня, – подтвердил Ресовский.

– Поэтому я хотела бы поделиться с вами, как с другом, своими мыслями, – сказала Наталья, следя из-под опущенных ресниц за реакцией Ресовского.

– Рад буду выслушать, и если смогу, то помочь, – галантно отозвался Ресовский.

– Вы, может быть, не знаете, что я – кузина Алексея Андреевича Аракчеева. Это он предоставил мне место камер-фрейлины. А его матушка, что приходится мне родной теткой, очень любит меня, и хотела бы выдать замуж. Приданое у меня не очень большое, пятнадцать тысяч, но наши семейные связи стоят не меньше, как говорит тетя. Помогите мне выбрать достойного человека. Моя должность позволяет служить при дворе и после замужества, это не только доход, но и влияние.

– Ну, какое влияние может быть рядом с императрицей, ведь муж открыто игнорирует ее, – скептически ответил князь, и Наталья с радостью отметила, что он не отверг ее предложение сразу, а как будто взвешивал его.

– Вы не правы, ваша светлость, буквально на днях произошел перелом в их отношениях. Императрица послала Софи Нарышкиной свой портрет и благословение, государь был так растроган, что теперь очень любезен с женой и каждое утро приходит поздороваться с ней. Вы видели, как он был нежен с ней на балу?

– Да, это все заметили, но не знали, в чем причина перемены, – протянул Ресовский, – а дело вот в чем… Мудрый шаг. Я и не знал, что императрица так умна.

Камер-фрейлина подумала, что эта дурочка Елизавета Алексеевна сделала этот жест, вовсе не думая, а просто по доброте своего сердца, но говорить об этом не стала, сейчас она хотела получить ответ на свое предложение. Женщина внимательно посмотрела на собеседника и спросила:

– Ну, как, князь, поможете мне с выбором?

– Я подумаю и сообщу вам свое мнение через несколько дней, – ответил Ресовский. – Я думаю, мы найдем подходящий для вас вариант. А сейчас позвольте откланяться. Я вижу, что мой министр собирается уезжать, пойду, попрощаюсь.

Молодой человек поклонился и отправился вслед за Голицыным, а камер-фрейлина, выйдя через боковые двери, пошла к себе в комнату. Сикорская была очень довольна. Как удачно все сложилось! Князь понял ее совершенно однозначно и не отказался обсуждать предложение. Конечно, они не ровня по знатности происхождения, но Ресовского гонит к ней приворот, да и родственные связи с Аракчеевым молодого человека явно впечатлили. А что касается цифры в пятнадцать тысяч, то через полгода у нее будет такая сумма. Сикорская вспомнила, что она уже давно не ездила к мадам Клариссе, а вещей собралось достаточно. Нужно будет завтра же отпроситься у гофмейстерины и поехать к старой француженке. Спросить у той, почему княжна Черкасская, которой старуха обещала скорую болезнь, а потом смерть, выглядит такой цветущей. Нужно забрать у француженки двести рублей, раз она не справилась с заговором на девчонку.

Задумавшись, женщина свернула в коридор антресольного этажа и в изумлении остановилась. Дверь ее комнаты была распахнута настежь, а сама комната ярко освещена. У стола стояла императрица со своей мерзкой комнатной собачкой Розой на руках, рядом с ней, сильно жестикулируя, что-то быстро объясняла гофмейстерина, а около шкафа, где Наталья прятала украденные вещи, стоял начальник караула дворца полковник Ольховский. Сикорская застыла в оцепенении, боясь выдать свое присутствие. Она услышала, как полковник громко сказал императрице:

– Ваше императорское величество, дело совершенно ясное: ключи от кладовой были только у двух дам, замки не взломаны, тем не менее, из кладовой давно пропадают вещи – ее превосходительство гофмейстерина советовалась со мной, что делать. Когда обнаружили серебряный флакон на полке буфета, я начал расследование, установил слежку за кладовой и выяснил, что в этом месяце ее посещала только камер-фрейлина Сикорская. Сегодня, когда из-за собачки мне пришлось вскрыть дверь в эту комнату, я даже не надеялся, что мы найдем доказательства моей правоты, но умное животное помогло нам.

– Самое ужасное, что в шкатулке лежат драгоценности, которые я отправляла ювелиру, подозрение специально наводили на достойного человека, – воскликнула Елизавета Алексеевна, – это невозможно простить! Эта женщина должна немедленно покинуть дворец. Мне все равно, что скажет Аракчеев, я сама поговорю с государем.

Животный ужас, накрывший Сикорскую при одном упоминании имени грозного кузена, зажег огнем ее внутренности. Нужно было немедленно бежать! Она сделала шаг назад, надеясь уйти незамеченной, но ее легкое движение привлекло внимание собачки. Роза повернула головку в сторону коридора и залаяла. Наталья с отчаянием подумала, что ее светлое шелковое платье хорошо видно в темноте коридора, и осталась на месте, поняв, что экзекуции не избежать. Полковник Ольховский стремительно двинулся ей навстречу и, взяв за руку, потащил за собой в освещенное пространство комнаты.

– Извольте объясниться, сударыня, – рокотал он, подводя Сикорскую к императрице. – Откуда в вашем шкафу вещи, принадлежащие ее императорскому величеству?

– Я ничего не знаю, мне их подбросили, – твердо сказала Сикорская, как всегда в минуты крайней опасности обретая хладнокровие. – Я не знаю, кто меня оболгал и кто подбросил мне эти вещи, но я буду жаловаться Алексею Андреевичу.

– Вы сейчас же покинете дворец, – сказала Елизавета Алексеевна. – Полковник проследит, чтобы вы взяли только свои вещи. Вам предоставят экипаж, чтобы вы смогли доехать до того места, где вас примут. Это все!

Императрица повернулась и вышла из комнаты, неся на руках собачку. Гофмейстерина поспешила за ней. Полковник отпустил руку Натальи и сказал:

– Собирайтесь, у вас четверть часа. Берите только то, что сами сможете унести, остальные вещи вам пришлют по адресу, который вы сообщите.

Сикорская молча подошла к шкафу и вынула темный вдовий салоп, она натянула его поверх бального наряда, связала в узел пару повседневных платьев, несколько рубашек и юбок. Она сменила бальные туфли на крепкие кожаные ботики и, посмотрев на полковника, сказала:

– Я готова. Вы сами проводите меня до экипажа?

– Так точно, – буркнул полковник.

Он нес ее узел, и Сикорская сквозь ресницы видела, как он рассматривает ее, по-видимому удивляясь спокойствию женщины. Наталья про себя усмехнулась: если бы ее провожатый знал, что все золото, которое она добыла, продавая вещи императрицы, зашито в подкладку старого вдовьего салопа, бравый полковник приказал бы его оставить, а так она спокойно уносила с собой почти десять тысяч рублей. Ольховский вывел ее в караульное помещение и велел заложить лошадь, чтобы отвезти даму туда, куда она пожелает.

Он подал Сикорской узел, когда та села в санки, и, развернувшись, ушел обратно во дворец. Наталья могла поехать только в один дом, двери которого не захлопнулись бы сейчас перед ней, и она велела ехать на Охту. Было уже почти три часа ночи, когда женщина, отпустив сани, вошла в дом мадам Клариссы. Бросив узел в прихожей, она привычно прошла по темным коридорам и толкнула знакомую дверь. Свечи ярко горели, освещая роскошную гостиную. Мадам Кларисса сидела одна. Сегодня она была без своего великолепного рыжего парика, и Сикорская усмехнулась, увидев совсем седые жидкие волосы на голове француженки.

– Какая гостья! – удивилась мадам Кларисса. – Вы, видно, почувствовали, что я уезжаю, приехали проститься?

– Да, я почувствовала, что мне нужно увидеться с вами, – солгала Сикорская, пытаясь сообразить, что же ей теперь делать.

– Спасибо вам за доброе отношение, – кивнула мадам Кларисса, – хорошо, что мы попрощаемся, я буду вспоминать о вас. Девочки уехали вчера, а я выеду на рассвете.

– А на кого дом оставите, или вы его продали? – удивилась Наталья.

– Нет, не продала. Не знаю, как жизнь сложится, может быть, еще вернусь сюда, – объяснила француженка. – Кто флигель занимает, вы знаете. Он и за домом присмотрит.

– Сдайте мне дом на следующий год, – предложила Сикорская, – я за ним присмотрю, да и денег вам добавлю.

– Да ради бога! – обрадовалась мадам Кларисса. – Я с вас много не возьму, живите. Рублей восемьсот за год, вас устроит?

– Двести, – отрезала Сикорская, – если бы я не приехала, вы бы совсем ничего не получили.

– Ну, только ради нашей дружбы, шестьсот, – торговалась старуха.
Наконец, они сошлись на четырехстах рублях. Старуха проводила Наталью в свою бывшую спальню, а сама собиралась лечь на диване в гостиной. Сикорская надорвала подкладку своего салопа и отсчитала француженке деньги. Бывшая камер-фрейлина улеглась на чужую кровать в доме сомнительной репутации, который теперь стал ее убежищем, и задумалась. Все ее планы снова рухнули, Наталья не сомневалась, что Аракчеев ее на порог не пустит, тот выгнал собственную жену за куда меньший проступок. Когда восемнадцатилетняя жена кузена по наущению собственной матери приняла в подарок от министра внутренних дел две тысячи рублей из особого фонда, Аракчеев узнал об этом, и с тех пор супруги уже много лет жили раздельно. А Наталью уличила в воровстве сама императрица. Аракчеев первым отречется от своей кузины. Оставалась одна надежда: Ресовский явно находится под действием приворота. Значит, еще не все потеряно! Женщина твердо пообещала себе, что еще поборется за место в обществе, и мир еще узнает Наталью Сикорскую.

Глава 18

Отправив Натали во фрейлинскую комнату, где слуги накрывали стол для торжественного прощального обеда, Ольга собиралась сделать то, о чем думала всю ночь. Она хотела растопить куклу. В ушах девушки звучали слова Татариновой:

«Нужно найти восковую куклу и растопить воск, три раза сказав: «Отпускаю тебя».

Девушка поставила на стол небольшую, но широкую чашу для умывания и налила в нее горячей воды из чайника, который попросила на кухне под предлогом чаепития у фрейлин. Она развернула грязный лоскут, перекрестилась и, трижды повторив заветные слова, опустила восковую куклу в горячую воду. На ее глазах фигурка начала оплывать, а потом, превратившись в белесую кашу, стала собираться в крупные капли. Отклеившееся сердечко всплыло на поверхность воды, а красная нитка опустилась на дно чаши вместе с бесформенными потеками воска.

Ольга почувствовала облегчение, ведь ее любимый был, наконец, свободен от козней подлой женщины. Хотя ее решение расстаться с Сергеем осталось неизменным, но радостное сознание, что она смогла защитить самого дорогого человека, наполнила душу.

– Будь счастлив, любимый, – прошептала Ольга, глядя на красную нитку, – теперь твои путы разорваны, ты должен жить полной жизнью, даже если меня в ней не будет.

На глаза девушки навернулись слезы, но она постаралась взять себя в руки и успокоиться. Постепенно ей это удалось. Нужно было уничтожить следы того, чем она сейчас занималась. Печи в ее комнате не было, через нее проходила только широкая каминная труба, поэтому сжечь остатки воска и шелк Ольга не могла. К счастью, вода в Неве из-за теплой зимы так и не встала, поэтому девушка накинула на плечи шубу и побежала к служебной лестнице, выходившей на набережную. Ни на лестнице, ни у входа она никого не встретила и беспрепятственно вышла на улицу.

Подбежав к гранитному парапету, Ольга посмотрела на сине-черную воду, по которой сильный ветер гнал рябь.

– Унеси весь ужас, случившийся с нами, в море, – попросила она реку, – утопи его в самой глубине, чтобы он никогда оттуда не поднялся.

Девушка вылила в темную воду содержимое чаши, бросила туда же измазанный платок, а потом, подумав, кинула в волны и саму миску.

«Завтра привезу из дома новую и заменю, – решила она, – пусть в комнате не будет больше ничего, что хоть как-то соприкасалось с колдовством».

Она развернулась и пошла во дворец. Пора было присоединиться к остальным фрейлинам. В конце концов, Натали была ее лучшей подругой и заслужила все самое хорошее. Значит, Ольга должна была выкинуть из головы все свои тяжелые мысли и веселиться вместе с молодой графиней. Она постаралась так сделать, и, на удивление, это получилось. В комнату к фрейлинам девушка вошла, уже весело улыбаясь, и это веселье не было притворным.

– Холи, где же ты ходишь? – воскликнула Натали, всплеснув руками. – Ты даже не представляешь, что случилось! Сикорская оказалась воровкой, и ее выгнали!

– Мне всегда казалось, что с ней что-то не так, – заметила Ольга, стараясь не показать виду, что знает о том, что случилось вчера ночью. – Только я не думала, что она воровка. Как это выяснилось?

Княжна Туркестанова пересказала ей то, что сама утром узнала от гофмейстерины.

– Мы теперь не знаем, как говорить с ее императорским величеством, – пожаловалась Барби, – сама она к этому вопросу не возвращается. Утром приходил государь, они говорили наедине. После этого разговора тот ушел очень расстроенный, а Елизавета Алексеевна весь день пишет письмо своей матери.

– Наверное, ей очень противно, – сказала Натали, – мне было бы очень неприятно. Это, наверное, так мерзко, когда у тебя крадут.

– Да уж, ничего хорошего, – согласилась Струдза, – у меня однажды на ярмарке в Москве украли ридикюль, срезали на ходу, так я потом ходила как оплеванная, и денег там было совсем мало, но уж очень было противно.

Фрейлины наперебой начали рассказывать подобные истории, случившиеся с ними, а княжна задумалась. Женщина, покусившаяся на ее счастье, поплатилась крахом всей своей жизни, по крайней мере, Ольга была отомщена. Но радости это почему-то не принесло. Было такое ощущение, что будто не она полчаса назад стояла у гранитного парапета, глядя в черную воду, а какая-то другая девушка. И княжна поняла, что она на самом деле перевернула страницу, связанную со своей прежней жизнью, и хотя без Сергея все еще было мучительно больно, но начинался новый этап жизни, и теперь девушка, наконец, была готова сделать шаг вперед.

«Оказывается, месть сладка только в первый момент, – подумала она, – а потом приходит равнодушное спокойствие».

Это интересное открытие пришло к Ольге уже из взрослой жизни, которая подсказывала, что не нужно тратить силы на месть, а нужно идти вперед, нужно просто жить, не размениваясь на мелкие, недостойные чувства. Девушка поймала себя на том, что совсем потеряла нить разговора. Она постаралась сосредоточиться и поняла, что фрейлины обсуждают князя Ресовского, который вчера пригласил на танец бывшую камер-фрейлину.

– О чем ты говоришь, Роксана! – удивлялась Катрин Загряжская. – Он вообще никогда на балах не танцевал – ты же знаешь причину такого поведения – и вдруг он приглашает Сикорскую, да еще в тот день, когда ту выгоняют из дворца. Дело в ее родстве с Аракчеевым. Он решил переметнуться от Голицына к его злейшему врагу, и вдруг – такой облом!..

– Возможно, что это случайность, а Сикорскую он пригласил, чтобы никто не подумал, что его потянуло к женщине, ведь она – самая некрасивая женщина при дворе, – засмеялась княжна Туркестанова.

– А почему он не может танцевать с красивыми женщинами? – наивно спросила Натали.

Старшие фрейлины переглянулись и закатились смехом. Они так хохотали, что Ольга тут же догадалась о причине их веселья, и только Натали обиженно смотрела на смеющихся женщин.

– Не понимаю, что вас так рассмешило? – по-детски поджав губы, сказала она.

– Не обижайся, дорогая, – простонала, вытирая слезы Роксана, – просто весь Санкт-Петербург знает, что друзья князя Голицына не любят женщин, а предпочитают исключительно мужское общество. Государь наш очень либеральных взглядов, сам любит женщин, но не притесняет и тех, кто не совпадает с ним в пристрастиях. Половина высших сановников во главе с обер-прокурором Синода и министром просвещения князем Голицыным любят друг друга. Зато они все держатся кланом и помогают своим сделать блестящую карьеру.

– Да что вы говорите? – всплеснула руками Натали. – И что, все об этом знают?

– Теперь все, – пошутила княжна Туркестанова, – до этого не знала только ты одна, а теперь уже знают все.

– Как нам повезло, что мы выходим замуж за обычных мужчин! – констатировала Натали. – Вот так и получается с девушками: никто не предупредит, примешь предложение – а что потом?..

– А потом ты будешь в спальне втроем – с ним и его любовником, – объяснила княжна Туркестанова и снова залилась смехом, глядя на покрасневшую Натали, но потом пожалела девушку и перевела разговор на тему будущей свадьбы.

Невеста пригласила всех фрейлин на свое венчание в Казанский собор, и все женщины пообещали обязательно быть. Катрин Загряжская предложила тост за счастье их молодой подруги в семейной жизни, и дальше беседа касалась милых воспоминаний, изобиловала многочисленными советами, но была очень приятной. Когда через три часа девушки отправились домой, они были в прекрасном настроении. Через два дня должна была состояться свадьба, Натали уже сейчас была счастлива, а Ольга, радуясь за нее, гнала от себя тяжелые мысли о неизбежном поступке, который она сделает после свадьбы подруги.

Когда экипаж Черкасских подъехал к дому на Миллионной улице, на Невский проспект со стороны Охты выехали ямские санки, где, спрятав руки под полость, сидела Сикорская. Снегу было еще мало, полозья проскальзывали по земле, и это безмерно раздражало Наталью. Ей и так предстоял непростой визит, а она никак не могла сосредоточиться. Женщина ехала в дом Ресовского, гадая, знает ли он о том, что ее изгнали из дворца. Хотя, по большому счету, разницы не было. Если не знает сейчас, то узнает завтра. Нужно было добиться своей цели и получить то, за что так дорого заплатила.

Санки остановились у крыльца трехэтажного дома из сероватого камня с белыми мраморными полуколоннами по фасаду. Сикорская расплатилась с ямщиком и постучала в дверь. Худой лакей в зеленой ливрее открыл ей и осведомился, что угодно даме.

– Я приехала к его светлости, – высокомерно сообщила Сикорская, заметив взгляд, который слуга бросил на ее темный салоп. – Доложите ему, что прибыла госпожа Сикорская, да поживее.

– Слушаюсь, – промолвил слуга, но его скептический взгляд не обманул Наталью – тот сильно сомневался, что их барин захочет говорить с этой оборванкой.

Но, тем не менее, лакей быстро вернулся и предложил гостье пройти за ним в кабинет.

– Шубу не изволите снять? – осведомился он, провожая Наталью по коридору, – я приму.

– Не нужно, – отказалась Сикорская, которая теперь чувствовала себя спокойно, только когда деньги были при ней. – Здесь не жарко.

– Как же не жарко, – пробурчал старый слуга, отворяя перед ней дверь кабинета.

Сикорская, не ответив ему, вошла в комнату. Князь, сидевший за столом, поднялся ей навстречу.

– Чем обязан, мадам? – спросил он, – проходите, присаживайтесь в кресло.

Сикорская только теперь оглянулась по сторонам и оценила мебель в стиле ампир, украшенную бронзовыми накладками с изображением стрел и мечей, большой письменный стол, покрытый темно-зеленым сукном, и тяжелые резные кресла с кожаными сиденьями. В кабинете не было ни одного портрета или картины, и, несмотря на роскошь обстановки, он был безликим, как будто хозяин занял его случайно и ненадолго. Наталья села в предложенное кресло и замолчала, ожидая продолжения разговора.

– Итак, сударыня? – повторил Ресовский, усаживаясь на свое место.

– Я хотела бы услышать ответ на мое предложение, сделанное вчера, – ответила Сикорская.

– По-моему, «вчера» разительно отличается от «сегодня», – усмехнулся князь. – Вчера вы были камер-фрейлиной императрицы, кузиной всесильного военного министра, а сегодня я даже и не понимаю, кто вы есть на самом деле.

«Знает, – подумала Наталья, – да и Бог с ним, расставим все по своим местам».

– Я думаю, что это временная ситуация. Меня оболгали, подбросили мне чужие вещи, чтобы дискредитировать графа Аракчеева. Мы с ним по-родственному разберемся. Я приехала выяснить наши отношения.

– Почему вы считаете, что у нас есть отношения? – удивился Ресовский. – А тем более после того, что случилось вчера.

– Вы каждый день приезжали ко мне в течение месяца, вы пригласили меня танцевать на вчерашнем балу. Вы обнадежили меня! – пыталась гнуть свою линию Сикорская, чувствуя, что почва уходит из-под ног.

– Это обычные знаки внимания в свете, они ничего не значат, – возразил князь. – Вы можете покинуть мой дом. У меня нет обязательств перед вами.

– Но как же так! – испугалась Наталья, – вы же искали моего общества, давая понять, что имеете на меня виды.

– Да, не отрицаю, что у меня есть на вас виды, только боюсь, что они вам не понравятся, – ухмыльнулся Ресовский, – впрочем, если вы настаиваете, я могу изложить вам свои мысли.

– Излагайте! – хватаясь за соломинку, воскликнула женщина.

– Я не женат, и жениться не собираюсь, но сейчас я – единственный представитель рода. Мне нужен наследник. Если вы в состоянии родить ребенка, я сделаю свое предложение, если нет – то разговор окончен.

– Я могу иметь детей, я уже родила сына, он живет с родителями моего покойного мужа, – подтвердила Сикорская.

– Мне все равно, какого пола будет ребенок, в моей ситуации даже лучше, если будет девочка. Я поступлю так же, как поступил Аракчеев с Минкиной. Я выдам вас замуж за своего управляющего, он безнадежно болен чахоткой и долго не проживет, а потом я из самых благородных намерений усыновлю или удочерю ребенка.

– А как же я? – прошептала пораженная в самое сердце Сикорская. – Ребенок должен быть законным. Зачем усыновление?

– А вам – много чести. Но пора заканчивать разговор, – фыркнул князь. – Или соглашайтесь, или уезжайте.

Сикорская сцепила зубы, чтобы не разрыдаться у него на глазах, и тихо сказала:

– Я согласна.

Но потом, вспомнив мадам Клариссу и те безумные деньги, что она заплатила за приворот, женщина спросила:

– Неужели вас совсем не тянет ко мне? Мне казалось, что вы думаете обо мне…

– Да, в последнее время я действительно много думал о вас и не мог понять, в чем причина, пока до меня не дошло, что вы – именно та женщина, что родит мне наследника. Поняв это, я сразу успокоился. А что касается того, что меня к вам тянет, то должен вас разочаровать: меня вообще не тянет к женщинам. И оплодотворить вас мне будет не так-то просто. Но это все мы обсудим потом. Приезжайте через два дня, к полудню. Я обвенчаю вас со Смушкевичем и поселю во флигеле. Будете там жить, пока не родите, а там уж решим, что с вами делать.

Ресовский поднялся, показывая, что разговор окончен. Наталья попыталась подняться вслед за ним и поняла, что ноги ее не держат. Она плюхнулась обратно в кресло и затравленно посмотрела на князя.

– Мне плохо, ноги не держат, можно мне уже сегодня остаться здесь?

– Через два дня, – холодно повторил молодой человек. – Вас проводят и отвезут, куда скажете, а мне пора к министру.

Князь направился к двери и, распахнув ее, кликнул слугу.

– Найдите для дамы экипаж и проводите ее, – распорядился он и, не оглядываясь, вышел из комнаты.

Слуга подошел к Сикорской, помог ей подняться и проводил до выхода. По дороге он успел крикнуть дворовому пареньку, чтобы тот остановил извозчика, и пока Сикорская дотащилась до двери, парнишка уже отрапортовал, что сани ждут у крыльца. Слуга с помощью мальчишки усадил Наталью на сиденье, возница тряхнул вожжами и начал разворачивать сани, чтобы ехать на Охту. Женщина с раздражением узнала того ямщика, который привез ее сюда. Полозья снова зацепили бесснежную мостовую и заскрипели.

«Господи! Ну почему мне так не везет, зачем я выбрала Ресовского, ведь я могла опоить любого человека при дворе, – подумала Сикорская. – Нужно было только не спешить. Дело было в известии, что Курский сбежал. Эта дрянь, княжна Ольга, сообщила об этом фрейлинам, и я запаниковала. Я сама виновата. Мать часто говорила, что никогда нельзя спешить, а я не слушала».

Сикорская впервые с сожалением подумала, что она не слушала мать и что не любила ее. Может быть, мать смогла бы предупредить ее и спасти от сделанных ошибок. Потом женщина виновато подумала, что она не любила и мужа, и даже к сыну была равнодушна. Ведь уехав к тетке, она за все эти годы даже ни разу не вспомнила о сыне.

«Я не вспоминала о нем, потому что у мальчика все хорошо. Дед и бабка любят его, он будет богатым, – оправдывалась она сама перед собой. – Может быть, я просто не знаю, как вести себя с детьми? Наша мать всегда была очень суровой».
Женщина задумалась о том, что ей предложил Ресовский: родить ему наследника. А как же она сама? Неужели у князя хватит жестокости оторвать ее от собственного ребенка и выгнать? Но, как бы то ни было, дети быстро не рождаются, в ее распоряжении будет почти год, а за это время она что-нибудь да придумает, обведет Ресовского вокруг пальца. Наталья повеселела, успокоилась, и даже натужный скрип полозьев по земле перестал ее раздражать.
Два дня спустя во флигеле дома Ресовских у постели безнадежно больного управляющего Смушкевича стояла Сикорская, немолодой батюшка, которого ей представили как отца Алексия, и сам хозяин дома.

– Ваша светлость, жених ведь без памяти, – неуверенно сказал отец Алексий, глядя на изможденное, похожее на череп, лицо больного. – Как же венчать его?

– Вы уж постарайтесь, батюшка, – жестко ответил Ресовский. – Я думаю, что все будет по закону.

Священник вздохнул, открыл требник и начал тихо, как будто боясь потревожить умирающего, читать службу. Не было ни аналоя, ни венцов, это венчание походило на бред, но Наталья стояла равнодушно, в ее душе иногда поднимало голову чувство брезгливости, но она тут же напоминала себе, что пока она не в том положении, чтобы диктовать условия. Она подождет, и когда придет время, нанесет единственный верный удар, чтобы получить главное, а сейчас помолчит и потерпит. Нужно усыпить бдительность Ресовского, пусть он успокоится и пустит ее в свой дом. А когда она забеременеет, тогда и посмотрим, кто будет диктовать условия. Женщина опомнилась, когда священник протянул ей тонкое оловянное кольцо.

– Наденьте на палец супругу, – предложил он.

Наталья содрогнулась от омерзения, но потянула гладкий ободок по холодному пальцу полутрупа, которого нашли ей в мужья. Священник сам надел ей на палец простое гладкое колечко, слава Богу, что хотя бы оно было золотое. Скороговоркой батюшка сообщил, что объявляет их мужем и женой и, стыдливо пряча глаза, удалился вместе с Ресовским в соседнюю комнату. Сикорская осталась наедине с человеком, за которого она вышла замуж. Женщина приблизилась к кровати, и ей показалось, что новобрачный не дышит.

– Батюшка, – позвала Наталья, – посмотрите, похоже, что мой супруг умер.

Из соседней комнаты быстро вышел священник, а за ним, убирая в карман сюртука плотный лист, появился Ресовский, они оба подошли к кровати и переглянулись.

– Похоже, что новобрачная права, – нерешительно сказал батюшка, пытаясь нащупать пульс на шее у больного, и добавил: – Упокой, Боже, душу раба твоего Игнатия.

– Пойдемте, мадам, – предложил Ресовский, беря Наталью под руку. – Батюшка сам справится.

Он вывел женщину из флигеля и, перейдя через двор, открыл дверь в дом.

– Я так понимаю, что вам не захочется находиться в доме, где умер ваш супруг, – иронично заметил князь. – Поэтому на неделю я поселю вас в доме, в свободной спальне, а потом переберетесь во флигель, можете даже вступить в наследство после своего супруга. Все, что там найдете – ваше.

Ресовский толкнул дверь одной из спален второго этажа и пропустил в нее Наталью.

– Располагайтесь пока, а я приглашен на свадьбу светлейшего князя Никиты Черкасского и вашей подруги Натали Белозеровой. Так что – не обессудьте, – сообщил он и, захлопнув дверь, ушел.

Сикорская осталась одна. Эта отвратительная свадьба, когда ее повенчали с мертвецом, внушала ужас. Женщина даже не знала, надела ли она кольцо на руку живому человеку или трупу. На мгновение ей даже показалось, что новый муж утащит ее за собой в могилу, ведь такой чудовищной ситуации, в которую она попала сегодня, женщина не могла себе даже представить.

«Я не поддамся панике, хватит с меня ошибок, – осадила себя Сикорская, пытаясь подавить страх. – Я теперь буду холодна и собрана. Никакой паники, никаких страхов, никаких необдуманных поступков».
Это помогло, почувствовав, что успокоилась, Наталья сняла свой салоп и повесила его в шкаф. Главное было сохранить деньги. Нужно было сделать так, чтобы никто не догадался, что в салопе зашито золото. Сикорская позвала слугу и велела ехать в Зимний дворец, найти начальника караула полковника Ольховского и забрать у него вещи камер-фрейлины. Убедившись, что ее приказание выполнено и экипаж отправился во дворец, Наталья довольно потерла руки – по крайней мере, заносчивые фрейлины узнают, что она живет не на Охте, а на Невском проспекте, в доме одного из лучших женихов России. А дальше будет видно. Сикорская верила, что она еще будет хозяйкой этого прекрасного дома. Когда у нее родится ребенок и князь официально усыновит его как наследника, неизвестно еще, что может случиться – вдруг Ресовский отравится грибами, или упадет с лошади… Женщина представила умирающего князя и заулыбалась. Она еще увидит это замечательное зрелище и тогда шепнет ему на ухо, что не нужно было обижать Наталью Сикорскую.
Огромный зал Казанского собора заполнили гости, прибывшие на венчание графини Натальи Белозеровой и светлейшего князя Никиты Черкасского. Церемонию почтила своим присутствием сама императрица Елизавета Алексеевна, а количество гостей, пожелавших приобщиться к знаменательному событию, возросло вдвое против приглашенных. Гости, почтительно отупив от членов семьи, императрицы и фрейлин, занявших место сразу за спинами шаферов, стояли в центральном приделе и между колоннами розового финского гранита с золочеными капителями. Гостей было так много, что дамы даже вставали на основания колонн, чтобы поверх голов увидеть великолепное платье невесты из белого брабантского кружева, туалет государыни и наряды женщин из семьи Черкасских.

Это действительно было великолепное зрелище. Натали, в кружевах, с белыми розами на белокурой головке, была похожа на ангела. Трогательное выражение тихой радости, сиявшее в ее глазах и нежной улыбке, делало девушку еще прекраснее. Она казалась особенно хрупкой рядом с высоким и широкоплечим женихом, а князь Никита в черном фраке и белоснежной рубашке нежно смотрел на свою юную невесту. Катя, сама надевшае малиновое бархатное платье и роскошные рубины царевны Нины – ее покойной свекрови, настояла, чтобы Ольга обновила светло-кремовое, почти белое шелковое платье и жемчуга.

– Ты тоже невеста, дорогая, – объясняла она, – ты должна быть в белом – конечно, не в таком нарядном, как Натали, но тоже красивом. Невеста – символ чистоты, так принято, поэтому не нужно давать пищу злым языкам и нарушать общепринятые правила.

«Чистоту я потеряла, – подумала тогда Ольга. – Но рассказывать об этом всем не стоит».

Она согласилась с невесткой и надела то платье, которое выбрала Катя. Наряд из последней коллекции мадам Луизы был действительно великолепен и очень ей шел, и теперь, стоя в соборе, княжна ловила восторженные взгляды мужчин и завистливые – женщин.

Девушка пыталась сосредоточиться на торжественности церемонии, но все равно ее мысли убегали к тому делу, которое ждало ее вечером.

«Нужно думать о Натали, – приказала себе девушка, – мои отношения с Сергеем подождут. Пусть моя подруга и мой кузен найдут настоящее счастье».

Венец над головой жениха держал брат, а над головой невесты – ее двоюродный дед барон Тальзит. Их спины закрывали Натали, и княжна не видела девушку. Наконец, священник повел молодых вокруг аналоя, и Ольга увидела лицо своей подруги. Сосредоточенное, оно было чуть напряженным, но вот Натали подняла глаза на жениха, увидела его ободряющую улыбку и просияла.

«Как хорошо, что они теперь будут вместе, – подумала Ольга и почувствовала, как на ее глаза навернулись слезы. – Такая любовь должна жить в семье».

Молодые начали обмениваться кольцами, Натали старательно двигала ободок по пальцу жениха, но от волнения никак не могла справиться с задачей. Никита незаметно помог ей, подтолкнув его, а потом сам надел колечко на палец жены.

«Вот и свершилось, – подумала княжна, – моя лучшая подруга замужем».

Ей было немного грустно, ведь она оставалась одна, но радость за Натали, нашедшую свое счастье, была сильнее. Девушка увидела, как кузен поцеловал жену и повернулся к гостям. К молодоженам с поздравлениями подошла императрица, а за ней – старая графиня Белозерова, барон Тальзит и все Черкасские. Добрые пожелания, поцелуи, поздравления, множество восторгов досталось молодым. Потом государыня отбыла во дворец, но поток желающих приблизиться к молодоженам все не иссякал. Прошло не менее часа, пока последние гости покинули собор, и молодые смогли отправиться в дом Белозеровых на прием, дававшийся от имени невесты, чтобы через три часа переехать в дом Черкасских на бал.

Стараниями Кати удались и прием, и бал. Если на приеме присутствовали только родственники и ближайшие друзья, всего человек пятьдесят, то на балу Ольга, стоявшая вместе с хозяйкой у входа в бальный зал, приветствуя гостей, насчитала человек пятьсот, а потом сбилась со счета. Начались танцы. Натали сегодня танцевала только со своим мужем, и по лицу подруги Ольга видела, что та счастлива. Сама княжна, с самого первого своего бала ставшая очень популярной среди молодых людей, танцевала все танцы, стараясь веселиться сама и быть приятной партнершей кавалерам.

За ужином она сидела рядом с кузеном Николаем и Генриеттой, и с немного грустным умилением отмечала, как они смотрят друг на друга и как Ники старается незаметно коснуться руки своей невесты.

«Пусть все будут счастливы, – снова подумала девушка. – Я первая буду радоваться за них, а потом нянчить их детей».

Мысль о детях резанула ножом по сердцу, но княжна заставила себя улыбнуться и подняла бокал за здоровье молодых.

«Если в жизни ничего нельзя изменить, – подумала она, – значит, нужно со смирением принять жизнь такой, как она есть».

Ольга начала расспрашивать Генриетту о ее успехах в Большом театре в Москве. Девушка с восторгом рассказала, что графиня Печерская помогла ей войти в спектакль «Севильский цирюльник», и что репетиции практически закончены, премьера ожидается через десять дней.

– Я завтра же возвращаюсь в Москву, – объяснила Генриетта, – я не могла не приехать на свадьбу Никиты, ведь скоро он станет мне братом, но премьера для меня тоже очень важна.

Николай сообщил, что тоже поедет вместе с невестой и обязательно будет рядом с ней до премьеры. Эта пара тоже была совершенно счастлива. Только Ольга была обречена на одиночество. Почувствовав, что больше не может веселиться, княжна захотела тихо уйти, но, дав сигнал к окончанию ужина, молодожены встали. Нежный румянец Натали и сияющий вид князя Никиты яснее слов говорили, что новобрачные отправляются в спальню. Гости проводили их и начали разъезжаться. Ольга опять помогала Кате, провожая отъезжающих. Наконец, она смогла подняться в свою спальню.

«Вот мое время и вышло… – грустно подумала она, – откладывать больше нельзя, хотя легче мне не стало. Я должна отпустить Сергея ради его счастья, ради него самого».

Девушка подошла к бюро, откинула крышку и достала лист бумаги. Она уже много раз подбирала слова для своего письма, поэтому написала его практически сразу:

«Дорогой Сергей!

Я не могу стать вашей женой. Когда я принимала ваше предложение, я не знала о себе того, что я знаю сейчас. Тогда, в роще, упав с Лиса, я получила серьезную травму, и теперь не могу иметь детей. Я не могу обмануть чаяния вашей семьи и оставить древний род без наследников. Возвращаю вам слово и расторгаю помолвку».
Она подписала письмо, пробежала его еще раз глазами и запечатала. Все было кончено – ее судьба была решена окончательно.

Глава 19

В российское посольство в Лондоне дипломатическая почта доставлялась еженедельно. Фельдъегерь привозил опечатанную сумку из министерства иностранных дел и на следующий день, забрав почту в Санкт-Петербург, отправлялся обратно. Даже с поправкой на зимнюю дорогу через Ревель, письмо от Холи должно было уже прийти еще неделю назад.

«Значит, мне не повезло, – горестно думал Сергей, – была бы беременность – все встало бы на свои места. Мы бы сразу поженились, и я увез бы Холи сюда».

За морем ему действительно стало легче, мысли о Сикорской почти не приходили в голову, а приступы тяжелой, безнадежной тоски стали совсем редкими, но все же не отступили совсем, и князь по-прежнему терзался мыслью, что он стоит на пороге безумия. Спасала только работа. Каждое утро Сергей, переодевшись в солидный добротный сюртук, купленный им на базаре в Санкт-Петербурге, высокие сапоги и мягкую шляпу с широкой тульей, отправлялся в район лондонских доков.

По легенде, которую он придумал для работы, молодой человек представлялся русским купцом, приехавшим в Лондон покупать пароход. Он уже познакомился с некоторыми инженерами и мастерами с верфей, которым рассказывал о своем желании приобрести новое чудо техники, сообщая при этом, что имеет большие сомнения относительно конструкции пароходов. Сергей предлагал деньги за то, что новые знакомые научат его разбираться в паровой технике. Обычно англичане, имеющие весьма скептическое мнение об умственных способностях представителей других национальностей, заламывали сумасшедшие деньги за труд обучать русского купца. Князь соглашался на их условия, но деньги отдавал только за чертежи и подробные рисунки. И теперь каждую неделю фельдъегерь увозил от него объемный запечатанный сверток для тайного советника Вольского.

Однако письмо той, о которой тосковал все это время, Сергей написать не решался. Молодой человек считал, что после того, что ним случилось, он больше не достоин Холи. Но и отказаться от девушки, отпустить ее – тоже было выше его сил. Поэтому он с такой надеждой ждал письма невесты. Но судьба не дала молодому человеку этого шанса. Очередной фельдъегерь привез для него письмо от Вольского, где Николай Александрович сообщал, что его работа высоко оценена самим государем, а по чертежам, переданным на верфи Санкт-Петербурга, уже строится первый опытный двигатель. Теперь заказывать пароход не требовалось, и Сергей сэкономил значительные средства казне. Но это была единственная приятная новость. Холи молчала.

Оставалось всего несколько дней до наступления нового 1817 года. Сергей уже получил приглашение от Долли Ливен присутствовать на балу в русском посольстве.

– В этот раз мой бал затмит даже мероприятия в Карлтон-Хауз, – сообщила графиня, вручая Сергею плотный конверт с пригласительным билетом. – Принц-регент будет здесь, премьер-министр тоже. В Карлтон-хаус они уедут после наступления нового года. Ну и что там будет за торжество?

Ее близкая дружба с принцем-регентом, которую обсуждал весь Лондон, сделала Долли еще красивее: в ее живых, искрящихся умом глазах появился томный блеск, а на белоснежном, с тонким румянцем лице князь теперь часто замечал отсутствующее выражение.

«Похоже, что Долли всерьез влюбилась, – думал тогда он. – Как удивительна жизнь, кто бы мог подумать, что она увлечется таким человеком, как принц Георг».

Сергей пообещал быть на балу, простился с графиней и уже собрался надеть свой заветный сюртук русского купца и поехать на верфи, как молодой озабоченный секретарь окликнул его.

– Ваша светлость, для вас письмо, обычной почтой сегодня принесли. Оно – в канцелярии.

Безумная радость захлестнула Сергея. Холи написала! Она просто не захотела отправлять письмо по дипломатическим каналам, побоялась огласки. Он сбежал по лестнице и вошел в канцелярию – большую квадратную комнату, заставленную шкафами. У окна стоял стол, за которым немолодой регистратор вписывал в книгу полученные письма.

– Алексей Иванович, для меня письмо? – спросил князь.

– Да, ваша светлость, я его отложил, – подтвердил регистратор, указывая на одинокий конверт на краю стола.

Сергей взял конверт в руки и увидел, что его имя написано рукой сестры. Разочарование было таким сильным, что он засунул конверт в карман, не вскрывая. Опять навалилась на сердце давящая тоска, и князю показалось, что безумие вновь подступило вплотную.

«Нужно работать, – подумал он, – только работой я спасусь».

Сергей вышел на улицу и пошел вдоль ограды посольства в надежде найти кэб. Ему повезло – прямо за углом стоял свободный экипаж, и князь велел везти себя в порт, где сегодня назначил встречу самому толковому из своих агентов – молодому инженеру с военной верфи. Зима в Лондоне была, как всегда, мягкой, но сегодня холодный ветер был особенно неприятным, а внутри кэба было достаточно тепло. Молодой человек откинулся на подушки и закрыл глаза, и тут же из теплой черноты перед ним появилось лицо Холи. Она была такой, какой он видел ее в последний раз на их помолвке – в ослепительно-белом шелковом платье с широкой полосой вытканных фестонами кружев вокруг низкого выреза, открывающего нежную грудь. Невеста улыбнулась ему и сказала:

– Отпускаю тебя.

Она повторила это еще дважды. Видение было таким ярким, что Сергей тут же открыл глаза, ожидая, что увидит девушку в экипаже, но он был один. Однако черная тоска, накрывшая его в посольстве, отступила, на душе сделалось легко и весело. Этого чувства свободы не было уже давно, молодой человек даже забыл, что это такое. Он вздохнул полной грудью, не понимая, откуда такое облегчение. Сергей снова чувствовал себя молодым, здоровым и полным сил. Вернулась и былая уверенность в том, что они с Холи будут счастливы.

«Не беда, что она не пишет, – подумал князь, – сегодня же напишу сам, ведь фельдъегерь уедет только завтра».

К Сергею вернулось хорошее настроение, он даже остановил кэб, не доезжая до порта, чтобы пройтись и подышать полной грудью. Назначенное свидание тоже оказалось плодотворным. Князь возвращался в посольство с подробными расчетами новейшей паровой машины. Он вошел в свою квартиру при посольстве и, положив расчеты на стол, сбросил тяжелый сюртук. Рука скользнула по его борту, и под пальцами молодой человек нащупал ребро конверта.

«Письмо Софи, – вспомнил он, – нужно прочитать его».

Передав сюртук камердинеру-англичанину, служившему у него уже больше двух лет, Сергей в рубашке и жилете прошел в свой кабинет. Хорошо зная его привычки, Джек развел огонь в камине и зажег свечи на столе. Князь сел в кресло и сломал печать на конверте. Письмо сестры оказалось на удивление коротким. Она писала:

«Серж! Приезжай, как только сможешь. Все очень плохо. Боюсь, что ты можешь и не успеть. Софи».

За скупыми строчками сквозило отчаяние. Это было так не похоже на его сильную и энергичную сестру. Следовало ехать немедленно. Порадовавшись, что сегодня он получил такие важные документы, что можно на время оставить работу, Сергей запечатал пакет для Вольского, написал прошение об отпуске по семейным обстоятельствам на имя графа Ливена и положил перед собой чистый лист бумаги. Он, наконец, был готов написать Холи. Чувства, которые прорвали все барьеры и теперь весенним садом цвели в его душе, рвались на бумагу, но молодой человек сминал один лист за другим. Все выходило не так. То получалось слишком сухо, то слишком страстно, он никак не мог нащупать верный тон. Только с пятой попытки получилось короткое письмецо, которое Сергей счел приемлемым. Да, это было то, что нужно. Он перечел письмо и запечатал своей печатью. Самое большее через десять дней невеста получит это письмо и, возможно, тонкая корочка льда, которая легла между ними, растает. Князь очень надеялся на это. Но сейчас его звал долг.

Передав пакет, предназначенный для Вольского, и письмо к невесте лично в руки графа Ливена, Сергей договорился об отпуске и отправился в порт. Корабль, отплывающий в Кале, заканчивал погрузку, и его капитан пообещал подождать еще одного пассажира. Князь вернулся домой, быстро собрал вещи и, объявив камердинеру, что отправляет его в отпуск на три месяца, выдал Джеку деньги. Все дела в Лондоне были завершены, и Сергей уже был мыслями на озере Комо. Письмо сестры не оставляло надежд, но он, по детской привычке, все-таки надеялся, что с родителями все будет хорошо.

Спустя сутки, наняв в Кале почтовую карету, Сергей отправился в Брюссель. Он останавливался в гостиницах раз в трое суток, чтобы хотя бы одну ночь провести лежа, все остальное время он трясся в экипажах, уговаривая кучеров ехать и по ночам. Но все равно – лошади могли бежать только так, как бегают лошади, поэтому путь до озера Комо занял почти двадцать пять дней. Усталый, обросший, в мятой одежде, он, наконец, вышел из почтовой кареты у ворот виллы, где жили его родители, и по траурному венку на калитке понял, что он все равно опоздал. Князь Иван Курский скончался за четыре дня до приезда сына, а его жена, сломленная горем, сама находилась на грани жизни и смерти.

– Серж, болезнь развивалась молниеносно, – рассказывала брату Софи, – хотя доктор Шмитц предупредил меня, что папа безнадежен, внешне тот был таким же, как всегда. Он много гулял, хорошо себя чувствовал, увлекся садоводством, те клумбы, мимо которых ты шел от калитки, посадил отец. Но полтора месяца назад все резко изменилось. Он начал таять, а последние дни задыхался так, что на это было страшно смотреть. То, что господь забрал папа к себе, стало благом для него…

– А что с матушкой? – спросил князь.

– Она поняла, что он уходит, последней, – всхлипнула графиня. – Еще за неделю до смерти мама надеялась, что отец поднимется, а когда поняла, что этого никогда не будет, она просто рухнула. На похоронах мы ее буквально держали на руках, а сейчас мама совсем ослабела. Она ничего не ест. Пожалуйста, уговори ее поесть, иначе мы потеряем и ее.

Сергей поцеловал сестру, попросил успокоиться и перестать плакать, а потом пошел к матери. Он не видел родителей два года, и когда вошел в полутемную спальню – обомлел: на огромной кровати под широким одеялом слабо угадывалась маленькая фигурка. Куда же делась его дородная, круглолицая матушка? Эта крохотная старушка даже не была на нее похожа. И только с детства знакомый маленький шрам, пересекающий бровь женщины, подсказал Сергею, что перед ним действительно его мать.

– Мама, – позвал он и всмотрелся в бледное лицо, – мама, я приехал.

Веки женщины дрогнули, она открыла глаза и слабо улыбнулась сыну.

– Наконец-то, мой мальчик, я боялась, что уже не увижу тебя, – тихо сказала она.

– Мы больше не расстанемся, – пообещал Сергей, – я увезу тебя в Лондон, купим дом с большим садом, тебе там понравится, климат очень мягкий.

– Нет, сынок, я останусь здесь, около папы. Теперь, когда девочки замужем, Соня согласна жить со мной. Мари с мужем хотят уехать домой, а мы останемся с дочкой на этой вилле. Папа ведь купил ее для меня. Говорил, что хочет, чтобы у меня был отдельный дом, когда ты женишься. Молодая жена должна быть хозяйкой, зачем ей спотыкаться о свекровь.

– Ну что ты говоришь, мама, – расстроился князь, – ты же помнишь Холи, она – любимая крестница дяди. Княжна – добрая, умная девушка. Она никогда не будет «спотыкаться» о свекровь.

– Рада, милый, что тебе так повезло, но своего решения я не изменю. Мы прожили с твоим отцом более сорока лет, и я его никогда не покину.

Старая женщина устало закрыла глаза. Сергей взял руку матери и попросил:

– Мама, пожалуйста, поешь что-нибудь. Я тоже еще не ел с дороги. Мы могли бы перекусить с тобой вдвоем.

– Как же так, ты голодный, – забеспокоилась княгиня, открывая глаза. – Что же это Соня делает, не кормит тебя!

– Я буду есть только с тобой, – твердо сказал сын, поняв, что нащупал ту струну в душе матери, на которой он сможет играть. – Либо мы едим оба, либо я лягу спать голодным.

– Ну, хорошо, – нежно улыбнулась старая женщина, – ты так похож на отца, его не переупрямишь.

Обрадованный Сергей позвал сестру, и через четверть часа у кровати княгини соорудили маленький стол, накрытый к ужину. Молодой человек помог матери выпить немного вина, а Софи уговорила ее съесть куриного бульона с мелко раскрошенным мясом.

– Вот так, дорогая, – приговаривала графиня, – иначе твой драгоценный сынок останется голодным.

– Не шути так, Соня, – улыбнулась мать, – иначе я не засну сегодня ночью.

Сергей посмотрел на дорогих ему женщин и улыбнулся. Он услышал интонации своего детства, на мгновение показалось, что он снова стал мальчиком, Софи – хорошенькой юной девушкой, а матушка – светской красавицей. На сердце стало тепло, и нежность затопила душу. Он сделает все, чтобы мать поднялась на ноги! И она встанет!

Действительно, присутствие сына вдохнуло силы в старую княгиню. Она начала есть, а неделю спустя уже сама вышла провожать внучку с мужем, уезжавших в Россию.

– Будь счастлива, моя девочка, – нежно сказала она, целуя Мари, – передай мое благословение своей сестре. Мы с вашей мамой будем ждать вас обеих в гости. Не забывайте нас.

– Ну что вы говорите, бабушка, конечно, мы приедем, – успокоила старушку Мари и повернулась к матери. – Что передать Натали?

– Передай то, что я сказала тебе вчера, – напомнила графиня Софи, – что я жажду стать бабушкой.

– Хорошо, передам, – пообещала покрасневшая Мари и, поцеловав обеих женщин, села в экипаж, где уже сидел ее муж. – До скорой встречи, мы обязательно вернемся!

Карета сделала большой круг вокруг клумбы с розами, посаженными руками покойного князя Ивана, и выехала на аллею, ведущую к воротам.

– Уехали, – вздохнула Софи, – теперь буду видеть дочерей так же редко, как мама видела тебя.

– Не ворчи, – упрекнул ее брат, – лучше накрой стол на балконе, мы с мамой попьем чаю на солнышке.

– Хорошая идея, – согласилась Софи, – день сегодня очень теплый.

Она распорядилась принести чайный сервиз на большой балкон с мозаичным полом, а сама поехала в город за покупками. Сергей усадил мать в кресло, сел рядом и, подождав, пока горничная разольет по чашкам темный английский чай, спросил:

– Мама, если ты приняла решение о своей дальнейшей жизни и хочешь остаться здесь, что я могу для тебя сделать? Чего ты хочешь?

– Я уже ничего не хочу, сынок, мне мало нужно, только чтобы были здоровы и счастливы мои дети и внуки. Еще хочу пожить сама, посмотреть на это солнце над озером по утрам. Вот и все мои желания.

– Может быть, ты хочешь, чтобы я как-то распорядился имуществом? Что-то сделал? – настаивал Сергей.

– Наше богатство – в хороших руках, я знаю, что ты сохранишь его для своих детей, и наш род будет по-прежнему уважаемым и богатым, – улыбнулась мать, но, что-то вспомнив, продолжила:

– Хотя есть одна вещь, о которой ты, наверное, не знаешь. У твоего отца есть кузен. Эта ветвь рода живет в Смоленской губернии. Его зовут князь Платон Курский. Он еще в молодости проигрался в дым, но у жены оставалось маленькое имение, где все они и ютились. Отец каждые полгода посылал в Смоленск деньги. Наверное, его нужно найти, папе это было бы приятно.

– Я обязательно разыщу его. Посмотрю в бумагах отца, попрошу помочь Алексея Черкасского, если понадобится.

– Хорошо, сынок, я знаю, ты поступишь как должно, – кивнула мать.

Старая женщина посмотрела на исхудавшее лицо своего любимого ребенка и воздохнула:

– Расскажи мне про Холи, – попросила она, – Мари рассказывала мне про нее, но ведь это взгляд подруги, а не любящего мужчины.

Сергей согласился с ней и начал свой рассказ с того вечера в доме дяди, когда он впервые увидел свою будущую невесту в белом «греческом» платье. Оказалось, что вспоминать о Холи необыкновенно приятно, и молодой человек начал рассказывать матери мельчайшие подробности всех встреч с девушкой. Старая княгиня восторженно поддерживала разговор, и они проговорили до самого возвращения Софи.

– Уже прохладно, мама, пора в дом, – сказала вернувшаяся графиня, с тревогой глядя на мать, – вы просидели на балконе почти три часа.

– Я уже здорова, Софи, не беспокойся, – сказала старая женщина, – больше я не слягу, обещаю.

Она оказалась права. С каждым днем княгиня Мари выглядела лучше, она даже начала работать в саду, ухаживая за цветами, посаженными покойным мужем. К концу месяца женщина уже могла долго гулять вдоль озера, опираясь на руку сына или дочери, и князь Сергей засобирался в Россию.

– Мама, нужно ехать вступать в права наследства, – сказал он.

– Поезжай, сынок, за меня не беспокойся, – согласилась княгиня.

– Я нашел в бумагах отца смоленский адрес кузена Платона, как только приеду в столицу – сразу же отправлю ему деньги.

– Да уж, дорогой, сделай доброе дело. Пусть папа на небесах порадуется, – кивнула мать. – И не задерживайся из-за меня, поезжай в Россию. Поговори с Черкасскими, пусть согласятся на скромную свадьбу. Я даю свое благословение, чтобы ты обвенчался через полгода после кончины папы, не ждите год.

– Я поговорю с Алексеем, мама, но боюсь, получу прежний ответ, что Холи слишком молода и вполне может подождать, – горько усмехнулся Сергей. – Но не будем загадывать, а вдруг он переменит свое мнение.

Два дня спустя князь простился с сестрой и матерью и выехал в Милан, а оттуда через Падую и Грац на Вену. Эта дорога была короче, чем путь через Швейцарию и Брюссель, и Сергей надеялся сэкономить не менее двух недель. Весна в Италии оказалась удивительно красивым временем года. Все утопало в цвету, нежно-розовые и белые соцветия покрывали ветви фруктовых деревьев, яркие весенние цветы пестрели на клумбах, а розы, которые, казалось, так и не прекращали свое цветение, выкинули первые бутоны над блестящей зеленой листвой. Солнце было ярким, но нежно-теплым, небо – бездонным, и в душе Сергея поселилось такое же весеннее настроение. Он мечтал о Холи, о том, как они будут жить в Лондоне, как потом он выйдет в отставку и поселится с женой в любом из их имений. Пусть она сама выберет, где они будут жить, он теперь во всем будет потакать своей молодой жене.

Путешествие оказалось на удивление приятным. Сергею еще не доводилось бывать в Австрии, и он с удовольствием смотрел на пейзажи за окном. Вена тоже ему понравилась. Он остановился в дорогой гостинице в центре города и решил заглянуть в российское посольство, узнать от коллег последние новости.

– Господин посол выехал в Варшаву встречать российскую делегацию, которая едет за новой великой княгиней в Берлин, – сообщил ему секретарь. Если вы поспешите, то еще успеете застать его превосходительство в этом городе, делегация должна проехать через Варшаву через три дня.

– Благодарю вас, – поклонился Сергей, он решил никуда не спешить, но рассказывать об этом секретарю не собирался.

«Мне совсем не хочется сейчас оказаться среди большого количества официальных лиц, – подумал он, – мое путешествие до сих пор было приятным, не буду себе его портить».

Он остался в Вене еще на день, погулял по нарядным улочкам вокруг дворца Хофбург, а на следующее утро выехал из города, взяв направление на Краков. Когда Сергей пересек границу Польши, он подумал, что вернулся в свою страну, объехав половину Европы – все стало привычным и знакомым. На постоялых дворах и в гостиницах говорили по-русски, на почтовых станциях в экипажи впрягали тройки, а в Варшаве он встретил нескольких знакомцев из Санкт-Петербурга, служивших при дворе великого князя Константина. Те сообщили Сергею, что делегация уже проследовала в Берлин, и теперь в Варшаве жизнь вернулась в прежнее русло. Самым приятным следствием этого был большой выбор свободных почтовых троек. Решив не терять времени на отдых, князь выехал в Ковно, а оттуда через прибалтийские земли в Санкт-Петербург.

Три недели спустя он постучал в дверь дома сестры, в котором теперь жила его племянница Натали с мужем.

– Дядя! – радостно вскричала Натали, сбегая по лестнице навстречу князю Сергею, – вы от мамы и бабушки?

– Да, я видел их сравнительно недавно, полтора месяца назад, – подтвердил Сергей, целуя племянницу. – Обе передают тебе свое благословение и приглашают в гости вместе с мужем.

– Мы обязательно поедем, но только попозже, – сказала Натали и покраснела, – пока я должна остаться здесь.

– Вот как? – спросил князь, внимательно вглядываясь в лицо молодой женщины, – не хочешь ли ты сказать…

– Да, – прошептала Натали, опустив глаза, – мы еще никому не говорили, только Мари знает.

– Ты даже Холи не сказала? – удивился князь, – я считал, что вы – самые близкие подруги.

– Как же я могла ей сказать, если она давно уехала? – удивилась его племянница.

– Куда уехала? – Сергею показалось, что у него земля ушла из-под ног.

– Она поехала с российской делегацией за принцессой Шарлоттой в Берлин.

Сергей почувствовал себя так, как будто его ударили под дых. Он мог увидеться с любимой еще Варшаве, и не сделал этого. Принцессу Шарлотту ждали в столице в начале июня. А он должен был вернуться к исполнению своих обязанностей в Лондоне, самое большее, через месяц. Судьба не хотела их скорого брака, она была на стороне Алексея Черкасского, который считал, что его сестра должна иметь возможность проверить свои чувства. И уже нельзя было ничего изменить.

Князь посетил дом Черкасских, где, несмотря на радушный прием, чувствовал себя очень несчастным – ведь здесь не было Холи. Сидя рядом с хозяевами в гостиной первого этажа, он все время думал о том, что произошло несколько месяцев назад в комнате этажом выше. Рассказав Алексею и Кате о том, как он ездил в Италию и как разминулся с Холи в Варшаве, молодой человек оставил для невесты письмо и, попрощавшись, уехал.

Сергей встретился с Вольским, который передал ему личную благодарность от управляющего иностранной коллегией графа Нессельроде и высокую оценку его деятельности со стороны государя.

– Вы блестяще работали, князь, мы очень заинтересованы в вашем возвращении в Лондон. Теперь прошу вас обратить пристальное внимание на стрелковое оружие.

Они обсудили новую легенду, придуманную Сергеем. Теперь тот собирался представляться немцем или австрийцем, торгующим оружием. Вольский согласился, что история про русского купца, покупающего пароход, отслужила свое.

– Купите несколько образчиков нового оружия, – попросил Николай Александрович. – Я не думаю, что такое везение, как с чертежами и расчетами новой паровой машины, повторится еще раз. А стрелковое оружие, по крайней мере, можно разобрать, промерить и сделать с этих промеров чертежи.

– Хорошо, я постараюсь, – пообещал князь.

Они еще обсудили дела посольства в Лондоне и простились. Сергей ясно понял по прозрачным намекам Вольского, что начальство хотело бы, чтобы он уже сегодня сел на корабль, поэтому сразу поехал в контору «Полярной Звезды». Там ему сообщили, что «Виктория» отплывает завтра на рассвете. Оплатив каюту, Сергей отправился собираться.

Оставалось последнее незавершенное дело. Еще вчера он взял у Алексея Черкасского адрес конторы Ивана Ивановича Штерна. Тот как раз находился сейчас в Санкт-Петербурге, и князь собирался договориться с ним о ведении дел семьи Курских. Поэтому, не заезжая домой, Сергей отправился к Штерну. Контора с большими стеклянными витринами, расположенная на первом этаже большого нового дома на Невском проспекте, производила впечатление богатой и солидной. Хозяин вышел навстречу новому клиенту и пригласил его в свой кабинет. Мужчины знали друг друга по Лондону, поэтому любезно поздоровались и пожали друг другу руки.

– Чем могу быть полезен, ваша светлость? – спросил Штерн.

– Я хотел бы попросить вас взять на себя управление моими делами здесь. Мое личное состояние довольно значительное, и оно вложено в золото и ценные бумаги в Лондоне, где я жил все эти годы. Но теперь я получил наследство отца, а это – имения, земли и дома в России. Нужно посмотреть, как и что управляется, а потом разумно вкладывать доходы.

– Это – наша обычная работа, моя контора выполнит ее для вас, – подтвердил Штерн.

– Спасибо, я очень рад нашему сотрудничеству, – обрадовался князь. – Я хочу отплыть завтра, поэтому должен подписать все необходимые бумаги.

– Конечно, подождите немного, у нас есть заготовленные доверенности на ведение дел, – предложил Штерн.

Пока Сергей ждал подготовки документов, он вспомнил о князе Платоне и, продиктовав адрес, попросил доставить тому две тысячи рублей.

– Предупредите старика, что он будет получать такую же сумму каждые полгода.

– Не волнуйтесь, – успокоил Штерн, – вашими делами будет заниматься мой лучший конторщик.

Принесли доверенности на подпись. Сергей подписал бумаги и, простившись со Штерном, уехал домой.

«Я опять разминулся с Холи, – вновь грустно подумал он, глядя на темное небо над российской столицей. – Почему что-то все время встает между нами? Я же никогда не снимаю кольцо, которое она мне надела. Ведь Холи сказала, что это – наш талисман».

Он потер гладкий сапфир с тонкой белой звездой и прижал руку к сердцу. Где теперь была его девочка? Сердце ныло от тоски.
«Холи, где ты? – мысленно спросил он. – Вернись ко мне, и верни мне счастье…»

Глава 20

Берлин оказался серым, скучным городом. Даже нежная весенняя дымка проклюнувшихся почек слабо украшала его. Все было серым – дома, улицы, даже вода в реке с шипящим названием Шпре, серым было и настроение светлейшей княжны Черкасской. Неожиданно для самой себя она сделалась любимой подругой будущей великой княгини, чем вызвала ревность и зависть у всех членов российской делегации.

Императрица направила Ольгу с делегацией, которая должна была привезти принцессу Шарлотту Прусскую в Россию, спасая княжну от самой себя. Елизавета Алексеевна взяла с нее обещание не объявлять ни в семье, ни в свете о разрыве помолвки с князем Курским.

– Холи, никто не знает, как сложится жизнь, зачем самой провоцировать несчастья, – сказала тогда императрица. – Вы еще успеете испить свою чашу горя, зачем спешить. Господь милостив, возможно, ваши предчувствия вас обманывают, а подозрения – ложны. Юношеский максимализм обычно приносит только беды.

– Ваше императорское величество, мой брат сам рассказал вам о моей беде, когда просил о месте фрейлины для меня, – не решаясь спорить с императрицей, слабо сопротивлялась Ольга. – Он ведь сказал, что, возможно, служба при дворе станет для меня единственным доступным занятием, ведь я не смогу выйти замуж.

– Ваш брат – мужчина, – улыбнулась Елизавета Алексеевна, – и хотя я искренне люблю князя Алексея, но, как все мужчины, он видит жизнь женщины в черно-белом цвете. А наша жизнь полна оттенков. Когда-то то же самое сказал гетман Малороссии граф Разумовский о своей дочери Наталье, прося для нее места фрейлины у Екатерины Великой. Графиня Наталья была некрасива лицом и горбата, но государыня очень любила фрейлину Разумовскую, к тому же та была так богата, что женихи толпами приходили просить ее руки. Однако Наталья Кирилловна выбрала человека по сердцу, выйдя замуж за скромного вдовца – родственника нашей Катрин. И ребенка она тоже завела себе сама, самовольно увезла свою маленькую племянницу, дочку младшей сестры. Когда родители стали требовать ребенка назад, графиня пообещала, что сделает девочку единственной наследницей своего громадного состояния. Так она получила дочь, вырастила ее и выдала замуж за Кочубея, нынешнего министра. Мы с вами были на балу в их доме. Вы не обратили внимания на горбатую сухонькую даму в лиловом бархате? Так это – она.

– Я не знала, – удивилась Ольга, задумываясь над примером из жизни, приведенном императрицей.

– Она все решила и сделала сама, но сделала мудро, и теперь она счастлива, – продолжила свою мысль государыня. – Не нужно бросаться в крайности. Вы красивы, молоды, богаты, о вашем бесплодии знаете только вы и члены вашей семьи. Возможно, что все не так страшно, как вы думаете. Кстати, что вы сделали с землей, которую набрали в том месте, где мы с вами были?

– Я пересыпала ее в ладанку и поставила в своей комнате, – ответила Ольга, отметив про себя, что императрица не называет вслух место упокоения Святой Ксении.

– Нужно носить ее с собой, – посоветовала Елизавета Алексеевна. – Стесняетесь носить на цепочке – носите в кармане платья. Мое желание уже исполнилось, надеюсь, что теперь исполнится и ваше.

Императрица мягко улыбнулась, и княжна подумала, что Елизавета Алексеевна еще молода и очень красива. Она догадывалась, какое желание государыни исполнилось. Александр Павлович теперь каждый день приходил к жене, справлялся о ее здоровье и часто беседовал с ней наедине. Елизавета Алексеевна как будто воспрянула от тяжелого сна, она похорошела и помолодела, и хотя по-прежнему почти все свое время отдавала благотворительности, но все заметили яркий блеск ее глаз и необычное оживление.

– Благодарю за совет, ваше императорское величество, – кивнула Ольга, – я буду носить ладанку с собой.

– Положите ее в карман дорожного костюма. Вы через несколько дней отправляетесь в Берлин. Дорога развлечет вас, к тому же будет много времени, чтобы подумать, что вам делать со своей жизнью. Поезжайте домой, до самого отъезда можете во дворце не появляться, побудьте с семьей. Но дайте мне слово, что вы ничего им не скажете о ваших сомнениях.

Ольга дала императрице слово, ничего другого ей не оставалось, не могла же она рассказать Елизавете Алексеевне, что уже отдалась князю Курскому и на деле убедилась в своем бесплодии. Но пример с горбатой фрейлиной был очень впечатляющим, Ольга даже смутно припомнила сухонькую даму в лиловом бархате, стоявшую рядом с хозяйкой дома. Следовало хорошенько подумать, что делать дальше. Но думай – не думай, самое главное она уже сделала, отправив письмо Сергею. Она освободила его от данного слова и разорвала помолку. И пусть дома об этом еще не знают, но она-то знает, и ее жених тоже уже получил письмо. Ольга впервые пожалела, что поторопилась. Императрица была права: нужно было уехать, посмотреть Европу, и лишь потом принимать такое важное решение.

«Два года назад Сергей отказался от меня, а теперь я отказалась от него, – подумала девушка. – Мы оба считали, что причины, по которым мы так поступаем, не оставляют другого выхода. Но в первый раз выход нашелся, и никто теперь не вспоминает, что те причины, по которым Сергей отказался от меня, были важны».

Девушка вдруг поняла, что тоже могла быть неправа. Почему она сама вынесла приговор их любви? Почему одна решила, что для них будет правильным? Сергей тоже тогда не выслушал ее, все решая сам, теперь она поступила так же. Но что толку теперь терзаться? Если сделала ошибку, значит, нужно ее признать и исправить, а не изводить себя сожалениями. Только нужно точно знать, что поступила неправильно. Княжна сказала себе, что долгая дорога – самое место, чтобы хорошо обдумать сложившуюся ситуацию и принять правильное решение. Если она была неправа, значит, она приложит все силы к тому, чтобы исправить свою ошибку.

Ольга поспешила в гостиную, сообщить Кате о поездке в Берлин, но невестки в комнате не было, зато на столике стоял приготовленный для хозяйки серебряный поднос с пришедшей почтой. Самым верхним лежал конверт с именем Ольги, написанным знакомой рукой. Сергей после двухмесячного молчания прислал ей письмо. Девушка взяла конверт и поспешила в свою спальню, чтобы прочитать письмо без свидетелей.

Сергей писал:

«Дорогая моя Холи, от тебя нет письма, и я понимаю, что наши планы не изменились. Очень жаль, что мы не можем пожениться сейчас, поскольку я получил из Италии тревожное письмо, и уезжаю к родителям. Похоже, что скоро в семье будет траур. Прошу тебя не расстраиваться очень сильно. Я люблю тебя и готов ждать вечно, если понадобится, хотя надеюсь на лучшее. Целую тебя. Твой Сергей».

Чувство облегчения, потом восторг, а потом нежность, сменяя друг друга, заполнили душу княжны. Сергей не получил ее письма, возможно, что он его долго не получит – значит, еще можно будет что-то изменить! И он любит ее! Короткое письмо пронизано нежностью, хотя и сообщает о грустных вещах.

«Какое счастье, – подумала девушка, – он любит меня и готов ждать».

Ольга прижала письмо к губам, а потом спрятала на груди, не желая расставаться с ним ни на миг. Это напомнило ей о совете императрицы, и она положила серебряную ладанку, стоявшую на столике в изголовье кровати, в карман платья. Пусть Святая Ксения поможет ей стать здоровой, а письмо любимого – счастливой. Но следовало все-таки поговорить с невесткой и братом, сообщив им о своем отъезде в Берлин. Катю она нашла в гостиной, та разбирала почту, откладывая те письма, на которые собиралась дать ответ.

– Катюша, императрица отправляет меня в Берлин, вместе со мной едет еще фрейлина от императрицы Марии Федоровны, протоиерей Музовский – духовник великих князей, остальных я не знаю, – сказала Ольга.

– А ты хочешь поехать? – удивилась княгиня. – Или государыня посылает тебя против твоей воли?

– Наверное, хочу, – подумав, ответила Ольга. – Я еще нигде не была, а мы поедем через прибалтийские земли, Польшу и все германские княжества. Мне интересно посмотреть мир.

– Но мы же должны были в мае уехать в Лондон, – расстроилась Катя, – ты просто не успеешь вернуться. У тебя же на июнь назначена свадьба.

– Свадьбы в июне не будет. Я получила сегодня письмо от Сергея, он выехал в Италию и считает, что скоро в семье объявят траур.

– Если бы не упрямство твоего брата, ты уже была бы замужем, – вздохнула княгиня. – Зачем ты поддержала его, когда я просила ускорить вашу свадьбу?

– Он все сделал правильно, – успокоила невестку Ольга, – мы проверим свои чувства. Сергей уехал в Италию, я поеду в Пруссию. Когда-нибудь мы вернемся обратно и снова назначим дату свадьбы.

– Но мы должны будем уехать. Во-первых, из-за свадьбы Генриетты и Николая, во-вторых, и у меня, и у Алекса накопились дела в Лондоне. Я должна помочь Луизе и Долли с новыми коллекциями платьев. Сейчас Луиза занята заказом императрицы-матери, потом она с платьями приедет сюда, в Лондоне ей будет нужна моя помощь.

– Поезжайте, я, когда вернусь, буду жить во дворце, а если устану, могу ночевать у Натали, она теперь – замужняя дама, и ее черед давать мне кров, – засмеялась княжна. – Так смешно – Натали будет меня опекать…

– Так устроено общество, – философски заметила Катя, – я не спорю со светом, и тебе не советую. Теперь Натали считается более опытной женщиной, чем ты, но ведь так оно и есть.

– Ты имеешь в виду опыт супружеской жизни? – хмыкнула Ольга, подумав, что здесь подруга ничего нового рассказать ей уже не могла.

– Да, в библейском смысле она – старше тебя, – улыбнулась Катя. – Но шутки в сторону. Тебя нужно собрать, я хочу, чтобы ты поехала в нашей дорожной карете. Нам она не понадобится до будущей осени.

Княгиня начала планировать поездку Ольги, и та вздохнула с облегчением. Слава Богу, невестка приняла ее версию событий, значит, и с братом не должно было быть проблем. Так оно и оказалось. Алексей, сначала воспринявший идею поездки сестры за границу в штыки, потом под влиянием жены успокоился. К тому же выяснилось, что поскольку будущей великой княгине предстоял переход в православие, императрица Мария Федоровна направляла с делегацией фрейлину Анну Алексеевну Орлову-Чесменскую, даму такой религиозной убежденности, что в свете ее почитали практически монахиней. Графиня Анна, хотя и была еще достаточно молода, ей было чуть более тридцати лет, сознательно избрала для себя жизнь почти аскетической строгости. Она делала колоссальные пожертвования на монастыри, строила храмы, была духовной дочерью почитаемого святым гробового старца Амфилохия. Алексей съездил с визитом к Анне Алексеевне и поручил он нее заверения, что она лично проследит, чтобы ни один волос не упал с головы княжны.

– Холи, теперь я спокоен, – весело сказал Алексей, потирая руки, – сдать тебя под надзор Анны Алексеевны – все равно, что в монастырь, только твой монастырь будет передвижным.

– Я и без монастыря собиралась вести себя прилично, – отшутилась Ольга, – но если тебе так спокойнее, то, ради Бога, поступай как знаешь.

Но теперь Холи было не до шуток. Анна Алексеевна оказалась настолько крепка в догматах веры, что даже протоиерей Музовский, который должен был отвечать за вопросы православия, старался не связываться с ней. Она много молилась сама, строго следила, чтобы и порученная ее заботам княжна Черкасская делала то же самое. Экипажи останавливались у всех церквей, которые попадались по дороге, и кортеж не двигался дальше, пока не отслуживался молебен. Немного легче стало, когда местности с православными храмами сменились землями, где население исповедовало католическую веру. Теперь перед храмами перестали делать остановки, но зато Анна Алексеевна начала молиться еще усерднее и читала в карете переплетенные в белую кожу письма своего духовного наставника – старца Амфилохия. Ольга в который раз мысленно поблагодарила Катю за отдельный экипаж, по крайней мере, здесь, оставаясь одна, она отдыхала.

Путешествие под надзором суровой графини Анны оказалось не таким интересным, как представляла Ольга. Прибалтийские земли были похожи на польские, а немецкие не сильно отличались и о тех, и от других. Княжне понравилась Варшава. Мужчины во главе с Музовским по приезде отправились на аудиенцию к великому князю Константину, а графиня Орлова-Чесменская, намекая на связь великого князя с графиней Лович, с которой тот жил открыто, безапелляционно заявила, что дамам там делать нечего. Она взяла для охраны двух своих лакеев, едущих на запятках ее кареты, и отправилась вместе с Ольгой гулять по городу.

Строгая красота королевского замка и средневековые дома старого города соседствовали в Варшаве с роскошными барочными дворцами польской знати. Французские платья дам сменялись красивыми национальными нарядами простолюдинок. Город был пестрый и, несмотря на конец зимы, яркий. Ольге захотелось подольше погостить в нем, и ее желание исполнилось: делегация осталась здесь на несколько дней. Княжна насладилась прогулками, на которых оттаяла даже суровая графиня Анна, а Ольга поняла, что этот прелестный город уже занял уголок в ее сердце.

Потом кортеж двинулся дальше и уже не останавливался до самого Берлина. Когда княжна вошла в комнату, отведенную ей в королевском дворце рядом с графиней Орловой-Чесменской, девушка подумала, что больше никогда не поедет путешествовать, так она устала от тряской, долгой дороги и от контроля Анны Алексеевны.

Прусский двор оказался очень бедным. После роскоши Зимнего дворца почти пустые комнаты с минимумом мебели, скромные наряды принцесс, отсутствие на них украшений показались Ольге необычными. Только теперь она поняла, насколько богат русский императорский дом. Девушка поделилась своими сомнениями с графиней Анной, и та с ней согласилась:

– Я сама хотела посоветовать вам убрать все украшения – оставьте только фрейлинский шифр, а я оставлю только нагрудный портрет императрицы-матери, – сказала та. – Будет неприлично, если мы наденем те украшения, которые привыкли носить дома. Да на тот жемчуг, в котором я гуляла в Варшаве по улицам, можно купить половину королевского дворца. Мы не подумали о том, что Пруссия разорена контрибуциями, которые она заплатила Наполеону, и войной, которую вела пятнадцать лет.

– Значит, королевская семья бедна! – догадалась Ольга. – Хорошо, что нас только представили и мы еще не успели бестактно обидеть хозяев.

– Да, Бог отвел, – перекрестилась графиня. – Теперь будем осторожнее. Я зайду за вами завтра утром, посмотрю, как вы одеты. Береженого Бог бережет.

Ольга согласилась, и наутро для визита к принцессе Шарлотте выбрала самое скромное из своих платьев, а к плечу приколола только фрейлинский шифр на голубой ленте. Анна Алексеевна одобрила ее наряд и сообщила:

– Принцесса ждет нас через четверть часа, сейчас у нее Музовский, считается, что он должен говорить с ее высочеством о нашей вере, хотя не знаю, что может сказать об этом святом предмете священник, который бреет лицо и носит фрак… Потом примут нас. Мы выслушаем пожелания принцессы и ответим на ее вопросы.

Графиня вышла из комнаты, и Ольга поспешила за ней. Молодой лакей в серой ливрее привел их в большую комнату с окнами, выходящими на реку, и попросил подождать.

– Вы заметили, что здесь все серое? – спросила Ольга, – даже вода в реке – темно-серого цвета.

– Подходит к тому унылому настроению, что царит при дворе, – согласилась с ней графиня. – Король Фридрих-Вильгельм все еще оплакивает свою обожаемую супругу королеву Луизу, которую страстно любил. Старшую дочь, которая очень похожа на мать, ему приходится отрывать от сердца и, хотя он понимает, что Шарлотте уготована прекрасная судьба, расстаться с ней – выше его сил.

– Принцесса – несравненная красавица, – согласилась Ольга, – она высокая, стройная и такая грациозная, а лицо у нее – просто прелестное, и выражение на нем нежное и кроткое.

– Ее мать была еще лучше, я видела королеву Луизу в Санкт-Петербурге, от нее невозможно было оторвать глаз, – вспомнила Анна Алексеевна. – И еще она была очень проста в обращении, за что ее обожал народ, хотя по мне – это говорило только о недостатках воспитания, ведь она росла без матери у бабки, которая ее безмерно баловала.

Их разговор прервал лакей, пригласивший дам к ее высочеству. Войдя вслед за графиней в гостиную принцессы, Ольга лишний раз порадовалась, что они оделись скромно. На принцессе было совсем простое белое платье из тонкой шерстяной ткани, единственным украшением которого служил шелковый пояс. Не было ни кружев, ни вышивки, не было и драгоценностей, только маленькие золотые серьги в виде сердечек выглядывали из-под каштановых локонов принцессы.

– Прошу вас, дамы, проходите, – пригласила принцесса по-французски, – я очень рада, что вы будете сопровождать меня в Россию.

Она пригласила гостей выпить с ней чаю, за столом собственноручно разливала его по чашкам, чем покорила Ольгу и шокировала графиню Анну. За разговором принцесса расспрашивала дам о Санкт-Петербурге, Москве, об обычаях, принятых в свете. На попытку Анны Алексеевны завести речь о предстоящем переходе в православие, она не обратила внимания, мельком сказав, что уже узнала все, что нужно, от Музовского.

«Бедняжка, она даже не поняла, что нажила себе недоброжелателя, – сочувственно подумала Ольга. – Графиня Орлова-Чесменская не прощает такого легкомыслия в вопросах веры».

Действительно, Анна Алексеевна переменилась в лице и демонстративно замолчала. Но принцесса этого не заметила и начала обращаться с вопросами к Ольге. Та, как могла, отвечала, подумав про себя, что богомольная графиня и ее запишет во враги. Так и получилось. Несмотря на то, что они были соседками, Орлова-Чесменская больше не заходила в комнату княжны. Сказавшись больной, графиня не принимала не только Ольгу, но и других членов российской делегации.

Принцесса Шарлотта этого как будто не заметила, она теперь постоянно приглашала к себе Ольгу, беседуя с ней наедине. Постепенно ее отношение к русской фрейлине, присланной будущими родственниками, стало доверительным, и Шарлотта начала рассказывать девушке о своей любви к жениху.

– Холи, мой Ник – красавец, но его красота ничто по сравнению с его душой. Он добр и ласков со мной. Я люблю его и очень счастлива, что мое чувство – взаимно. Ведь принцессам редко так везет, – рассказывала она. – А у вас есть жених?

– Да, я помолвлена с князем Курским, – чуть запнувшись, сказала княжна, вспомнив слово, данное императрице Елизавете Алексеевне.

– И вы влюблены в своего жениха? – с любопытством спросила Шарлотта.

– Я люблю его, – уже твердо сказала Ольга, по крайней мере, это было правдой.

– Значит, вы меня поймете, – радостно воскликнула принцесса, – я стремлюсь скорее покинуть этот дворец, моих братьев и сестер, отца, которого очень люблю, чтобы только соединиться с моим избранником.

Ольга подумала, что отдала бы все на свете, чтобы так смело лететь в объятия любимого, но промолчала. Однако принцессу Шарлотту устраивал и молчаливый слушатель, она снова начала рассказывать, как познакомилась с Николаем, что он говорил и что делал. Ольга с сочувствием слушала эту повесть счастливой любви, и радовалась за молодых людей, которые смогли найти любовь на холодных ступенях трона.

Ко времени отъезда принцесса Шарлотта так полюбила новую фрейлину, что почти не отпускала ее от себя, Ольга вместе с ней проверяла укладку приданого, рассматривала сорочки, сшитые в подарок жениху, помогала паковать памятные вещи, связанные с королевой Луизой. Теперь она почти не бывала в своей комнате и не видела никого из русских, кроме протоиерея Музовского, который два раза в день приходил к принцессе, чтобы учить с ней «Символ веры». Шарлотта не отпускала княжну, заставляя ее присутствовать на уроке, и та очень жалела молодую немку, которой совершенно не давался русский язык.

Наконец, после бала, данного в честь отъезда принцессы в далекую Россию, на котором ее отец почти плакал, принцесса Шарлотта в сопровождении брата Вильгельма, нескольких представителей своего двора и русской делегации выехала в Санкт-Петербург. Ольга ехала в своем экипаже, размышляя о том, как она перенесет дорогу, преследуемая ледяным молчанием со стороны графини Анны и явно недоброжелательным отношением других членов делегации, не одобривших благоволение новой великой княгини к княжне Черкасской.

Сама Шарлотта по простоте душевной не замечала тех сложностей, с которыми столкнулась ее новая подруга. На всех остановках она брала Ольгу под руку, проводила все время в ее обществе и требовала, чтобы княжна всегда была рядом. Принц Вильгельм, высокий красивый молодой человек с такими же каштановыми волосами и большими прозрачными глазами, как у его сестры, начал сначала несмело, а потом все настойчивей ухаживать за Ольгой. Девушка старалась, не нарушая приличий, дать тому понять, что она не может принять его внимания. Однако Вильгельм совсем потерял голову, поскольку искал любой возможности появиться около дверцы кареты княжны Черкасской. Ольга совсем измучилась, и когда, наконец, в мае кортеж прибыл в Санкт-Петербург, княжна была рада, как никогда в жизни.

Как хорошо было снова оказаться дома. Алексей и Катя с детьми уже отплыли в Англию, но Ольге не понадобилось перебираться во дворец или к Натали. На ее счастье из Москвы вернулась тетушка Апраксина, остававшаяся больше чем на полгода с Лизой. Теперь малышка Александра уже подросла, молодая мать окрепла, и тетушка смогла вернуться к самой младшей из своих питомиц.

– Здравствуй, Холи, – нежно сказала она, целуя девушку, – наконец, ты дома. Наши не дождались тебя, а твой жених вообще уехал уже два месяца назад.

– Сергей был здесь? – поразилась Ольга, почему-то ей казалось, что он должен еще находиться в Италии.

– Приезжал. Его отец умер, а твоему жениху нужно было возвращаться к месту службы. Он оставил для тебя письмо.

Графиня принесла из кабинета Алексея конверт и протянула Ольге.

– Читай, дорогая, не стану тебе мешать, – сказала старая женщина и вышла из комнаты.

Ольга открыла конверт и прочитала, как всегда, короткое письмо:

«Любимая моя девочка, мой отец умер, и в семье объявлен траур. Но я считаю, что год – слишком долгий срок, ведь я все отдал бы за то, чтобы прижать тебя сейчас к сердцу. Матушка дала мне свое благословение на венчание с тобой через полгода после смерти батюшки. Если бы ты согласилась на скромную свадьбу, мы могли бы обвенчаться летом. Напиши мне, пожалуйста, я говорил с твоим братом, он не будет против.

Нежно целую твои руки. Сергей».

Ее терзания начались вновь. Сергей был так нежен, так хотел их брака, но когда он писал это письмо, ее жених еще не получил того злополучного послания. Теперь он его, конечно, прочитал. Если бы Сергей не согласился с ней, наверное, ее уже ждало бы еще одно письмо. Он мог бы попытаться сказать слова утешения, или уговорить ее. Он должен был сделать хоть что-то! Он должен был дать знак! Ольга свернула письмо и отправилась к тетушке. Она нашла старушку в ее спальне. Набравшись мужества, девушка спросила:

– Тетушка, Сергей больше не писал?

– Нет, дорогая, – виновато развела руками старая женщина. – Может быть, он ждет твоего ответа?

– Может быть, – согласилась с ней Ольга, уже понявшая, что главная беда свершилась: Сергей согласился с ее решением. – Я напишу.

Девушка быстро повернулась и вышла, чтобы старая графиня не заметила ее слез. Значит, она все-таки поступила правильно, отпустив Сергея. Он понял правоту Ольги, раз согласился с ее решением. По крайней мере, ей больше не в чем было себя упрекнуть. Если говорить честно, то она пожертвовала собой ради счастья любимого. И хотя боль за полгода не притупилась, но с этим нужно было жить.

С тех пор княжна запрещала себе думать о Сергее. Она старалась не встречаться ни с кем из тех, кто знал о ее чувствах. К счастью, Натали с мужем уже уехали в имение, чтобы молодая женщина в покое и на свежем воздухе выносила своего первого ребенка. Императрица Елизавета Алексеевна, уступив горячей просьбе принцессы Шарлотты, перевела Ольгу ко двору будущей великой княгини. Ольге поблагодарила судьбу, ведь вынести участливое внимание государыни она сейчас просто не смогла бы.

Теперь княжна все свои дни проводила в апартаментах, которые отвели в Зимнем дворце Шарлотте Прусской. Она помогла принцессе выучить, наконец, по-русски «Символ веры», ведь та так и не смогла освоить даже азов русского языка, считая его необыкновенно трудным. Протоиерей Музовский, похоже, уже отчаялся услышать от принцессы пусть не правильное, а хотя бы близкое произношение молитвы. Но он не понимал того, что Шарлотта достаточно застенчива, и там, где не чувствует себя уверенно, предпочитает молчать, в том числе и с ним. После ухода священника Ольга повторяла с Шарлоттой трудные для той слова, и, когда наступил торжественный момент принятия православного крещения, принцесса, нареченная Александрой Федоровной, прочитала молитву без запинки.

Через неделю после этого в церкви Зимнего дворца состоялось венчание Александры и Николая. Оно было торжественным и чинным, но Ольга, стоящая вместе со своими прежними подругами рядом с императрицей Елизаветой Алексеевной, видела, с какой нежностью смотрит на свою хрупкую, грациозную невесту очень рослый, широкоплечий Николай, а когда та поднимала глаза на своего избранника, в них сияла такая любовь, что ошибиться было невозможно.

«Дай им Бог долгой и счастливой любви, – подумала она. – Пусть у них будет много детей».

Ольга заметила, как императрица-мать вытерла глаза и как растроганно сверкают непролитые слезы во взгляде Елизаветы Алексеевны. Юную великую княгиню сразу полюбили при дворе все, и в этом вопросе две императрицы, враждовавшие почти двадцать лет, были едины. И когда государь объявил, что подарил молодоженам Аничков дворец, обе царицы очень обрадовались.

Вечером после венчания, на балу в Георгиевском зале Ольга принимала все приглашения на танец, чтобы только не попасть в неловкое положение из-за принца Вильгельма. Немцы уезжали завтра утром обратно в Берлин, и молодой человек отчаянно пытался объясниться с княжной, покорившей его сердце. Ее маневры увенчались успехом. Ольге удалось избегать принца почти до окончания бала и, увидев, что император, предложив руку Елизавете Алексеевне, отправился с ней в Аничков дворец приветствовать молодых в новом доме, девушка тихо выскользнула через боковую дверь. Она сбежала по служебной лестнице во внутренний двор и, свернув на набережную, села в ожидавший ее экипаж. Княжна вернулась на Миллионную улицу уставшей, но довольной. Завтра она могла не являться на службу, а послезавтра принца Вильгельма уже не будет в столице России.

Июль и август Ольга провела вместе с великой княгиней в Павловске. Она радовалась счастью юной женщины, которую успела полюбить. Молодая семья жила весело, много танцевали, устраивали шарады, катались верхом. Вокруг великокняжеской семьи собралась такая же молодежная компания. Но Ольга, которая ценила веселую и дружелюбную атмосферу Павловска, мыслями все время возвращалась к своему горю. Если бы Сергей дал ей знак, что он хочет вместе с ней побороться против судьбы. Можно было еще раз попытаться… Ведь великая княгиня, прожив с мужем первый месяц, не была беременной, и, похоже, это никого не убивало. Почему же она так отчаялась, сделав только одну попытку? Но Ольга уже не могла ничего исправить. Она написала Сергею, а он не стал за нее бороться.

Устав мучиться неизвестностью, надеясь, что дома ее, возможно, ждет письмо от жениха, княжна отпросилась на пару дней в столицу. Александра Федоровна отпустила свою любимую фрейлину, наказав обязательно вернуться через день к балу-маскараду. Ольга ехала домой и всю дорогу молилась, прося послать ей знак. Но тетушка только виновато развела руками. Письма не было. Княжна сникла, ушла в свою комнату и проплакала всю ночь. Утром она собралась с силами и, чтобы не пугать тетушку своим убитым видом, решила уехать.

День выдался теплым, кучер опустил верх коляски, и княжна катила по Невскому проспекту, подставив лицо последнему летнему солнцу. Вдруг ее как будто что-то толкнуло. Ольга посмотрела по сторонам, пытаясь понять, в чем причина, и наткнулась на жесткий взгляд. Около красивого серого дома, как знала княжна, принадлежавшего помощнику министра просвещения князю Ресовскому, стояла бывшая камер-фрейлина Сикорская. Она с ненавистью глядела на Ольгу, но самым ужасным было не это. Кошмарным было то, что эта женщина была на сносях.

Глава 21

Если бы можно было убить взглядом, Сикорская с наслаждением сделала бы это, ведь ненавистная княжна Ольга катила по Невскому проспекту в прекрасном дорогом экипаже, запряженном тройкой светло-серых орловских рысаков. Мадам Кларисса все-таки обманула Наталью: Черкасская не только не заболела, а была совершенно здорова и стала еще красивее. Даже издали было видно, что на девушке сшитое по последней моде нежно-лавандовое платье и золотистая соломенная шляпка, отделанная лентами одного цвета с платьем и кружевами. Сикорской показалось, что ее соперница расцвела, как это бывает с восемнадцатилетними девушками. Тонкая рука, держащая кружевной зонтик, округлилась, приняв законченную форму, высокая шея переходила в точеные плечи, а головка с безупречным профилем и массой блестящих каштановых локонов была так изящна, что напоминала мраморные статуи Летнего сада.

Наталья почувствовала, что этот удар сломал ей хребет. Все последние месяцы, которые она прожила как в аду, ее грела мысль, что женщина, вставшая на ее пути, теперь умирает от болезней, потеряв свою красоту. И вот – она своими глазами видит, что та стала еще красивее. У мадам Клариссы не было ничего святого, и она в тот раз обманула Наталью так же, как и обобрала с домом. Сикорская подумала, что зря она связалась с Минкиной, а потом с этой Клариссой. Если бы не они, она ничего не знала бы о ворожбе и не попыталась бы построить свою жизнь на таком гнилом фундаменте. Женщина тихо выругалась, глядя вслед проехавшему экипажу, и вошла в дом. Нужно было незаметно проскользнуть во флигель, пока ее не заметили. Разговаривать со своими мучителями сейчас у нее не было сил.

То, что произошло с ней после венчания с тут же умершим Смушкевичем, Наталья не могла представить и в страшном сне. Когда князь Ресовский отвел ее в роскошную спальню, расположенную рядом со своей, женщина обрадовалась. Он хотел от нее ребенка, поселил в своем доме, это было очень обнадеживающе. Да, он сказал ей, что женщины его не интересуют, это Сикорскую даже устраивало, по крайней мере, он не будет смотреть на то, что она некрасива, а дальше дело было за ней – родить ребенка и стать незаменимой. Женщина размечталась о том, как постепенно заберет власть в свои руки в этом прекрасном доме. В той ситуации, в которой находится князь, он вряд ли еще раз решится на связь с женщиной ради получения наследника, значит, ее ребенок будет единственным, это открывало очень соблазнительные перспективы.

«Пусть бы он пришел ко мне уже сегодня, – подумала тогда Наталья, – чем черт не шутит, вдруг ему понравится со мной».

Ее размышления прервал стук в дверь. Она откликнулась, приглашая гостя войти, и красиво выгнулась в кресле, стараясь выпятить грудь. В дверях появился Ресовский, одетый в парадный английский фрак, а следом за ним вошел огромного роста широкоплечий молодой блондин в ярко-красном камзоле, белых панталонах и блестящих черных сапогах. Похоже, блондин был кучером, поскольку в руках держал хлыст для верховой езды.

– Добрый вечер, мадам, – хищно улыбнулся Ресовский, – вот я и вернулся. Хочу сообщить, что ваша тезка Белозерова была очаровательной невестой. Сейчас она, как я думаю, выполняет свой супружеский долг, я очень возбужден размышлением на эту тему, поэтому решил не откладывать нашу с вами встречу. Познакомьтесь, это мой Тимоха. Надеюсь, что вы быстро привыкнете к его присутствию и не станете стесняться.

– Как, к присутствию, – пролепетала пораженная Сикорская. – Что вы хотите этим сказать?

– То, что сказал, – пожал плечами князь, – мой Тимоха будет присутствовать при наших, так сказать, играх.

– Зачем? – Наталья взглянула в наглые глаза огромного блондина и ужаснулась, он смотрел на нее с ненавистью.

– Тимоха, покажи ей, зачем, – распорядился Ресовский, развязывая шейный платок.

Блондин снял свой яркий камзол, закатал рукава белой рубашки и, подойдя к Наталье, схватил ее за волосы.

– Сейчас узнаешь, любопытная сука, – прошипел он в ухо женщине и свободной рукой рванул ворот ее платья. Платье мгновенно разлетелось на две половины и скользнуло к ногам женщины. За ним последовали корсет и рубашка. Блондин был так силен, что без видимых усилий разорвал шнуровку корсета двумя согнутыми пальцами. На Сикорской оставались только чулки и туфли, когда Тимоха швырнул ее на ковер.

– Что дальше, барин? – спросил он, улыбаясь.

– Поучи ее уму-разуму, – распорядился Ресовский, который уже разулся и, сняв рубашку, присел на кровать.

– Это мы с превеликим удовольствием, – отозвался Тимоха и ожег Сикорскую кнутом.

Наталье показалось, что ее спину прижгли каленым железом, она закричала и получила новый удар.

– Он будет бить, пока ты не замолчишь, – спокойно объяснил князь, – советую заткнуться.

Но Наталья не могла ничего с собой поделать. Эта экзекуция была неожиданной и поэтому еще более страшной, боль казалась невыносимой, и женщина кричала, получая все новые удары. Наконец, поняв, что так ее забьют до смерти, Сикорская постаралась сдержаться и вместо отчаянного крика издала сдавленный стон.

– Ну, вот, Тимоха, она все поняла, – сказал князь, – теперь будет лежать смирно и ждать своей очереди. Иди ко мне.

Только теперь Наталья поняла окончательно, что сейчас произойдет. Она закрыла глаза, чтобы не видеть, как двое мужчин ласкают друг друга. Спина так болела, что женщине казалось, будто она балансирует на грани обморока. Если бы она потеряла сознание, наверное, это было бы облегчением. Но судьба не смилостивилась над Сикорской. Она все слышала, а адская боль в изодранной коже, казалось, еще усиливалась. Женщина не поняла, сколько прошло времени, когда могучие руки Тимохи подхватили ее с пола и бросили на кровать. Наталья еще сильнее зажмурилась, ожидая новых мучений, но почувствовала, как Ресовский грубо раздвинул ей ноги и, навалившись сверху, вошел в ее тело. Он начал жестко вонзаться в лоно женщины, и спустя пару минут все, наконец, закончилось. Сикорская почувствовала внутри себя извержение теплой жидкости, а через несколько мгновений князь поднялся.

– Ну, вот, мы отлично развлеклись, сударыня, – сказал он, – ждите нас завтра. В ваших интересах забеременеть как можно скорее. Иначе вы устанете от нашего общества.

В этом он оказался прав. Ресовский с Тимохой появлялись на пороге ее спальни каждый вечер в течение двух недель. И все повторялось сначала. Сикорской казалось, что любовник князя ненавидит ее, поэтому истязает с особой жестокостью. Теперь, зная, что кричать нельзя, женщина только стонала сквозь зубы, но Тимоха все равно добавлял с каждым визитом все больше ударов. Спина Натальи была покрыта коркой, затянувшей старые рубцы, а поверх них Тимоха каждый вечер клал новые.

Женщина молила Бога, чтобы он послал ей ребенка, надеясь, что тогда ее мучения кончатся. В день, когда должна была прийти месячная кровь, она на свой страх и риск объявила Ресовскому, что беременна, сказав самой себе, что если это не так, то ночью убежит из этого ужасного дома. К счастью, она не ошиблась. Наталья действительно забеременела. Ресовский тотчас же покинул ее спальню, а две недели спустя прислал акушерку. Когда та подтвердила беременность Сикорской, Наталья вздохнула свободно и перебралась во флигель, где раньше жил покойный управляющий, подальше от ужасной парочки.

«Теперь меня оставят в покое, – убеждала она сама себя, – князю нужен наследник, значит, он не будет больше истязать мать, чтобы не повредить ребенку».

Ресовский, казалось, потерял к ней всякий интерес, чего нельзя было сказать о Тимохе. Тот, хотя и не заходил во флигель управляющего, но внимательно следил за Натальей, когда та появлялась во дворе или заходила в главный дом. Сколько раз он пугал женщину, бесшумно возникая на ее пути, а потом размахивая перед ее носом огромной ручищей или хлыстом. Легче становилось, когда князь уезжал куда-нибудь, он всегда брал с собой Тимоху. Но таких поездок за восемь месяцев, прошедших с момента ее венчания со Смушкевичем, Наталья насчитала только четыре. Все остальное время громила-блондин находился в доме и преследовал Сикорскую.

– Что тебе нужно? – однажды спросила она Тимоху, набравшись храбрости. – Ты хочешь меня?

– Обалдела, барынька, – обиделся Тимоха, – да на тебя ни один мужик не посмотрит, тем более я. Только ты, змея подколодная, в наш дом обманом пролезла, за это придется тебе заплатить дорогой ценой.

– Каким обманом? – испугалась Наталья. – О чем ты говоришь?

– Барин узнал, как ты, дрянь, его опоила, – ощерился Тимоха. – Его министр Голицын к провидице возил, та, как на барина посмотрела, так сразу и сказала, что водой на месячной крови его опоили. Теперь на свободу он вырвется, только если один из вас умрет. Так ты не сомневайся, что умрет не мой барин, я об этом позабочусь.

– Ошиблась ваша провидица! – в отчаянии крикнула Сикорская. – Никого я не опаивала!

– А по мне все равно – ошиблась она или нет, все равно тебе в нашем доме не жить, да и отродье твое наколдованное здесь не нужно! – отрезал блондин.

– Не тебе это решать, – попыталась защищаться Наталья, – барину нужен наследник.

– Ему и без наследников неплохо, и семья ему не нужна, – убежденно заявил Тимоха. – У него я есть. Больше нам никто не нужен.

Сикорская ужаснулась его ненависти. Она растревожила медведя в берлоге, но откуда же она могла знать о том, что за человек князь Ресовский, и о том, что в его доме живет такое чудовище, как Тимоха. Похоже, что тот задумал убить ее сразу же после рождения ребенка. Наталья надеялась, что он все-таки не решится на преступление, пока она беременна. Но недооценивать силу его ненависти было нельзя, поэтому женщина начала срочно искать хоть какой-то выход из создавшегося ужасного положения.

Ее живот уже сильно округлился, когда она решилась написать письмо Минкиной в Грузино. Женщина униженно умоляла Настасью встретиться с ней, когда та будет в столице. Сикорская просила бывшую подругу писать ей на адрес мадам Клариссы. Она тайком наведывалась на Охту раз в неделю и, наконец, получила долгожданный ответ от Минкиной. Ужасными каракулями малограмотной женщины та писала:

«Подруга, жаль, что тебя постигла печальная участь. Батюшка наш после разговора с царем велел не упоминать больше твоего имени. Но я тебя очень жалею. Приеду в столицу в сентябре и останусь на два месяца. Дам знать на этот адрес».

Минкина действительно дала ей знать, как только появилась в Санкт-Петербурге, они встретились на Охте и каждая с жалостью посмотрела на другую. Наталья увидела, что Минкина начинает спиваться, фигура ее, когда-то прекрасная, теперь окончательно расплылась, а лицо стало багровым. А Настасья с жалостью кивнула на огромный живот Сикорской и спросила:

– И как это тебя угораздило, мать моя?

Наталье ничего не оставалось, как все рассказать Минкиной. Она промолчала только про заговоренную воду, а все остальное выложила как на духу.

– Батюшка Алексей Андреевич говорил мне, какая скотина этот министр просвещения Голицын, а твой Ресовский – его дружок и ближайший помощник, – заметила Настасья. – Одно не пойму: как ты с этими скотами связалась и что делать будешь?

– Рожу ребенка, отдам Ресовскому и уйду, – сказала Сикорская.

За все кошмарные месяцы, проведенные в доме князя, она была уже согласна уйти с пустыми руками, если не считать объемный саквояж с серебряными вещами, которые она потихоньку набрала в доме. Ресовский был богат, но не считал нужным взять нового управляющего вместо умершего Смушкевича. Он опасался огласки своей своеобразной личной жизни, поэтому вещи находились в доме без присмотра, и Наталья этим уже воспользовалась.

– Может быть, ты и права, – подумав, согласилась с подругой Минкина. – Только куда ты пойдешь?

– Мне уже все равно, – грустно ответила Сикорская.

– У меня есть к тебе предложение, – помолчав, сказала Настасья, – поможешь мне, а я помогу тебе.

– Говори, – заинтересовалась Наталья.

– Батюшка наш, похоже, совсем голову потерял, – осторожно начала Минкина. – Чего задумал – казну своей наследницей сделать. Говорит, будто всем государю обязан, хочет просить, чтобы император принял его наследство и сам им распорядился. Неслыханное дело!

– А я чем могу помочь? – удивилась Сикорская.

– У меня много денег. Батюшка наш такую силу забрал при дворе, что без его ведома теперь ничего не решается. Вот людишки разные, чтобы дела свои решить, ко мне дорожку протоптали, знают, что я у батюшки раба послушная, за это он к моему мнению и прислушивается. Так деньжонки и набрались. Хочу я их теперь с умом вложить.

Минкина замолчала, обдумывая, что сказать Наталье, потом продолжила:

– Мне нужно имение хорошее купить. Как раз в тридцати верстах от Грузина такое продается. Но я на себя его оформить не могу – графу сразу донесут, начнет он во всем измену подозревать. А на тебя – в самый раз. Будешь у меня имением управлять. Тут тебе и жилье, и доход. Я знаю, что ты меня не подведешь, побоишься. И правильно, меня нужно бояться. Ну, что скажешь?

Наглая крестьянка даже не понимала, какое оскорбление она нанесла Сикорской. Но сейчас это был единственный выход. К тому же отчаянная мысль мелькнула в мозгу Натальи. Женщина подумала, что нужно оформить на себя имение, а потом с его тайной владелицей может случиться какое-нибудь несчастье, например, ее зарежут крепостные, которых она за малейшую провинность жестоко истязала. Боясь, что Минкина прочтет на ее лице крамольные мысли, женщина постаралась принять раболепный вид и сказала:

– Конечно, дорогая, я согласна.

– Я знала, что ты согласишься, – улыбнулась Настасья, – послезавтра торги по тому имению. Вот тебе адрес поверенного, это здесь, на Охте, он будет ждать тебя завтра, возьмешь свой паспорт и поедешь туда. Поверенный скажет тебе, что нужно сделать.

Сикорская пообещала подруге сделать все так, как нужно, и на следующий день разыскала маленькую обшарпанную контору в одном из невзрачных домов Охты.

– Мадам, вы пришли насчет покупки имения с торгов? – встретил ее маленький плутоватый мужчина в самом модном сюртуке и блестящих сапогах из тонкой кожи.

– Да, это правда, – согласилась Наталья, не зная, что еще нужно говорить.

– Деньги уже прибыли, теперь нужен ваш паспорт, – ответил поверенный.

Сикорская протянула ему свой паспорт, обдумывая услышанное. Значит, Минкина уже передала этому франту деньги за имение. И не боится рисковать, глупая крестьянка! Но она тут же сказала себе, что Настасья правильно рассчитала, что с любовницей всесильного Аракчеева никто связываться не будет, да и денег у той, похоже, теперь куры не клюют. Наталью даже передернуло от зависти, когда она подумала, какие взятки берет теперь ее подруга. Пока она размышляла, поверенный, переписав данные паспорта, вернул документ Сикорской.

– Прошу вас, мадам, прибыть по этому адресу завтра к трем часам пополудни, – сказал он, протягивая женщине листок. Ваше присутствие обязательно, поскольку мы не успеем заверить доверенность на мое имя у нотариуса. Слишком поздно вас нашли. Так что – до завтра.

Сикорская попрощалась и ушла. Теперь она поняла, почему получила такое предложение от Минкиной: ту поджимали сроки, имение уходило с молотка, и, видимо, никого кроме нее Настасья найти не успевала.

«Наконец, хоть в чем-то повезло, – подумала Сикорская, – только бы завтра все получилось».

К назначенному времени Наталья приехала в здание Опекунского совета Воспитательного дома, где должны были проходить тоги. Вчерашний поверенный нетерпеливо прохаживался у входа, ожидая ее.

– Где же вы, матушка? Сейчас торги начнутся, – обеспокоенно выговаривал он, помогая Сикорской вылезти из ямской кареты. – Покойный хозяин имения завещал его воспитательному дому. Куча народу набежала, все прикрываются благотворительностью, а сами хотят урвать кусок пожирней, – приговаривал он.

Они прошли в большой зал, где перед дубовой конторкой были расставлены ряды стульев. Поверенный усадил Наталью на один из них, а сам сел рядом. Женщина оглянулась кругом и увидела, что в зале она – единственная женщина, остальные претенденты на покупку были солидными мужчинами. У конторки появился седой чиновник в черном вицмундире, он оглядел присутствующих и, стукнув молотком, объявил торги открытыми. Из его объявления Наталья узнала, что продается имение Высокое Новгородской губернии. Чиновник начал перечислять земли, леса, жилые постройки. По всему выходило, что имение – богатое. Вместе с ним продавались двести пятьдесят крестьянских семей.

«Да такое имение потянет на круглую сумму, – подумала Сикорская, и зависть к удачливой подруге поднялась в ее душе. – Интересно, сколько денег не пожалела Настасья на это дело?»

Скоро женщина получила ответ на свой вопрос. Имение купил ее поверенный за сорок шесть тысяч рублей. Он долго молчал, наблюдая, как сражаются друг с другом покупатели, поднимая цены с двадцати тысяч – прибавляя то сто, то двести рублей. Когда цена доползла до двадцати шести тысяч рублей, поверенный Натальи добавил сразу двадцать тысяч и остался в одиночестве. Он передал аукционисту паспорт Сикорской и сообщил, что деньги передаст ровно через час. Пока поверенный ездил за деньгами, Наталья оставалась в зале одна. Раздраженные неудачей покупатели удалились, аукционист, забрав ее паспорт, тоже ушел, а Сикорская, задумавшись, все сидела на стуле.

Идти ей, по большому счету, было некуда. В доме Ресовского она боялась даже дышать. Только находясь во флигеле, Наталья переставала вздрагивать от малейшего шороха, но как только выходила во двор, сердце женщины начинало трепетать от страха. Жестокий Тимоха мерещился ей на каждом шагу. В доме на Охте Сикорская тоже не могла долго находиться, боясь, что Ресовский выследит это ее убежище, а ведь сюда женщина перенесла заветный капот с подкладкой, набитой золотом, и саквояж с серебром из дома князя. Если у нее на руках будет документ о праве владения имением, Наталья могла бы просто ускользнуть ночью из дома Ресовского и исчезнуть. Она сможет родить ребенка в имении, а потом уж решит, что должен будет заплатить ей князь за своего наследника.

Появился поверенный с объемным саквояжем, он попросил женщину никуда не уходить и отправился платить деньги. Через полчаса он вернулся и вручил Сикорской документы на покупку имения и ее паспорт.

– Вот и все, мадам, получите ваше Высокое, – улыбнулся он, – желаю удачи. Я еду в свою контору, если хотите, могу подвезти.

– Мне тоже нужно на Охту, – решила Сикорская.

Она вышла около конторы управляющего и, внимательно оглядываясь, чтобы никто не проследил за ней, дошла до дома мадам Клариссы. Женщина спрятала документы на имение в том же тайнике, который устроила в спальне старой француженки для своих ценностей.

«Соберу вещи и на рассвете уйду от Ресовского. Он долго спит, и его Тимоха дрыхнет вместе с ним, – подумала Сикорская. – Завтра же я буду на свободе».

До родов оставалось около трех недель. Наталья надеялась добраться до имения, а оттуда написать Минкиной. Женщина вышла из дома, поплутав, чтобы запутать следы, дошла до Смольного института и, остановив извозчика, поехала к дому Ресовского. Как всегда, она отпустила ямщика заранее, и пошла по Невскому проспекту, внимательно оглядываясь по сторонам. Ничего настораживающего женщина не заметила и уже вздохнула свободно, подойдя к дому князя. Наталья уже приготовилась войти, когда красивый экипаж привлек ее внимание. Великолепные кони, крытая лаком коляска с откинутым верхом, изящный дорогой наряд женщины, опустившей кружевной зонтик и подставившей лицо солнцу, привлекли ее внимание. Знакомое раздражение против богатых красавиц поднялось в ее душе, но когда Наталья поняла, кто сидит в карете, она почувствовала, что сейчас умрет. Это была ее соперница, и, что было самым ужасным, та была здорова и прекрасна, как никогда.

Наталья благополучно добралась до флигеля. Здесь, в безопасности, женщина дала волю своим чувствам, и черная волна ненависти затуманила ее разум и обожгла душу.

– Ненавижу тебя, будь проклята и сдохни, – закричала Сикорская, потрясая кулаками, непроизвольно повернувшись в ту сторону, куда укатил экипаж.

Она сама почувствовала, как ненависть, словно камень из пращи, вылетела из ее груди и полетела вслед сопернице. Сикорская обрадовалась – против такой ненависти не могло быть защиты, она должна была убить. Женщине сразу стало легче.

«Вот так я разберусь со всеми, кто встанет на моем пути, – подумала Наталья. – Я не дрогну, если кого-нибудь придется затоптать. Хватит мешать мне жить! Теперь я сама – хозяйка своей судьбы».

Женщина поднялась в мезонин, где устроила себе спальню, достала наволочку и начала кидать в нее свои немногочисленные платья. Она так спешила, что не услышала шагов в коридоре и почувствовала опасность только тогда, когда увидела в дверях Тимоху.

– И куда же ты, змея подколодная, собралась? – с издевкой спросил он побледневшую Сикорскую. – Разве ты уже родила барину наследника?

– Я хочу постирать вещи, – тут же нашлась Наталья.

– Да что ты? – удивился Тимоха. – Что-то я ни разу не видел, чтобы ты сама вещи в стирку таскала. Ну, пойдем, провожу тебя в прачечную.

Он стал в дверях, внимательно глядя на женщину. Та на трясущихся ногах подошла к двери и протиснулась с узлом мимо своего мучителя. Тимоха стоял неподвижно. Наталья поверила, что выпуталась из опасной ситуации, и поспешила спуститься с лестницы, обгоняя наглеца. Она ступила на верхнюю ступеньку, держа на вытянутых руках наволочку с вещами, и хотела сделать следующий шаг, когда получила сильный удар в спину.

«Он хочет меня убить, – успела подумать женщина, ударившись головой о ступени, – почему сейчас? Ведь мне сегодня так повезло с имением».

Скатившись с лестницы, Сикорская потеряла сознание. Тимоха не спеша спустился вниз, покрутил голову бесчувственной женщины, убедился, что шея не сломана, и огорченно зацокал языком. Его план не удался, но можно было достичь нужной цели по-другому. Он поднял Наталью на руки, отнес ее в главный дом и, положив на диван в гостиной, вызвал экономку.

– Глафира, – сказал он испуганной женщине, – похоже, барыня умирает, так что ты теперь сама разбирайся, что с ребенком делать. Только помни, что барин его ждет.

Грозно глянув на экономку, Тимоха развернулся и отправился в свою комнату, смежную со спальней Ресовского. Там он развалился на кровати и стал дожидаться возвращения хозяина из министерства.

Внизу испуганная экономка и срочно вызванный доктор стояли над потерявшей сознание женщиной.

– Она может умереть в любой момент, тогда умрет и ребенок, – пожав плечами, сказал доктор, – но можно попробовать сделать кесарево сечение. Тогда у ребенка будет шанс.

– Делайте, ради Бога, доктор, – попросила экономка, – я не хочу брать грех на душу, нужно спасти хотя бы младенца.

Доктор отдал распоряжения, и через полчаса во флигеле управляющего, куда вновь перенесли Сикорскую, испуганные женщины вымыли горячей водой большой кухонный стол и привязали к нему бесчувственную Наталью, а доктор, перекрестившись, сделал длинный надрез. Он наклонился и осторожно достал из тела женщины маленький красный комочек.

– Мертвый, – ужаснулась белая как мел экономка, глядя на молчащего младенца.

– Живая! – обрадовался доктор, легонько хлопнув ребенка.

Раздался слабый, как у котенка, писк, а потом обиженный крик.

– Молодец, живучая и сильная, – похвалил врач, обрезая пуповину. – Давайте – обмойте ее и запеленайте, а я займусь ее матерью.

Он, не обращая больше внимания на ребенка, начал зашивать разрез на теле Сикорской. Экономка, запеленав младенца, подумала, что мать девочки все равно не жилица, отнесла новорожденную в людскую и отдала недавно родившей крестьянке Акулине, наказав кормить девочку.

К вечеру Сикорская так и не пришла в себя, но и не умерла. Доктор сказал, что теперь все в руках Божьих, и уехал. Экономка посадила около Натальи одну из дворовых девушек, а сама вернулась в дом. Оставалось дождаться барина.

Князь вернулся домой поздно вечером. Ему навстречу вышли капризно надувший губы Тимоха и испуганная экономка.

– Ваша светлость, – пролепетала женщина, – с барыней из флигеля несчастье случилось, она была без памяти, умирала, доктор кесарево сечение ей сделал, чтобы ребенка спасти. Девочку спасли, да только барыня до сих пор в себя не пришла.

– Родилась девочка? – напряженно спросил Ресовский, – она здорова?

– Да, ваша светлость, – подтвердила экономка, – совершенно здоровый ребенок.

– Где она?

– В людской, я ее поручила Акулине, та сейчас кормит ребенка, – ответила старая женщина.

– Немедленно принесите ее сюда, – велел князь.

Он дождался ухода экономки и повернулся к Тимохе.

– Почему ты не подождал до рождения ребенка? А если бы с моей дочерью что-нибудь случилось? – в ярости спросил Ресовский.

– Я ничего не делал, – пожал плечами Тимоха, – это я ее спас: шел мимо флигеля, и мне показалось, что услышал крик, заглянул – а она у подножия лестницы валяется, и мешок с платьями около нее. Сбежать хотела, да Бог ей не позволил ребенка у отца отнимать.

Ресовский промолчал, и Тимоха не понял, поверил ему любовник или нет. Вернулась экономка, неся в руках завернутый в домотканые пеленки сверток. Она откинула ткань с лица ребенка и показала его князю.

– Вот, ваше сиятельство, – девочка, – сказала она, впервые глянув в лицо младенца, и тут же поняла, что девочка родилась от хозяина. На смуглом личике, как нарисованные, выделялись черные брови, а крошечные черты повторяли тонкие черты Ресовского.

– Моя красавица, – нежно сказал тот, забирая девочку из рук экономки. – Ты будешь, как твоя бабушка – Прасковьей. Ты уже сейчас на нее похожа, а когда вырастешь, будешь еще красивее.

Поцеловав младенца, Ресовский передал его экономке и распорядился, чтобы для его дочери устроили детскую в самой большой и светлой комнате третьего этажа, завтра же наняли к ней гувернантку-англичанку, а Акулину сделали няней. Князь велел закупить Прасковье самое дорогое приданое и отпустил озабоченную экономку. Когда та ушла, унося ребенка, Ресовский обернулся к Тимохе и сказал:

– Я удочерю бедную девочку, чьи родители умерли. Ее мать нужно похоронить с почетом. Утром пошлите за хорошим гробом.

Он замолчал и внимательно посмотрел на своего любовника.

– Само собой, – подтвердил Тимоха, – все сделаем, как положено.
Ресовский кивнул и отправился в английский клуб. Раз Тимоха его понял, будет лучше, если множество свидетелей сможет подтвердить, что в момент смерти бывшей камер-фрейлины его дома не было.
Сикорская пришла в себя и не смогла понять, где находится. Она лежала во флигеле, в котором прожила последние месяцы, но находилась не в своей спальне, а на диване в обшарпанной гостиной первого этажа. Голова кружилась, а живот горел. Сикорская провела по нему рукой и поняла, что он стал плоским.

«Что случилось с ребенком? – подумала она и тут же сама себе удивилась, – надо же, мне все равно».

Действительно, мелькнувшая мысль, что она могла потерять ребенка, оставила женщину равнодушной. Наверное, сказалось то ужасное состояние вечного страха, в котором жила Наталья, ведь она почувствовала даже некоторое облегчение. Теперь она была свободна и могла уйти. Сикорская пошевелилась и поняла, что хотя руки и ноги ее слушались, она так слаба, что не может оторвать голову от подушки. На шум из соседней комнаты вышла дворовая девушка Агаша и с любопытством посмотрела на Наталью.

– Ух ты, а мы думали, что вы помрете, – сказала она с искренним удивлением.

– Что со мной? – прохрипела Сикорская?

– Доктор вам живот разрезал, чтобы ребеночка вынуть. Вы уже давно без памяти лежите, – рассказала словоохотливая девушка.

– А что с ребенком? – встрепенулась Наталья. – Он жив?

– Жива! Девочка у вас, – расцвела улыбкой Агаша. – Ее князь распорядился в дом перевести, гувернантку ей нанять, а Акулина ее няней будет.

«Дочь выжила, – подумала Сикорская, закрывая глаза. – Князь уже признал ее, даже не удочерив, значит, я ему больше не нужна. Нужно уходить».

Она пошевелила руками и ногами, а потом обратилась к девушке:

– Помоги мне встать!

– Да что вы, барыня, у вас живот разрезанный, – испугалась крестьянка. – Вдруг кишки вывалятся.

– Да что ты ерунду мелешь, – рассердилась Сикорская. – Делай то, что тебе говорю!

Превозмогая боль, она начала подниматься, Агаша подхватила ее за руки и помогла встать. Наталья прощупала сквозь сорочку и плотную повязку живот и поняла, что может даже касаться шва руками. Значит, все было не так уж и плохо.

– Разорви простыню и забинтуй мне живот поверх повязки, – велела Сикорская.

Девушка послушно разорвала простыню на широкие ленты и, сняв с Натальи рубашку, начала бинтовать живот. Она несколько раз порывалась остановиться, но Сикорская требовала накрутить еще несколько слоев. Женщина успокоилась, только когда закончились все бинты, получившиеся из простыни. Потом она с помощью Агаши натянула теплое шерстяное платье с длинными рукавами и накинула на плечи шаль.

– Холодно мне, знобит, – сказала она девушке, – принеси сверху меховой капот, он на кровати лежит.

Та быстро спустилась, неся в руках единственную дорогую вещь Сикорской – лисью накидку, крытую темно-синим сукном. Девушка накинула его на плечи Натальи и озабоченно спросила:

– Ну как, согрелись?

– Уже лучше, – кивнула женщина. – Только сил совсем нет. Принеси что-нибудь поесть, можешь не спешить, пусть приготовят для меня кашу на сливках.

Агаша кивнула и побежала на кухню, а Сикорская, дождавшись, когда девушка исчезнет в большом доме, осторожно пошла за ней. Женщина уже не думала о брошенных вещах, о платьях, сложенных в наволочку – было ясно, что она ничего не сможет нести. Хватило бы сил пройти через дом на улицу. Наталья, держась за стену, вышла из флигеля, и, качаясь как пьяная, пересекла двор. Ей повезло. Пока женщина осторожно пробиралась от задней двери дома к парадному крыльцу, она никого не встретила. Когда Сикорская вышла на Невский проспект, ей показалось, что по ее лбу стекают струи пота, она еле стояла на ногах, но другого пути не было. За ее спиной стояла смерть. Женщина осмотрелась по сторонам. К счастью, около соседнего дома дремал извозчик. Сикорская оттолкнулась от стены и неверным шагом пошла к экипажу. Наконец, она опустилась на подушки и, напрягая последние силы, сказала:

– На Охту.
Наталья больше не пряталась, все равно у нее не было сил пройти по улице хотя бы до соседних ворот, поэтому она подъехала прямо к дому мадам Клариссы. Отпустив извозчика, женщина вошла в дом и, добравшись до спальни, упала на кровать. Сколько она пролежала в этом полусне-полузабытьи, Сикорская не знала. Похоже, всю ночь. Наконец, подгоняемая мучительной тревогой, она с трудом поднялась и достала из тайника старый капот, а за ним саквояж. Наталья разорвала подкладку и высыпала деньги в саквояж, там уже лежали документы на имение Минкиной, паспорт Натальи, и целая наволочка принадлежавших Ресовскому серебряных вещей. Саквояж был тяжелый, но оставлять его было жалко. Решив, что она быстро найдет извозчика, а потом заедет за саквояжем, женщина, держась за стену, двинулась к выходу.

Идти было мучительно тяжело. Голова горела, похоже, что у нее начиналась лихорадка. Наталья оперлась на подоконник и закусила губу от боли. Она уже хотела прислониться лбом к стеклу, чтобы охладить кожу, когда увидела, что из ямской пролетки вылезает Тимоха.

«Извозчик выдал меня, – мелькнула горькая мысль, – Тимоха приехал добить меня».

Ноги Сикорской подогнулись, но сила воли, всегда выручавшая ее в трудные моменты, вдруг охладила ее голову и заставила выпрямить спину.

«Пока я жива, – подумала женщина, – значит, должна побороться за свою жизнь».

Входную дверь она закрыла на засов. Могучий Тимоха, конечно, выломает дверь, но на это уйдет какое-то время, а она сможет уйти через двор. Держась за стены и мебель, Наталья вышла из спальни и свернула в узенький коридор черного хода. Дверь там была дополнительно заперта на импровизированный засов, который она сама сделала из старой трости мадам Клариссы. Теперь эта палка должна была спасти ее жизнь. Женщина выдернула трость, оперлась на нее и ступила на ступени заднего крыльца. Так идти было значительно легче. Наталья проковыляла мимо флигеля старьевщика и отворила маленькую калитку, скрытую за ореховым кустом, которую мадам Кларисса показала ей, отдавая ключи от дома.

Захлопнув за собой калитку, женщина прислонилась к ней спиной. Полдела было сделано. Нужно было еще пройти вдоль ограды, свернуть в узенькую щель между двумя заборами, и утоптанная тропинка должна вывести ее не на параллельную улицу, а в переулок, ведущий в глубь Охты. В его начале стоял заброшенный дом с полуразвалившимся забором и таким же сгнившим угольным сараем. Если она доберется до переулка – будет спасена. Тимохе уже не найти ее, даже если он будет кататься по всем близлежащим улицам, разыскивая беглянку. Женщина оперлась на палку и оттолкнулась от забора. Переваливаясь как утка, она поспешила на тропинку, а потом, держась двумя руками за почти смыкающиеся заборы, добрела до заветного переулка. Последним усилием Наталья протащила свое немеющее тело к угольному сараю и, толкнув дверь, ввалилась в его черноту. Сикорская сползла по стене на пол и закрыла глаза. Похоже, что она сохранила себе жизнь, но больше у нее ничего не было. Голова вновь начала гореть, а тело била крупная дрожь.

«За что? – подумала женщина. – Почему я потеряла все? Неужели Кларисса права, и за черную магию все платят страшную цену? Я ведь жила на всем готовом в царском дворце, зачем я связалась с этими приворотами?! Нужно было не требовать от жизни слишком многого. Даже в доме матери, где я голодала, было лучше, чем теперь. Десять лет труда, унижений – и все напрасно. Нет ни крыши над головой, ни денег, ни сил…»

Наталье страшно захотелось лечь и уснуть. Она сползла на земляной пол, усыпанный угольной крошкой, прижалась к стене, чтобы хоть как-то спастись от холода, и закрыла глаза. Из черной тьмы появилось суровое лицо матери, потом очаровательные головки сестер Валентинович, а затем растерянный юноша Сикорский, с ужасом глядящий на девушку в разорванном платье около своей кровати.

«Все было неправильно – нельзя было завидовать, нельзя было ненавидеть людей, – успела подумать горящая в лихорадке женщина, – нельзя было связываться с Клариссой. Все возвращается, и бьет сильнее, чем ударила ты».

Сознание покинуло Сикорскую. Она лежала на земле в заброшенном доме, и в мире не было ни одного человека, который захотел бы ей помочь. А в доме мадам Клариссы хозяйничал Тимоха. Он уже понял, что его жертва сбежала, поэтому в ярости крушил мебель и зеркала, которые попадались под руку. В спальне он пнул ногой старый саквояж, стоящий на полу около кровати, и ушиб ногу. Было такое впечатление, что тот набит не женскими тряпками, а камнями. Тимоха открыл саквояж и оторопел – поверх белого холщового мешка и каких-то бумаг лежали золотые монеты. Их было так много, что парень даже не мог поверить своим глазам.

Тимоха высыпал содержимое саквояжа на ковер, сгреб ладонями золото в одну горку и развязал узел свертка. Серебряные вещи из дома Ресовского, уже погнутые и поцарапанные, лежали большой кучей в грязной наволочке.

– Вот дрянь, сколько успела украсть, – выругался Тимоха.

Но ведь это было такое богатство, какое ему и во сне не могло присниться. С таким богатством можно было и в купцы выйти. Если выпросить у барина вольную, а потом уехать в Воронежскую губернию, откуда он родом, вполне можно было хорошо устроить свою жизнь. Тимоха задумчиво собрал вещи и деньги в наволочку, а саквояж и бумаги бросил на полу.

«Нужно надежно спрятать все это, – решил он, – а эту ведьму все равно не найдешь. Договорюсь с кладбищенскими, пусть в закрытом гробу нищенку положат отпевать».

Он достал из наволочки одну монету, сунул ее в карман и отправился к пролетке. Ямщик, получивший щедрую плату за то, что указал щедрому седоку нужный дом, послушно ждал Тимоху. Парень плюхнулся на сиденье, аккуратно поддерживая свой узел, стараясь, чтобы металл в наволочке не звенел.

– Давай назад, – велел он ямщику, – да поживее.

На следующее утро в дом мадам Клариссы приехала Настасья Минкина. Она надеялась, что Сикорская смогла улизнуть из дома князя. В конце концов, Наталья теперь могла перебраться в новое имение. Увидев открытую дверь, Настасья решила, что подруга уже ждет ее, но подойдя поближе, женщина увидела, что дверь не открыта, а выломана.

– Господи, какой ужас! – испугалась Минкина, но тут же успокоила себя. – Наверное, бандиты, я всегда говорила, что женщине без защиты мужчины жить нельзя.

Она прошлась по дому, увидела разбитую мебель и осколки зеркал на полу. Все было совсем плохо, похоже, Сикорскую или убили, или увезли обратно в дом Ресовского вместе с документами на имение.

«Ну почему так не везет? – подумала Настасья. – Столько денег вбухала в это имение, и теперь не знаю, что стало с документами и Сикорской».

Превозмогая отчаяние, она ходила по комнатам, ища хоть какое-нибудь объяснение тому, что здесь произошло. Спальня мадам Клариссы, на удивление, не пострадала. Минкина обошла кровать и увидела на ковре перевернутый пустой саквояж и свернутые в рулон бумаги.

– Господи, спасибо тебе! – обрадовалась она, разворачивая свиток.

Это была купчая на имение и паспорт Сикорской.

«Возьму паспорт себе, – решила Настасья. – Документы на имение оформлены на этот паспорт, так что никто другой уже на него права не предъявит. А там видно будет, может быть, я когда-нибудь стану Сикорской».
Минкина уже равнодушно подумала, что, возможно, ее подруги нет в живых. Но имение теперь принадлежит Настасье, а какой ценой оно приобретено – не важно. Женщина лишний раз порадовалась, что она смогла так окрутить Аракчеева. Уж с ней такого, как с Сикорской, никогда не случится – Алексей Андреевич защитит. Он за свою Настасью всех в крови утопит до седьмого колена. Никто не решится поднять на нее руку. Женщина повернулась и вышла. Имущество вернулось к ней, остальное ее не интересовало.

Глава 22

В октябре в Ратманово пришла осень. Липы в аллее горели золотистой листвой, в саду убирали поздние яблоки, а розы на террасах отцветали, провожая ушедшее лето. Ольга всегда обожала осень и радовалась, что приехала домой в свое самое любимое время года. Ей было хорошо в саду, в лесу у водопада, в тишине любимого дома, где теперь жили только она и тетушка Апраксина. Печаль постепенно уходила, и девушка чувствовала, как вновь возрождается к жизни.

Княжна прекрасно помнила тот день, когда приняла решение уехать в Ратманово. Тогда, проезжая по Невскому проспекту, она увидела беременную Сикорскую. Женщина смотрела на нее с такой ненавистью, что Ольга испугалась. Бывшая камер-фрейлина даже не понимала, как ей повезло – ведь она ждала ребенка. Зачем было ненавидеть Ольгу, лишенную этого счастья. Раз Сикорская была беременна, значит, она имела и мужа, или, по крайней мере, любимого мужчину, иначе откуда мог взяться ребенок. А у Ольги не было ни мужа, ни ребенка, и уже даже не было надежд их когда-нибудь получить. Девушка подумала, что скорее заслуживает сочувствия, но уж никак не ненависти.

Коляска миновала Сикорскую, и Ольга испытала облегчение. Она закрыла глаза, стараясь выбросить из памяти злобное лицо беременной женщины, но оно, как назло, маячило перед глазами. И тогда княжна сделала то, что делала теперь часто. Она представила белый плат, который когда-то накинула на нее Лиза в давнем сне. Этот белый плат давал такое ощущение защищенности и покоя, что девушка помогала себе, мысленно накидывая его на голову. Вот и сейчас ей сразу стало легче. Ольга видела себя как будто со стороны: она в белоснежном плате, закрыв спину, плечи и руки, сидела в коляске, ей было тепло и уютно. Девушка увидела комок черной грязи, который ударился о ее голову, но боли не почувствовала, а грязь не оставила ни малейшего пятнышка на ее белом плате. Плат защищал Ольгу, укрывал от ударов судьбы, и сейчас девушка постепенно успокоилась и задумалась о том, что же делать дальше.

«Хорошо бы выйти в отставку и уехать домой, – подумала она, но тут же повторила самой себе то, что год назад говорил ей брат: – Фрейлина может покинуть двор, только выйдя замуж или вследствие тяжелой болезни».

Мужа у нее не было, и свадьба не ожидалась. Оставалась болезнь. Стыдно было обманывать императрицу и великую княгиню, но Ольга понимала, что слишком устала. Она боролась со своей тоской, и при этом всегда должна была быть веселой и выглядеть счастливой. Иначе себя вести она не могла, не позволяла гордость. Силы были на исходе. Нужно было хотя бы попросить отпуск. Девушка решила поговорить с великой княгиней, а потом уже с императрицей. Приехав в Павловск, Ольга присоединилась к веселой компании, играющей в шарады. Высокий, широкоплечий, великий князь Николай стоял, раскинув руки посреди площадки для крикета, а Александра Федоровна, глядя на мужа обожающими глазами, пыталась угадать, что же это значит. Наконец, она сдалась, и выяснилось, что великий князь всего лишь хотел изобразить русскую букву «Т». Это так развеселило всю молодежную компанию, что все хохотали до упаду. К Ольге, ожидавшей у площадки, все еще улыбаясь, подошла великая княгиня, она взяла под руку свою любимую фрейлину и направилась во дворец.

– Холи, у меня – самая счастливая новость. Вы еще не знаете, но сегодня был доктор, он сказал, что я жду ребенка.

– Поздравляю, ваше императорское высочество! – обрадовалась княжна. – Я желаю вам здоровья, и чтобы малыш тоже родился здоровым.

– Я надеюсь, что это будет мальчик! – восторженно сказала Александра Федоровна. – Ник говорит, что он будет рад и дочери, но я знаю, что все ждут от меня рождения сына.

– Я надеюсь, что все получится так, как хотите вы, – улыбнулась Ольга.

– Я просто рада тому, что беременна, – призналась великая княгиня, – остальное пока не важно.

– Ваше императорское величество, позвольте мне обратиться с просьбой, – сказала Ольга. – Можно мне уехать на несколько месяцев домой, в имение на юге России.

– Вы устали, – сочувственно сказала Александра Федоровна, – проехали половину Европы туда и обратно и, перейдя на службу ко мне, не отдохнули еще от службы у государыни. Я отпущу вас, только возвращайтесь в марте. Императрица-мать уже предупредила, что рожать ребенка я буду в Москве. Я хочу, чтобы вы были со мной.

– Спасибо, ваше императорское высочество, – поблагодарила княжна, – я обязательно вернусь.

Получив разрешение уехать на следующий день, Ольга отправилась собирать свои вещи. Утром, дождавшись выхода великокняжеской четы, она простилась с Александрой Федоровной, ставшей ей за последние полгода подругой, и отправилась в столицу. Вечером того же дня она встретилась с императрицей, попросив об отпуске.

– Почему-то мне кажется, Холи, что я вас больше не увижу, – грустно сказала государыня. – Я надеюсь, что ваша судьба сложится хорошо, вы еще найдете свое счастье. Я отпускаю вас. Возвращайтесь ко двору, когда будете к этому готовы. И обещайте мне не принимать никаких скоропалительных решений. Вы же не сказали своим, что написали то злосчастное письмо жениху?

– Нет, ваше императорское величество, – призналась Ольга. – Мои родные уехали в Англию до моего возвращения из Берлина, а теперь я хочу уехать, не дожидаясь их возращения в Санкт-Петербург. Пока никто ничего не знает.

– Вот и хорошо, поезжайте, и выбирайте свой путь сердцем, а не гордостью. В вашем возрасте она – плохой советчик.

Елизавета Алексеевна отпустила княжну, но пока та собиралась в дорогу, прислала в дом Черкасских прощальный подарок – левретку, дочь своей любимицы Розы. В записке, которую принесли вместе с собачкой, Елизавета Алексеевна написала:

«Каждому человеку нужен друг, я рада, что могу подарить вам его. Ее зовут Шерри».

Прелестное белоснежное создание, изящное, тонкое и очень доброе, сразу покорило сердце девушки. Императрица оказалась права – собака сразу признала в Ольге свою хозяйку и ходила за ней по пятам, преданно ловя взгляд княжны большими карими глазами. В карете, которая увозила Ольгу и тетушку Апраксину все дальше на юг, Шерри спала на подушке у ног княжны, а на остановках стояла около края ее юбки, не отходя ни на шаг. Когда же, наконец, путники прибыли в Ратманово, собачке хватило одного дня, чтобы освоиться здесь, и теперь она, охраняя дом своей хозяйки, спокойно расставалась с девушкой, отпуская ту на прогулки верхом. Сегодня, как делала это теперь каждый день, Ольга сказала собаке:

– Побудь с тетушкой. Я поскачу на Вороне, ты нас не догонишь.

Собака послушно села около ног графини Апраксиной, отдыхающей на террасе, выходящей в сад. А Ольга подхватила белую креповую юбку своей новой амазонки и отправилась к конюшне. Луиза де Гримон, доставив в Санкт-Петербург заказ императрицы-матери, привезла и несколько новых платьев для Ольги, в том числе и эту великолепную белую амазонку с голубым шелковым жакетом. Наряд дополняла мягкая черная шляпка с темно-зеленой вуалью. Княжна знала, что наряд ей очень идет, а белая юбка амазонки особенно эффектно смотрелась на фоне блестящей черной масти Ворона, которого крестный подарил ей в день приезда, посетовав, что не послал подарка на прошедший день рождения. Девушка была рада такому подарку. За две недели, прошедшие с момента их приезда, княжна уже привыкла к Ворону и чувствовала себя в седле совершенно свободно.

«Поеду к крестному, – решила она, усаживаясь в седло. – Сейчас он должен быть дома».

Крестный по просьбе ее сестры Долли наблюдал за конным заводом, который построили в имении Афанасьево, теперь принадлежащем герцогине Гленорг. Но около полудня он всегда возвращался к себе в Троицкое. Поэтому Ольга и не сомневалась, что застанет крестного дома. Он так же, как и ее родные, был уверен, что Холи – все еще невеста его племянника, и свадьба отложена из-за траура по старому князю Курскому. Александр Николаевич очень жалел девушку и уговаривал ее потерпеть:

– Время пролетит быстро, милая, ты и не заметишь, как выйдет положенный срок.

Ольге было стыдно обманывать старика, которого она очень любила, но и сказать ему правду девушка тоже не могла. Поэтому молча кивала головой на его уговоры, стараясь перевести разговор на другую тему. Княжна надеялась, что Сергей напишет дяде, и тогда она узнает, что князь говорит своим близким относительно их отношений. Но тот не писал, а клубок лжи и недомолвок все разрастался, делая положение Ольги с каждым днем все мучительнее. Сегодня она скакала в Троицкое все с той же целью – узнать, нет ли письма.

Белый дом крестного был виден издалека. Ольга пришпорила Ворона и понеслась, пригнувшись к его шее. Через несколько минут она доскакала до белых колонн крыльца, и только собралась спешиться, как восторженный голосок привлек ее внимание:

– Какое красивое платье! Вы, наверное, принцесса из сказки?!

Уцепившись руками за балюстраду на крыльце, стояла очаровательная черноволосая девочка лет шести-семи, одетая в шелковое розовое платье, из-под которого выглядывали кружевные панталончики. Она взирала на Ольгу с благоговейным восторгом.

– Нет, я не принцесса, я – княжна Ольга, – засмеялась девушка. – А ты кто?

– Я тоже княжна, только меня зовут Варя, – смело ответила девочка. – Но я не такая красивая, как вы, хотя у меня платье тоже новое.

– У тебя платье тоже красивое, – дружелюбно заметила Ольга, спрыгнув с коня на ступени крыльца. – А где хозяин дома?

– Дедушка в гостиной, он сказал, что уже устал от моих приставаний, – пожала плечами девочка, – хотя я у него почти ничего не спрашивала.

– Я пойду с ним поговорю, – предложила Ольга, – а ты пока погуляй, только к коню близко не подходи.

– Я не боюсь лошадей, – сообщила девочка, – у нас был конь Маркиз, так он был такой же большой.

Ольга передала поводья подошедшему конюху и отправилась в дом искать барона. Тот действительно сидел в гостиной, читая толстую английскую книгу по разведению лошадей.

– Крестный, что за сюрприз? Два дня назад вы были одни, а теперь у вас прелестная гостья в розовом платье, – поздоровавшись с бароном, спросила девушка.

– Вот уж действительно сюрприз, дорогая. Я был поражен, когда посланец от фирмы господина Штерна из Санкт-Петербурга доставил мне девочку. Как он сообщил, Сергей перед отъездом поручил им разыскать кузена своего покойного отца, князя Платона, и передать тому деньги. Но оказалось, что старый князь умер за месяц до их приезда, имение его, разоренное войной, так и не было восстановлено, и он с единственной внучкой снимал квартиру в Смоленске. Девочка – круглая сирота: мать ее умерла при родах, а отец погиб под Москвой в двенадцатом году. Так что дед был для нее единственным родным человеком. Люди Штерна забрали ребенка в столицу и, написав Сергею, получили указание привезти девочку ко мне. В своем письме племянник пишет, что просит приютить Варю до его возвращения в Россию.

– Вы получили от него письмо? – насторожилась Ольга.

– Да, Холи, но о тебе он не пишет, я так понимаю, что он еще не получил твоего извещения, что ты выехала в Ратманово.

– А можно мне почитать письмо? – покраснела Ольга, но храбро посмотрела на крестного.

– Конечно, дорогая, мы же теперь – одна семья, – подтвердил барон и, достав из кармана письмо, протянул крестнице.

Сергей писал:

«Дорогой дядя, пожалуйста, приютите до моего возвращения в Россию девочку, оставшуюся совершенно одинокой. Ее дед, князь Платон, был двоюродным братом моего отца. До недавнего времени Платон являлся единственным родственником Вари. Отец девочки погиб в двенадцатом году под Москвой, а его жена умерла в родах. Люди от Штерна привезут вам девочку вместе с ее гувернанткой. Я заберу Варю, как только приеду домой».

Ольга задумалась. Сергей не писал ничего об их помолвке. Значит, он тоже решил пока ничего не говорить родным о разрыве. Это было похоже на правду. В семье до сих пор был траур, и он не хотел омрачать жизнь своих близких неприятным известием. Как это напоминало ее бывшего жениха. Он оберегал мать и сестру от любых неприятностей. Но ведь это значило и то, что она могла попробовать исправить последствия своего необдуманного поступка. По крайней мере, можно было еще раз попытаться предложить Сергею себя. Интересно, даст ли он ей такой шанс?

Ольга вернула письмо крестному и спросила:

– Так с девочкой приехала гувернантка?

– Да, старушка, похоже, англичанка из простых, скорее, ее можно считать няней, по-моему, она сама ничему не училась. Поговори с ней, если хочешь.

– Я поговорю, – пообещала девушка. – Но что вы будете делать с ребенком и гувернанткой?

– Я справлялся с Мари и Натали, когда они были уже взрослыми девушками, – признался барон, – да и тетушки твои мне помогали. А что я буду делать с этой малышкой и англичанкой – не представляю…

Зато это знала Ольга. Она не раздумывала, ее сердце говорило, что она должна помочь всем: дяде, малышке, старой гувернантке, но прежде всего Сергею.

– Присылайте их к нам, – решила Ольга, – мы с тетушкой приглядим за ними, а вы будете приезжать к нам в гости. Иначе вам не справиться с обязанностями, которые на вас навалила моя сестра.

– Что ты, милая, конный завод не обязанность, а удовольствие, – отмахнулся Тальзит, – а вот за девочку вам с графиней огромное спасибо. Стар я уже для воспитания маленьких детей. Они капризничают, болеют, упаси меня Бог от всего этого.

– Заложите коляску, а я поговорю с англичанкой, и мы уедем, – предложила девушка, отправляясь знакомиться с гувернанткой.

Она нашла ту в саду, ласково укачивающей на коленях задремавшую на солнце девочку. Варя была уже большой и еле помещалась на коленях у англичанки, но та как будто этого не замечала, ласково обнимая плечики ребенка.

– Здравствуйте, миссис, – сказала по-английски Ольга. – Я – княжна Черкасская, приглашаю вас и Варю пожить в нашем доме вместе со мной и моей тетушкой графиней Апраксиной.

– Меня зовут мисс Марк, ваша светлость, Агнесс Марк, – тихо сказала англичанка, стараясь не разбудить девочку. – Очень великодушно с вашей стороны пригласить нас. Барон не знает, что с нами делать. Он привык жить один, а тут ему привезли нас.

– Собирайте вещи, мы скоро уезжаем, – объяснила Ольга.

– Мисс Барби проснется, – с жалостью сказала гувернантка. – Бедняжка плохо спит по ночам, кричит, зовет деда.

– Давайте я ее подержу, – предложила княжна.

Она осторожно взяла девочку из рук Агнесс и села на место гувернантки, когда та встала со скамейки. Девочка вздохнула во сне и прижалась головой к плечу Ольги.

«Бедняжка, как она настрадалась, – подумала девушка. – Был только дед, и тот умер. А больше никого на свете нет. Имение разорено войной, надежды нет, понятно, что она кричит по ночам».

Ольга тихо отвела черные кудри, соскользнувшие на лицо девочки, и увидела чуть заметную страдальческую морщинку между ее бровей. Этот ребенок уже хлебнул горя. Нужно было защитить его от бед!

«Мы позаботимся о тебе, милая, – подумала княжна, прижимая ребенка к себе, и вдруг из глубин памяти всплыли слова императрицы Елизаветы Алексеевны, говорившей о худенькой горбатой фрейлине, что та сама завела себе ребенка. – Как похоже на тот случай…» Так, может быть, судьба посылает ей шанс? Ольга посмотрела в лицо девочки и поняла, что все сделает для ее счастья, а как уж сложится ее собственная судьба, было не так важно. Настрадавшаяся малышка имела право на достойную жизнь, ее погибший на войне отец не смог дать этого своей дочери, значит, те, кто остался в живых, должны были выполнить за него эту миссию, ничего не прося взамен.

Появилась Агнесс, сообщившая, что их немногочисленные вещи уложены в коляску. Ольга осторожно разбудила девочку. Та открыла сонные глаза и посмотрела на обнимающую ее княжну.

– Ты – моя мама, – убежденно сказала Варя, – ты потерялась, потом долго искала меня, а теперь нашла. Правда?..

Ольге показалось, что девочка сжала ее сердце маленькими руками, а потом отпустила. Боясь расплакаться, княжна поцеловала белый лоб между черных локонов, разделенных прямым пробором, и сказала:

– Я очень долго тебя искала и, наконец, нашла.

Дождливый ноябрь снес последние листья в саду, потом декабрь подарил долгожданные морозцы, а концу месяца на поля лег снег, и можно было кататься на санках. Теперь вместо Ворона для Ольги запрягали в сани орловскую тройку, она садилась на сиденье сама, усаживала закутанную в меховое одеяло Варю, а та прятала в муфте Шерри, и они ехали кататься среди бескрайных белых полей Ратманова.

Ольга очень привязалась к своей питомице. Крестный был прав, когда говорил, что мисс Марк скорее няня, чем гувернантка. Бедная женщина плохо писала даже на своем родном языке, что же было говорить о знании других языков, литературы или географии. Но она была от природы добра и любила девочку, оставшуюся на ее попечении. Ольга решила, что англичанка будет у Вари няней, а учить девочку она будет сама, пока не вернется Сергей и не решит судьбу сироты.

Сегодня, позанимавшись с девочкой с утра, княжна взяла ее на прогулку. В сердце Ольги жила тонкая щемящая грусть. Ведь если бы она тогда поддержала Катю, хотевшую ускорить ее бракосочетание, семья Курских завтра праздновала бы первую годовщину своей свадьбы. А теперь праздник будет только у одной пары – Натали и Никиты. Еще месяц назад она получила от подруги восторженное письмо с описанием красоты и невероятных способностей новорожденного Ивана Никитича Черкасского-Белозерова. Князь Никита, как истинный дипломат, сумел после свадьбы уговорить бабушку своей невесты, что для семьи будет почетнее, если они с Натали теперь будут именоваться князьями Черкасскими-Белозеровыми, он подал прошение государю и через несколько месяцев получил нужный указ. Так что первенец новой семьи получил свое имя в честь покойного деда Натали и стал наследником нового рода.

Ольга была очень рада за подругу. Письмо Натали было наполнено счастьем: она любила мужа, тот обожал свою молодую жену, а теперь Господь послал им сына. Княжна написала нежное письмо подруге, а ее малышу отправила крохотные башмачки, которые связала из белой пушистой козьей шерсти.

«Будьте счастливы, мои дорогие, – подумала Ольга, запечатывая пакет. – Пусть все в вашем доме будут здоровы, и беда обходит его стороной».

Она отправила посылку и долго еще представляла счастливую Натали с ребенком на руках. И хотя сожаления о собственной судьбе были уже не так остры, печаль тучкой, застилающей солнце, все-таки ненадолго омрачила ее радость за подругу.

«А у меня теперь есть Варя, – мысленно упрекнула себя девушка. – И дело совсем не в том, что она начала звать меня мамой, а в том, что я считаю ее своим ребенком».

Княжна и предположить не могла, что так привяжется к совершенно чужой девочке. Наверное, со стороны это казалось смешно – какая из нее мать, если она старше ребенка меньше чем на двенадцать лет. Но ведь Алекс очень любил свою мачеху, и называл точно так же, как и его сестры – маман, хотя был моложе Ольги Петровны только на восемь лет. Девушка сама пугалась силы тех чувств, что связали ее с Варей. Что будет с ними дальше? Ответа у нее не было. Ольга прижала к себе девочку, заботливо спрятала ее ручки в большую теплую муфту, где уже грелась Шерри, и постаралась отогнать тревожные мысли. Вокруг было так хорошо: солнце блистало, отражаясь от первого снега, тройка неслась среди бесконечной заснеженной равнины, колокольчик весело звенел под дугой, и, прижавшись к ее боку, сидела маленькая девочка, называвшая ее мамой. Зачем было требовать от жизни большего?

Вдали показалась дубовая роща. Сейчас, покрытая инеем, она казалась серебристой стеной, а узкая дорога, бегущая через рощу к Троицкому, нырнула в нее, как в туннель.

– Мама, смотри, мы скользим, как будто упали в речку с высокими берегами! – воскликнула Варя и захлопала в ладоши внутри меховой муфты.

– И эта река принесет нас к крестному, – поддержала девочку княжна. – Мы с тобой – две зимние рыбы, которые плывут в Троицкое.

Девочка, видно, представила огромных рыб, потому что расхохоталась, а потом, шаля, начала беззвучно открывать рот, подражая рыбе. Ольга захохотала и вслед за ней тоже беззвучно начала вытягивать губы, копируя девочку. Но вот тройка вылетела из-под свода рощи и свернула на дорогу к Троицкому. Белый дом барона теперь высился на фоне голых черных деревьев облетевшего сада, из его труб поднимались в ярко-голубое небо столбы дыма, а окна блестели, отражая яркое зимнее солнце.

– Вот и приехали, – сказала девочке Ольга, – подожди вылезать, я сама тебя раскутаю, а одеяло занесем в дом, чтобы оно не было холодным на обратную дорогу.

Она откинула медвежью полость, встала на ступеньку крыльца и протянула руку Варе. Девочка выползла, поддерживая муфту с собакой и меховое одеяло, а княжна, раскутав ее, забрала Шерри и накидку. Она взяла Варю за руку и поднялась на крыльцо. Лакей отворил перед ними дверь, и путешественницы вошли в хорошо натопленный вестибюль. И хотя Ольга знала, что это когда-нибудь произойдет, все равно она оказалась не готова к тому, что увидела. В дверях, опершись на притолоку, стоял князь Сергей.

– Здравствуйте, мои дорогие, – сказал он и шагнул навстречу вошедшим. – Вот я и приехал, теперь мы, наконец, уладим все дела.

Ольга замерла у входа, сжав руку Вари. Она не могла говорить, не могла идти, не могла даже связно мыслить. Приезд Сергея застал ее врасплох.

«Господи, что же теперь делать? – мелькнула шальная мысль. – Зачем я сегодня сюда приехала?! Сидели бы дома…»

Но фортуна уже подхватила ее судьбу и закружила на своем колесе. Князь, как будто не замечая смущения девушки, помог приехавшим снять шубы и, подхватив Варю на руки, пошел с ней в гостиную, где сидел барон Тальзит, собака с лаем побежала за ними. Это встряхнуло Ольгу, она постаралась взять себя в руки и отправилась за бывшим женихом.

– Дядя, Холи привезла Варю, – сказал Сергей как о само собой разумеющемся событии. – А я уже собрался ехать к ним.

– Здравствуй, дорогая, – приветствовал Ольгу Александр Николаевич, а потом погладил по голове Варю, – и тебя рад видеть, малышка.

Девочка, сидевшая на руках у Курского, внимательно посмотрела на всех троих, заметила смущенное пылающее лицо Ольги и сказала:

– Я хочу к маме!

Сергей, удивленно приподняв брови, опустил ее на пол, и Варя, подбежав к княжне, спряталась за ее спину, вцепившись в юбки девушки.

– Она зовет тебя мамой? – спросил Сергей.

Ольга смущенно кивнула, не в силах говорить.

– Холи у нее – мама, а графиня – бабушка, – с улыбкой объяснил довольный барон. – Мы все полюбили малышку, и она к нам тоже привязалась.

– Значит, мне не придется уговаривать Варю, чтобы удочерить ее, – спокойно констатировал Курский. – Нужно уговорить ее маму поспешить со свадьбой. Я думаю, что завтрашний день – самая подходящая дата. Как ты думаешь, дорогая?

Ольга молчала. Она боялась, что если раскроет рот, то из ее горла вырвется слабый смешной писк. Девушка так волновалась, что уже не верила, что сможет говорить.

– Так как же, Холи? – снова спросил Сергей, подойдя к девушке.

Он обнял ее и легко поцеловал в рот с напряженно прикушенной от волнения нижней губой.

– Скажи «да», дорогая, – попросил он, отстраняясь, – и мы будем счастливы до конца жизни. Ты, я и наша Варя.

Ольга почувствовала, что сейчас разрыдается, но, проглотив комок в горле, она тихо сказала:

– Да.

И тут же звонкий голосок повторил это слово:

– Да! Мама согласилась. Завтра будет свадьба! – кричала Варя, прыгая вокруг княжны. – Мы будем жить счастливо! Папа, мама и я!
– Устами младенца глаголет истина! – торжественно провозгласил Сергей, подхватив ребенка на руки. – Обещаю тебе, малышка, что мы будем очень счастливы.

Он свободной рукой обнял Ольгу и повел своих женщин на второй этаж в бывшую спальню Натали, где на кровати лежали две перевязанные золотистыми лентами коробки из коллекции Луизы де Гримон.

– Я привез вам платья из Англии, – сообщил князь. – Поскольку их помогала выбирать твоя сестра Долли, то, надеюсь, что они вам понравятся. Давай, Варя, развязывай ту коробку, что поменьше.

Он помог девочке развязать ленты на маленькой коробке. Внутри лежало белое кружевное платье с тоненьким атласным пояском под грудью. Варя запрыгала от восторга.

– Какое красивое! Я такого даже никогда не видела!

– Привыкай, дорогая, – весело сказал Сергей, – у твоих теток своя мастерская платьев, правда, похоже, я недооценил их размах – теперь это уже фабрика. Давай поможем маме посмотреть, что я привез ей, а то она даже не интересуется подарком.

Он потянул концы золотистых лент, развязал бант и открыл крышку. Внутри лежало простое, как греческий хитон, белое шелковое платье с золотистым античным узором по подолу. Поверх него была сложена расходящаяся красивым веером тонкая фата их брюссельских кружев.

– Ты запомнил то платье? – не веря своим глазам, спросила Ольга.

– Как я мог его забыть, если у меня до сих пор перед глазами стоит та девочка-ангел, которая вернула меня к жизни, научив по-настоящему любить, – объяснил Сергей.

Он, шагнув к невесте, заглянул в блестящие от слез серые глаза и обнял Ольгу. Она прижалась к нему, жадно впитывая тепло родных рук, знакомый запах кожи. Тело сразу вспомнило их близость, и глубоко внутри родилось волнующее тепло.

– Мама, я хочу померить платье, – прозвучал за спиной Ольги звонкий голосок.

– Конечно, дорогая, – улыбнулась княжна, освобождаясь из объятий Сергея.

– Вот для чего нужны родительские спальни, – успел прошептать ей на ухо жених, размыкая руки.

Ольга помогла девочке снять желтое шерстяное платье, в котором та приехала, и надеть круженной наряд. Белоснежные кружева оттенили черные кудри и такие же темные глаза Вари. Девочка была хороша, как ангел.

– Какая же ты красавица, моя хорошая, – похвалила Ольга.

– Ты тоже красавица, – ответила девочка, – только тебе тоже нужно надеть новое платье.

– Нельзя, примета плохая, – отказалась Ольга, – жених не должен видеть наряд невесты до свадьбы.

– Значит, нужно поспешить со свадьбой, иначе мы так и не узнаем, подошло ли платье твоей маме, – улыбнулся Сергей. – Правда, Варя?

– Правда, правда, – согласилась девочка. – Нужно ехать домой, готовиться к свадьбе.

Ольга засмеялась ее непосредственности и завязала ленты на коробке со своим подвенечным нарядом. Сергей подхватил коробку, Варя, аккуратно перекинув через руку шерстяное платье, побежала вниз, где тут же послышался лай Шерри, а княжна взяла жениха под руку.

– Поедем готовиться к свадьбе, – сказала она, – я даже не верю, что это возможно…

– А я никогда не верил, что будет иначе, – возразил ей Сергей, – ты стала светом моей жизни, и я теперь не смогу от тебя отказаться. Я никогда не снимал свое кольцо и знал, что ты ко мне обязательно вернешься.

Ольга вспомнила о том, где оставила свое кольцо, и как оно к ней вернулось. Неужели императрица была права, и Святая Ксения исполнила ее желание? Теперь у нее есть ребенок, завтра будет любящий муж. Девушка мысленно поблагодарила Святую Ксению, а потом императрицу, давшую мудрый совет неопытной девушке.

Сергей усадил Ольгу в сани, сам сел рядом, а на колени посадил укутанную в меховое одеяло Варю, обнимающую собаку. Теперь они мчались сквозь снежный туннель настоящей семьей, и Ольга знала, что Сергей так же счастлив, как и она.

В храме Святителя Николая Чудотворца в Ратманове печи были натоплены докрасна. Множество свечей белого воска освещало царские врата, золоченые резные рамы образов, букеты белых роз из оранжереи княгини Анастасии Илларионовны, стоящие в больших вазах на полу около аналоя, и радостные лица дворовых слуг, заполнивших все пространство маленькой церкви. Ольга, в накинутой поверх свадебного наряда собольей шубке, подъехала к крыльцу вместе с тетушкой и Варей. Сергей вышел на звук колокольчика и помог выйти сначала своей невесте, а потом девочке и старой графине.

Его Холи была необыкновенно хороша в белом шелковом платье с прозрачной фатой на темно-каштановых локонах. Над высоким лбом его невесты переливающимся полумесяцем сияла ажурная бриллиантовая диадема, в петлях которой покачивались при каждом шаге Ольги большие грушевидные жемчужины. Это был свадебный подарок Сергея, который он привез невесте утром. Его любимая была ослепительно-прекрасной молодой женщиной, но когда она робко улыбнулась радости жениха, снимающего с ее плеч шубу, князь снова увидел юную девушку-ангела, с первого взгляда покорившую его душу.

Сергей подал невесте руку и повел ее к аналою, где их ждал отец Василий и стояли шаферы. Венец над Сергеем должен был держать управляющий Черкасских Иван Федорович, а над Ольгой – ее крестный, барон Тальзит. Молодые встали у аналоя, и отец Василий начал службу. Старая графиня, вытирая слезы, держала за руку Варю и думала, как причудливо складывается жизнь. Когда в двенадцатом году она, казалось, потеряла двоих внуков покойной кузины, Бог отвел несчастья: Алексей уцелел в бою, а пропавшая Елена вернулась из Франции, и вот теперь малышка Ольга выходит замуж за любимого человека.

«Наверное, моя миссия окончена, – подумала Евдокия Михайловна, – все выросли, пора и мне на покой. Уеду в Москву. Буду жить в Колпачном переулке».

Тут маленькая ручка дернула ее за платье, и Варя громко прошептала:

– Бабушка, а когда у меня будут братья и сестры, скоро?

– Наверное, через год, – тихо ответила девочке графиня и улыбнулась.

«Правнуки, их уже, вместе с Варей, восемь, а сколько еще будет… – подумала она. – Нет, рано мне еще на покой».

Евдокия Михайловна посмотрела на тонкий профиль Ольги и пожелала ей много детей. Старой женщине показалось, что княжна чуть заметно улыбнулась своим мыслям.

«О чем она думает? – удивилась Евдокия Михайловна, – как будто видит кого-то».

Графиня была права. Ольга видела, как за спиной отца Василия появилась очень худая женщина в красной юбке и зеленой кофте, она улыбнулась невесте, перекрестила молодых и растаяла в воздухе.

Батюшка предложил молодым обменяться кольцами, и Сергей надел на палец Ольги гладкое золотое кольцо. Потом она взяла с серебряной тарелочки кольцо мужа и надела на руку Сергея. Он успел легонько пожать ее пальцы, и когда девушка подняла на него глаза, улыбнулся. Отец Василий предложил князю поцеловать молодую жену, и Сергей легко коснулся мягких розовых губ.

– Помоги дожить до ночи, дорогая, – тихо шепнул молодой человек, – год – слишком большой срок.

Сергей увидел, как зажглись глаза его жены, и понял, что и она ничего не забыла, и что для нее год тоже был слишком долгим сроком.
«Это и есть счастье, когда огромная нежность переплетается с огненной страстью, – подумал он. – Господь дал нам это счастье, теперь нужно его беречь».

Эпилог

За два дня до наступления нового 1820 года все московское светское общество дружно покинуло первопрестольную, чтобы присутствовать на торжественном открытии первого частного театра, который возвел в имении Ангелово граф Печерский. К этому огромному имению, расположенному всего в десяти верстах за Калужской заставой, вела хорошая дорога, поэтому путь, даже по зимнику, занимал не много времени, и все, кто считал себя культурными людьми, собрались сегодня на открытии нового театра. К тому же московские дамы собирались блеснуть нарядами и драгоценностями и посмотреть, во что сегодня будут одеты красавицы семьи Черкасских.

В пригласительных билетах было написано, что в день открытия театра будет исполнен «Танкред», где главные партии должны были петь Кассандра Молибрани, ставшая графиней Печерской, и кузина Черкасских, герцогиня де Гримон. На следующий день анонсировали «Севильского цирюльника». Там партию Фигаро должен был исполнять знаменитый английский баритон мистер Дей, а Розину в первом спектакле – Генриетта де Гримон, а на последующих представлениях эту партию собиралась исполнять Кассандра Молибрани.

Поэтому вся Москва в санях и возках спешила приобщиться к оперному искусству и посмотреть на театр, который уже окрестили новой жемчужиной Москвы. Гости начали приезжать еще два часа назад, граф и графиня Печерские любезно встречали их и передавали управляющему и экономке, которые размещали гостей по комнатам огромного барского дома и двух флигелей, соединенных со зданием театра крытыми галереями.

– Как все это напоминает твой праздник в Гленорг-Холле, – заметила княгиня Черкасская, обращаясь к Долли, герцогине Гленорг. – Тогда тоже было такое же нашествие, но ты отлично справилась.

– С твоей помощью, Катя, – напомнила Долли, – ты взяла на себя всю российскую делегацию во главе с государем, а Чарльз развлекал англичан. Я тогда держалась за его руку и почти не понимала, что происходит.

Обе женщины, уже одетые в парадные туалеты, направлялись в кабинет хозяина дома, где своих жен дожидались мужчины их большой семьи. Долли поймала завистливый взгляд очередной гостьи, бросившей взгляд на наряд ее невестки. Герцогиня одобрительно посмотрела на Катю, одетую в блестящее атласное платье цвета слоновой кости и роскошный рубиновый гарнитур царевны Нины. Княгиня в двадцать шесть лет была в расцвете своей яркой красоты. Ее высокая фигура, сохранив гибкость и изящество, стала особенно женственной, а в лице с огромными, очень светлыми глазами в пушистых черных ресницах появилась нежная томность, какая бывает у очень любимых, купающихся в обожании женщин.

Дамы вошли в кабинет, где, развалившись в креслах, коротали время за беседой мужчины, которые поднялись навстречу вошедшим. Долли оценила радость, мелькнувшую в глазах брата Алексея при виде жены, и с гордостью отметила, что в глазах собственного мужа увидела восхищение. Герцогиня улыбнулась, она знала, что светло-зеленое шелковое платье замечательно сидит на ее высокой фигуре, оставшейся после рождения близнецов по-девичьи стройной, а изумрудный гарнитур и диадема-франж оттеняют ее зеленые глаза и рыжевато-каштановые локоны, разделенные на прямой пробор и опущенные тугими прядями вдоль лица.

– Генриетта ушла одеваться к спектаклю, Лиза встречает гостей, нет Элен и Холи, – заметила Долли, обращаясь к мужчинам. – Князя Сергея тоже нет, значит, Холи еще не готова, но, может быть, граф Василевский знает, где сейчас его жена?

– Элен только что вышла, чтобы сменить Лизу на приеме гостей, той пора переодеваться к спектаклю, – сообщил Александр Василевский, – а Холи я видел в детской, когда шел сюда.

– Ну, значит, она опоздает, – философски заметила Долли. – Если Ксению она еще может оторвать от себя, то трехмесячного Сашу, она, по-моему, боится даже спускать с рук.

– Ты помнишь, мы все думали, что она останется бездетной, – сказала Катя, – она и сама этого боялась – к счастью, все обошлось, но Холи ценит свое материнство, наверное, больше, чем кто бы то ни было.

– По-моему, все женщины в нашей семье – замечательные матери, – примирительно заметил Алексей Черкасский, – и дети у нас замечательные. Кстати, я сбился со счета. Сегодня хотел посчитать детей – и не смог. Большие играли в саду, средние бегали по коридору третьего этажа, соревнуясь, кто сильнее топает, а маленькие спали. Катюша, может быть, ты мне скажешь, сколько в семье детей?

– У нас двое, у Долли – близнецы Чарльз и Бетси, у Элен – Мари, Гриша и Ксаверий, у Лизы – Сашенька и Ник, у Холи – Варенька, Ксюша и Саша, ну, и у Генриетты с Ники – Леон и Максим, а у Черкасских-Белозеровых – Иван и Софи. Так что получается шестнадцать детей.

– Великолепный результат, – усмехнулся ее муж, – надеюсь, что отцы семейств не остановятся на достигнутом.

Мужчины переглянулись и засмеялись, а дамы порозовели. Смущенная Долли вызвалась найти Элен, чтобы узнать, не пора ли идти в зал, но та вошла в кабинет сама. Графиня Василевская, ровесница Кати, после рождения троих детей осталась на удивление хрупкой. Классически правильное тонкое лицо с яркими васильковыми глазами с годами стало мягче и нежней. И несмотря на роскошный наряд из темно-синего шелка и дорогую диадему с огромным сапфиром, нынешняя Элен казалась моложе той решительной девушки, которая восемь лет назад ускакала из дома, переодевшись в мужское платье, чтобы просить у государя защиты для своей семьи.

– Пора отправляться в театр. Я вас предупреждаю, что разрешила Павлуше, Мари и Вареньке посмотреть спектакль из маленькой ложи около сцены, – сказала Элен. – Так что не удивляйтесь, если их увидите, а тем более не отправляйте назад.

– И ты думаешь, что они, собравшись втроем, не будут баловаться и хохотать? – удивилась Катя.

– Я отправила вместе с ними мисс Йорк, а детей предупредила, что если хотя бы один из них откроет рот, выведут сразу всех. Гувернантка не будет разбираться, кто прав, кто виноват.

– Я побуду с ними, – сказала, входя в кабинет, графиня Апраксина. – Поэтому и зашла предупредить, чтобы вы меня не искали. Мне кажется, что уже пора, гости все покинули свои комнаты и занимают места в зале. У всех пригласительные билеты. Мест хватит?

– Не волнуйтесь тетушка, – заметил показавшийся в дверях граф Печерский, – я лично делал рассадку гостей на плане. Оказывается, быть антрепренером у собственной жены не так уж и плохо. А сейчас я предлагаю тем, у кого есть жены, забрать их, а холостякам или тем, у кого жены заняты в спектакле, идти одним. Мы сидим в царской ложе.

Он предложил руку графине Апраксиной и повел ее по направлению к крытой галерее. Василевский обнял за талию Элен, герцог Гленорг почтительно предложил руку своей Долли, Николай Черкасский и брат герцога Джон отправились по другой галерее, чтобы попасть за кулисы, откуда собирались слушать оперу, и только Алексей чуть придержал локоть своей жены.

– Катюша, я должен сказать тебе очень важную вещь. Я еще не говорил тебе, что просил отставки у государя, просто я не знал, что он ответит, но и оставаться на службе я больше не могу. Александр смертельно устал, тяготится короной, оживает, только уехав за границу. Здесь всем заправляет Аракчеев, а тот совсем обнаглел из-за отсутствия укорота. Он уже сам решает, что для России хорошо, а чем можно пожертвовать. Единственное, что радует, так это то, что государь воссоединился с женой. Теперь у них те же дружеские отношения, что в юности, когда они были опорой друг друга. Поэтому я решил, что Александр вполне может обойтись без меня.

Алексей помолчал, глядя на взволнованное лицо жены, и закончил:

– Сегодня фельдъегерь привез письмо от государя, что тот принимает мою отставку и жалует мне за долголетнюю службу земли в Крыму. Там еще ничего нет, кроме голой степи, все нужно начинать с нуля, но это интересно. Ты поехала бы со мной в Крым?

– Ты знаешь, что я поеду за тобой куда угодно, – улыбнулась ему жена, – только давай сначала поедем в Ратманово. Я хочу, чтобы мой третий ребенок родился дома.

– Что ты хочешь сказать?.. – просиял ее муж.

– Я хочу сказать, что сегодня не только у тебя есть важные известия, – развела руками Катя, – и я не знаю, чье известие важнее.

– Конечно, твое! – признал Алексей Черкасский, целуя жену.

Княгиня Ольга поправляла прическу, которую растрепал маленький Саша. Малыш, крепко вцепившись в локоны матери, умудрился сдвинуть набок так удачно закрепленную диадему, и теперь грушевидные жемчужины висели косо среди бриллиантовых петель. Домна, потратившая почти час, причесывая хозяйку, громко охала над испорченной красотой.

– Сделай мне простой узел, – попросила Холи, – поскорее, пожалуйста, сейчас уже спектакль начнется.

Она аккуратно, чтобы не помять платье, присела на банкетку перед зеркалом, и горничная начала быстро выбирать из ее прически шпильки. Ольга, подняв руки, на ощупь сняла диадему и встряхнула головой.

– Домна, давай поскорее, я уже опоздала, – взмолилась Ольга. – Вот увидишь, сейчас придет князь.

Действительно, легко постучав в дверь, вошел Сергей. Он увидел разбросанные по полу шпильки, диадему в руках Ольги и сразу оценил обстановку.

– Саша? – спросил он и засмеялся.

– Он как раз в таком возрасте, что начал все хватать, – смущенно ответила Ольга, которая не удержалась от того, чтобы еще раз не поглядеть на трехмесячного сына, и зашла в детскую по пути в театр.

– Чувствую, что он схватил тебя очень крепко, – развел руками Сергей. – Но что мне сказать твоей семье? Лиза говорит, что не разрешит поднять занавес, пока Лаки не будет сидеть в ложе. Объявила, что если в зале не будет талисмана семьи, оперу ждет провал.

Ольга закрепила диадему на голове и посмотрела в зеркало, с простым узлом диадема смотрелась даже еще эффектнее, чем со сложной прической. Да и к шелковому белому платью с серебристым отливом, на котором не было ни одного украшения, такая прическа подходила больше.

«Что ни делается, все к лучшему, – мысленно решила она. – Так я буду даже элегантнее. Рядом с такими красавицами, как сестры и невестка, важен каждый штрих».

Она отпустила Домну и повернулась к мужу. Ольга с нежностью глянула в родное лицо и сказала:

– Лиза выдумывает, какой талисман – это она всегда оберегала меня от бед.

– Я не могу сказать тебе за других, – возразил Сергей, – но я с твоей сестрой согласен. Я всегда знал, что моим талисманом было не кольцо с сапфиром, а ты сама. Пока ты меня любишь, со мной никогда ничего плохого не случится.

Он шагнул в жене и обнял тонкие плечи. Холи подняла к нему лицо, подставляя губы для поцелуя, и Сергей с наслаждением принял приглашение, прижавшись к нежному рту своей жены. Чувства всепоглощающей нежности и горячей страсти привычно переплелись в его душе. Так было всегда, когда он прикасался к Холи. Это было самое большое счастье его жизни.

– Ты – мой талисман, – признался он.

– Наш талисман – любовь, – нежно сказала его жена.
И оба они были правы.

Content

Романова Татьяна Мой талисман

Татьяна Романова Гроза двенадцатого года. Мой талисман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Эпилог