Федотов Александр

Записки матроса с «Адмирала Фокина» (сборник)

Александр Федотов

Записки матроса с «Адмирала Фокина»

Всё, о чём рассказываю…

Матросы – отродье хамское, но дело своё разумеют. А посему! Жалование платить, в кабаки пускать, девкам любить. Пособие из сукна выдавать. Будучи за границей, на берег не спущать. Ибо он умного слова не скажет и драку учинит.

(Петр I)

Все события, о которых я рассказываю в этой книге, происходили в реальной жизни. Я сам был участником или свидетелем описываемых событий во время своей службы матросом на ракетном крейсере Тихоокеанского Флота, или я по свежей памяти записал рассказы очевидцев, чьим словам я полностью доверяю. Мне ничего особо и не надо было выдумывать: жизнь ярче и выразительнее любой выдумки.

В эту книгу я включил дополненные и расширенные истории, вошедшие в мой первый сборник морских, вернее флотских рассказов («Записки матроса с «Адмирала Фокина», Москва, «Ленор», 2008 г.), и добавил к ним много новых… В том числе те истории, которые рассказали мне мои друзья и сослуживцы: Дмитрий Голиков и Роман Фролов, а так же мой брат Митяй Федотов, служивший не на флоте, а радистом в Заполярье, на берегу холодного Карского моря. Я очень благодарен им за их чувство юмора и за ту помощь, которую они оказали мне в подготовке материала для этой книги. Вместе мы провели не один долгий вечер, сидя на кухне и воспоминая весёлые, трагичные, курьезные и всегда очень характерные истории, произошедшие с нами во время нашей службы. Эти вот истории и легли в основу моего нового сборника.

Армию и флот называют школой жизни. Это действительно так. Служба в наших вооруженных силах – это зачастую испытание всей сущности человека в условиях, максимально приближенных к экстремальным… Это школа жизни, которая на моих глазах некоторых людей ломала физически и, самое страшное, ломала морально, но она же воспитывала и характер, открывала человеку глаза, заставляла по-новому взглянуть на людей, на привычные вещи и произвести реальную переоценку, казалось бы, незыблемых ценностей. На корабле я видел и закоренелых пролетчиков, а по сути – честных, справедливых людей, настоящих мужчин, и передовиков-отличников, которые, на поверку, по своим моральным качествам этим пролетчикам и в подметки не годились. И эта книга о том, как я и мои друзья проходили эту школу жизни.

До службы я, наивный призывник, знал об армии и флоте только по советским военным фильмам и телевизионной программе «Служу Советскому Союзу!». Ну и по героическим рассказам ветеранов, выступавших перед школьниками по случаю очередной годовщины Победы. Я свято верил, что так оно и есть на самом деле, что в наших доблестных вооруженных силах дисциплина и порядок, что опытный наставник, старослужащий, обращаясь к молодому матросу, всегда отдаёт ему честь и уважительно говорит: «Товарищ матрос…» Мне тогда было восемнадцать лет. И я тоже, как те ребята из телепередачи, хотел увлекательно и с пользой, провести три года своей жизни, честно служа неделимому и навеки сплоченному Советскому Союзу. В то время у меня, как и у большинства моих сверстников, и в мыслях не было «косить» от армии. Почему и ожидал меня на флоте, как бы это помягче выразиться, маленький сюрприз.

В любом замкнутом и изолированном на долгое время от остального общества коллективе со временем возникают свои законы, нормы поведения, своя иерархия, свой неуставной табель о рангах, и армейская/флотская жизнь – самая подходящая среда для таких проявлений. Как и положено всякой иерархии, она построена по принципу пирамиды, вертикали власти, где нижние «чины» беспрекословно подчиняются высшим под угрозой физической и моральной расправы, так называемой «годковщины» на флоте или «дедовщины» в армии. Те, кто прошел три года службы на флоте, знают эти законы неуставной иерархии как свои пять пальцев. Там этой науке обучают быстро, и запоминается она на всю жизнь. Обучение начинается с первой же секунды, как молодой матрос вступает в свое первое, пусть даже мимолетное, непосредственное соприкосновение со старослужащими.

Важно понимать, что при отсутствии нормальной контрактной вольнонаёмной армии, когда у солдат и матросов нет реальных человеческих и гражданских прав, на этой пресловутой годковщине, в основном, и держится вся воинская дисциплина. Получить по морде от годка за недобросовестно выполненный приказ караси бояться куда больше офицерского «наряда вне очереди». Офицеры это знают, и многие этим пользуются…

В этой книге я, однако, пишу не о годковщине как таковой. Она составляет лишь одну, хоть и очень существенную, часть флотской действительности. Я пишу о жизни. Пишу о том, как мы, восемнадцатилетние пацаны, вырванные не по своей воле, а в рамках всеобщей воинской повинности, из комфортабельной, привычной домашней обстановки и втянутые, как в омут, в инородную казенную среду, вынуждены были приспосабливаться там жить. Жить по совершенно новым, непонятным нормальному человеку законам и понятиям, зачастую чуждым логике и здравому смыслу. Я пишу о том, как даже в тех условиях мы находили возможность радоваться этой жизни. Пишу о людях, с кем мне довелось служить, рассказываю об отношениях, с которыми мне и моим друзьям пришлось столкнуться.

Я служил на флоте три года, с 1986 по 1989. С тех пор много воды утекло в Тихий океан. Сейчас срок службы сократили до одного года. На первый взгляд кажется – какая ерунда! Один год! Какая теперь-то тут может быть годковщина? Спать вечером «карасём» ляжешь, а утром уже дембелем проснешься. Но это только на первый взгляд…

Когда я уже дописывал последние страницы этой книги, мне неожиданно позвонил мой друг, состоятельный бизнесмен из Владивостока. Два месяца назад он отдал служить в армию своего младшего сына. «Отмазать» его от службы, если бы он захотел, ему не составило бы большого труда: связи и деньги имелись. Но он принципиально сказал сыну: «Ты пойдёшь служить. Из-за того, что всякие уроды сейчас косят от армии, и бардак такой в стране. И 59-ю статью Конституции России, которая гласит: «Защита Отечества является долгом и обязанностью гражданина», ещё никто не отменял. А раз ты гражданин России, то будь добр – иди и служи честно.»

И вот через два месяца растерянный и потрепанный новобранец-сын вырывается на выходные домой и рассказывает ему о таких армейских реалиях, что у отца волосы на голове зашевелились. Сын в конце сказал, что, узнав кто у него отец, удивленные офицеры и годки спросили его: «Ты как сюда попал? Почему твой крутой папаша тебя не отмазал?! Неужели денег пожалел?»

Сын ответил словами отца, что-то про честность, долг и Конституцию… Офицеры и сослуживцы смеялись долго, от души: «И ты – придурок, и отец твой – мудак…» – выдали они своё однозначное заключение.

Теперь у моего друга задача одна – поскорее положить конец этому неудачному эксперименту.

Что же получается: со времени моей службы на флоте прошли годы, а там ничего по сути не изменилось. Всё стало только более концентрированным, сжатым по времени. Ясно одно, эта книга актуальна и сегодня. Пока матросы и солдаты в наших вооруженных силах остаются бесправной и бесплатной рабочей силой, бардак и годковщина там будут продолжаться.

Как правильно сказал мой друг, Рома Фролов: «Служба на флоте – она как тельняшка», а там, где есть черное, всегда, конечно, есть и белое. Надо понимать, что за три года службы на флоте было много и положительных моментов, и веселых историй. И самое главное: мне посчастливилось служить на корабле вместе со многими настоящими людьми. И эта книга тоже об этом. Хотя… если подумать о весёлых историях, то большинство из них пришлось всё-таки на последний год службы. По «карасевке» было не до веселья…

И именно по этому, добавив в новый сборник много смешных рассказов, я специально не делал из этой книги просто коллекцию флотских баек. Я хотел, чтобы моя книга дала читателю возможность задуматься о сути многих вещей, которые до сих пор происходят в наших вооруженных силах, в условиях изоляции от правового и гражданского общества. И есть слабая надежда, что это поможет изменить что-нибудь к лучшему.

Три года срочной службы на ракетном крейсере Тихоокеанского флота до сих пор остаются одновременно одними из самых трудных и самых памятных в моей жизни. Они оставили в моей жизни неизгладимый и неоднозначный след. И первый год службы занимает там своё отдельное, особое место. Но… каждое последнее воскресенье июля мы, бывшие сослуживцы-друзья, вместе с семьями идём на набережную Невы к Медному Всаднику праздновать день ВМФ.
А летом, когда мы дружной ватагой отправляемся в наш ежегодный поход на Карельский перешеек, то, выстроившись на берегу лесного озера, неизменно начинаем поход с торжественного подъема военно-морского флага. И наши дети тоже с особенным чувством гордости надевают по этому торжественному поводу полосатые тельняшки и строго следят за тем, чтобы не коснулся земли развевающийся на ветру краснозвездный военно-морской флаг…
Автор. 28 Марта, 2012 года. Санкт-Петербург.

Приписка

До службы спал хорошо, потому что знал, что меня охраняют. Во время службы спал плохо, так как сам охранял. После службы вообще не сплю, так как знаю, как охраняют…

(Шутка)

Раздетый до трусов, я стоял, переминаясь с ноги на ногу, в обшарпанном коридоре Ленинградского Военкомата, расположенного символично невдалеке от знаменитой питерской тюрьмы «Кресты». На дворе был теплый солнечный день весны «доперестроечного» 1986 года, а здесь с военкоматского потолка на меня тускло светили моргающим холодным светом запыленные лампы дневного света.

Я стоял, замирая в ожидании, то и дело, прислушивался к звукам, доносившимся из-за массивной, покрытой облупившейся белой краской деревянной двери. Позади меня возбужденно гудела толпа таких же, как я, полуголых восемнадцатилетних пацанов. Вот-вот из-за этой двери раздастся голос и меня вызовут на заключительный этап медкомиссии – «Приписку». О! – это был ответственный день. Я уже прошел уйму врачей: глазников, хирургов, всяких там ухо-горло-носов и сейчас предстояло подвести итог. Мне должны были окончательно определить род войск, где предстояло служить. Должны были назвать то место, где, как я надеялся, увлекательно и с пользой проведу последующие два, а то и три года своей жизни.

Я уже давно для себя решил: буду проситься в морскую пехоту. Я не хотел идти в обычные войска, связь или там мотострелки: как-то скучно; стройбат – вообще отстой; не хотел на флот: хоть там и форма красивая, и романтика, но служить-то три года! «ВДВ, Воздушно-десантные войска!» – звучит круто, но ведь можно и в Афганистан загреметь… А вот морская пехота – это и круто, и форма красивая, и романтика, и всего два года – чего ещё надо?

В голове бились всего две мысли: «Как мне правильнее всего попроситься служить в морскую пехоту?..» и «Откажут мне или нет?». Сегодня у меня будет только один шанс, и его никак нельзя упустить.

– Сле-е-едующий! – раздался протяжно равнодушный окрик из-за двери.

Мое сердце бешено забилось: «Вот оно – сейчас все решится!» Я приоткрыл скрипучую дверь и осторожно протиснулся в залитый дневным светом просторный кабинет. Передо мной за длинным, составленным из разнородных частей столом сидели и окидывали меня безразличными взглядами шесть человек. Четверо мужчин и две женщины. Все они были в белых халатах, у мужчин халаты были накинуты на военную форму. Перед ними в разнородных стопках в форме организованного беспорядка были разложены папки с медкартами и личными делами призывников. Я прикрыл за собой дверь и, собравшись с духом, сделал два четких строевых шага, по направлению к столу. Вытянувшись по стойке смирно, я замер, стоя на всеобщее обозрение в застиранных семейных трусах посередине комнаты, как александрийской столп. Некоторое время, члены комиссии соблюдали молчание, пробегая по мне скучающими взглядами. Один из военврачей, видимо старший в комиссии, полковник медицинской службы, взял в руки мою медицинскую карту и стал бегло пролистывать ее, шевеля толстыми губами и негромко озвучивая разбросанные по разным страницам отметки: «ПЛ» (что означало: «подводная лодка» или «годен без ограничений»). Полковник долистал мою карту до конца, поднял голову и, зевая в кулак, спросил:

– Есть вопросы к комиссии?

Это был он – мой шанс! Я сделал шаг вперёд, звонко впечатав голую пятку в потертый линолеум.

Полковник напрягся.

– Товарищ полковник! Прошу направить меня служить в морскую пехоту! Я спортсмен, имею второй юношеский разряд по борьбе.

Про борьбу и второй юношеский разряд я, конечно, малость приврал (я всю жизнь вообще-то прыжками с трамплина на лыжах занимался), но «второй юношеский» был не особо-то и разряд. Члены комиссии переглянулись, явно не ожидая такого рвения.

– Боец, здесь кричать не положено. Не в атаку идёшь, – медленно протирая золотые очки, сказал старший в комиссии.

– Я хотел как лучше, товарищ…

– Не надо как лучше, надо как положено.

Члены комиссии посовещались. Полковник сделал в моей карточке какую-то отметку, встал и торжественно произнёс:

– Комиссия сочла возможным удовлетворить просьбу призывника Федотова и направить его на службу в военно-морской флот. Дату призыва вам сообщат повесткой.

– Спасибо, товарищ полковник! – радостно выкрикнул я.

Скрипнув босыми пятками по линолеуму, я лихо развернулся на месте и строевым шагом вышел в коридор. Все мое существо ликовало.

– Сле-е-дующий! – раздался дежурный голос.

– Ну как? Куда тебя? – посыпались на меня со всех сторон вопросы.

– В морскую пехоту! – гордо выпалил я.

– Вот это да!.. Повезло!.. – завидовали ребята

Одно обстоятельство, всё же, немного омрачало мое ликование. По правде говоря, я не совсем понимал, что произошло. Почему полковник сказал просто: «военно-морской флот»? Я же просился в морскую пехоту! Перепутал? Но я же ясно просил. Нет, не может быть, чтобы он перепутал. Морская пехота хоть и относится к морскому флоту, но это – не три, а два года. Это большая разница! «Разберутся. Не могут не разобраться», – успокаивал я сам себя. Я же просил…

Это сейчас, отслужив три года на флоте, я грустно улыбаюсь своей тогдашней наивности, а тогда… Тогда мне просто было восемнадцать лет.

Питерский призыв

Когда государство от тебя что-то хочет, оно называет себя Родиной.

(Поговорка)

С высоких сопок Дальнего Востока,

Где раньше всех встречаем мы рассвет,

С прекрасной бухты Золотого Рога,

Шлю вам матросский пламенный привет!

(Флотский фольклор)

В указанный на повестке день, заранее бритый наголо, я в сопровождении взволнованных родителей добровольно явился в военкомат для прохождения воинской службы. Настроение было веселое и приподнятое; какое обычно бывает перед началом увлекательного приключения. Весело перешучиваясь с другими призывниками, я пригнулся к окошку дежурного, протянул паспорт и назвал свою фамилию.

В ответ майор, довольно потертого вида, протянул мне из окошка листок бумаги, вроде квитанции: «Вот здесь фамилию свою напиши. И инициалы напиши, только сокращенно, и распишись.» Я расписался и передал бумагу обратно вглубь окошка.

– Получишь после службы Родине, – ухмыльнулся майор, пряча в ящик стола мой паспорт.

– Чтобы не сбежал, – пояснил кто-то поблизости.

Неплохо устроено. Без паспорта ты ноль: ни на работу не устроишься, ни на учебу. Впрочем, тогда я не придал этому обстоятельству особого значения: порядок есть порядок. Армия!

Я вышел во двор. Возле военкомата гудела разномастная толпа призывников и родителей. Все ожидали «покупателей», так здесь все называли офицеров, откомандированных от разных воинских частей за, так называемым, «молодым пополнением». Моим «покупателем» оказался флотский капитан-лейтенант, его сопровождали два матроса.

В толпе шумели, смеялись, утирали глаза платочками и уже в который раз на прощанье обнимались и говорили напутствия: ожидалось, что вот-вот начнётся отправка. Наконец во двор вышел военком, полнолицый и важный подполковник. В фуражке, прозванной «аэродромом» из-за огромного круглого верха, он выглядел очень воинственно, за что тут же получил кличку «Пистон».

Пистон вышел на середину двора в сопровождении тощего долговязого капитана и приказал построить призывников на перекличку.

– Становис-с-с-с-с-сь! – с долгим подсвистом прокричал капитан.

Толпа немного присмирела, но на команду не среагировала.

– Бойцы! – зычно гаркнул Пистон. – Команда «становись» выполняется бегом!

В разномастной толпе началось броуновское движение, из неё поодиночке и кучками отделялись призывники и постепенно сбивались в нечто похожее на строй. «Капитан, доложите о наличии призывников», – распорядился военком. После переклички выяснилось, что отсутствует один призывник по фамилии Бакурадзе. Родители начали поиски.

Пистон двинулся вдоль неровного шевелящегося строя, придирчиво осматривая наш внешний вид. Выражение на его лице сложилось такое, как если бы он только что откусил кусок недозрелого лимона. Он остановился напротив белобрысого парня в солнцезащитных очках-капельках, одетого в модные голубые джинсы с красной надписью «USA», красиво вышитой на накладном кармане. Фуражка-аэродром подпрыгнула на красной пистоновой лысине.

– Товарищ призывник! – Пистон гневно вытаращил глаза на иностранную надпись. – Что у вас с формой одежды!?

Паренёк с недоумением поглядел на свои джинсы: не испачкался ли где по неосторожности:

– А что?

– «Что?!!» Он говорит мне: «А что?»!.. Вы почему явились на призыв в масштабе Советских Вооруженных Сил в штанах наиболее предполагаемого противника!?

– Джинсы как джинсы… – новобранец продолжал растерянно осматривать себя то спереди, то сзади, крутя стриженной головой.

– Товарищ призывник, я вижу, что через эти штаны мировой империализм уже проник к вам в голову!

Наконец до паренька дошло, в чём дело, и он с готовностью пояснил:

– ЮСА – это просто название страны. По-английски.

– По стойке «смирно» стоять не умеет, а разговаривает! – обратился Пистон к притихшему строю. – Товарищ призывник, если вы хотите что-то умное сказать, то лучше молчите. Причина неуставных отношений в армии и начинается с ношения таких вот штанов неустановленного образца.

С выражением полного морального превосходства на лице, военком, продолжил движение вдоль строя, переходя к следующей жертве.

– А у вас, товарищ призывник, – обратился он к смуглому кудрявому парню в широких тренировочных шароварах, – что у вас из карманов топорщится?

– Естественная неровность одежды, товарищ дважды майор!

Пистон на какое-то время задумался, но ненадолго: – Ещё один клоун нашелся. Я вам, товарищ призывник, не дважды майор, а одиножды подполковник Советской армии! Для тех, кто не разбирается в звездных отличиях, поясняю: это над майором и под полковником. Ясно?

Кучерявый кивнул головой, понятливо улыбаясь.

– Разболтались в гражданских условиях. Ну, ничего. Другие офицеры нашей армии, – Пистон сделал неопределённый жест рукой в сторону «покупателей», – не такие добрые папы Карло, как я!.. Стешут вам все естественные и неестественные неровности по самое «не балуй»!

И тут перед строем вытолкнули худенького и испуганного недостающего Бакурадзе.

– Как фамилия? – грозно вопросил Пистон.

– Бакурадзе…

– Почему отсутствуете, товарищ призывник?

– Я в туалет ходил.

– В туалет! Вы бы еще в театр сходили!.. Ничего, в армии вас быстро отучат оправляться в неуставные моменты времени… Встаньте в строй!

Бакурадзе, потупившись, протиснулся в самую глубь строя, подальше от начальственных глаз.

Военком прекратил осмотр, вышел на середину двора, многозначительно вскинул голову и, дождавшись полной тишины, торжественно провозгласил:

– Служба Родине, товарищи, – священный долг каждого советского юноши! Идеальные солдаты нам не нужны. Наше дело их воспитать. Из вас, мальчиков-призывников, мы сделаем мужчин-защитников Родины!..

Говорил Пистон долго и эмоционально, а закончил свою речь приподнято-призывно: «По машинам, товарищи!»

Поехали! – пронеслось у меня в голове. Я обнялся с родителями и не мешкая полез в крытый грузовик. Я тогда ещё не отдавал себе отчета в том, что увижу их только через три долгих года. Мы не знали, ни куда нас везут, в Сибирь или в Афганистан, ни в какой род войск нас действительно приписали: то ли в десантники, то ли во флот, то ли в стройбат. Наши провожатые молчали, строго храня только им понятную военную тайну. Наконец я не выдержал и спросил главного из них:

– Товарищ, капитан-лейтенант, а куда нас везут? В чем военная тайна-то?

– Военная тайна не в том, куда вас везут, товарищ призывник, а в том, что везут именно вас, – загадочно ответил офицер и замолчал.

Я понял: спрашивать бесполезно. Почему нам ничего этого не говорили, мы не знали, но как-то слепо верили в глубокий смысл всего происходящего. Это теперь я понимаю, что вся военная логика и весь глубокий смысл заключаются в одном единственном ёмком слове начинающемся на «долбо» и кончающимся на «изм», а тогда… тогда я свято верил: раз не говорят, значит так надо.

Впрочем, если честно, то тогда мы по этому поводу особо не напрягались. Мы весело перешучивались и глушили зашхеренные по разным местам горячительные напитки. Хоть на предмет спиртного нас и обыскивали в Военкомате, но куда им до нашей молодой здоровой смекалки. Мой сосед, слева, засунул резиновый шарик во флягу, заполнил его водкой, завязал и протолкнул внутрь, а сверху залил клюквенным соком. Хочешь – проверяй, даже попробуй, сок как сок, а проколи шарик иголкой – вот тебе и вечный кайф! Некоторые из будущих защитников Родины уже с трудом держали свои туловища в вертикальном положении.

– Не понимаю, как можно так пить? – возмущался сопровождающий нас офицер. – Ну, выпил одну стопку, ну две, ну литр, но зачем же так напиваться?..

– Не боись, товарищ военный, – успокаивал его, заплетаясь языком, щербатый парень в зелёном вязаном свитере, – перед армией святое дело выпить-закусить… Даже песня такая есть… – и вязаный свитер уныло затянул:

Мама, не ругай меня, я пьяный,

Я сегодня пил и буду пить.

Мы дружно подхватили:

Потому что завтра утром ранним

Повезут нас в армию служить.

– Отставить песню! – приказал офицер и добавил: – И везут вас не в армию, а на флот.

Мы переглянулись: на флот! Так мы на шаг продвинулись к разгадке «военной тайны». Осталось догадаться, где находится конечный пункт нашего следования.

– Хилое поколение растёт, – не унимался сопровождающий офицер, – пьёте, курите, безобразия безобразничаете… Вот, посмотрите, даже девушки курят, – он указал на проходившую по тротуару пару. – Парень идёт, курит, девушка идёт, курит… А потом у них такие же дети появляются…

– Мода такая.

– Что мода!.. Вот я не курю и в рот не беру…

Молодой хохот потряс грузовик, а офицер уточнил:

– …Спиртного… Отставить нарушение субординации смехом!

Разомлев от горячительных напитков, мы понемногу начали собирать остальные части головоломки. Вторым ключом стали написанные золотыми буквами на ленточках бескозырок сопровождающих нас и молчащих всю дорогу матросов слова – «Тихоокеанский флот». А уже в аэропорту мы увидели высвеченное на электронном табло рядом с номером нашего рейса название города – Владивосток.

ПТК

Флот это школа жизни, но лучше её пройти заочно.

(Флотская поговорка)

С моим другом Димкой Голиковым, щеголявшим завидными для восемнадцатилетнего пацана усами и знающим, казалось, ответы на все вопросы, я познакомился за год до призыва. Нас обоих через Военкомат распределили в школу корабельных электриков. В течение года мы с ним три раза в неделю, после работы, дисциплинированно ездили на трамвае в пригород на обучение. В школе мы разбирали на части корабельное электрооборудование, проходили испытание в барокамере, одетые в водонепроницаемые костюмы и закупоренные в отсеке: учились затыкать пробоины в корпусе корабля, погружались с аквалангом и даже изучали болезни водолазов.

Особенно на меня произвела впечатление болезнь под названием «полная компрессия». Как мене объяснили, это когда, в случае разгерметизации мягкого резинового костюма, весь водолаз компактно закомпрессовывался давлением воды в круглый медный шлем. Я вот только позабыл, как от этой болезни надо лечить…

Нас призвали служить 13 Мая, как раз в Димкин день рождения. Так что, его девятнадцатилетние мы в шумной компании однопризывников справляли на высоте одиннадцати тысяч метров, летя самолетом из Ленинграда во Владивосток. Ребята со всего салона внесли свою посильную лепту в оформление праздничного стола разнообразными спиртными напитками и домашними разносолами, и долгие часы полёта пролетели незаметно.

По прибытии во Владивосток нас из аэропорта привезли на ПТК – приемно-техническую комиссию или накопитель новобранцев регионального масштаба. Всё здесь: и забор с колючей проволокой по периметру, и деревянные бараки на 200 человек – было ново и интересно. Где-то, в каком-то фильме про людей в полосатых робах я уже видел похожую картинку… Понимая наше состояние, сопровождавшие тут же пояснили, что это на самом деле территория воинской части морской пехоты, а не то, что мы подумали…

Нас распределили в барак № 2. Я в первый раз в жизни был в настоящем бараке! Раздвинув огромные двустворчатые ворота, мы с Димкой с любопытством проследовали внутрь. В нос ударил бодрящий запах грязных носков и пота. С непривычки, поморщившись, мы осмотрелись. Три уровня длинных сплошных деревянных нар тянулись по обеим сторонам барака, оставляя проход посередине. На нарах, вплотную друг к дружке, как на стеллажах, копошились разномастные представители всех советских республик: русские, хохлы, узбеки, таджики, чеченцы, армяне и те, о существовании национальности которых я даже и не догадывался…

– Урюки, – пояснил кто-то сбоку.

Я не был особо силён в этнографии и с благодарностью впитал в себя эти новые интересные сведения.

Наше появление в бараке особого интереса не вызвало. Некоторые из лежавших на нарах разглядывали нас скучающими взглядами, кто-то играл в карты, кто-то храпел, а один из урюков, прямо у нас над головой, деловито и сосредоточенно занимался самоудовлетворением. Чтобы ему не мешать, мы с Димкой вышли во двор подышать свежим воздухом.

– А ты знаешь… – сказал вдруг Димка. – Мой отец тоже здесь неподалёку служил – на Чукотке. И даже на Кубе был.

– На Кубе?

– Ну да. Как раз во время, когда между нами и Штатами чуть ядерная война не началась.

– «Карибский кризис» что ли?

– Ну, да.

– Ну и как, ему Куба понравилась?

– Да он её и не видел совсем. Его и ещё пару тысяч таких же, как он, в гражданские костюмы переодели и в трюм гражданского сухогруза погрузили. Так их, до самой Кубы, в трюме и везли, чтобы америкосы ничего не заподозрили. Выпускали на палубу свежим воздухом подышать только ночью группами по двадцать человек, когда американских разведывательных самолётов не было, а то те прямо над палубой летали.

– Так что, их на берег так и не высадили?

– Какой там… Они два месяца около Кубы в трюме просидели, а потом, когда Хрущев с Кеннеди о чем-то договорились, их так же, не вынимая из трюма, обратно привезли…

Мимо барака, понуро опустив голову, шёл морской пехотинец. Это был первый увиденный мной вблизи настоящий морской пехотинец. Я с завистью смотрел на его черную форму. Он поравнялся с нами, и я, желая завязать разговор и расспросить про службу, обратился к нему с логичным, как мне казалось, вопросом:

– Слышь, а ты не знаешь, нам постельное белье дадут?

Морпех вздрогнул от неожиданности, оглянулся по сторонам и сплюнув в дорожную пыль посоветовал:

– Вешайтесь, духи!

Этот полезный совет я слышал потом много раз, особенно в первые недели службы. Позже, когда у нас на корабле, в носовом гальюне, не выдержав насмешек, повесился один из двух братьев-близнецов, только что призванных к нам на корабль из подшефной Хакасии, я вспомнил этого морпеха в его потрепанной черной робе.

Кроме нас на ПТК завезли ещё около тысячи человек. Новоприбывшие быстро разделились по группам: по явно выраженному этническому признаку или по городу призыва. У нас с Димкой в этой разноликой и разномастной обстановке тоже сработал инстинкт самосохранения: мы примкнули к «питерским».

– Э-э-ээээ! – раздался во дворе то ли надрывный хрип, то ли протяжный вопль.

Бледный парень, в сером измятом костюме, с перекошенным судорогой лицом, бился на пыльной земле посреди двора в эпилептическом припадке. Белая пена пузырилась у него изо рта. Все столпились вокруг, но никто не знал, что надо делать.

– Пацаны! Чурки наших бьют!.. – чей-то призывный вопль заставил всех обернуться.

Ошалелая славянская братия, которая, к счастью, в этот заезд на ПТК представляла большинство, моментально среагировала. Позабыв про эпилептика и не разбирая, что к чему, кто наши, кого и за что бьют, все побежали на крик, тыча по пути кулаками в морды попавшихся под руку незадачливых представителей братских народов и народностей. Впрочем, хотя урюков на ПТК было гораздо меньше, они держались сплоченней, чем мы, и в локальных потасовках давали славянам достойный отпор.

Под вечер, усталые и полные новых впечатлений, мы вернулись в барак. Так прошел мой первый день на службе. Оставалось еще 1097.

На третий день разнёсся слух, что нас наконец переоденут в военную форму и мы станем похожи на настоящих вояк. В ожидании скорого расставания с гражданской одеждой многие стали оригинальничать, вырезая на одежде разные фигуры и узоры. На некоторых уже висели такие фигурные лохмотья, что было непонятно, как они ещё держатся на плечах или на поясе…

– Ты чё, салага, делаешь?! – раздался вдруг чей-то гневный вопль.

Невдалеке от нас, «ПТКашный» мичман, подскочил к пареньку с красными буквами «USA» на голубых джинсах. Мичман застал его как раз в тот момент, когда тот закончил распускать на ленточки свои политически неправильные импортные штаны. Паренёк, хлопал глазами, держа в застывшей руке лезвие безопасной бритвы.

– Ты чё свои глаза на меня смотришь? Когда духа ругают, он должен встать смирно и покраснеть!

– Я думал можно…

– Можно?!.. Тебе, дух, можно только удавиться, а форму гражданской одежды портить тебе никто добро не давал!

– Мне никто не сказал…

– Не сказал – ему!

Вокруг паренька и мичмана, собралась пестрая толпа призывников.

– До прэсяги шо хотим, тэ и дилаим … Наша одежа… – протиснулся сквозь толпу и вступился за паренька коренастый хохол.

Мичман сжал кулаки, но оглядевшись вокруг и оценив численный перевес и атлетическое сложение коренастого, сплюнул сквозь зубы, повернулся и поспешил ретироваться, посматривая, однако, на ходу, не портит ли кто ещё свою одежду.

Чем ближе наступала долгожданная минута переодевания, тем четче мы ощущали на себе алчные взгляды служивших на ПТК вояк. Особенно те из нас, кто прибыл в импортных шмотках. Загоняли ли местные служивые нашу одежонку? Кому и почем? Честно скажу – не знаю. Но их ревностное отношение к порче исключительно импортных вещей иначе было сложно объяснить. Мы складывали нашу гражданскую одежду в чемоданы, надписывали адреса для отправки домой. Но куда уходили все эти посылки и уходили ли они вообще, я тоже не знаю. Знаю только, что мой чемодан, с поношенными отечественными брюками и свитером до моего дома в Питере так и не добрался…

Корабль

Кто видел море, корабли

Не на конфетных фантиках,

Кого гоняли так, как нас,

Тому не до романтики.

(Флотская песенка)

На третий день нашего пребывания на ПТК нас, наконец, переодели в матросскую форму. А на шестой день судьба в лице равнодушного капитан-лейтенанта распорядилась так, что моего друга Димку Голикова отправили на полгода в учебку на остров Русский, а меня и еще шестерых питерских ребят прямо на корабль.

Я наскоро попрощался с другом и в сопровождении виновато улыбающегося капитана третьего ранга Трахова, который был делегирован с корабля за молодым пополнением, зашагал вместе со своими новыми приятелями, навстречу судьбе. Нам, всем, не терпелось узнать: куда нас всё-таки определила эта судьба. Понятно, что с морской пехотой я пролетел. Понятно, что из Питера – колыбели Балтийского флота нас пригнали через восемь часовых поясов служить во Владивосток, на Тихоокеанский флот. Но куда же, куда конкретно нас все-таки забирают? По дороге мы засыпали нашего сопровождающего кучей вопросов.

– Товарищ капитан третьего ранга, а нас куда? На корабль?

– На корабль, – смущенно улыбаясь, как если бы ему было за что перед нами извиняться, ответил наш сопровождающий.

– А на какой корабль? Какого ранга?

– Первого. Ракетный крейсер «Адмирал Фокин», – выдавил из себя ответ Трахов и добавил, как бы извиняясь. – Только он, в некотором смысле, на ремонте…

Мы не обратили на это уточнение никакого внимания.

– Первого ранга! Ух-ты! – мы радостно переглянулись между собой.

К тому времени мы уже успели узнать, что на флоте все надводные корабли делились на четыре ранга – от катеров до крейсеров. К первому рангу относились самые большие корабли! Во, повезло! До этого момента я ни разу в жизни не видел ни одного настоящего боевого корабля, кроме Авроры разумеется. Чего уж там говорить о современном ракетном крейсере, и к тому же первого ранга! Я рисовал в уме радужные картины, крейсер представлялся мне чем-то таким большим и никелированно блестящим. На палубе суровый боцман с золотой дудкой и матросы, все как один, исключительно в белых штанах – красота. Я даже подумал: черт с ним, с лишним годом, зато какая романтика!

По пути, я крутил по сторонам головой, рассматривая незнакомый мне город Владивосток. По сравнению с Питером он казался довольно небольшим. Каменные и деревянные дома были раскиданы по многочисленным сопкам, окружавшим просторную бухту. Я не сразу заметил, как мы зашли на территорию судоремонтного «Дальзавода», где, как нам объяснил наш сопровождающий, и должен был стоять наш красавец-крейсер. Мы шли вдоль причала, мимо пришвартованных разномастных судов и суденышек. Тут были ледоколы, сухогрузы, рыболовные сейнеры, катера… Ни одно из них даже близко не напоминало тот никелированно-сверкающий образ, который я сотворил в моем воображении. От нетерпения я то и дело вытягивал шею, всматриваясь вдаль. Я старался не пропустить момент, когда передо мной предстанет наконец мой ракетный крейсер!

– Ну, вот и пришли, – виновато улыбнулся сопровождающий нас офицер.

Я нетерпеливо завертел головой. Из-за стоявшей у причала громадины, в виде гибрида строительных лесов и ржавого метала, мне было плохо видно, что там еще есть вокруг.

– Как это пришли?.. А где же крейсер?

Тут мой взгляд упал на сходни, соединявшие эту опутанную паутиной разномастных шлангов и кабелей плавучую кучу металлолома с причалом. По обеим сторонам трапа, ведущего на этот гибрид, можно было различить полинялую надпись – «Адмирал Фокин». Я почувствовал, как к горлу подступает комок и неприятно закололо под ложечкой. Но надежда умирает последней. Я упорно не хотел верить, что этот странный объект имеет хоть какое-то отношение к моему крейсеру.

– Проходите, ребята, – сказал Трахов.

Эти слова добили мою еле теплившуюся надежду, как контрольный выстрел в голову. Я, как в тумане, с трудом передвигая ногами, поплёлся вслед за своими товарищами вверх по трапу и впервые в жизни поднялся на борт ракетного крейсера «Адмирал Фокин». На этой железной посудине, длиной сто сорок два и шириной чуть больше четырнадцати метров, практически без схода на берег, мне предстояло провести следующие три года жизни. По ту сторону трапа оставались счастливое детство, юность, беззаботная гражданская жизнь, а по эту – меня ждала ржавая реальность и томительно тревожная неизвестность.

Потомки легендарных комиссаров

Чем отличается командир от замполита? Командир говорит: «Делай, как Я!», а Замполит говорит: «Делай, как Я говорю!»

(Фольклор)

На корабле по обкатанной советской системе существовали две власти: строевая и партийная, вторая надзирала за первой. Строевые офицеры в большинстве своем работяги, профессионалы своего дела: они обеспечивали навигацию, связь, стрельбы, работу разнообразных частей и механизмов, на них держался корабль. Главный среди них – командир корабля.

Политические офицеры, в отличие от строевых, – люди труда умственного, то есть по определению руками ничего не делали. Всей их материальной части, только язык, карта да указка. Этот маленький недостаток политработники, однако, с гаком компенсировали служебным рвением и беззаветной преданностью политике партии и родного советского правительства. Задача политруков была надзирать за уровнем политической благонадежности экипажа

Почти на каждого строевого офицера, чтобы не расслаблялись, приходилось по одному такому политработнику. На нашем корабле главным среди этих столпов коммунизма местного масштаба был заместитель командира корабля по политической части – Большой Зам. В команде Большого Зама числились комсорг, пропагандист и «маленькие замы». Маленькие замы служили наместниками Большого в боевых частях, комсорг председательствовал на комсомольских собраниях, а вот чем занимался пропагандист, я сказать не могу, не знаю, да и он сам, по-моему, толком не разобрался. За всю свою службу я только однажды был вызван в каюту пропагандиста. Капитан-лейтенант вежливо встретил меня, усадил и задал пару вопросов:

– Хобби какое-нибудь у тебя на гражданке было, – в конце поинтересовался он.

– Старинные монеты собирал.

«Замкнут, индивидуалист, любит деньги», – записал пропагандист результат психологического анализа в свою в тетрадь…

Роль «маленьких замов» в жизни корабля была более заметна. Они прилежно собирали в своих сейфах компромат на всех «неблагонадежных элементов» во вверенных им боевых частях. Этим компроматом они с удовольствием делились и с Большим Замом, и с «особистом», который периодически наведывался к нам на корабль, а также с успехом использовали для вербовки своих стукачей-информаторов. Также, «маленькие замы» часто выступали в роли массовиков-затейников. Организовывали соревнования по домино или по перетягиванию каната. А, однажды, пока наш корабль стоял в «Дальзаводе», случилось и такое, что один замполит БЧ-7 даже повел матросов в соседнюю среднюю школу учиться танцевать менуэт.

Настоящей страстью Большого Зама были еженедельные субботние политзанятия. И были они его страстью совсем не потому, что Большой Зам по субботам особенно свято верил в идеалы коммунизма. Шел конец восьмидесятых, и уже мало кто из самих замполитов верил в эту идейную ахинею. Дело в том, что один раз в неделю, с утра и до обеда каждой субботы, когда весь экипаж корабля, разодетый в парадную форму рассаживался по кубрикам для проведения политзанятий, корабль замирал, и на нём наступало «Время Большого Зама». В это время он становился единоличным и полновластным хозяином корабля. Никто – ни матросы, ни офицеры, ни одна крыса – не могли без его разрешения сделать хоть один несанкционированный шаг.

В стране шло время горбачёвской «перестройки», а мы после вахт и недосыпов, с трудом преодолевая сон, послушно сидели в тесных и душных кубриках и, прея в парадной форме, слушали, как наши корабельные замполиты под зорким присмотром Большого Зама несут свой обязательный, политически выверенный бред. Их на это учили, они за это получали зарплату, и они делать кроме этого ничего не умели.

Мы сидели и, кивая проваливающимися в мимолетный сон, головами рисовали в наших конспектах «диаграммы сна». Я до сих пор помню, как с удивлением обнаружил, что каждая из выведенных мной на листе конспекта заглавных букв слова КПСС к концу политзанятий напоминала страшного волосатого паука с множеством тонких маленьких лапок. Шариковая ручка, рисовавшая очередную из этих лапок, съехала тогда у меня с листа бумаги, и я проснулся…

Единственной в СССР кузницей профессиональных кадров флотских политработников было Киевское высшее военно-морское политическое училище (Киевское ВВМПУ). Расположение вдали от моря не мешало ему, однако, готовить… (цитирую из официальной брошюры этого славного учебного заведения):

«…полноценных полпредов партии на флотах, проводящих большую партийно-политическую работу в экипажах и подразделениях по коммунистическому воспитанию личного состава».

«Выпускники этого училища находились на самом переднем крае борьбы за проведение в жизнь политики Коммунистической партии», и делали они своё дело … с подлинно партийной страстностью».

Это точно. Одно такое проявление партийной страстности на переднем крае борьбы, произошло на нашем корабле во время аварийной ситуации. В мачте, в одном из постов связи БЧ-7, произошло возгорание электропроводки. По аварийной тревоге аварийно-спасательная группа выстроилась, в узком задымленном проходе перед дверью, из-под которой вместе с дымом распространялся едкий запах горелой электроизоляции. Ребята стояли, как учили, в защитных костюмах и специальных шлемах с красными углекислотными огнетушителями ОУ-5, специально предназначенными для тушения горящей электропроводки.

Вдруг раздался шум. Расталкивая локтями ребят из аварийной команды на передний край борьбы с огнём, протискивался, белея парадной фуражкой, Большой Зам. Тяжело дыша и не видя перед собой ничего, кроме конечной цели, он рвался вперёд крепко сжимая пухлыми пальцами пенный щелочной огнетушитель. Ребята из аварийной команды оторопели – на боку огнетушителя, с которым замполит шел наперевес, как в штыковую атаку, четко виднелась надпись: «Не применять для тушения электросети, находящейся под напряжением!». Тушить водным раствором щелочи возгорание электропроводки – это всё равно, что писать на оголенный провод. Время на раздумье не оставалось. Чтобы поджарить себя и ребят, Большому Заму оставалось несколько шагов. Один из годков аварийно-спасательной команды среагировал инстинктивно и быстро. Глухой удар огнетушителем ОУ-5 пришелся Большому Заму четко в кокарду парадной фуражки. Замполит выронил своё орудие массового уничтожения, охнул и сел на палубу. Ребята оттеснили его, окружив плотным кольцом и в несколько минут справились с пожаром.

Прикрывая фуражкой с погнутой кокардой, здоровенную шишку на лбу, Большой Зам долго потом пытался определить своего обидчика. Не получилось. А один из строевых офицеров ему тогда посоветовал: «Ты бы вместо того, чтобы наказать бойца, лучше бы медаль ему дал: он же тебе жизнь спас…»

Не могу удержаться, чтобы не привести ещё несколько цитат из брошюры Киевского ВВМПУ:

«В отличие от других военно-морских училищ, кроме марксизма-ленинизма, в Киевском ВВМПУ обучали ещё марксистско-ленинской философии, истории КПСС, научному коммунизму, политической экономии, партийно-политической работе, военной педагогике и психологии».

«Выполняя указания XXVI съезда КПСС, требования и постановления ЦК КПСС», училище готовило «для славного Военно-Морского Флота настоящих бойцов партии, достойных бессмертной славы легендарных комиссаров».

Можно только представить себе, какой урон, неокрепшей психике молодого матроса, мог нанести один такой преданный «боец», прошедший горнила Киевского Военполита, вооруженный марксистско-ленинской, научно-коммунистической идеологией, вперемешку с передовыми методами психологической обработки!

Ну, что мне ещё можно добавить к этому яркому, красочному описанию, почти дословно цитирующему выдержки из официальных брошюр этого учебного заведения. Пожалуй, только ещё одну цитату:

«Десятки питомцев училища за успехи в службе награждены орденами и медалями СССР и РФ. Многим досрочно присвоены очередные воинские звания»…

Всё это тоже чистая правда. На флоте хорошо знали, что у этой своеобразной касты трутней, у которых «за все душа болит», но которые ни за что не отвечают, всегда были самые блестящие перспективы продвижения по службе. Если корабль успешно выполнял боевую задачу, то одновременно со строевыми командирами, непосредственно участвовавшими в выполнении задачи, замполиты тоже получали равнозначные по уровню правительственные награды.

Но, в семье не без урода! Попадались и среди политработников, выпадавшие из общей массы распределителей благ и вершителей судеб, отдельные нормальные люди. Но они у нас на корабле надолго не задерживались… К счастью, Российский Флот, как море, имеет способность самоочищаться, выбрасывать из себя на берег, всё лишнее и ненужное. В 1991 году институт «замполитов» в армии и на флоте упразднили за ненадобностью вместе с Главным политическим управлением Советской армии и Военно-Морского флота. Замполитов на флоте не стало, а корабли продолжают ходить в море и успешно выполнять поставленные задачи.

Большой Зам

Если некоторых людей смешать с дерьмом, то получится однородная масса.

(Правда)

Вы не люди. Вы матросы.

(Большой Зам)

Капитан третьего ранга Пал Палыч Сорокопут появился на стоящем в заводе крейсере «Адмирал Фокин» в 1985 году. Он пришел на должность «Большого Зама» – Заместителя командира корабля по политической части, на смену прежнего замполита переведенного в штаб флота.

Командир корабля Самофал (он же Папа) в то время был на сходе, и нового политического лидера представлял старший помощник командира корабля. Старпом был офицер справедливый до мозга костей, безобидный, мягкий, с нескладной, невоенной фигурой, на моей памяти мухи не обидел, голоса не повысил. Но, флот – это не «гражданка», здесь быть мягким, нескладным и без последствий непросто, вот он и получил от экипажа кличку «Олень».

В этот знаменательный день Олень собрал экипаж на юте. Перед моряками с ракетного крейсера «Адмирал Фокин» в первый раз предстала поигрывающая жирком довольная физиономия Паши Сорокопута. Новый Большой Зам стоял, самодовольно улыбаясь, чувствуя себя полноправным хозяином положения. Он оценивающе, как рентгеном, сканировал своим цепким прищуренным взглядом выстроившийся перед ним экипаж, намечая фронт предстоящих работ.

После представления старпома, Большой Зам взял слово. Он вышел перед строем и произнес речь. Из его речи мы поняли, что Родину, нашу мать, мы теперь любить будем больше и чаще. В конце своего монолога Паша Сорокопут сделал многозначительную паузу, пристально обвёл глазами замерший в строю экипаж и отчетливо, делая ударение на каждом слове, произнёс:

– Запомните: вы не люди! Вы матросы!

В наступившей тишине было только слышно, как кричат бакланы. На видавшем виды славном крейсере тогда впервые прозвучала эта фраза, предопределившая положение вещей, то отношение, которое установилось между Большим Замом и рядовыми членами экипажа на долгие годы его правления. Экипаж стоял, переваривая эту новость. Не привыкшая к такому обращению команда поглядывала на старпома, ища поддержки, но Олень молчал. Единственный, кто мог одернуть и поставить на место Большого Зама, был Командир Самофал, но Папа был на сходе.

Экипаж тогда ещё не понимал всей значимости этого события, а ведь именно в этот день начинался новый период в жизни корабля. Вскоре после этой знаменитой речи Большого Зама командира Самофала перевели на другое место службы. Командиром крейсера вместо Папы стал Олень. Мягкость характера нашего нового командира не позволяла ему держать в узде властолюбивого «серого кардинала» и тот, чувствуя себя хозяином, лишь лениво имитировал субординацию. На ракетном крейсере «Адмирал Фокин» начиналась новая эпоха отношений, где мы, матросы, уже перестали быть людьми. Началась эпоха Большого Зама.

Паша Сорокопут освоился быстро. Его деятельная натура взялась за любимое дело с утроенной энергией. Перво-наперво, чтобы, как говорится, держать руку на пульсе, он установил разветвленную сеть стукачей. Заставить матросов стучать на своих же товарищей с риском, как минимум, для собственного здоровья было задачей сверхсложной, но Пал Палыч справился с ней «на отлично». Тут-то и пригодились все навыки, полученные им в Киевском «Военполите».

Для начала в ход пошел весь компромат, услужливо извлеченный маленькими замами из своих каютных сейфов. Не гнушался Паша и проверкой содержания матросской почты. Благо, корабельный почтальон, сделанный Большим Замом коммунистом, главным корабельным старшиной и по совместительству приборщиком его каюты, был свой человек.

Не забуду, как у меня затряслись поджилки, когда вечером по корабельной трансляции передали: «Матросу Федотову прибыть в каюту Заместителя командира корабля по политической части.»

– Вызывали, товарищ капитан 3-го ранга? – робко спросил я, просовывая голову в каюту замполита.

– А, Федотов, проходи, проходи. Зачем же так официально. Можно – Пал Палыч, без чинов и лишних формальностей.

– Есть, товарищ капитан 3 ранга!

Большой Зам поморщился.

– Вот тут тебе, сынок, письмо пришло из дома. Странненькое такое. – Большой Зам пощупал своими мясистыми пальцами потрепанный белый конверт, на котором рукой моей тёти Леры было аккуратно выведено: г. Владивосток, ВЧ-51288, Федотову Александру.

Я знал, что тётя Лера иногда пересылала мне письма одной моей знакомой девушки, с которой я познакомился за год до службы, будучи в гостях у тёти, в её маленькой питерской квартирке. И всё бы хорошо, если бы не одна маленькая деталь: эта девушка была студенткой из США, логова нашего вероятного противника.

Я почувствовал слабость в коленях.

– Раскрой, пожалуйста, – улыбаясь одними губами, тихо сказал Большой Зам и протянул мне конверт.

Я попытался вскрыть конверт, но руки тряслись и не слушались.

– Успокойся, успокойся, сынок, – Большой Зам ласково положил свою влажную ладонь мне на плечо. Его цепкий, холодный взгляд, не отрываясь, следил за конвертом – Давай-ка посмотрим, что там внутри…

Я раскрыл, наконец, конверт и дрожащими руками высыпал на стол, перед Большим Замом всё его скудное содержимое. Из конверта выпал сложенный вчетверо листок клетчатой тетрадной бумаги, исписанный знакомым тётиным почерком. Внутри листка виднелся маленький прямоугольный вкладыш. Сердце моё замерло. Большой Зам рванулся вперёд и ловко вытащив вкладыш, поднес его к своим колючим глазам. Это был маленький карманный календарик на новый 1987 год.

– А-а-а… ну вот, это я и хотел посмотреть…

Большой Зам, бросил календарик обратно на стол. Ему стоило больших трудов скрывать своё разочарование.

Моё сердце снова пошло. Я выдохнул и, быстро забрав со стола содержимое конверта, на ватных ногах поплёлся обратно в кубрик. На этот раз пронесло…

Но мелкие неудачи не могли остановить Большого Зама. Случались и победы – большие и маленькие. Дело его спорилось, и вскоре он уже собрал обширную картотеку компромата на большинство членов своего экипажа. В своей работе Паша мастерски использовал два своих любимых метода: «кнут и пряник» и «разделяй и властвуй». Как кнут в ход шли все подсмотренные, подслушанные маленькие человеческие слабости, пороки, ошибки, аккуратно собранные в личное «досье».

– Или, сынок, твои друзья об этом узнают, или помоги мне с некоторой информацией… – ласково говорил Зам, усаживая у себя в каюте новую жертву и выкладывая перед ним на стол «интересные» материалы из досье.

Как пряник Паша обещал исполнение всех, даже самых заветных желаний, в зависимости от ситуации. Заботишься о карьере после службы? Порекомендую в партию, чтобы потом на гражданке карьерный рост и открытая дорога в светлое будущее. Девушка грозиться бросить? Внеочередной отпуск домой! Хочется в увольнение, в город? Пожалуйста, завтра же! Хочешь во время службы зарплату по максимуму и домой с лычками главного корабельного старшины? Без проблем! Всё обещал, всё мог всесильный Паша Сорокопут, но не дай бог, кому дать слабину и попасться на этот его, мастерски закинутый крючок. Хватка у Большого Зама была железная. Один раз, дал слабину – всё, с крючка уже не соскочишь. Большой Зам берег свои кадры, заботился о них. Они были его глаза и уши в кубриках и на боевых постах. Конспирация тут у него была полная, как у Штирлица.

Основной сбор оперативной информации Большой Зам вел через приоткрытый иллюминатор своей каюты, стратегически расположенной в укромном месте, в узком проходе, на верхней палубе по левому борту. Вроде просто идет мимо, прогуливается матросик. Хоп! – одно незаметное движение и записка уже у Большого Зама. И уже потянулись его щупальца к горлу очередной жертвы. Цель у Большого Зама всегда оправдывала средства. Он как миловал за тайное пособничество, так и казнил за явный отказ. А в гневе он был страшен. Одним из излюбленных методов Большого Зама были одиночные, доверительные собеседования. Каждый новоприбывший матрос проходил через такое испытание беседой «один на один» с Пашей Сорокопутом.

Не избежал её и Роман Фролов. Большой Зам вызвал его на собеседование одним из первых, как только узнал из предоставленного бывшим замполитом досье, что Роман является не кем иным, а внучатым племянником самого адмирала Фокина. Того самого бывшего Командующего всем Тихоокеанским Флотом, чьим именем был назван наш славный корабль.

– Вызывали, товарищ капитан 3 ранга? – приоткрыл дверь каюты Замполита Роман.

– А, как же! Заходи, заходи, сынок! – лоснящееся от пота лицо Зама выражало одновременно ласку и полное радушие. – Садись, вот здесь поудобнее… Чайку хочешь? Наслышан, наслышан о твоём родстве. Очень рад. Продолжение славной флотской династии. Очень, очень хорошо…

Роман сидел и, улыбаясь в ответ, внимательно слушал Замполита: «Говори, говори», – думал он про себя.

Поговорив ещё немного об адмирале Фокине, о его славном, героическом прошлом и о том, как Рома похож на своего деда, Большой Зам плавно перешел от слов к делу – главной цели этой беседы.

– Ну что, сынок, в отпуск-то к родственникам на свой день рождения хочешь, небось? – он дружески похлопал Рому по плечу.

– Неплохо бы, – улыбнулся Рома.

– А главным корабельным старшиной домой явиться? То-то девушки будут заглядываться!..

– Кто ж главным корабельным не хочет-то?.. Конечно, хочу! – включил дурака Рома, думая про себя: «Мягко стелет, жестко спать будет».

– Ну, вот и отлично, сынок. Всё в наших руках, – и Большой Зам продемонстрировал Роману свои вечно влажные потные ладони.

Большой Зам придвинулся поближе. Матрос и Замполит сидели близко, друг напротив друга. Роман чувствовал на себе его тёплое, прелое дыхание. Наживка была закинута. Зам медленно и осторожно потянул на себя.

– Я вижу, что ты ответственный матрос. Тебе можно доверять. Твой дед мог бы тобой гордиться. Тут такое дело, сынок, на корабле, сам видишь, порядка нет. По кубрикам черт те что творится. Мне нужна твоя помощь, Рома, чтобы остановить этот бардак, который творится на корабле…

Большой Зам говорил, а Рома сидел, кивал, думая, только о том, как ему из этой ситуации теперь выпутываться. Большой Зам ведь так просто не отпустит.

– Ты же с экипажем общаешься, всё знаешь, так вот мне и нужна от тебя информация о разных хулиганах, нарушениях, о том, что творится на боевых постах, – начал потихоньку подсекать добычу Большой Зам.

– …Я не понял, товарищ капитан 3-го ранга…

– Ну, Рома – «Пал Палыч», – ласково поправил его Большой Зам

– …Я не понял, Пал Палыч, вы меня что, стучать просите?

Зам поморщился – добыча уходила, но лицо его выражало только грусть и отеческую заботу.

– Рома, ну брось ты, честное слово, это нехорошее выражение – «стучать». Здесь никто никого сту-чать не просит. Не стучать, Рома, а ин-фор-ми-ро-вать. …Информировать, понимаешь? Это большая разница. Мне нужна твоя помощь, чтобы на корабле, который именем твоего деда назван, навести элементарный порядок. Поможешь мне, сынок?

Рома сделал невнятное движение головой. И Большой Зам не смог сразу расшифровать этот неоднозначный ответ.

– Ну? Поможешь? – подсекал Замполит.

Рома вилял, как мог, уклоняясь от прямого ответа. Ещё минут пять Большой Зам тянул на себя, но уже понимал, что на этот раз не получится – сорвалась добыча.

– Ну, ладно, – раздраженно сказал Большой Зам, кидая на стол авторучку. – Ты иди, подумай, завтра поговорим. – и он встал, давая понять, что на сегодня разговор окончен.

– Подумаю, тащ… капитан 3-го ранга!

Рома открыл дверь и сделал шаг в коридор. Придерживая, но не закрывая до конца дверь в каюту, он оглянулся по сторонам. Коридор был пуст. Извечного посыльного Командира не было на месте. Рома на секунду замешкался. Он стоял, что-то обдумывая, соображая. Через мгновение, он решительно приоткрыл дверь и просунул голову в каюту Большого Зама.

– Товарищ капитан 3-го ранга, разрешите обратиться?

Успевший сесть Большой Зам привстал. В его глазах вспыхнули огоньки надежды.

– Конечно, конечно, Рома, обращайся. Ты уже подумал?..

– Товарищ капитан 3-го ранга, идите вы на х**!..

Быстро захлопнув дверь, Рома бросился бегом по коридору подальше от Замполитовской каюты.

– Сгною-ю!!! – нёсся ему вслед рёв Паши Сорокопута.

С этого момента про Рому и Большого Зама можно было сказать словами Саида из фильма «Белое солнце пустыни»: они не любят друг друга. Начались репрессии. Из «блатной» команды медиков внучатого племянника адмирала Фокина перевели в считавшуюся самой грязной и тяжелой, (а на деле в самую дружную) электромеханическую боевую часть пять (БЧ-5). Ему зарубили рапорт о поступлении в Ленинградскую Военно-Медицинскую академию им. Кирова, разжаловали из старшин в матросы. За последний год службы Большой Зам объявил Роману в совокупности 3 месяца и 9 дней ареста. Большой Зам держал обещание – «гноил», как мог. Он без сомнения сделал бы много больше, но сработал инстинкт самосохранения. Он всё же опасался: как-никак, а родственник бывшего командующего флотом. Именем его деда корабль назван.

* * *

Осенью 1987 года к нам во Владивосток в нашу военно-морскую базу, приехал известный петербургский бард Александр Розенбаум! В начале семидесятых во время учебы в Первом медицинском институте Розенбаум сам стажировался на кораблях Тихоокеанского флота. Вот и решил дать концерт специально для нас, моряков тихоокеанцев, прямо с юта одного из стоявших у стенки (причала) военных кораблей. В нашей, замкнутой в ограниченном пространстве корабля казённой жизни, где, в смысле музыки, кроме строевых песен, запрещено было всё: и магнитофоны, и гитары, и музыкальные телепрограммы, приезд Розенбаума был Событием с большой буквы.

Как нам всем хотелось быть на этом концерте! И Большой Зам это отлично понимал. Он построил экипаж и со своей, вечно прищуренной улыбочкой медленно ходил вдоль строя, собственноручно отбирая горстку избранных, достойных сойти на стенку и подойти к стоявшему в трехстах метрах от нас кораблю-счастливчику. В первый и последний раз за время моей службы к нам в базу, специально для моряков, с концертом приехал исполнитель такого масштаба. Розенбаум пел, а перед ним на стенке стояла всего лишь кучка, человек пятьдесят, – «отличников боевой и политической подготовки», собранных замполитами с разных кораблей. А мы, не отобранные Большими Замами, стояли на своих кораблях и, опершись на леера (поручни) тянули шеи, пытаясь уловить хоть какие-то обрывки слов, доносящихся издалека любимых песен… Это было Пашино «разделяй и властвуй» в действии. Тогда после концерта наш Большой Зам пригласил Розенбаума к нам на корабль и, угощая его в офицерской кают-компании, попросил написать для корабля строевую песню. Александр Яковлевич отказался.

* * *

Последнее, что я слышал о Большом Заме, это то, что он, продолжая традиции легендарных комиссаров, работал военным комиссаром в городском военкомате одного маленького городка – отвечал за призыв молодого пополнения. Говорили также, что один раз он даже пытался пройти в депутаты местного законодательного собрания, к счастью для местных жителей – безуспешно.

Тупой и картошка

Кто служил на флоте, тот в цирке не смеется.

(Правда)

Справка: Пиллерс: Одиночная, вертикальная стойка, поддерживающая палубное перекрытие судна.

Прохладным Владивостокским утром Большой Зам собрал экипаж на построение.

– Экипажу корабля построиться по сигналу «малый сбор» на юте! – пробасил динамик с крыши покосившейся деревянной будки-времянки, для солидности именуемой у нас на корабле «рубкой дежурного».

Экипаж выстроился по бортам. Ёжась от пронизывающего ветра, матросы стояли, переминаясь с ноги на ногу. На середину вышел Большой Зам:

– Товарищи матросы, я хочу представить вам нового замполита боевой части пять лейтенанта Тупченко. Он только что окончил Киевское Высшее Военно-Морское Политическое Училище, и мы рады принять его в нашу дружную фокинскую семью!

Бум! Бум! Мы вздрогнули от неожиданности. Отделившись от флагштока, с грохотом чеканя шаг по железной палубе, вдоль строя вышагивал незнакомый долговязый лейтенант. Бум! Бум! Барабанил он каблуками, оттягивая носок ботинка, как почетный караул у мавзолея. В строю переглянулись: на нашем корабле, стоявшем в ремонте последние шесть лет, офицеры ходили спокойно вразвалку, не то что шаг не чеканили, ноги еле поднимали, а тут – пятки выше головы задирает. Наверное, – орел…!

Сделав ещё шаг, лейтенант лихо развернулся на девяносто градусов лицом по направлению к центру площадки. Бум! Он впечатал каблук, оставляя след на ржавой палубе. Бум! Бум! Щелкнув каблуками, лейтенант замер как вкопанный в полуметре от опешившего Большого Зама.

– Товарищ капитан третьего ранга!!! Лейтенант Тупченко для прохождения службы прибыл!!! – проорал он, чуть не сдув с головы Большой Зама фуражку.

Большой Зам, зажмурясь, инстинктивно отклонился назад. После некоторого замешательства он поправил фуражку и, поведя бровями, поспешил свернуть церемонию представления. Он по-отечески похлопал молодого лейтенанта по плечу и пробубнил:

– Ну-ну, вы тут знакомьтесь, вникайте, повышайте… – и ретировался.

Так я первый раз увидел лейтенанта Тупченко. Новый маленький зам освоился быстро и шаг по ржавой палубе больше не печатал. Длинный, с оттопыренными ушами на вытянутой голове, он ходил по кораблю странной прыгающей походкой. «Тупой», – окрестили мы его. Кличка прижилась.

На следующий день после прибытия Тупой вместо офицерской кают-компании неожиданно появился на обеде в матросской столовой. Он подходил к матросам, знакомился, пытался завязать беседу. Говорил вкрадчиво, с еле заметным украинским говорком, заглядывал в глаза и заискивающе улыбался.

– Ребята, можно мне с вами покушать? – вежливо спросил он разрешения у матросов сесть рядом с ними за бак (стол).

Получив само собой разумеющееся «добро», Тупой присел на самый краешек. Бочковой подал ему миску. Лейтенант вежливо поблагодарил и с аппетитом, причмокивая, стал уплетать пресную перловку. Матросы переглянулись: это блюдо, которое с таким показным аппетитом, поглощал лейтенант, здесь называли «шрапнель» или «РБУ», в честь ракетно-бомбовой установки или из-за возможных последствий защитной реакции здорового организма. Как бы бедняге после такой лошадиной дозы не пришлось с непривычки потом в гальюне этой шрапнелью отстреливаться. Говорили, что был у нас один боец, который однажды попытался после «шрапнели» пропердеть Интернационал. Не получилось – слуха не было.

В перерывах между заглатыванием перловки Тупой, заглядывая в глаза соседям по баку, расспрашивал о жизни. Внимательно выслушивал стандартные ответы и доверительно пространно рассказывал о себе, хотя никто его об этом не спрашивал.

– Втирается в доверие, – простодушно поделился своим наблюдением один из сидевших рядом с ним матросов.

Тупой поперхнулся, но сделал вид, что не расслышал.

Толи потому, что его раскусили, толи потому, что эта игра в демократию ему надоела, а может офицерская хавка пришлась ему больше по душе, но с того дня лейтенанта в нашей столовой я больше не видел…

Цель жизни каждого маленького зама – прогнуться перед Большим. А самый верный способ прогнуться – прихват, то есть застать матросов с поличным за каким-нибудь неуставным делом: за занятием спортом с самодельными гантелями, за накалыванием татуировок, прослушиванием магнитофона, распитием чая или тройного одеколона…

В тот день мы сидели в носовой электростанции и как раз готовились заняться ещё одним из таких неуставных дел – жаркой картошки.

– Достал! – ввалился в помещение электростанции никогда не унывающий дизелист Халифаев. Торжествующе улыбаясь, он вывалил на стол свою добычу: пару кило картошки, полбуханки мягкого белого хлеба, десяток кусков сахара и здоровенный кусок сливочного масла, завернутый в плотную коричневую бумагу. – У земляков из хлеборезки разжился!

– Ну, класс! – обрадовался я. – Сковородка есть, плитку сейчас сварганим.

Халифаев был из Таджикистана. Его земляки держали хлеборезку, а следовательно, имели прямой доступ к хлебу, маслу и сахару. Через них можно было доставать и другие продукты. Уже месяц подряд нас пичкали одной пресной перловкой с запахом мяса. Картошка для личного состава, сваленная около камбуза в деревянный загон, обустроенный на палубе, закисла и частично подгнила. Матросы, стоящие в наряде по камбузу, поштучно вылавливали еще годные скользкие картофелины из сладковато пахнущей кучи. Выловленной картошки хватало разве что на суп с укропной эссенцией (вместо зелени), не разжуешься. А тут целый мешок настоящей негнилой картошки! Кадеты не обеднеют. Намечался пир, и каждому нашлось дело по подготовке. Коля Кондрашов неторопливо налаживал кипятильник, сделанный из спирали накаливания разобранного утюга. Будучи родом из небольшого рязанского села, Коля вообще всё всегда делал спокойно и основательно. Володя Селезнёв – Лом, получивший эту кличку за рост и недюжинную физическую силу, и два Андрюхи, Павлов и Тюрюханов, чистили картошку.

Тюрюханов и Павлов оба были аккуратисты, ходили всегда с иголочки и даже по характеру были похожи друг на друга. Только Тюрюханов был высокий, а Павлов – ему по грудь. Андрюха – меньший был родом из Чувашии и часто проводил время, болтаясь на турнике, растягивая позвоночник. Кто-то ему посоветовал, что это полезно для роста. Однажды два Андрюхи долго спорили про какого-то парня:

– Это сделал тот высокий! – кричал Павлов.

– Да какой высокий, там не было никакого высокого! – возражал Тюрюханов.

– Да я точно помню – высокий…

Потом оказалось, что это они про одного и того же парня спорили, только с разных точек зрения…

Я взялся устанавливать самодельную электроплитку, а Халифаев пошёл навешивать с наружной стороны входной двери в электростанцию здоровенный навесной замок. Это делалось для того, чтобы сбить с толку офицеров, сновавших по кораблю в поисках прихвата. Пусть думают, что в помещении никого нет.

Электростанция располагалась на второй палубе корабля, так сказать, на втором этаже, и попасть в неё можно было двумя способами: через «броняшку» основного входа, если спуститься по трапу из столовой в тамбур, и через менее известный офицерам запасной люк в подволоке (потолке) электростанции, который так же выходил в столовую. Халифаев повесил замок снаружи на основной вход, а сам вернулся к нам через запасной люк и тут же завязал его изнутри шкертиком (верёвкой): бережёного Бог бережёт.

Через час аромат жареной картошки наполнил электростанцию. Мы вшестером сидели вокруг сковородки и с наслаждением уплетали поджаристую, шипящую в масле жарянку, запивая её крепким душистым чаем. Корабельные крысы, взбудораженные необычным запахом, оживились. Одна из них, самая отчаянная, прошуршала по кабель-трассе прямо у нас над головами.

– Мы этих крыс теперь на запах можем приманивать. Со всего корабля сбегаются. Лови не хочу, – сказал я.

– Ну да, Большой Зам как раз недавно объявил, что для отпуска теперь не сто, а только пятьдесят надо, – задумчиво проговорил Халифаев, неторопливо провожая взглядом смелую крысу…

– Всё полегче, – прикинул Тюрюханов.

Мы согласно кивнули. Пятьдесят, конечно же, было легче, но ехать в отпуск за крыс мы всё равно не собирались, хотя никто из нас за всю службу в отпуске так и не был. Коля долил мне в кружку настоявшегося чая. Пир продолжался.

Вдруг интуиция, или какое-то другое чувство, обостренное жизнью на волоске от прихвата, заставили меня насторожиться. Я поднялся и на цыпочках подошёл к входной «броняшке». Длинная ручка двери медленно поднялась и опустилась, как будто кто-то хотел убедиться, что висячий замок с наружной стороны двери действительно не даст ей открыться. Я приложил ухо к «броняшке». Кто-то осторожно топтался с той стороны в тамбуре. Шаги прошуршали вверх по трапу и затихли. Я рванул обратно к ребятам:

– Атас! – прошептал я, приложив палец к губам. – Кто-то около броняшки скребется!

– Может, кто из своих? – с надеждой спросил Коля, неторопливо отхлебывая чай из побитой эмалированной кружки.

– Все свои дома сидят, только чужие шастают.

– Это точно. Свои знают: раз замок висит, значит, ребята не хотят, чтобы им мешали.

– Сейчас пока всё тихо. Но надо быть начеку, – заключил я.

Настроение у всех несколько подпортилось. Мы продолжили есть картошку и пить чай, настороженно прислушиваясь не возобновятся ли странные звуки с той стороны. Они, однако, не заставили себя долго ждать. Уже через несколько минут мы услышали осторожные шаги, а потом, странное, противное скрипение, как будто кто-то елозил гвоздём по стеклу.

Мы переглянулись. Надо было прояснить ситуацию. Я медленно поднялся по вертикальному трапу, ведущему к запасному люку, размотал шкертик на ручке и чуть приподнял тяжелую крышку. В столовой никого. Осторожно откинув крышку люка, я вылез наверх. Странные звуки доносилось из нижнего тамбура. Из столовой туда вёл вертикальный трап. На цыпочках, ступая тихо, как только можно, я подобрался к трапу и заглянул вниз… Там был лейтенант Тупченко. Он пилил замок. Высунув от усердия кончик языка и старательно сжимая в руке неудобное полотно ножовки, он суетливо елозил пилкой по массивной дужке навесного замка. Работа была не простая: дужка толстая, полотно то и дело соскальзывало. Но Тупой, предвкушая верный прихват, прислушиваясь и принюхиваясь, продолжал пилить, не замечая меня, то и дело стирая со лба капли трудового пота. Единственное, что огорчало его – это то, что Большой Зам не мог видеть и оценить по достоинству все его старания. Настоящему герою всегда нужен свидетель подвига.

Я знал, Халифаев навесил хороший замок. Тупому потребуется минут сорок, чтобы перепилить дужку. Не теряя времени, но особо и не суетясь, я спустился обратно в электростанцию.

– Ребята, прихват! Там Тупой! Пилит!

– Что пилит? Замок!? – не поверил своим ушам Лом.

– Ну!..

– Да он чё, вообще поехал!? Там же дужка с палец! – Лом оторопело выставил перед собой перепачканный маслом указательный палец.

Мы с уважением смотрели на палец Лома, по достоинству оценивая трудовой подвиг молодого лейтенанта.

– Во пидор! – как всегда лаконично заключил Коля Кондрашов.

Не торопясь, мы доели картошку, допили чай, вылили остатки заварки в трюма и рассовали всё нелегальное оборудование по многочисленным шхерам. Через пять минут от былого пиршества не осталось никаких следов кроме запаха. Все участники пиршества без суеты и лишнего шума выбрались наверх через запасной люк. Встречать Тупого по эту сторону броняшки остался один я. Остался не потому, что мне очень хотелось с ним повидаться: просто я был дежурным по электростанции и должен был находиться на своём боевом посту по вахтенному расписанию. Я огляделся. Кругом чистота и порядок. К боевому посту не придраться.

Оставшееся время я потратил на приведение самого себя в уставной вид. Я натянул поверх тельника голландку, надел нарукавную повязку дежурного, сменил домашние тапочки на рабочие ботинки – прогары, напялил головной убор – пилотку и для полноты натюрморта взял в руки устав, мол, изучаю во время дежурства. Закончив все приготовления, я продолжил ожидать лейтенанта Тупченко, по миллиметру преодолевавшего свое стальное препятствие. Минут через десять я расслышал, как он шепотом чертыхнулся за дверью, похоже, порезался. Мне даже захотелось ему помочь.

Я однако недооценил служебное рвение лейтенанта, жаждущего похвалы своего Большого начальника. Я думал, Тупому потребуется как минимум минут сорок, но он справился с поставленным перед собой заданием на восемь минут быстрее. Ровно через тридцать две минуты ерзание за дверью прекратилось, послышался звук падающего замка, «броняшка» распахнулась и в электростанцию торжествующе ворвался сверкающий глазами и каплями пота лейтенант Тупченко. Рот его раскрылся, чтобы крикнуть «Ага!», но я опередил его. Вытянувшись по стойке смирно, я проорал прямо в его раскрытый рот:

– Товарищ лейтенант, за время моего дежурства происшествий не произошло! Дежурный по носовой электростанции, старший матрос Федотов.

Тупой отшатнулся. Он заметался по электростанции, как шакал, принюхиваясь и отчаянно выискивая следы преступления. Я остался стоять на своём месте, прислушиваясь к мелкому топоту его офицерских ботинок. Запыхавшись, Тупой остановился наконец возле меня. У него ещё теплилась надежда. Он оглядывался по сторонам и жадно втягивал ноздрями ещё витающей в воздухе, еле уловимый аромат жареной картошки. Она должна быть здесь! Но вокруг всё было подозрительно чисто. Тупой задрал голову и тут его взгляд уперся в запасной люк, красным пятном зиявший прямо над его головой. Богатая гамма эмоций отразилась на его вытянувшемся лице. Тупой вдруг отчетливо осознал, что безымянные скромные свидетели его подвига всё-таки были, что они испарились через этот люк, под самым его носом, а его показательно кинули.

– Потеряли что-то, товарищ лейтенант? – невинно поинтересовался я. Лицо мое выражало искреннее участие, только глаза смеялись.

Тупой бросил на меня полный ненависти взгляд:

– Почему замок на электростанции!? – взвизгнул он.

– Не понимаю, товарищ лейтенант, о каком замке вы говорите?

– Снаружи! Навесной!

– А как же вы сюда вошли? Открыли? – простодушно спросил я.
Лейтенант понял что ловить здесь нечего, что всё: и тридцать две минуты ударного труда, и перепиленная дужка, и израненные пальцы… – всё-всё впустую. Лицо его вдруг перекосило, похоже, до Тупого окончательно дошло, какую шутку с ним сыграли. Не говоря больше ни слова, лейтенант вышел вон из электростанции, громко хлопнув «броняшкой» и с силой пнув об стенку исковерканный замок Халифаева.

* * *

Тупой отомстил мне через неделю. Наш корабль стоял на рейде. Мене первый раз за год дали на четыре часа увольнительную в город. Сказать просто, что мне очень хотелось сойти, с корабля – это не сказать ничего. Я уже не помнил, когда я последний раз покидал его железные недра. Мы выстроились по левому борту для проверки формы одежды перед увольнением. Проверял Тупой. Но я ещё на что-то надеялся.

– Товарищ матрос, у вас брюки плохо поглажены, – небрежно бросил лейтенант, проходя мимо.

Я бросился переглаживать. В душе понимал: бесполезно. Эти брюки, я и так с мылом гладил – о стрелки можно было порезаться. Но надежда умирает последней. Через пять минут я уже мчался обратно. На левом борту никого не было. А от корабля медленно отчаливал катер с матросами, идущими в увольнение. Покачиваясь на волнах, с катера на меня смотрел Тупой и улыбался…

* * *

Дело Тупого – прихватить нас с поличным за жаркой неуставной картошки осуществил другой лейтенант из штурманской боевой части. За лысую, как шар, вечно красную, потную маленькую голову этот персонаж получил от экипажа кличку, соответствующую женскому интимному органу, рифмующемуся со словом «литр». Клички на флоте давали метко, тут одного внешнего склизкого вида было мало. Возможно помогло ещё и то, что этот офицер, сам постоянно залетавший то за пьянку, то за неряшливый внешний вид, пытался заработать себе звёздочку, прихватывая других.

Как сейчас помню: этот Клитор ворвался к нам в электростанцию, учуяв запах жареной картошки из закрытого на висячий замок отделения дизель-генератора. Мы сидели и слушали музыку, хрипевшую из старенького кассетного магнитофона «Электроника 302» с логотипом московской Олимпиады-80 на корпусе. Это было настоящее сокровище, принесенное нам Халифаевым. У него было только две кассеты «МК»: одна с таджикской музыкой, а другая с блатной.

У Клитора разбежались глаза. Ему хотелось всё: и магнитофон, и картошку, и звёздочки на погоны! Это был мега прихват! Он метался из угла в угол, соображая, как бы ему объять необъятное: доложить дежурному офицеру, не дать нам возможности разбежаться, картошку захватить и, главное, магнитофон для своей каюты. Клитор клитором, а соображал, что если он хоть на минуту отлучится, то всё – поминай как звали.… Уйдем с концами. Вместе с картошкой и магнитофоном.

– Магнитофон сюда! – заорал возбужденный, Клитор, протягивая руку.

– На забирай, – спокойно ответил Халифаев.

Он встал и взял магнитофон за шнур. Песня «Таганка» оборвалась на полуслове. Халифаев, глядя прямо в глаза лейтенанта, медленно, как лассо, раскрутил магнитофон над головой. И прежде чем испуганный Клитор успел среагировать, Халифаев с треском шмякнул магнитофон об пиллерс прямо перед его носом. Пластиковые осколки брызгами разлетелись во все стороны…

Расстроенному Клитору досталась тогда только электроплитка с запахом. Пока он бился с Халифаевым за магнитофон, картошку частично съели, частично выкинули в трюма. Даже сковородку припрятали. А одна электроплитка с запахом, без картошки, на мега прихват уже не тянула.

Старпом долго потом допытывался, что да как, кто зачинщик, откуда запчасти для магнитофона, чья электроплитка… Мы, естественно, ничего не сказали. А зачем говорить? Что это изменит? Дальше Камчатки не пошлют. Тогда этот офицер запер нас четверых, меня, Халифаева, Андрюху Тюрюханова и Колю Кондрашова, в боевом посту связи, размером чуть больше телефонной будки. Если один из нас, поджав ноги, ложился на палубу, то остальные могли только стоять на одной ноге. Так мы и пробыли, запертые, в этом «шкафу» в полной темноте половину нашего первого настоящего морского похода, из Владивостока до Камчатки. Правда, в темноте мы сидели недолго. Будучи электриками, мы с Колей на ощупь быстро исправили ситуацию: включили аварийное освещение от аккумулятора. Коля, как-никак, был электриком слабого тока, и это было его хозяйство, а своё хозяйство он всегда изучал досконально. Мы сидели на палубе, поджав к груди колени, рассказывали друг другу истории, смеялись и ни о чем не жалели. И даже сейчас, когда я вспоминаю обалденный запах той хрустящей, жаренной в масле картошки, у меня слюнки текут.

Марш-бросок

Строевую песню пойте громче: чем громче поешь, тем лучше усваивается.

(Фольклор)

Чем меньше делает политработник, тем больше его труд похож на подвиг.

(Правда)

Ожидалось, что Горбачёв посетит Владивосток как раз ко дню Военно-Морского Флота. По такому случаю на наш корабль пришла срочная разнарядка: выделить отборную роту для принятия участия в военном параде. Большой Зам, пыхтя от усердия, лично взял на себя ответственность за строевую подготовку парадного расчёта. По его приказу несколько десятков матросов, и я в их числе, вторую неделю в перерывах между авралами отбиваем каблуки и глотаем пыль, чеканя шаг на стенке перед кораблём.

От такой муштры «караси», а по интересному совпадению, так на флоте называли не только молодых матросов, но и обыкновенные носки, сбивались и истирались до дыр за два дня таких строевых занятий. По вечерам мы усердно штопали дыры на пятках, но к концу недели «караси» съёживались до размеров следков и для штопки живого места уже не оставалось. Денег на покупку новых карасей не было, выдача очередных положенных по уставу четырёх пар ожидалась только через год… И летели во все концы страны письма к родителям: «пришлите хоть несколько пар носков… самых дешевых… Только главное, чтобы уставного, черного или тёмно-синего цвета …»

– Левой! Левой! Раз! Два! Три! – надрывается лейтенант Тупченко, по поручению Большого Зама муштрующий нас на стенке.

Сам Большой Зам, осунувшийся, с мешками под глазами, наблюдал за нами с борта корабля, как с трибуны мавзолея. Прошёл слух: он ожидает грузовики, которые должны отвезти нас на стадион, где контр-адмирал устроил очередной смотр – репетицию перед парадом. Этот стадион расположен километрах в десяти от нашей базы. Время шло, а грузовиков всё не было. Большой Зам уже последние двадцать минут нервно постукивал кулаком по леерам.

– Левой! Левой!

Стучат по асфальту матросские каблуки.

– За-пе-е-вай! – командует лейтенант.

Мы переглядываемся. Кто начнёт первый? С песней, как говорится, весело шагать или, по крайней мере, веселей, но «Песню механика», которую заставляет нас петь лейтенант Тупченко, сил никаких нет исполнять. Слова поперёк горла становятся…

– Запев-а-ай!!!

Тут паренёк слева от меня, не обращая внимания на потуги лейтенанта, затягивает – давно забытую родную и потому совершенно неуставную песню:

Зелёною весной под старою сосной

С любимою Ванюша прощается.

Кольчугою звенит и нежно говорит

Не плачь, не плачь,

Маруся-красавица.

Ребята встрепенулись. Их запылённые лица осветились улыбками.

– Маруся молчит и слёзы льёт!!! От грусти болит душа её!!! – громогласно подхватили тридцать здоровых глоток. Перед нашими глазами, как на киноэкране, замелькал в луче проектора эпизод из любимого фильма. Спины распрямились, шаг стал четче, каблуки так и впечатываются в раскалённый асфальт…

– Отставить песню! – растерявшийся лейтенант попытался перекричать строй, одновременно косясь на Большого Зама.

– Кап-кап-кап из ясных глаз Ма-а-а-руси!!! Капают слёзы на копьё!!! – гремит любимая песня.

Голосок «маленького» замполита потонул в гулком рокоте децибелов.

– Отст-а-а-а-вииить! – лейтенант срывается на визг – Отставить!!! – расставив в стороны руки, он отчаянно бросился перед строем и перекрыл дорогу.

– Кап!!! Кап! Кап… – наскакивая друг на друга, ребята останавились. Песня постепенно затухает.

Бледное лицо лейтенанта на глазах покрывается красными пятнами:

– Что за самодеятельность?! – запыхавшись хрипит он. – Давай нашу… строевую – «Песню механика»!

К строевой песне БЧ-5, так называемой «Песне механика», у лейтенанта Тупченко было своё особое, тёплое чувство, в какой-то степени, может быть, потому что Тупой сочинил её сам. И этот его, выстраданный в творческих муках, политически и идеологически выверенный продукт он всю последнюю неделю неутомимо вдалбливал нам в головы, с выражением зачитывая рукописный текст из своего замусоленного блокнотика.

Строй не торопился исполнять приказание. Язык, в буквальном смысле, не поворачивался.

– Запевай! – истошно заорал лейтенант.

Делать нечего. На флоте субординация и выслуга лет. И ребята нехотя, в разнобой начали выдавливать из себя слова:

Там, где всюду бескозырка, ты механик на посту

Ходит-бродит наш корабль, граня волны за версту.

Корабли уходят в море прямо к вражьим берегам

Там, где мы под нашим флагом ходим смерть несём врагам…

Тупой счастливо улыбнулся. Размахивая по-дирижерски руками, он, поглядывая украдкой на Большого Зама, шел вровень со строем, проговаривая губами текст и строго следя, чтобы кто-нибудь, не дай, Бог, не соврал слова:

– Ну вот! Совсем другое дело! Про бескозырку – наша песня… механика… А то Маруся какая-то… Левой! Левой! Раз! Два! Три!..

Ноют отбитые об асфальт пятки, кровоточат мозоли в дырявых карасях… «Ходит-бродит наш корабль…», – орём мы в двадцатый раз. Нет конца занятиям.

– Товарищ капитан третьего ранга, грузовики не подошли – докладывает лейтенант Большому Заму, вернувшемуся после десятиминутной отлучки.

Большой Зам хмурится: контр-адмирал ждёт. Не поймёт. До стадиона 10 километров хода. И тут Большой Зам принимает волевое решение. «Лично поведу!» – заявляет он, упиваясь решимостью своего голоса. Задирая вверх все три своих подбородка с таким видом, будто только что поднял батальон в атаку, Большой Зам, потряхивая жирком, решительно сбегает по трапу к нам на стенку.

– Слушай мою команду! – ревёт он, рукой отстраняя в сторону лейтенанта. – За мной, ша-а-а-гом… Ма-арш!!! – И повернувшись на каблуках, Большой Зам, подражая строевому шагу, неожиданно резво зашлёпал ботинками по стенке.

Мы, недоумевая, потянулись следом за политическим начальником. После двухчасовой муштры десять километров казались вечностью. К тому времени, как мы подошли наконец к стадиону, пыль толстым слоем налипла на промокшие от пота белые голландки и бескозырки. Набухший китель Большого Зама испускал густое пряное амбре пота и тройного одеколона. Смотр-репетиция уже подходил к концу. По кругу перед трибуной отбивали шаг несколько групп наших товарищей по несчастью. Большой Зам бросил нас с ходу в бой.

– На пра-во! – скомандовал он, лихо срезая угол с асфальтовой дороги через газон на круг стадиона.

Мы в спешке пытались подстроиться, стараясь идти хоть чуть-чуть в ногу.

– Левой!!! – взревел Замполит и шлёпнул ботинком по луже с такой силой, что все три его холёных подбородка вздрогнули и заколыхались.

На трибуне произошло замешательство. Контр-адмирал в явном недоумении наклонился к соседу по трибуне, дивясь этакому явлению Христа народу – нашей версии чеканного шага и тому, что ещё утром называлось парадной формой.

Поравнявшись с трибуной, Зам преобразился, подтянул живот, выпятил грудь и, вскинув пухлую руку к козырьку, рявкнул так, что контр адмирал на трибуне вздрогнул от неожиданности.

– Равнение на… трибуну!!! – Зам залихватски рывком повернул голову в сторону начальства. Сжатые вместе пальцы у козырька Зама от усердия выгнулись в обратную сторону.

Мы вслед за Замом повторили поворот головы.

– Рота стой! – скомандовал вдруг контр-адмирал.

Большой Зам замер от неожиданности как вкопанный, да так резко, что первый ряд строя, следовавшего за ним, налетел на него сзади.

– Вы откуда такие красивые взялись? – интересуется контр-адмирал.

– Тащ контр-адмирал!!! Парадная рота ракетного крейсера «Адмирал Фокин» для парадного смотра прибыла!!! – отрапортовал Зам.

– Почему опоздали?

– Машины не подошли, тащ контр-адмирал!

– А вы как добрались?

– Марш бросок!!! – рапортует Зам, ожидая кульминационной благодарности.

– Куда бросок? Зачем? – недоумевает контр-адмирал. – Мы уже закончили. Это ведь не последняя тренировка.

Но, видя полное замешательство Большого Зама и наши измученные лица, адмирал опомнился и, взяв под козырек, пробасил:

– Благодарю за службу!

– Служим Советскому Союзу!!! – рявкнули мы, с трудом перекрикивая Большого Зама и чеканя шаг, пошли со стадиона в обратном направлении.

* * *

В день ВМФ, 27 Июля с утра прошел дождь, и асфальт был весь в мелких блестящих лужах. Начальство, само собой, посчитало такую ситуацию неприемлемой для глаз Генерального Секретаря. Была немедленно отдана соответствующая команда, и матросы в безукоризненно отутюженных белых голландках несколько часов ветошью (тряпками) сушили лужи на асфальте.

Сам парад удался на славу. В нём участвовало несколько тысяч человек и 20 кораблей тихоокеанской эскадры. Один десантный катер с открывающимся носом заделали под голову морского чудовища. Когда катер подошел к берегу, из него очень эффектно, на утеху высоких гостей вышли на берег Нептун и 33 богатыря. Я шел в составе парадной роты. Наша задача была красиво пройти и убраться восвояси. «Бум-бум», – бил барабан. В голове вертелось наставление мичмана: «Слушайте звук большого барабана и старайтесь попадать под него». Я старался и, повернув голову в сторону трибуны, до боли в пятках, что есть мочи, лупил левой ногой по асфальту на каждый удар барабана.

На трибуне сидел Горбачёв. Мне, однако, было не до него. Всё, о чем я тогда думал, было то, как удержать на голове набухшую от пота и дождя бескозырку. Она предательски подпрыгивала на моей голове и медленно, но верно сползала набок в такт дроби шагов. Пытаясь сбалансировать смещение головного убора, я постепенно наклонял голову в бок так, что к концу прохода моё правое ухо уже практически лежало на плече. Наконец мы вышли со стадиона, и была дана долгожданная команда: «Вольно!»

– Еле удержал! – выдохнул я, с простодушной наивностью обращаясь к шедшему рядом со мной полторашнику.

Мне почему-то вдруг показалось, что то общее значительное дело, которое мы только что успешно завершили, хотя бы на некоторое время стирало грани жесткой флотской иерархии. Полторашник посмотрел на меня и на мою бескозырку так, что я тут же избавился от всех иллюзий.

– Душара мутный, – сквозь зубы процедил он и, зло, усмехнувшись, многообещающе добавил – на корабле поговорим.

К моей радости, о своей угрозе полторашник забыл, а вот о том, что было бы, если бы я эту бескозырку тогда, на параде, действительно потерял: даже сейчас думать страшно. Очень надеюсь, что Горбачеву наш парад понравился. Мы все очень старались. Честно.

А этот злосчастный куплет про «ходит-бродит» я безуспешно пытаюсь забыть вот уже двадцать лет. Но служебное рвение молодого замполита по продвижению своего идеологического творчества в массы, похоже, сделало своё дело. Надежды, что в конце концов у меня получится забыть этот куплет, мало. А жаль, очень хотелось бы…

Переезд

Моряк никогда не бывает пьян – его просто качает.

(Поговорка)

Беда лейтенанта Тупченко состояла в том, что он пришёлся не по нутру не только матросам, но и Большому Заму и тот, в конце концов, выхлопотал, чтобы Тупого перевели на другой корабль. На освободившееся место замполита БЧ-5 к нам пришёл капитан-лейтенант Севрюгин.

Невысокий жилистый со спокойным слегка прищуренным взглядом новый замполит на удивление оказался мужик ничего. Он не заискивал перед Большим Замом, не промышлял левыми прихватами, за что Большой Зам его недолюбливал, а матросы уважали. Особенно приглянулся он нам после случая с переездом.

Севрюгин с семьей переезжал из одной хлипкой однотипной пятиэтажки заснеженного военного городка в другую. Он взял меня и троих моих друзей: Колю Кондрашова, Марса и Халифаева, на берег, чтобы помочь ему с погрузкой вещей. За помощь он нам обещал торт. От торта мы, конечно, не отказались, но Севрюгин мог его и не предлагать. Главное, у нас была возможность выбраться с корабля. Мы просидели на этой железке два с половиной года, практически, безвылазно и теперь цеплялись за любую возможность увидеть хоть что-нибудь, что ещё существует в этом большом и недоступном для нас мире.

Родные писали мне в письмах, как мне повезло, что я служу на Дальнем Востоке, увижу Камчатскую долину гейзеров, неповторимую природу этого красивого края. Мне было сложно им объяснить, что я видел мир только с борта корабля. За три года службы на флоте у меня ни разу не было возможности даже банально искупаться. Какие уж там гейзеры…

Работа по погрузке нехитрых капитан-лейтенантских пожиток спорилась. Мы по двое заходили в квартиру, брали мебель и тащили на улицу в грузовую машину. Всё шло хорошо, но довольно буднично, и тут я, ради интереса, открыл дверцу серванта на кухне и… стало совсем хорошо. В глубине серванта на полке красовалась трехлитровая банка с шилом (спиртом)!

– Ребята, склад! – выпалил я, извлекая из серванта обнаруженное сокровище.

– Ну, Шура, у тебя нюх! – Халифаев от умиления готов был меня расцеловать.

– Не надо фамильярностей! – шутливо сказал я, отстраняя от себя небритую физиономию своего друга.

Мы, не торопясь разлили шило по найденным в серванте стопкам.

– Ну, за тех, кто в море!

– Это третий тост.

– Ну, тогда за нас! Будем!

Теперь после каждой ходки мы делали небольшой привал, хлопали по рюмашке и, уже повеселевшие, залихватски подхватывали новый предмет. У машины мы не задерживались, загрузили и обратно – работа кипела.

Севрюгин заметил неладное ходок через семь-восемь, когда мы с Колей Кондрашовым зигзагообразно тащили по лестнице здоровенный аквариум.

– Зам …рыбок…. любит… – глубокомысленно рассуждал Коля и икал.

Любитель рыбок в ужасе подскочил к нам, поддерживая критически накренившийся аквариум:

– Ребята, вам хватит!

Особо не возражая, мы вразнобой закивали головами.

После разоблачения, банка с шилом исчезла из серванта так же магически, как и появилась. Но нам было уже хорошо!

Погрузка закончилась, мы в блаженном состоянии топтались на заснеженной улице, ожидая нового зама. Вдруг видим: навстречу нам по дороге своей подпрыгивающей походкой шагает лейтенант Тупченко. Он что-то оживлённо говорил и размахивал руками. Наверное, вешал на уши лапшу двум сопровождавшим его матросам с его нового корабля, куда его недавно перевели, как учили в «Военполите», входил в доверие.

Поравнявшись с нами, Тупой слегка замедлил шаг и, не дождавшись нашего приветствия, показушно козырнул:

– Здравствуйте, ребята! – молодецки выпалил он, расплываясь в улыбке и дожидаясь ответного приветствия.

Не сказав ни слова, мы, как по команде, отвернулись. Наигранная улыбка сползла с лица лейтенанта. Оторопев, он прошел мимо, делая вид, что ничего не произошло. Он так бы и растаял в темноте, но тут один из сопровождавших его матросов громко и отчетливо заключил:

– Чего-то не любят вас, товарищ лейтенант.

Эти слова прозвучали в морозном воздухе, как оплеуха. Тупой резко, развернулся на месте. Снег брызнул из-под его каблуков. Расправив плечи, нахохлившись, он решительно двинулся к нам:

– Почему без старшего?! – наехал он, не найдя ничего более подходящего, чтобы придраться.

– Мы здесь с каплеем, – лениво ответил я, не желая расставаться со своим расслабленным настроением.

– Почему честь не отдаете?!

– Кому?

Тупой опешил:

– Да я вам…

Тут в разговор вмешался малость проветрившийся на морозе лаконичный Коля Кондрашов:

– А не пошел бы ты на х**, товарищ лейтенант?

У Тупого отпала челюсть. Он отступил на шаг назад, и секунду стоял, глотая ртом воздух, не находя, что ответить.

– Ты… Вам… Трое… Семь суток ареста! – заорал Тупой, подергивая левым глазом – Доложитесь дежурному офицеру! Я проверю!!!

Мы стояли полукругом вокруг лейтенанта и молча смотрели на его искаженное криком румяное лицо. Коля безразлично сплюнул.

Лейтенант замолк, потоптался на месте, развернулся и, уже не подпрыгивая, направился к ожидавшим его матросам. Они с интересом следили за всем происходящим. Им будет что рассказать по возвращении на корабль…

* * *

Вернувшись к себе на корабль, мы естественно никому ничего не доложили. А на следующий день к нам в кубрик спустился капитан-лейтенант Севрюгин:

– Ну, ребята, вы даёте! – покачал головой он, – А если бы вас Большой Зам прихватил… Всем бы влетело по полной… А за переезд спасибо.

Севрюгин улыбнулся и протянул нам перевязанную тонкой бумажной верёвкой коробку с вкуснейшим песочным тортом! Праздник жизни продолжался!

* * *

А в Тихом Океане я всё-таки один раз искупался, когда мне до дембеля оставалось меньше месяца. Я вдвоём с приятелем выносил с корабля мусор. Воспользовавшись случаем, мы сбежали в самоволку. На двадцать минут. Мы выбежали из части, добежали до берега, разделись догола и, изрезав ноги о ракушки, окунулись один раз в холодной солёной воде. Это мы так поставили галочку, а то спросят на гражданке, и как-то стыдно отвечать, что служа на Тихоокеанском флоте, так ни разу в Тихом океане и не искупался.

Стенгазета

Рисуйте где угодно, но только в центре.

(Указание офицера)

Однажды новый замполит БЧ-5 капитан-лейтенант Севрюгин вызвал меня, Марса и Теплова к себе в каюту.

– Тут, ребята, есть дело. Большой Зам приказал мне дембелей напрячь – на благое дело. У него есть идея насчет конкурса стенгазет. Он ее уже давно вынашивает. Каждая боевая часть должна выпустить стенгазету на злободневную тему: осудить курение на боевом посту, нарушение формы одежды… Ну, как обычно, сами знаете… Назовите ее «Звезда» или «Гудок», чтобы звучало…

– А «За нашу Советскую Родину» можно? – спросил я, подмигивая Марсу.

– Тоже хорошо, – похвалил Севрюгин, не уловив иронии. – Вот и потрудитесь с пользой для общества.

Мы переглянулись. Делать газету, вообще-то, было в лом, ну раз Большой Зам захотел конкурс, что же, будет ему конкурс. Получать канцелярские принадлежности для производства стенгазеты я пошел лично к Большому Заму. Он так хотел.

– Вы, годки, совсем оборзели, – произнес Большой Зам, вальяжно развалившись на стуле и подманивая меня к себе указательным пальцем, – общественно-полезной работы ни хрена не делаете. Вот и поднапрягитесь.

Довольный своей идеей Большой Зам расплылся в улыбке крокодила и торжественно вручил мне коробку цветных карандашей и здоровенный лист ватмана.

– А что писать-то?

– Не знаешь, о чем писать? Напишите две-три маленьких заметки. Про курение, нарушение формы одежды. Не хватает слов – нарисуй картинку. Здесь звезду, там якорь. Понятно?

– Так точно

– Ну вот и действуй. Только смотри, чтоб было остро и актуально. Про курение на боевых постах не забудь. Сделайте мне красиво.

Я согласно кивнул.

– Хорошо поработаете, может, в увольнение в город отпущу, – раздобрился Большой Зам.

– Постараемся, товарищ капитан третьего ранга!

Творить красивую острую и актуальную стенгазету мы устроились в носовой электростанции.

– Ты, Шура, у нас один рисовать умеешь – художником будешь, – определил Марс.

– Без проблем.

– Тёплый, а ты у нас мозгом будешь, материалы будешь подбирать.

– Ладно. А ты сам-то чего делать будешь? Прохлаждаться? – беззлобно спросил Теплов.

– Не, я стихи сочинять буду, – скромно произнес Марс.

Мы с Тепловым переглянулись. Ну, стихи, так стихи. Вот и ещё один талант раскрылся. Я расположился на животе на пайолах перед расстеленным листом ватмана:

– Как назовём то? «Гудок»?»…Или «Звезда»??… Про курево и форму одежды…

Ни у кого из нас эти варианты названий особого энтузиазма не вызвали. Броняшка в электростанцию распахнулась и к нам ввалился заиндевевший на морозе дизелист Сагалаков.

– Мужики, д-д-д-айте погреться! – его всего трясло от холода.

– Ты что, «долболедизмом» занимался?

Утвердительно тряся головой, Сагалаков протиснулся мимо нас и всем телом прижался к теплому кожуху турбогенератора, ещё не успевшему остыть после утренней прокрутки.

– Что, отпустили?

– Какой, на хрен, отпустили! – п-пять минут на поссать д-дали… С-с-уки! – жмурясь от боли, Сагалаков выставил перед собой красные от холода негнущиеся пальцы: – От-хо-о-дят…

– Кадеты, гады, вообще оборзели! Тебя уже почти неделю консервируют!

– П-пять дней… Мы т-там вдвоем с Гнутым на стенке л-лед долбим… От подъёма д-до отбоя… Отпускают т-только в гальюн и пожрать. Пожрал, поссал и обратно. Взяли моду, за любую ф-фигню – на стенку… К-карбышевым работать…

– Кадеты, сами, блин, в овчинных тулупах стоят, а вас в шинелях морозят! – посочувствовал Марс.

– Н-ну да. Её насквозь продувает… Да и всё остальное тоже… – посетовал Сагалаков. – Мы с Гнутым по очереди морозимся, он вчера ноги отморозил, а сегодня я – руки. С нами ещё один из БЧ-3 был, его сегодня что-то не видно… Мы сначала думали – отпустили, а н-нет, он, похоже, с воспалением лёгких свалился… Брр-р… Лепота! – начал немного отогреваться Сагалаков.

– Матросу Сагалакову прибыть на ют, в рубку дежурного по кораблю! – донеслась команда из репродуктора.

– Вызывает гад! – Сагалаков с сожалением оторвался от тёплого генератора и обреченно поплелся навстречу двадцатиградусному чилимскому морозу.

Мы посмотрели друг на друга, и нам вдруг стало отчётливо ясно, что «Гудком» или «Звездой» мы нашу газету уж точно не назовём.

– Я его пингвином изображу, – сказал я, выражая общее настроение. – Надо сделать, чтобы интересно было…

– Эти «Звёзды», «Рынды» и «Гудки» уже вот, где сидят»! – Марс выразительно провел ладонью поперёк горла.

– Три года одно и то же, курение, нарушение формы одежды, равнение на отличников боевой и политической подготовки… На эти газеты никто и внимания-то не обращает – тоска зелёная…

– Как назовём-то?

Мы снова переглянулись.

– Правду народу! – вдруг выпалил Марс.

– Чего-чего? – не поверил своим ушам Теплов.

– Назовём: «Правду народу»!

Я улыбнулся:

– Большой Зам охренеет, когда увидит!

– Ну, блин, вы даёте! – предвкушая реакцию Большого Зама, ухмыльнулся Теплов.

С названием было решено. Большими красными буквами, подражая шрифту газеты «Правда», я вывел жирный заголовок: «ПРАВДУ НАРОДУ!» Получилось торжественно и красиво. В левом верхнем углу я изобразил развивающийся на юте военно-морской флаг, сугробы снега, а рядом пингвина, который тормошит другого заиндевевшего пингвина, в надвинутой на уши матросской бескозырке; второй пингвин, изображая Сагалакова, долбил ломом лёд. Надпись под рисунком гласила: «Гляди-ка! Ещё тепленький!» – Остро и актуально, как Большой Зам и просил.

– Что ещё?

– Давай про старпома. Завёл моду: за каждую ерунду экипаж строить. День, ночь – по барабану. Позавчера вон плафон из правого тамбура то ли разбили, то ли спёрли, так старпом экипаж строил до двух часов ночи, каждые пятнадцать минут: плафон искал. А мне в три на дежурство… Всего час из-за него спал! – посетовал Теплов.

…В средине листа ватмана я нарисовал окурок, затушенный на красной пусковой кнопке, рядом орущую рожу старпома, а вдали, на горизонте, подымающийся ядерный гриб. Надпись под рисунком придумал Теплов:

...

Старпом: Кто затушил хабарик на пусковой кнопке?

Молчание.

Старпом: Кто затушил хабарик на пусковой кнопке?

Молчание.

Старпом: Да, чёрт с ней, с Америкой. Должен же быть порядок на корабле!!!

Мне самому рисунок понравился, и старпом похожий получился.

– Теперь что?

– Про телевизор, – предложил Марс. – Офицеры сами по телеку, что хотят смотрят, а нам только программу «Время» разрешают! – Марс аж раскраснелся от возмущения: – Раньше, если прихватят, когда мы что другое смотрим, то переходной трансформатор сопрут или предохранители из телевизора вытащат, а с тех пор, как ты, Шура, трансформатор к палубе приварил, то им облом вышел. Вот вчера программу «Взгляд» хотели посмотреть, так Школа целый телевизор уволок, скотина!

Я улыбнулся, вспомнив, как каплей Школа чуть не надорвался, пытаясь сдвинуть с места трансформатор, который я накануне приварил к палубе. С виду он напоминал маленький бочонок из-под пива. Я его на складе отыскал. Питание по кораблю 120 вольт, а для телевизора нужно 220. Те маленькие стандартные пластмассовые трансформаторы, что мы раньше использовали, офицеры в своих карманах уносили. А с этим бочонком Школа обломился. Но тоже не растерялся и вместо трансформатора унёс телевизор.

По предложению Марса, я изобразил каплея Школу с иксообразно сведенными ногами, сгибающегося под тяжестью телевизора, а поэт Марс разродился по этому поводу своей первой в жизни поэмой:

Вся бригада смотрит «Взгляд»,

А на «Фокине» бардак!

Быть такому не моги.

Телевизор – унеси!

Не знаю, как это у Марса вышло с ямбом или хореем, но смысл, по-моему, бил в цель. Дело спорилось. Для вида, внизу газеты мы добавили несколько небольших стандартных рисунков про курение и форму одежды. Вскоре все было готово.

Не показывая газету для предварительно просмотра Севрюгину, мы вывесили её на всеобщее обозрение в столовой команды. Результат превзошел все ожидания. Слух про газету молниеносно распространился по кораблю. Посмотреть на неё собрался весь экипаж. Возгласы одобрения и хохот наполнили помещение. Народ отрывался так, как давно уже не отрывался ни от одной стенгазеты. Больше всего ребятам понравились старпом и пингвины. Это первое на нашем корабле веяние надвигающейся Перестройки и Гласности провисело на переборке ракетного крейсера «Адмирал Фокин» двадцать долгих минут.

На двадцать первой минуте через хохочущую толпу к газете пробрался оповещенный стукачами Большой Зам. Народ расступался перед ним, как мальки перед акулой. Подойдя вплотную к газете, он некоторое время, близоруко щурясь, всматривался в нее, пытаясь разобраться: при чём тут пингвины и ядерный взрыв? Наконец до него дошло. Его заплывшая жиром физиономия перекосилась. Издав сдавленное рычание, он бросился на газету, как Матросов на амбразуру. Резким движением он сорвал со стены наше творение. Испепеляя глазами выведенные красным карандашом в правом нижнем углу газеты, фамилии членов нашей мятежной редколлегии, он устремился в ПЭЖ к телефону. Через минуту из репродуктора неслось:

– Замполиту БЧ-5, старшему матросу Федотову, матросу Сатретдинову, старшине второй статьи Теплову прибыть в каюту заместителя командира корабля по политической части!

Начались репрессии. Зам аккуратно сложил газету, подшил к моему персональному делу и убрал к себе в сейф: на всякий случай. Севрюгин получил выговор, а мы втроём, вместо увольнения в город, пошли долбить лёд вместе с Гнутовым и Сагалаковым.

Через три дня меня вызвал к себе в каюту старпом.

– Разрешите войти, товарищ капитан третьего ранга! – отрапортовал я.

– Проходи, Федотов, – миролюбиво пригласил старпом.

Разложив перед собой нашу газету, старпом некоторое время критично всматривался в своё изображение. Потом он повернулся ко мне:

– Ты что думаешь, Федотов, я на тебя за карикатуру, за критику зло держу? Нет, Федотов. Сейчас перестройка, я не против критики. Критика это хорошо. Критикуйте. Но это не гражданка – флот! Так что перед тем, как критиковать, подойди ко мне и спроси, «что» критиковать и «как».

Приборщик

– Почему у вас начштаба зовут Бамбуком?

– Потому что деревянный и растет быстро.

(Фольклор)

Справка: Стрингер (англ. stringer, от string – привязывать, скреплять) – продольный элемент конструкции корпуса (каркаса) судна. Обычно выполняется в виде деревянного или металлического плоского бруса.

По кораблю прошла информация – привезли посылки. Весь крейсер пришел в движение, как растревоженный палкой муравейник. «Нижеперечисленному личному составу корабля построиться около рубки дежурного для выдачи посылок! Матрос Умаров, старший матрос Федотов, матрос Теплов, матрос…» – раздалось из репродуктора.

С мачт, из машинных отделений, из всех выходов к рубке дежурного потянулись ручейки взбудораженных матросов. Услышав свою фамилию, я тоже поспешил к рубке дежурного. Когда я пробился к рубке, вокруг неё уже толпился народ. Прямо перед входом в ожидании своих посылок обречённо стояли счастливчики-караси. Вокруг них дежурили взбудораженные годки. Для годков день выдачи посылок всегда праздник: они первыми собирались возле рубки, чутко прислушивались к объявленным именам, отмечали про себя «своих» карасей и тут же выцепляли их из общей толпы, ожидавшей выдачи посылок. Карасей из каждой боевой части караулили свои годки. За годками, чуть поодаль, вторым кругом оцепления, в надежде на то, что и им тоже что-нибудь перепадёт, барражировали остальные члены экипажа.

В рубке дежурного на стуле восседал Большой Зам, он готовился к досмотру присланного добра. У его ног посреди горы разнообразных бандеролей и посылок копошился на корточках корабельный почтальон – главный корабельный старшина Крапов. Прилизанный, улыбающийся неровными золотыми зубами Крапов был любимцем Большого Зама и по совместительству приборщиком его каюты. А это был знак высочайшего доверия: он допускался в святая святых. Наряду с обязанностями приборщика Крапов получил ещё две самых блатных должности на корабле – фотограф и почтальон! Ещё бы! Ведь к почтальонству прилагалась возможность каждый день без сопровождающего ездить в город за почтой, а к должности фотографа – единственный на корабле легальный фотоаппарат «Зенит» и … своя отдельная каюта-фотолаборатория. Чтобы по достоинству оценить то, чем одарил Большой Зам своего любимца, нужно пожить три года в кубрике на шестьдесят человек, без схода на берег и без возможности хоть иногда уединяться куда-нибудь подальше от толпы, годковщины и «махачей»-мордобоев. Остальным смертным на корабле даже о малой доле этой роскоши и мечтать не приходилось. А Крапов получил всё и сразу. Но и этого оказалось мало. Большой Зам пробил своему приборщику звание главного корабельного старшины и зарплату под тридцать рублей в месяц, в четыре раза превышавшую наши семь целковых. Большой Зам дал бы ему звание и повыше, но выше звания для матросов-срочников на флоте просто не было. А под Новый год Большой Зам сделал приборщика своей каюты Крапова коммунистом…

Народ нетерпеливо гудел вокруг рубки дежурного. Большой Зам посмотрел на часы и дал Крапову отмашку: выдача посылок началась. Карась Умаров, подталкиваемый годками, первый неуверенно выступил перед Большим Замом.

– Умаров…Умаров… Ага, вот! – сидя на корточках, Крапов выбрал из кучи посылок нужную, отработанным движением перочинного ножа вскрыл её и передал для досмотра своему покровителю.

– Так, посмотрим, что тебе прислали из жаркого Узбекистана… – Большой Зам запустил руки внутрь посылки, разгребая мясистыми пальцами в стороны письма родных, конфеты и пряники. – Не положено, – он выловил из глубины посылки магнитофонную кассету, с недовольством отмечая, что, судя по этикетке, кассета бесполезная, с какой-то узбекской музыкой. – Выдавай! – бросил он сидящему подле его ног Крапову, перекладывая неположенную кассету в свой специально подготовленный мешок.

Крапов, как бы ненароком, запустил руку внутрь посылки и, особо не таясь, выудил оттуда пригоршню конфет и сухофруктов. Он деловито переложил выуженное добро в свой пакет, отдельный от мешка Большого Зама. Большой Зам сделал вид, что не заметил.

– На, держи! Следующий! – сказал Крапов, отдавая карасю слегка полегчавшую посылку.

Годки оттащили свою первую жертву подальше от рубки и глаз Большого Зама.

– О, братан, ну, что, получил нашу посылку?… Ну, тебе подвалило!.. Что мамка-то прислала – конфеты, блин, пряники!.. О, шоколад! Клёво! Да, забудь ты про кассету, зёма… Пойдём. Мы поможем поделить!

На несколько минут карась стал лучшим другом годков. Его бережно подхватили в охапку и, охраняя от годков из других боевых частей, как дорогого гостя, под руки повели в кубрик. В кубрике делили по справедливости. Карась получал почти столько же, что и каждый из годков. Строго следили за тем, чтобы карася совсем не обожрали. Западло. Только очень редко случалось, что в суматохе вокруг посылки про карася случайно забывали и тому оставались лишь пара конфет и письмо из дома. Покончив с одной жертвой, годки снова выходили на охоту.

– Следующий!

Подошла моя очередь. Крапов распечатал потрепанную посылочную коробку и передал замполиту. Большой Зам с интересом запустил в неё свои руки. Какое-то время он сопел, старательно вороша содержимое.

– Оп-ля! – Он выудил из посылки пачку душистого индийского чая со слоном. Довольно улыбнувшись и по достоинству оценив витающий аромат, он переместил мой чай в свой, уже порядком растолстевший мешок:

– Не положено!

Досмотр продолжался.

– Неплохо! – Из глубины моей посылки показалась банка с дефицитным бразильским кофе.

«Растворимый»: отметил я про себя. По правилам, можно. Должен пропустить.

Но Большой Зам не торопился. Он вертел в руках банку, рассматривая её на свет. Кофе-то уж больно хорош. Наконец он раскрыл рот…

– Не по…

– Товарищ капитан третьего ранга, растворимый кофе правила не запрещают, – упредил я его на полуслове.

Физиономия Большого Зама сморщилась от досады. Он и сам отлично знал, что растворимый кофе правила действительно почему-то не запрещали. И какого хрена не запрещали? Теперь просто так забрать нельзя. Кто её знает, эту матросню, напишут рапорт начальству, разбирайся потом. Геморрой.

– Когда кофе захочу – тебя вызову. Занесёшь. Понял? – Большой Зам с досадой бросил банку кофе обратно в мою посылочную коробку.

Я молча кивнул, думая про себя: «Хрен тебе жирный, сегодня же с ребятами разопьём.» Большой Зам и сам понимал – пропал кофе.

– Выдавай! – с досадой кинул он почтальону.

Крапов сигнал принял и, запустив свои грабли ко мне в посылку, облегчил её на горсть конфет и банку сгущёнки. Большой Зам в это время внимательно изучал грязное пятно на переборке.

– Рожи отожрали, в иллюминатор не пролезают! – кинул я, вполголоса, в сторону почтальона и его начальника, отойдя от рубки на безопасное расстояние.

– Ну, их к черту, Шура. Козлы они и есть козлы, – успокаивали меня друзья: – Пошли!

К тому времени я отслужил на корабле полтора года, а для годков забрать посылку у «полторашника было не так-то просто. Да тут ещё друзья-однопризывники вокруг. Годки с досадой провожали меня и мою посылку глазами. Им оставалось только ждать более лёгкой добычи.

На следующий день у нас на корабле случилось ЧП!

– Экипажу корабля построиться по сигналу «большой сбор» на юте!!! – неслись из репродуктора крики Большого Зама.

Экипаж выстроился по левому и правому борту. Большой Зам нервно вышагивал туда-сюда посередине площадки, ожидая, когда все офицеры доложатся о наличии личного состава. Рядом с ним, белый как мел, стоял главный корабельный старшина Крапов.

– Среди нас вор!!! – с пеной у рта заорал Большой Зам. – У корабельного фотографа украли фотоаппарат «Зенит»! Это позор!!! Вор у нас на корабле! Пока не найдём, будем строиться через каждые пятнадцать минут! На поиски фотоаппарата – разойдись!!!

Начался «Большой Шмон». Экипаж строили через каждые пятнадцать минут, проверяли наличие людей, спрашивали о результатах поиска, снова распускали и снова строили. Это продолжалось два дня, но фотоаппарат как в воду канул. На третий день, когда все попытки найти фотоаппарат не увенчались успехом, весь экипаж согнали на берег. На корабль по трапу поднялся Большой Зам, и он по одному запустил туда одних офицеров. Пока матросы ждали на берегу, кадеты шмонали корабль. Они рылись в вещах, под матрасами, в рундуках, под пайолами, в трюмах. За этот день у экипажа было конфисковано или просто пропало множество неуставных вещей, многие из которых собирались и готовились годами. Среди пропавших вещей значились фотоальбомы, с добытыми с большим трудом флотскими фотографиями, магнитофон, кипятильники, электроплитки, машинки для наколки татуировок… Нашли и конфисковали ещё множество других неуставных вещей, которые как-то скрашивали наш однообразный казённый быт… Не нашли только пропавший фотоаппарат Крапова.

На четвертый день серый от злости и бессонных ночей Большой Зам остановил поиски и построил экипаж.

– На наш корабль пал несмываемый позор! – хрипел он: – Вор – трус, он прячется среди вас! А вы, трусы, его покрываете! Позор!

Слово «позор» мы слышали за эти дни много раз. Измученный бессонными днями и ночами поиска экипаж уже ни на что не реагировал и, понуро опустив головы, молчал.

– Чтобы хоть как-то расплатиться за этот позор, – продолжал орать Большой Зам, – со всего рядового состава экипажа!.. со следующей зарплаты!.. с каждого!.. будет удержана!.. часть стоимости фотоаппарата!

Нам это было не впервой. С нашей мизерной зарплаты удерживали за всё: за потерянные бушлаты, за комсомольские взносы, за всякую прочую хрень, давай, удержи ещё и за фотоаппарат. Большой Зам удержал. В тот месяц после всех вычетов я получил на руки пять рублей десять копеек. Хватило на чай, одеколон и пару пачек печенья…

– Хорошо ещё, что я не курю, – размышлял я, сидя в носовой электростанции и делясь своими наблюдениями с Олегом Кротовым, – на сигареты не надо тратиться…

– Хорошо тебе, – Олег тяжело вздохнул, ища, не завалялся ли где годный к повторному употреблению «хабарик».

«Броняшка» открылась, и в электростанцию вошли хохол Лёха Соленко и золотозубый фотограф Крапов. Леха был неплохой парень, он был из БЧ-5, отслужил на год больше меня. Он завёл знакомство с Краповым в основном из-за фотолаборатории: ему ведь надо было готовить дембельский фотоальбом. Они вдвоём прошли в угол электростанции, покосившись на нас, подняли пайолы и, к нашему удивлению, полезли в трюма. Минут десять они там копошились, затем вылезли и некоторое время шептались, бросая на нас косые взгляды. Наконец Лёха оценивающе посмотрел на нас и как бы ненароком спросил:

– Ребята, вы тут ничего не находили?

Мы недоуменно покачали головами

– Точно? – испытующе переспросил Лёха. Крапов делал вид, что рассматривает носок своего ботинка, украдкой поглядывая на нас из-за плеча своего приятеля.

– Не, ничего. А что? Потеряли что-нибудь? – недоуменно спросил я.

– Да так. Забудь, – Леха и Крапов переглянулись и вышли из электростанции.

Через неделю Андрюха Тюрюханов, лазая по трюмам, наткнулся на залитый водой и мазутом фотоаппарат:

– Гляди-ка, это тот, что Халифаев потерял пару месяцев назад, – с удивлением сказал он, – жалко: испорчен… Только объектив ещё сгодится. Вот Халифаев расстроится…

Однако Халифаев не расстроился.

– Ребята, так это же не мой, – сказал он, вертя в руках найденный фотоаппарат, – у меня говно был – «Смена», а этот крутой – «Зенит»…

Мы переглянулись. Всё связывалось воедино: Соленко с Краповым – трюма – фотоаппарат!

– Вот пидор, а! – выругались мы почти одновременно.

«Заложить» Крапова кадетам было можно, но не по правилам, главное не хотелось подставлять Леху Соленко: парень он был хороший, и закладывать его было уж точно западло. Но слухи поползли по кораблю. Последние два месяца до дембеля Крапов почти не вылезал из своей каморки. Когда он сошёл с корабля, провожать своего приборщика до аэропорта вызвался лично Большой Зам. А ещё через месяц в столовой команды состоялось общее собрание экипажа. После того, как Большой Зам и старпом толкнули свои речи про повышение уровня боевой и политической подготовки, наступил черёд вопросов и ответов. Первым задал свой вопрос Лом.

– Когда экипажу вернут деньги за фотоаппарат, который украл главный корабельный старшина Крапов?

Замполит поморщился, как от зубной боли. Эти слухи были для Большого Зама не в новинку, они ползали по кораблю давно, он им не верил, а скорее всего, не хотел верить. Обвинение против Крапова било по нему самому… Всё равно никто ничего не докажет.

– Сядьте, товарищ старшина. Хватит плодить сплетни! Я приказываю закрыть эту тему раз и навсегда! Во-первых, нет аб-со-лют-но ни-ка-ких доказательств вины главного корабельного старшины Крапова, во вторых…

– У меня есть доказательства! – мой голос прозвучал, как гром среди ясного неба.

Большой Зам застыл с раскрытым на полуслове ртом. Наступила немая пауза. Все глаза уставились на меня.

– Какие доказательства? – придя в себя, прервал всеобщее замешательство старпом.

Ребята вокруг даже привстали, стараясь не пропустить ни одного слова. Придя в себя Большой Зам попытался замять эту тему.

– Федотов, хватит! Садитесь. У меня в каюте поговорим…

Но старпом нетерпеливо перебил его:

– Какие доказательства? Говорите.

Как я решился обо всём рассказать в лицо Большому Заму, я до сих пор не знаю. Я просто не мог тогда смолчать. Я встал и начал говорить, не думая о последствиях. Если бы я о них думал, то я бы, наверное, ничего и не сказал бы. Лицо Большого Зама расплывалось у меня перед глазами, я отчетливо видел только его вытаращенные ненавидящие глаза…

– Три месяца назад я дежурил в электростанции. К нам тогда зашёл главный корабельный старшина Крапов. Я ещё удивился: он никогда к нам раньше не заходил. Я ещё больше удивился, когда он полез что-то искать в трюма…

Я говорил, а Большой Зам буравил меня своими красными глазами. Он готов был вцепиться мне в горло, чтобы только я замолчал.

– …Через две недели мы нашли в трюме фотоаппарат «Зенит». Он был весь в мазуте, наверное, лежал на стрингере и при качке в трюма свалился…

Я закончил. Тишина стояла такая, что было слышно, как бьется о переборки вода за бортом.

– Почему не доложили сразу? – первым прервал молчание старпом.

– Сначала думали, что это фотоаппарат одного из наших. Только потом заметили, что не тот…
Все смотрели на Большого Зама. Большой Зам молчал.

* * *

Я потом слышал, что Большой Зам писал письмо Крапову. Не знаю, что он там написал, да мне, в общем-то всё равно. Жалко только, что после моего выступления, Большой Зам опять отпуск зарубил. Так, за три года мне ни разу и не довелось домой съездить…

Гальюн или Гениальная идея

Нет такой чистой и светлой мысли, которую бы русский матрос не смог бы выразить в грязной матерной форме.

(Фольклор)

Справка: Чёпик – конусообразная деревянная затычка для затыкания небольших пробоин в корпусе корабля.

Взъерошенный Коля Кондрашов, с шумом, ввалился в электростанцию:

– Шура, у тебя чёпиков нет? Мне шесть штук надо!

– Зачем тебе столько?

– Надо. Гениальная идея есть!

– Кажется, собрать можно, – сказал я, не совсем понимая зачем Коле такое количество чёпиков.

– Гальюн прочищать будем. Эти сволочи его опять до потолка засрали.

Коля заведовал кормовым гальюном команды. Он отвечал за его приборку. В помощники ему дали джигита Юлдашева, Юлду, как его сокращённо звали. От Юлды толку было мало, и простой рязанский парень Коля, не чураясь грязной работы, до дембеля сам участвовал в чистке этого, далеко не самого вдохновенного учреждения на корабле. Коля не считал это западло, и все к этому относились с пониманием.

Пока я шарил по электростанции в поисках аварийных чёпиков, Коля набрал охапку разномастной ветоши.

– Шура, помоги донести.

– Пошли.

По дороге в гальюн Коля всё сокрушался.

– Там всё забито, Шура. Ты не представляешь. Сливную трубу, что идёт через машинное отделение за борт, так загадили – не прокачаешь. Мы с Юлдой больше часа бьёмся.

В гальюне моему взору предстала картина горного пейзажа: все семь дучек завалены, что называется, «с горкой».

– Видишь, с чем имеем дело, – сокрушался, обводя взглядом своё хозяйство, Коля. – Чтоб на такую высоту нагадить – это ещё уметь надо.

– Ну народ у нас талантливый. Подпрыгивали, наверное.

– Разве, что с разбега.

Дизайнер кормового гальюна команды был, наверное, человек общительный, с юморком. Дучки расставил буквой Г, как на показ, одну от другой их разделяли только низкие, по колено, перегородки с ручками, чтобы не свалиться во время качки. Сидишь, качаешься, за ручку держишься, и дела делаешь, и с товарищами общаешься – красота!

Мне сразу вспомнилось, как месяца два назад Большому Заму пришла в голову гениальная идея – положить в красном уголке томики трудов Ленина для чтения. Идея была и впрямь хороша, а особенно экипажу пришлось по душе то обстоятельство, что красный уголок находился прямо по дороге в гальюн. Собрания сочинений вождя рабочих и крестьян и всего мирового пролетариата печатались тогда на очень мягкой бумаге. За месяц, пока Большой Зам не сообразил в чём дело, толщина томиков уменьшилась вдвое-втрое, но зато резко возросла политическая сознательность матросских масс. Войдешь, бывало, в гальюн, а там народ сидит, на дучках покачивается: Ленина читает…

Колина идея с чёпиками была до гениального проста (сработала деревенская смекалка): забить все дучки, кроме одной, наглухо чёпиками, а в незабитую вставить пожарный шланг и прокачать. Стараясь не забрызгать свою свежестиранную голландку выплескивающимся после каждого удара фекалиями, Коля деловито увесистой деревянной киянкой наглухо законопатил шесть дучек чёпиками. В последнюю, седьмую, он вставил здоровенный пожарный шланг, обмотанный для герметичности ветошью. Всё было готово. Остальную работу сделает напор воды. Разум восторжествует над стихией.

Успех операции зависел от плотности забивки чёпиков в дучках. Коля это понимал и решил это звено операции контролировать сам. Доверить это дело Юлде он никак не мог. Коля взял в руки деревянную киянку и встал на вахту возле дучек, чтобы по необходимости подбивать выпирающие под напором воды деревянные чёпики обратно.

– Юлда! – торжественно обратился Коля к своему гальюнному джигиту.

– Что, Коля?

– Тебе самое ответственное задание. Справишься?

– Что делать, Коля, скажи.

– Вон, видишь, в коридоре пожарный вентиль?

– ???

– Красное колесо – видишь?

– Вижю.

– Когда дам команду, начинай это колесо проворачивать. Только по чуть-чуть. Четверть оборота. Усёк?

– Усок, Коля. Все сделаю.

Коля поднял киянку на изготовку, занял стратегическую позицию около центральной дучки и стал ждать, когда Юлда подойдёт к пожарному вентилю в конце коридора.

– Юлда, готов? – крикнул Коля в коридор.

– Готов, однако.

– Давай! Понемногу. Четверть оборота.…

– Харашо, Коля. Четверо абарота…

– Стой!!!.. Бля-я-я-я-я-я…!!!
Коля не договорил. Под мощнейшим напором воды, увесистые деревянные чёпики вздрогнули, напряглись и… сдало слабое звено! Так уж вышло, что слабым звеном оказался центральный чёпик, тот, возле которого занял свою стратегическую позицию Коля. Прежде чем Коля успел среагировать, чёпик выстрелил из дучки, как из пушки. И взметнул гейзер! Гейзер говна! Потолок сработал, как отбойник. В фонтане разноцветных брызг с трудом, но все-таки можно было различить одинокую фигуру, напоминавшую молотобойца со скульптуры Мухиной. Одно можно было сказать с уверенностью, за свою свежестиранную голландку Коля мог больше не беспокоиться. А Юлда мне не даст соврать: применение для своей деревянной киянки Коля в тот день всё-таки нашёл.

Шары

Оторвали Ваньке встаньку.

(Горе)

От несоблюдения техники безопасности, человек может не только умереть, но и родиться.

(Фольклор)

На флоте подготовка к дембелю начинается уже с момента призыва. Сначала, «по карасёвке», всё, что ты реально можешь для этого сделать, так это считать, сколько дней осталось до приказа о дембеле. Арифметика поначалу неутешительная, даже удручающая, потом становится немного легче.

Когда отслужишь года полтора и появляется свободное время, начинается второй, главный, этап подготовки. Он, этот этап, длится до самого конца службы. Подготовка состоит в доведении до совершенства всех основных дембельских атрибутов; собственно, их всего два – форма и фотоальбом. Но чтобы их подготовить, как полагается, нередко уходят все оставшиеся полтора года. Гражданскому человеку трудно понять и оценить, сколько труда и фантазии вкладывается в это дело.

Бляхи для ремня мы с моим другом Колей Кондрашовым две недели выпиливали из медной гильзы от снаряда; и ещё месяц доводили до совершенства, полируя и закрепляя накладные якоря. Бляхи стали предметом белой, ну, а иногда и чёрной, зависти на корабле. Таких блях до сих пор только две в мире. Вообще мы с Колей всё делали в двух экземплярах. Только когда он заказал себе в городском ателье дембельские брюки-клеш шириной 60 сантиметров, я сказал «пасс». До сих пор помню лицо портнихи принимавшей заказ: она Колю несколько раз переспросила: – «Вы уверены что 60 – это ширина? Может всё-таки длина? Они же при ходьбе винтами вокруг ног гулять будут!» Но Коля был неумолим. Он мечтал вернуться домой на рязанщину в настоящих широченных матросских «клёшах».

В дембельской форме важен каждый элемент: ленточка, краб (кокарда), бескозырка, ремень, бляха, погоны… Даже лычки на погонах. Ленточка, например, должна обязательно быть тиснёной и только с золотыми буквами. До службы я и не подозревал, что существует такое множество видов ленточек, отличающихся по тиснению букв и оттенкам краски. «Золотая» – тиснёная, с золотыми буквами – самый редкий вид. «Бронзовая» – не тисненная с бронзовыми буквами – самая «левая». Гражданский человек, даже если очень захочет, различия не увидит. Но для настоящих моряков различие неоспоримо. Уходить на дембель с чём-либо другим считается до того «чмошно», что даже самые задрипанные моряки уходили на дембель только с «золотыми» ленточками. И вообще, увидеть «золотые» ленточки можно только на дембелях. Никто даже не дерзнул бы использовать такую драгоценность в повседневной жизни. Это всё равно, что в мазутные цистерны в костюме лазать. Ленточки бережно хранились в потайных шхерах, дожидаясь заветного дня дембеля.

Дембельский фотоальбом – это вообще произведение искусства. Чего только стоят рисованные тушью парусники на разделительных кальках!

Готовясь к дембелю, мы готовимся к гражданке, а кто нас там ждёт кроме друзей и родных? Ну, конечно, девушки! Во всяком случае, так нам это представлялось с корабля. С доведением до совершенства дембельской формы и фотоальбома, естественно совмещается процесс совершенствования самого себя. Здесь понятие «совершенство» каждый воспринимает в силу своего кругозора и фантазии. Один таджик, например, мечтал вставить себе все золотые зубы. Но в основном, конечно, котировались накачка мускулов, татуировки и… шары.

– Слышь, Крот, – полторашник Строев потрепал за плечо Олега Кротова. Он как раз дремал в машинном отделении: развалился на промасленной ветоши, набросанной поверх полукруглого кожуха, прикрывавшего вал, вращавший корабельные винты.

– Чё?

– Ну ты даёшь – харю мочить… И как это ты с этого кожуха не свалишься?!

– Давай короче, чего надо?

– Про последнее достижение эротический науки слышал? Шары. Бабы от них тащатся!

– Не понял. Какие шары? – привстал на локте Олег.

– Во. В член вставляешь! – Строев выплюнул изо рта на ладонь две блестящих пилюле-образных капсулы из полированного красного пластика: – Бабы тащатся!

– Так и тащатся?

– Конкретно. Визжат.

– А чего ты их во рту держишь?

– Полирую. Из зубной щетки сделал, три дня шкурил, теперь вот уже второй день во рту полирую.

– Не хрена себе! … А почему их два?

– С двух сторон поставлю.

– А что не с трёх?!

– Вот ты смеешься, а Ребров вообще себе кукурузный початок сделал. И ничего. Пока, правда, ещё не испытывал… Ждёт увольнения… Я думаю для начала двух хватит, – сказал Строев, подумав. – …Потом ещё добавлю…

– Блин! Я тоже хочу, чтобы визжали.

– Ну так в чём дело? У тебя же зубная щетка есть – вперёд! – Строев снова засунул в рот пластиковые капсулы. Он помолчал, погонял их языком за щекой и спросил, немного шепелявя:

– Слушай, а ты мне их вставить не поможешь?

– Да о чём разговор, хоть сейчас – Кротов с готовностью обтёр замасленные руки об ещё сильней замасленные штаны. Штаны, похоже, даже стали малость чище:

– Че делать?

– Я тут зубную щётку наточил. – Строев достал из кармана робы заточенную, как резец, зубную щётку и передал Кротову

Заинтригованный Кротов сжал щётку в кулаке, как кинжал:

– Головку пробивать?

– Себе пробей!

– А где бить-то? – обиделся Олег.

– По коже. Хрен кладётся на деревяшку, оттягивается крайняя плоть и в ней аккуратно делается дырка… Там кожа двойная, под кожу и вставляется шар… Потом зарастёт… Строев, несколько обескураженный рвением Кротова, недоверчиво посмотрел на него:

– Сумеешь?

– Да блин, о чём ты говоришь! На гражданке я и не такое делал.

– Делал? – неуверенно переспросил Строев, но дополнительных заверений не потребовал.

Строев разложил своё достоинство на неструганной доске, оттянул вбок кожу, зажмурился и замер, ожидая начала операции. Олег повертел маслянистыми пальцами обсосанные до блеска шары и положил рядом, на кусок газеты. Потом он деловито обошёл место предстоящей работы, оценивая ситуацию. Было около двух часов утра. В машинном отделении тихо, лишь тихонько посвистывал пар из расположенного в двух шагах парового котла. Достоинство Строева доверчиво лежало на доске, как на ладони. Олег, прикидывал про себя траекторию удара, не решаясь приступить к операции. Строев, принимая во внимание деликатность своего положения, начал терять терпение: а если сейчас, не дай бог, ворвётся офицер с прихватом. Но тут Крот очнулся и решительно установил на оттянутой коже пластиковый резец.

– Ну, наконец, – проговорил Строев, неожиданно отмечая про себя, что слово «наконец» принимает в данной ситуации несколько двусмысленное значение.

Прищурившись в ожидании удара, Строев с опаской наблюдал за всеми манипуляциями хирурга-самоучки.

– Не ссы.

Кротов прицеливался долго и по всем правилам. Он зажмурил левый глаз, выверил положение и направление резца, несколько раз поднял и медленно опустил молоток. Промахиваться здесь было нельзя. При каждом замахе, Строев боязливо жмурился.

– Ну давай, блин! – не выдержал он.

Раз-мах… и сильнейший удар молотка… наглухо прибил достоинство Строева к доске! Заточенная щётка, как по маслу, прошила кожу и глубоко увязла в мягком, податливом дереве.

– А-а-а-а-а-а-а!!! – Строев вскочил на ноги уволакивая окровавленным членом неструганную доску! – А-ААА!!! – взвыл он ещё громче.

У Олега звенело в ушах.

– Не ссы, сейчас оторвем, – немного удивленный результатом удара, Кротов ловил руками раскачивающуюся на конце Строева доску.

– Я тебе оторву-у-у!!!

Олег поймал доску и, притянув к себе Строева, водрузил её и «достоинство» на место. Качательными движениями он начал постепенное отсоединять друга от доски.

– У-у-у-у-у-у-у… С-у-у-у-у-у-ка…

– Ладно, чего сука-то… Второй быстрее вставим.

– У-у-у-у-у-у-у…

– Не ссы. Бабы визжать будут… – Олег методично отсоединял друга.

Прибил он его качественно, ничего не скажешь. Но уже через пол часа все было кончено. В машинном отделении на промасленных пайолах сидели два окровавленных, но счастливых человека – хирург-любитель Кротов и начинающий герой-любовник Строев. Последний бережно, как новорождённого младенца, держал в руках своё перебинтованное «чудо».

– А ты боялся! – Кротов удовлетворённо вытер окровавленные руки о штаны и блаженно затянулся бычком «Беломора».

Подобной экзекуции в тот период службы подвергли себя многие, чуть ли не половина старослужащих корабля. Строев поначалу ходил загадочный и довольный. Но его походка становилась все более напряженной, ноги постепенно начинали выгибаться колесом. К концу недели он уже еле передвигался. Со стороны, не посвященному человеку, могло показаться, что матрос наложил в штаны. Причём спереди. Сначала Строев переносил все эти мучения героически. Но, когда его «достоинство» раздулось до размеров, что он его еле-еле двумя руками обхватывал, и появилась реальная опасность остаться совсем без какого-либо мужского достоинства, он сдался. Обречённо перебирая ногами, Строев поплелся в медпункт сдаваться на милость медикам.

Вид распелёнутого дива произвел на впечатлительного лейтенанта медицинской службы неизгладимый эффект. Такое в медучилище не проходили. Обалдевший от стадии и размеров воспаления начмед сразу доложил по инстанции – старпому. Через несколько минут на корабле началась цепная реакция. Построили весь экипаж. Перед строем вывели бледного деформированного Строева. Белый от ярости старпом орал:

– Докатились!.. Какого хрена!!!.. Это же членовредительство!.. В прямом виде!!! Да за такое под трибунал! … В дисбат!

Старпом перевел дух:

– Кто тебе это сделал?

Строев молчал.

– Кто тебе это сделал, я говорю!? Отвечай!

– Кротов.

– Кротов?!! Гинеколог Кротов, шаг из строя!

Кротов обречённо вышел на середину.

– Посмотрите, кого он себе выбрал в гинекологи! Кротова! Додумался! С него же машинное масло капает! Хирург хренов… Какого хрена!!!

Старпом обвёл экипаж пристальным взглядом:

– Вы о чём думаете? Вы же нормальных девок испортите! Вы чё, рехнулись!

Почти половина экипажа виновато опустила головы.

– Экипаж! Слушай мою команду! Справа по одному… в каюту к медику… для мед. осмотра… шагом марш!!!

Несостоявшиеся герои-любовники были изобличены, шары принудительно извлекались и скакали по медкаюте, как разноцветные горошины. Жаль, конечно, что девчонки так и не узнают, что они в тот день потеряли…

* * *

А Колины дембельские брюки с шестидесятисантиметровыми клешами у него украли. Украли из запертого железного ящика, спрятанного под пайолами за ГРЩ (главным распределительным щитом) с напряжением 380 вольт. Мы с Колей тогда много народу построили, много трюмов перевернули, но не нашли. Кому-то сильно повезло. Но, всё тайное становится явным. Мы с Колей не теряем надежды.

Вероятный противник

Нет в мире страшнее оружия, чем русский ракетный крейсер с необученным экипажем.

(Правда)

Наш флагманский ракетный крейсер нёс боевое дежурство в нейтральных водах Японского моря. Свежевыкрашенные борта плугом рассекали солёные волны. Следом за нами, в кильватерном строю, шли три корабля прикрытия с вертолетами на борту. После зимней стоянки – это было наше первое плавание. За бортом кипела вода, пикировали чайки, осуществляя прицельное бомбометание по нашим белым бескозыркам. Мы ощущали себя настоящими моряками. Смотры и строевая муштра закончились. Все были заняты настоящим мужским делом. Вахта четыре через четыре, четыре часа дежуришь, четыре отдыхаешь, не напрягала. Наше приподнятое настроение омрачала только качка. И килевая и бортовая. При волнении моря в 3–4 балла крен корабля достигал 20–30 градусов. А самое страшное было то, что от этой качки абсолютно некуда деться. Все ходило ходуном. И чем выше на корабле находился твой боевой пост, тем тебе было хуже. У кого посты в мачте, вообще хоть вешайся. Всё, что не закреплено – летело на палубу. Побилось много посуды. А за борт смывало, сломав леера, даже то, что было привязано двойными концами. За одну ночь мы потеряли бочку с дизельным маслом, баллоны с ацетиленом и только что полученный со склада, весящий не одну сотню килограмм и стоящий не одну тысячу рублей турбо-пожарный насос. Даже крыс стало меньше: тоже укачало бедных.

Волны гуляли по палубе, перекатываясь и с шумом разбиваясь о надстройки. Ночью при свете звёзд, при каждом таком ударе волны вспыхивали тысячи зелёноватых искр. Они мерцали и светились даже после того, как волна схлынула – это фосфорицировали тысячи морских микроорганизмов. На это зрелище можно было часами смотреть не отрываясь!

Качка давала о себе знать: офицеры вперемешку с годками и карасями, с характерным рычанием вызывали по углам ихтиа-а-а-ндров. Мутило всех: и бывалых моряков, и зелёных карасей, – только кого больше, а кого меньше. Столовая команды непривычно пустовала. Ничего другого, кроме черных сухарей и соленых зеленых помидоров, есть было невозможно. Но это были ещё цветочки, со дня на день ожидался тайфун.

Сменившись с вахты, я, вцепившись обеими руками в шконку, стойко пытался заснуть. Но уснуть на качелях – занятие не из легких. Ноги то задирались выше головы, то наоборот опускались вниз. Меня то перекатывало с боку на бок, то подбрасывало вверх, то обрушивало вниз. Я стойко болтался по шконке с закрытыми глазами, прислушиваясь, как разбушевавшиеся волны бьются о тонкий борт корабля.

Входной люк на верхней палубе со скрипом открылся, и в полутёмный кубрик вместе с завывающим штормовым ветром и брызгами волн ввалился матрос Абаев. Я поднял голову. Абай сползал вниз по трапу, судорожно цепляясь руками за надраенные медные леера. Его смуглое лицо отдавало нездоровым зеленоватым отливом.

– Абай, ты чё? На разводе был?

– Уг-у… – поперхнувшись, Абаев схватился рукой за горло.

– Чего там?

– Помид-ор… давали. Зэлёный

– На меня взял?

– Я его вибросил, – простонал Абаев.

– Блин! Зачем? Мне бы отдал!

Абаев суетливо приподнял крышку рундука:

– Ты бы ни закх-о-те-е-ел….

Он хрипло «вибросил» в рундук еще несколько помидоров.

Абаев был прав: я бы не захотел. И без того слабый аппетит пропал без следа. Пуская тонкие липкие слюнки, бедный узбек мученически попытался заползти на свою верхнюю шконку. Он упорно карабкался туда, издавая тихие жалкие стоны. Качка кидала его из стороны в сторону. Наконец, через три минуты стараний он попал в унисон с движением корпуса корабля и его закинуло на верхнюю шконку. Абаев устроился на своём матрасе, поджав колени к груди, в позе новорожденного. Уткнувшись лицом в подушку, он издал тихий мурлыкающий звук.

Корабль накренился. Небесная бездна в виде неплотно закрытого люка разверзлась над головой Абая. Вал ледяной солёной воды смыл страдальца со второго яруса вместе с матрасом… Абай шлёпнулся на палубу. Звук был такой, как будто кто-то с силой бросил на палубу мокрую половую тряпку. У Абая не хватало сил даже стонать. Он сидел, обтекая, а окатившая его волна катала между его ног по палубе ещё пару-тройку «виброшенных» кем-то помидоров. Отстукивая зубами ругательства на неизвестном мне диалекте, Абай полез вверх по трапу отогреваться в машинное отделение…

К концу третьего дня организм начал понемногу привыкать к качке. И столовая команды постепенно заполнилась голодными матросами. На четвёртый день все было в норме. К этому времени наш корабль уже вовсю бороздил просторы Японского моря. Было как-то в диковинку: куда ни глянь, только вода и горизонт. Красота!

На пятый день на горизонте показалась и начала приближаться какая-то точка. Раздался пронзительный сигнал боевой тревоги: «Туууууууу!..» Мы сломя головы бросились по своим боевым постам.

– Носовая электростанция по боевой тревоге готова! – доложил я по телефону в ПЭЖ (пост энергетики и живучести).

Боевая тревога – это не шутка и не тренировка, это реальная боевая готовность. Обычно играют учебную тревогу: три коротких гудка и один длинный – та-та-та-таааааа; а тут – один длинный. За все три года моей службы боевую тревогу играли только три раза; два из них, когда американские самолеты пересекли нашу границу, и вот сейчас. Оба раза мы сидели, что называется, «с пальцем на пусковой кнопке». Не знали, что будет: дадут команду «отбой» или «огонь»?

Вот и сейчас мы сидели по своим боевым постам, с напряжением прислушиваясь к объявлениям из репродуктора, с мандражом ожидая команды к началу третьей мировой войны. Пока ничего чрезвычайного: обычные команды по проверке боевой готовности. Наконец репродуктор торжественно захрипел голосом Большого Зама:

– Личный состав ракетного крейсера «Адмирал Фокин»! В настоящее время наш корабль находится в непосредственной близости от боевого корабля нашего вероятного противника, эскадренного миноносца Военно-Морских Сил Соединенных Штатов Америки «Олдендорф»! Экипажу оставаться на своих боевых постах… – важно с расстановкой пропел Большой Зам, подражая Левитану.

Какое к чёрту «оставаться на своих боевых постах»! Что тут началось! Мы никогда в жизни не видели настоящего корабля Военно-Морских Сил США! А тут, вот он, в непосредственной близости! Забыв про всё, экипаж полез изо всех шхер на верхнюю палубу. Каждый пытался хоть краем глаза взглянуть на нашего вероятного противника. Биноклей у нас не было, а так хотелось разглядеть этих «америкосов» поближе! Тут у артиллеристов сработала смекалка – корабельные башенные орудия «Турели» снабжены оптическими прицелами! И – грозные орудийные башни нашего ракетного крейсера начали медленно разворачиваться в сторону американского фрегата.

– Все орудия в исходное положение!!! – надрывался в динамике Большой Зам.

Но было уже поздно. Ракетный крейсер, словно готовясь к атаке, ощетинился в сторону американцев всеми своими грозными стволами. На американском эсминце занервничали. Такого поворота событий они явно не ожидали. Артиллеристам было видно, как напрягся «Олдендорф», покачиваясь в перекрестиях орудийных прицелов. Улыбчивые американские матросы, вышедшие наверх с фотоаппаратами пощелкать на досуге советский крейсер, увидев поворачивающиеся в их сторону жерла орудий, заметались по палубе! Им было трудно предугадать логику сумасшедших русских, впервые вышедших в море и впервые своими глазами увидевших иностранцев. Поистине, нет в мире страшнее оружия, чем русский ракетный крейсер с неопытным экипажем!

Настал критический момент. Большой Зам сорвал голос и только шипел в репродуктор. Он был уже не в силах повлиять на ситуацию. А американцам оставалось только уповать на своего бога, чтобы никто из наших бравых артиллеристов не вздумал заработать себе медаль героя. Видя наше полное численное превосходство и полное отсутствие логики действий, американцы не придумали ничего лучшего, как поднять в воздух и направить в нашу сторону вертолёт разведки. Крэзи Рашинс! – слышалось в эфире. Мы, конечно же, не могли ударить в грязь лицом перед янками. Тут же с наших кораблей сопровождения поднялись два краснозвёздных вертолёта и в боевом порядке, как на таран, устремились в лоб американцу. Американец заметался в воздухе, не сразу сообразив, что ему делать. Импровизированная встреча на Эльбе-2 состоялась прямо над нашим кораблём. Вертолёты жужжали над нашими головами, а лётчики уничтожали друг друга взглядами, обмениваясь неприличными жестами.

– Хорошо, что боеприпасов, как всегда, не успели завезти, – резонно рассудил Коля, – а то какой-нибудь чурка ради медальки или отпуска точно пальнул бы разок, другой, третий.

– А что, за «Олдендорф» реально могут и благодарность дать, – усмехнулся я.

В тот день, к счастью, всё обошлось. Вертолеты покружились и разлетелись, корабли разошлись. Вот только сорвавший голос Большой Зам неделю потом хрипел, у него даже ругаться сил не было, так испереживался бедняга.

Макароны

Кто не сидел на киче, тот не служил на флоте.

(Поговорка)

Справка: Подволок – внутренняя (нижняя) сторона палубы, палубной обшивки, потолок корабельного помещения.

Гарнизонная гауптвахта Владивостока, именуемая в простонародии «кича», как и положено уважающей себя старинной военной тюрьме, была окружена аурой пугающей таинственности. В этой тюрьме, построенной при Николае Втором, ещё революционер Сергей Лазо сидел. О киче ходили самые невероятные слухи, их пересказывали все, кому не лень, хотя тех, кому на самом деле довелось там сидеть, были единицы, Это было, конечно, не потому, что пролетчиков, кандидатов на отсидку, было мало. Их-то, как раз, было хоть отбавляй. Просто, единственная на весь Владивостокский гарнизон гауптвахта, рассчитанная на шестьдесят два человека, физически не могла вместить всех желающих. Получалось так, что на кичу попадали только самые закоренелые, но даже им приходилось порой месяцами дожидаться заветного места. А незакоренелым же даже сутки ареста перестали объявлять, знали: бесполезно, все равно «мест нет». Я, так уж получилось, стал как всегда, исключением из правил. Я загремел туда «по карасевке, не отслужив на корабле и шести месяцев. А случилось это из-за макарон. Но, всё по порядку…

Ощущая в груди участившееся сердцебиение, я подошел к люку, ведущему в жилой кубрик радиотехнической боевой части БЧ-7. Во время заводского ремонта этот кубрик, рассчитанный для проживания сорока человек, «жилым» можно было назвать только в больших кавычках. Ряды обшарпанных двухъярусных шконок, палуба, на которой кое-где еще сохранились остатки старого линолеума, ржавые переборки – всё это напоминало лагерный барак после артобстрела. Унылые огоньки горстки тусклых лампочек, вживлённых «на соплях» в свисавших с подволока провода, света и уюта не добавляли.

С трепетом в сердце я приподнял неплотно закрытую крышку люка. Закрыться ей мешал толстый гофрированный шланг, протянутый в кубрик с берега. Зимой через этот шланг кубрик отапливали горячим паром. Тепла на всех всё равно не хватало, и личный состав спал зимой в шинелях, накрываясь лишними матрасами. Зато от чудовищной влажности даже булавочные уколы гнили и не заживали месяцами. Это сюда, в этот кубрик, я попал из уютной родительской квартиры, спустя всего неделю после призыва. И этот кубрик БЧ-7 стал моим домом на протяжении первого, самого трудного, года моей службы.

Никто из нас, духов и карасей, без крайней необходимости и не думал спускаться в этот кубрик в дневное время. Боялись привлечь к себе внимание скучающих годков. Поэтому, караси и духи стекались из своих шхер в кубрик только по ночам. Первая заповедь духа – вовремя зашхериться.

Сегодня, вопреки этой заповеди, я шел в кубрик среди бела дня, влекомый именно крайней необходимостью: мне срочно нужно было забрать из своего рундука конспект для политзанятий. Надо было готовиться к итоговым политзанятиям, и Большой Зам голову оторвет, если ленинские «Апрельские тезисы» не будут вовремя законспектированы. А за этот пролёт придётся потом, как пить дать и перед годками ответ держать. Вообще для подготовки к этим итоговым политзанятиям необходимо было написать 13 конспектов политических лекций, прочитать законспектировать 11 работ В. И. Ленина. Всё небольшое свободное время уходило на эту «писанину». Оригиналы работ вождя мирового пролетариата мы, конечно, не читали. Но зато передирали конспекты с тетрадей ушедших на дембель товарищей. А те в своё время проделывали эту же упрощенную процедуру конспектирования. В результате многоразового и многолетнего переписывания из одного «кривого» конспекта в другой, при прочтении подобных «Апрельских тезисов» создавалось ощущение, что Ленин бредил. Бредил чем-то вроде «…революционное оборончество, перехода власти аннексий на деле, миром свержения…» Особенно интересные получались варианты, когда переписывали из тетрадки какого-нибудь представителя особо отдалённого аула. Одно хорошо, что замполиты наши конспекты не читали. Проверяли, в основном, на внешний вид, а содержащаяся внутри ахинея представляла интерес только для очередного переписчика.

– «Свои!», – крикнул я, откидывая крышку люка, и слетел вниз по трапу.

Кричать «свои» – обязательное условие. Дневальный (дежурный по кубрику) мог, не дай бог, принять меня за офицера и переполошить годков, которые в это время могли резаться в карты, выпивать, смотреть в телевизоре что-то, кроме программы «Время», или заниматься ещё каким-либо неуставным занятием. В случае ложного шухера кара была бы незамедлительная и жестокая.

Вниз по трапу я именно слетел. Медленно спускающийся по трапу карась – для годка, всё равно, что красная тряпка для быка. По флотской традиции, верх и вниз по трапу, все, включая самих годков, передвигались только бегом. Правильно бежать по трапу, не держась за леера (поручни), не спотыкаясь и не перескакивая через балясины (ступеньки) – это целая наука. Для этого, например, ступня, ставится на балясину под углом сорок пять градусов. Обучение карасей скоростному бегу по трапу – одно из любимых развлечений годков. Удобно устроившись на рундуках, они могли часами отрабатывать этот приём с молодыми матросами.

Слетев вниз, я наткнулся на низкорослого, упитанного карася Юлдашева, он дневалил по кубрику. По лицу Юлды было видно, что повязка дневального на рукаве давит на него тяжким бременем, заставляя стоять неотлучно в кубрике, полном годков, как в осином гнезде.

– О, дух ввалился, – недобро ухмыльнулся стоявший возле трапа чернявый годок по кличке Долган.

– Добро пройти? – обратился я к нему за обязательным для карася разрешением.

Долган лениво кивнул.

Я проскользнул за конспектом к своему рундуку, находившемуся, как назло, в самом дальнем углу кубрика.

– Дневальный! – прогнусавил с верхней шконки годок Силиян. Его всклокоченная голова свесилась в проходе.

Юлдашев, обречено сутулясь, пошел на зов.

– Эй, Юлдашев, ты – джигит?

– Джигит.

– Ну, раз джигит, скачи наверх, узнай, какая жрачка на обед.

– Так я, знаешь, сам видел, Силиян, – ба-а-лшой рыс.

– Чего рис? Не понял!?

– Пёрл.

Силиян чуть не поперхнулся отгрызенным куском ногтя.

– Ну, блин, чурка! Ты тупой совсем или частями?

– Частями, – оправдывался Юлдашев, с ужасом наблюдая, как Силиян спускается со своей шконки.

Годок спрыгнул на палубу и встал перед Юлдашевым. Он был на голову выше карася-джигита.

– Фанеру к осмотру! – рявкнул Силиян.

У джигита стали подгибаться колени, но он выпрямился, расправил плечи и, зажмурясь, выставил вперёд грудь-фанеру. Силиян деловито поправил на Юлдашеве гюйс (синий с белыми полосками матросский воротник), размахнулся и резко ударил его кулаком в центр грудной клетки.

Юлдашев охнул, пошатнулся, но устоял. Только глубже вжал голову в плечи.

– Я сказал, фанеру к осмотру, – негромко повторил Силиян.

У Юлдашева тряслись губы, но он покорно, немного кособочась, выпрямился и развернул плечи, подставляя грудь. Силиян с подчёркнутой деловитостью выровнял свою жертву, аккуратно прицелился и пробил в центр груди, с такой силой, что карась грохнулся спиной об палубу. Годки, лениво наблюдавшие за происходящим, одобрительно закивали:

– Вырубил карася!

«Пробивать фанеру» – один из излюбленных «годковских» приёмов. Он почти не оставлял видимых следов побоев. Дело в том, что за явные следы так называемых «неуставных отношений»: синяк, рассеченную бровь или сломанную челюсть можно почти гарантированно поиметь проблемы со стороны Большого Зама. Ходили слухи, что одного годка с нашего корабля за сломанную карасю челюсть даже на два года в дисбат (дисциплинарный батальон) определили. А срок в дисбате в зачет службы не идёт. Тому потом остаток дослуживать пришлось. Поэтому годки и навострились маскироваться – бить не в челюсть, а в «фанеру». От частых экзекуций грудь карася, приобретала иссиня-желтый синячный цвет и болела так, что иногда думалось: лучше бы уж в челюсть били…

Силиян с интересом разглядывал корчившегося на палубе Юлдашева, как вдруг заметил меня, занесшего ногу на первую балясину трапа.

– Стоять, дух! Ходи сюда.

Внутри у меня всё ёкнуло. Я неуверенно сделал несколько шагов навстречу Силияну.

– Короче, Федя, этот Ялда мутный по жизни, – Силиян кивнул в сторону лежавшего на палубе карася и положил мне на плечо руку, – а ты, я вижу, шарящий дух. Я эту шрапнель жрать уже не могу – не лезет… Дуй в гарсунку, там, я слышал, кадетам макароны дают. Возьмешь. Скажи: для меня. И не дай бог, падла, залетишь…

Силиян мог этого и не говорить. Я и сам знал: лучше не залетать.

В гарсунке, кухне для офицеров (по нашему, «кадетов»), работали «караси», отслужившие только на шесть месяцев больше, чем я. Этих шести месяцев было им, однако, достаточно, чтобы смотреть на меня с полным презрением; но далеко не достаточно, чтобы игнорировать Силияна, чьё имя, дважды употребленное мной всуе, произвело на гарсунщиков ожидаемый эффект. Нас, посыльных за офицерской хавкой, они воспринимали как личных врагов. За разбазаривание офицерских харчей им те могли голову оторвать. Но это было бы ничто по сравнению с праведным гневом голодного Силияна. Обреченно озираясь по сторонам, они бросили в протянутый мной полиэтиленовый пакет несколько шлепков тёплых слипшихся макарон.

– Ну, карась, смотри, не дай бог, сука, залетишь…

Они тоже могли этого не говорить. Оглядываясь по сторонам, я двинулся в обратный путь. Этот путь я нашёл бы с завязанными глазами: коридор, трап наверх, тамбур, верхняя палуба, трап вниз и – наш кубрик. Секунд сорок, не больше. Я зажал в руке мягкий тёплый пакет и со всех ног бросился по коридору прочь от гарсунки. Я взлетел по трапу наверх, распахнул броняшку (дверь), ведущую в тамбур, и… уткнулся лицом в несущую чесноком рожу Большого Зама. У него особенно была развита присущая всем политработникам способность появляться в ненужном месте в ненужное время.

– Куда так спешишь, сынок? – ласково спросил Большой Зам. Губы его растянулись в некоем подобии лучезарной улыбки, но прищуренные заплывшие жиром глаза не смеялись.

– В кубрик, товарищ капитан третьего ранга! – как можно молодцеватей ответил я, отводя глаза от его липкого, как кадетские макароны, взгляда. Я неуклюже попытался проскользнуть мимо, пряча за спиной злосчастный пакет.

– Ну-ну… – Большой Зам явно считал наше свидание неоконченным.

Он, как бы невзначай, перегородил мне локтем путь к броняшке, ведущей на верхнюю палубу. Глаза его непрерывно скользили по мне в поисках «прихвата». Вдруг они хищно сверкнули, остановившись на уголке пакета, предательски высунувшегося у меня из-за спины. Лицо Зама приняло выражение кошки, которой удалось загнать в угол мышь:

– А что у тебя в руке, сынок? – тихо спросил он, улыбаясь ещё шире и ласковей.

– Пакет…

В голове у меня зашумело. Я почувствовал, как холодею.

– Ну, давай вместе посмотрим, – Большой Зам протянул руку…

В коридоре, где-то слева, раздался шум. Большой Зам машинально повернул голову. Этого мгновения было достаточно. Как бывает в критических ситуациях, мозг взял на себя управление действиями. Я ещё не успел полностью осознать происходящее и оценить возможные последствия, но резко отодвинул в сторону локоть Большого Зама, рванул на себя броняшку и выскочил на верхнюю палубу.

– Стоя-а-а-ать!!!»

Дикий вопль, несшийся мне вдогонку, я услышал уже на полпути к кубрику. Я даже не обернулся.

– Большой Зам! Прихват! – выпалил я, слетев по трапу в кубрик.

А из репродуктора уже брызгал слюной Замполит:

– Команде корабля построиться по сигналу «Большой сбор» на юте!!!

– Ну, молись, дух! – погрустневшие годки, даже не вспомнив про макароны, потянулись из кубрика на ют – строиться. За ними, возбужденно перешептываясь, в предвкушении интересного зрелища потянулось и всё остальное население кубрика.

В опустевшем кубрике остались только мы, четыре карася-однопризывника: Олег Гнутов, Виталя Михайлов, Лёша Сагалаков и я. Понурые лица моих друзей выражали солидарность и сочувствие, а их голодные взоры были нацелены на тёплый пакет макарон, всё еще зажатый в моей онемевшей руке.

– Шура, чё с макаронами-то делать думаешь? – как бы между прочим, спросил Олег.

– А чё делать? Есть будем. Все равно – писец! Скажу, что за борт уронил.

Я уселся на рундуки и разложил перед собой пакет:

– Налетай!

Второго приглашения не требовалось. Из репродуктора орал Большой Зам. А мы расположившись вокруг пакета, поочередно, стараясь не жадничать, руками вытаскивали из него ещё теплые офицерские макароны. В считанные секунды все улики были уничтожены.

– Вкуснота! – Сагалаков старательно облизывал свои жирные пальцы.

Наступила пауза. Друзья вопросительно, с сочувствием смотрели на меня.

– Надо идти, Шура.

Я и сам понимал, что надо. Опустив голову и с трудом передвигая ватными ногами, я поплёлся вверх по трапу навстречу своей участи. Как я дошёл до юта, не помню. Все было как в тумане. Толпа людей. Вопли Большого Зама.

– Где он?!! Где!??

Несколько пар услужливых рук вытолкнули меня на палубу перед строем.

– Где пакет?!! – орал мне в лицо, дыша чесночным перегаром Большой Зам.

– Уронил за борт…

– Почему не остановился по приказу!!!

– Не слышал.

– Что было в пакете?!!!

– Ничего. Просто пустой пакет…

Я опустил голову.

Щёки Большого Зама пошли красными пятнами. Он заходился в крике, брызгал слюной, то и дело срываясь на визг. В ушах у меня звенело, лица вокруг смешались в общую массу. Я лишь смутно улавливал отдельные обрывки бивших в меня как из пулемета фраз.

– Зелёный, как сопля!!!.. Неповиновение приказу!!!.. Семь суток ареста!!! Сгною!!!..

Слова Большого Зама гулко отдавались в моей голове. Но мне казалось, что эти слова были совсем не те, что действительно хотел сказать мне Большой Зам. Все его существо с налившимися кровью, заплывшими жиром щелками глаз кричало: «Расстрелять!» Но времена нынче были не те, «гласность» (твою мать!) и «перестройка» – не поймут.

– Семь суток ареста!!!

И последнее, что я услышал:

– Пятнадцать минут на сборы! Лейтенант, уведите!
…Только через двадцать лет после моей демобилизации я узнал, что для того, чтобы поместить кого-нибудь на переполненную Владивостокскую кичу, тамошнему коменданту гауптвахты, старшему мичману Левицкому офицеры давали взятки в виде «шила» (спирта), краски или какого-нибудь другого нужного, но дефицитного товара. А с нашего крейсера на кичу месяцами никого не брали из-за того, что Большой Зам однажды обманул коменданта, не додав обещанного. Что тогда Паша Сорокопут всучил за меня Левицкому, я не знаю, но это, наверняка, было что-то очень хорошее. Меня, зеленого карася, по личному звонку Большого Зама, оформили на переполненную гарнизонную кичу через час после объявления ареста.

Полупидор

Если ему как следует дать по башке, и оттуда ничего хорошего не вылетит, кроме соплей, то сразу видно – или режимщик, или политработник.

(Фольклор)

Справка : Форма № 5 – зимняя – Шапка-ушанка, фланелевая рубаха, форменная рубаха, тельняшка, черные брюки, однобортная шинель, галстук, черные ботинки, поясной ремень, перчатки. (Выписка из Правил ношения военной формы одежды)

По прибытии на кичу сопровождающий офицер провел меня тёмным пахнущим сыростью коридором до обшарпанного казенного кабинета и передал с рук на руки коменданту гауптвахты – старшему мичману Левицкому.

– К Полупидору повели, – услышал я негромкий голос из глубины коридора.

Так я впервые в своей жизни столкнулся с этим персонажем, с маленькими бегающими глазками, упивающимся своей властью над людьми и известным всем сидельцам Владивостокской кичи по кличке «Полупидор». Почему «Полу», я не знаю, но есть догадка, что он был настолько «П****», что даже звания «целого» не заслуживал.

Одетый в шинель под ремень и черную шапку-ушанку, с мешком сухого пайка в руке, я стоял в полутемном тюремном коридоре перед комендантским кабинетом, ожидая своей участи. Полупидор сидел за облезлым письменным столом и медленно писал что-то в потрепанном вахтенном журнале при свете зелёной библиотечной настольной лампы. Прошло две минуты, прежде чем комендант соизволил поднять на меня свои мутные с красными прожилками глаза:

– Оборзел, дух. Нехорошо это, – медленно, с расстановкой сказал Полупидор. – Моя фамилия старший мичман Левицкий. Запомни.

Я запомнил.

– Форма одежды – трусы – прогары! – рявкнул вдруг комендант.

От неожиданности я растерялся и не двигался.

– Ты что, совсем мутный? Только когда по кумполу бьют, понимаешь?

– Я думал….

– А вот думать-то как раз не надо. Я сказал: форма одежды – трусы – прогары!.. Время пошло!

Я бросился расстегивать ремень. Пальцы путались в пуговицах шинели. На пол полетели шапка, штаны, голландка. Через минуту я уже стоял перед мичманом по стойке «смирно» в синих уставных, семейных трусах и ботинках-прогарах.

Полупидор скучающе смотрел на меня:

– Не уложился. Форма одежды номер пять!

Я снова бросился исполнять приказание и через короткий промежуток времени, запыхавшись, стоял, перед комендантом в шинели и зимней шапке.

– Форма одежды – трусы – прогары, – лениво скомандовал старший мичман, не поднимая глаз от журнала.

Я снова стал расстегивать шинель…Я потерял счет командам. Я раздевался и одевался, а комендант, деловито позевывая, писал что-то в своём журнале. Минут через двадцать Полупидор угомонился:

– Головко! – крикнул он в коридор.

На пороге кабинета тотчас появился матрос с пышным чубом на гладко выбритой голове.

– Тебе, дух, чуб по статусу не положен, – сказал Левицкий, обращаясь ко мне. – Наголо его! – кивнул он матросу.

Головко принёс стул, собственноручно усадил меня в коридоре напротив раскрытой в комендантский кабинет двери и стал тупой ручной машинкой для стрижки волос выдирать с корнем мои волосы.

– В камеру – к карасям! – скомандовал Полупидор, когда моя голова приобрела неровно оболваненный лысый вид.
– Пошли, дух, – Головко подтолкнул меня в спину и повел по тюремному коридору в камеру.

Камера

Плохая примета – ехать ночью … в лес … в багажнике.

(Фольклор)

Обшарпанная железная решетка с лязгом задвинулась за мной, и я оказался в камере. В нос ударил кислый запах сырости и мочи. Прищурившись, я огляделся. Зарешеченное двойной решёткой окно, утопленное в стене, как в бойнице, почти не давало света и лишь тускнело из глубины желтым пятном с грязными разводами. Одинокая лампочка под потолком скудно освещала испещрённый нацарапанными изречениями длинный деревянный стол. Этот стол, тянулся от окна до двери и делил камеру на две равные части. Кроме стола меблировку камеры дополняли только четыре трубы. Две из них тянулись по обеим сторонам стола, заменяя скамейки. Две другие тянулись параллельно им, вдоль стен. Оригинальное бытовое назначение последних мне стало понятно чуть позднее.

– Проходи, зёма! – раздалось из полумрака.

Я сделал шаг вперёд. Навстречу мне поднялся паренёк в помятой матросской форме.

– Саша, – протянул руку я.

– Лёха.

Мы обменялись рукопожатиями.

В камере, кроме Лёхи, оказалось ещё два обитателя. Они особнячком сидели по другую сторону стола.

– Саша, – протянул я руку ближнему из них. Тоскливого вида паренёк нерешительно привстал, опасливо косясь на Лёху. Лёха вдруг спохватился и поспешным движением отвёл мою руку в сторону:

– На этих духов, Санёк, внимания не обращай, – брезгливо сказал он. – Это «сапоги». Мы, моряки, здесь верх держим. Я их тут до тебя один строил, ну и годки из соседней камеры помогали немного. Теперь мы их вместе держать будем! – радостно заявил Лёха.

Только теперь я заметил на Лёхиных соседях солдатскую форму. Я чувствовал себя неудобно перед привставшим солдатом, но всё же опустил руку и понимающе кивнул: мол, без проблем, Лёха, конечно, будем держать, и как это меня угораздило этим чухонам ещё и руку подать…

Солдат понуро опустился на место.

– Караси сапогов строят! – донеслось до меня одобрительное гудение чубатых годков наблюдавших за происходящим через решётку камеры на другой стороне коридора. Слышать это мне было приятно, но на душе противно.

Я присел за стол, на трубу рядом с Лёхой, и он принялся посвящать меня в замысловатые правила тюремной жизни:

– Нас, карасей, здесь держат отдельно от годков, чтобы не зверковали, – пояснял он. – Поссать захочешь – стучи в решётку, конвойные отведут в гальюн. Правда, обоссышься пока достучишься, – посетовал он. – Вон эти суки, – Лёха кинул на понурых солдат на другой стороне стола, – всю камеру уже зассали…

Принюхавшись к едкому запаху мочи, я, вторя ему, осуждающе покачал головой.

– Если положишь руки на стол, голову на них не клади – дополнительные трое суток дадут, – продолжал наставлять Лёха. – Спичку на тебе найдут – сутки добавят, за сигарету – неделю…

– Да я, в общем, не курю.

– А тебя за чё к нам сюда упекли? – поинтересовался Леха.

– Неповиновение приказу. Макароны годкам нёс. Замполит прихватил, а я от него смылся…

– Понятное дело.

– А тебя за что?

– Самоволка. Годки за водкой послали. Я на подлодке служу. Здесь недалеко. Ну, они среди ночи меня подняли и говорят: иди – водку рожай. Сунули две банки компота чтоб сменял. Я из завода выбрался, темнота хоть глаз коли. Через стену перелез, до города добрался. А там на патруль напоролся. А патруль – морпехи – «сапоги», суки быстро бегают, злые, как волки… Леха недобро покосился на солдат по другую сторону стола. – Догнали. Меня сюда запихали, а компот спёрли гады.

– Сядь! – вдруг прикрикнул он на тоскливого вида солдата, который поднялся с трубы и начал ходить взад-вперед вдоль стены камеры. – Не мельтеши! Думаешь, если ходишь, то не сидишь!

Солдат покорно присел на другой конец трубы.

– За вертолётами – стройся! Быстро! – конвойный со скрежетом сдвинул в сторону решётчатую дверь, прерывая Лёхино повествование.

За какими такими вертолётами строится, спрашивать было некогда.

– Давай за мной! – на ходу бросил Лёха и кинулся в коридор.

Я рванул за ним. Солдаты-сокамерники зашуганно пропустили нас вперёд и выбежали только вслед за нами. Из коридора конвой выгнал нас в каменный колодец внутреннего двора кичи. Заснеженный плац со всех сторон окружали буро красные кирпичные стены, увенчанные спиралью колючей проволоки. По углам – сторожевые вышки. На вышках в свете ярких прожекторов в тяжелых зимних тулупах, ёжась от холода, топтались вооружённые «калашами» часовые. «Как в кино!» – мелькнуло у меня в голове.

Влекомый толпой, я побежал к кладовке. В тускло освещенном помещении к стене были прислонены странные конструкции из неструганных досок. Грубо сбитые вместе, по две доски, эти сооружения напоминали мостки, которые обычно кладут через лужу. Почему «вертолеты»? – подумал я. Но разбираться, что к чему, было некогда. Следуя примеру своих товарищей, я выбирал свой «вертолет» пошире и «понезанозистей».

– Положишь между труб в камере, вместо нар, – пояснил Лёха.

Так объяснилось назначение «камерных» труб. А почему «вертолёт»?

– По вертолётам! – отрывисто рявкнул закутанный в тулуп Полупидор.

Толпа заключенных стала торопливо закидывать на плечи доски, обхватив их сверху руками, как держат коромысло. Доски торчали в разные стороны, как крылья.

– Сегодня, орлы, бежим зигзугом! – приказал Полупидор.

– Зигзагом, – в полголоса поправил кто-то в толпе.

– Что?! Как я сказал, сынки, так и побежите!

И вся толпа, спотыкаясь, налетая друг на друга и ударяясь «крыльями», стала носиться «зигзугами» по периметру двора.

– Не слышу рева моторов! – подбадривал Полупидор.

Со всех сторон раздались бодрые звуки: – «Жжж-жжж». Моё хилое «жжж» безнадежно потонуло в общем жужжании.

По всему было видно, что эту процедуру с «вертолётами» Полупидор придумал сам, и что он очень гордится своим изобретением. Полупидор стоял посреди двора, ощущая себя не иначе как командиром авиационного звена, а то и целой эскадрильи. Минут через двадцать, он начал, однако, терять интерес к происходящему. Тем, кто кричал «жжж-жжж» громче всех, он давал команду на посадку и благодушно запускал их обратно в камеру. После нескольких неудачных попыток и моё «жжж-жжж» было оценено по достоинству, и я был с мороза отпущен в тёплую камеру.

На ночлег, по подсказке Лёхи и как полагалось моряку по статусу, я расположился на почётном месте – около тёплой и лишь слегка обоссаной стены. Я стал стягивать с себя «голландку». Острая боль заставила меня скривиться. Чёртов ожог! – я получил его неделю назад на корабле, когда припаялся плечом к медной паровой трубке. За неделю в этом сыром чилимском климате ожог не то что не зажил, а наоборот загноился. За день рана пропитывала гноем рукав «голландки», рукав подсыхал на ветру и сращивался с ожогом, образовывалась сладковато пахнущая бугристая корочка, и каждый вечер, ложась спать, я, поневоле скрипя зубами, отдирал от тела «голландку» вместе с корочкой и мясом. Хорошо ещё, что здесь, на киче, перепачкать сочившейся из плеча кровью простыню или пододеяльник беспокоиться не приходилось. За отсутствием таковых.

Но всё это были мелочи. Главное, здесь можно было спать. Семь часов в сутки! Без перерыва! На корабле, если ты ещё карась, об этом даже и не мечтается. Я растянулся под тёплой шинелью на пахнущих смолой не струганных досках и ощутил истинное блаженство. Не прошло и минуты, как я погрузился в сладкое забытьё. Оно лишь немного омрачилось тем, что в середине ночи, после нескольких неудачных попыток достучаться до конвойных, лёжа на боку на досках и чувствуя себя противно и виновато, я втихаря и порциями стравил под себя, на пол, переполненный мочевой пузырь.

Сигарета

Люди делятся на две половины: те, кто сидит в тюрьме, и те, кто должен сидеть в тюрьме.

(Марсель Ашар)

Ровно в шесть часов утра, с лязгом отодвинулась в сторону решетчатая дверь камеры и крик конвойного вывел меня из сладкого забытья:

– Подъём! Строиться с «вертолётами!»

Мы поспешили на плац для сдачи «вертолётов». Вся процедура на этот раз происходила куда более буднично, без «жжж-жжж» и прочей романтики. Мы просто свалили «вертолёты» в штабеля в специальной комнате.

Оказалось, что Полупидор решил апробировать новый метод перевоспитания.

– Бойцы, на дембель хотите? – с кривой ухмылкой спросил он, обведя взглядом понуро молчащий строй и скомандовал:

– Разбирай дембельские дипломаты!

Перст Полупидора указал в сторону штабеля бетонных плиток для мощения дорожек. Каждому полагалась две штуки. По одному бетонному «дипломату» в каждую руку.

– А теперь, сынки, побежали! По кругу! Резвее! Резвее! – захлопал в ладоши Полупидор.

Мы, пригибаясь под тяжестью ноши, стали нарезать круги по заснеженному плацу.

– А ты, читай, давай! – приказал Полупидор арестованному за пьянку молодому лейтенанту (офицеров содержали отдельно от рядовых заключенных). – Газету «Правда» от заглавной буквы «П» до тиража и типографии. Громко. Вслух. Чтобы все слышали. Пока до конца не прочитаешь, бег не останавливать! Поехали! Поехали! – и Полупидор ещё азартней захлопал в ладоши.

Лейтенант бегло, как мог, проглатывая слова, читал про очередной съезд Коммунистической партии, про закрома Родины, о вселении трудящихся в новые квартиры, а мы всё кружили и кружили по плацу, сжимая «дипломаты» отваливающимися от усталости руками.

– …главный редактор В. Г. Афанасьев, тираж десять и шесть десятых мэлэнэ экземпляров.» – скороговоркой закончил наконец читать лейтенант.

– Дипломаты в исходное! – скомандовал Полупидор. – Разобрать лопаты! Очистить плац от снега!

Запыхавшиеся, мы с облегчением бросились избавляться от «дипломатов» и стали разбирать деревянные лопаты.

– Бери больше, кидай дальше, а пока летит, отдыхай!

Работа была не сказать, что уж очень умственная, но она и не особенно напрягала, да и можно согреться на морозе. Только вот ныл начавший уже обрастать свежей корочкой ожог. Минут через двадцать мы очистили плац от ночного снега, а Полупидор, который по совести должен был на здоровом утреннем морозце следить за нашей работой, всё ещё грелся в тёплой дежурке. Наступил редкий момент, когда мы остались на плацу одни, без присмотра. Часовых чурок, ёжившихся на вышках, мы за людей не считали; впрочем, как мы поняли позднее, и они нас тоже. Но сейчас надо было ловить момент, и Лёха, мой сосед по камере, вместе с ещё одним морячком-карасём не преминули этим воспользоваться. Выудив из глубины потайных складок штанов неизвестно каким трудом и способом добытые папиросы, они шустро юркнули за угол, чтобы их не заметило мичманское око. Для этого им понадобилось переступить через ограничительную черту, проведенную по всему периметру плаца и проглядывающую сквозь остатки снега. Лёха закрылся от ветра, чиркнул спичкой, оба прикурили и с наслаждением затянулись сладким дымом запретного «Беломора».

– На, Санёк, тягни, – Лёха по-братски протянул мне раскуренную папироску.

Спичку найдут – сутки, сигарету – неделя… – промелькнуло у меня в голове Лёхино наставление. Я, не раздумывая, переступил черту и присоединившись к дружкам, тоже затянулся горьковатым дымом. И, еле-еле сдерживая подступивший к горлу кашель, протянул: «Кайф!»

– Назад! За черта! Стрилать буду! – как гром среди ясного неба, раздалось с ближайшей сторожевой вышки. Опешив от неожиданности, мы задрали головы.

– Ладно, братан, не бузи, дай покурить, – не веря в серьёзность ситуации, воззвал я к совести часового.

Раздался щелчок затвора. Чурбан на вышке старательно целил в меня из автомата.

– Стрилать буду!

Ситуация была нереальная, как в фильме про побег из немецкого концлагеря. Только сейчас это происходило наяву со мной и с моими друзьями. Мы оцепенели. Первым оценил всю серьезность намерений часового Лёха. Толчком в бок он вывел нас из оцепенения, мы с досадой побросали в снег недокуренные папиросы и рванули обратно за черту.

– Вот, блин, чурка, – оторопело процедил Лёха, оглядываясь на вышку.

Я даже поёжился от осознания того, чем всё это могло кончиться. Я ни минуты не сомневался в том, что это сторожевое дитя гор не замедлило бы подтвердить свои слова делом.

– Сука, – выругался Лёха. – Ведь пальнул бы. А что ему, по уставу можно, а троих завалит – ему ещё и почетную грамоту дадут.

– А чего с него взять, он же по-русски не рубит, он с гор, наверное, за солью спустился, а его в военкомат загребли, – поделился своими соображениями морячок-карась.

Мы понимающе закивали головами.

Свинарник

Опоздавшему поросенку – сиська у попки.

(Правда)

Арестанты сгрудились на заснеженном плацу во дворе кичи.

– Становись! – пронеслась команда.

Мы бросились строиться для развода на работы. Развод происходил до смешного похоже на знаменитые «Приключения Шурика». Разводящий мичман, тоже, видимо, знакомый с этим шедевром отечественного киноискусства, подражая артисту Басову, только более приблатненным голосом протянул: – Ну, граждане алкоголики, тунеядцы, дебоширы, кто хочет поработать? На сегодня наряды (он зачитал по бумажке): овощная база – 6 человек, прачечная – 4 человека, хлебозавод – 5 человек, свинарник – 7 человек…

После оглашения всего списка, годки, как положено по статусу, попали на хозяйственные объекты для привилегированных флотских сословий: на овощную базу и хлебозавод. А нас, карасей, определили на то, что осталось, в моем случае – на чистку свинарника. По этому поводу я не особо переживал. Не плохо, конечно, на овощной базе арбузы погрызть, но говно за свиньями чистить – тоже органика. Мне даже стало как-то любопытно, вроде как экскурсия в зоопарк.

Нас погрузили на машину и под конвоем одного рябого карася из дежурного караула повезли на свинарник. Задача, которую поставили перед нами по прибытии на место, была предельно проста: шлангом отмыть деревянные загоны от поросячьего «помёта».

Рябой караульный, скучая, наблюдал за нами, брезгливо морщась от естественного запаха. Он расположился на ящике из-под бутылок, прислонив рядом свой автомат. Караульный оказался безобидным малым, не то, что тот отмороженный «чурка» на вышке. Он не тыкал в нас автоматом, но иногда всё же неуверенно возражал, когда мы курили или стреляли сигареты про запас у привыкших к нашей наглости работяг.

– Не положено. Если проверяющий заметит, меня же к вам посадят, – занудно ныл он.

– Не ссы, салага! Будешь гундеть, тебя точно завтра к нам посадят, как того, кто тут гундел до тебя… – ткнул ему кулаком в грудь старожил кичи, годок.

Этот годок почему-то, к нашему недоумению, попал не на овощную базу, а с нами на свинарник. Нам, карасям, он сразу же разъяснил: – На овощной базе машины разгружать надо, а там одни годки, напрячь некого. А здесь карасей море. Вот вы здесь за меня план перевыполняйте пока, а я отдохну малость…

Он уселся рядом с рябым караульным. Спорить с ним никто и не собирался.

– Эй ты, дух! – закричал вдруг годок на бледного долговязого морячка. – Ты что дерьмо на переборках оставляешь?

– Голова болит, – промямлил Бледный.

– Причём тут, сынок, свинячье дерьмо и твоя голова? Заболел он. Ты что, доктор Айболит?! Драй, давай!

Работа на свинарнике оказалась несложной, растолкай свиней, разбрызгай шлангом фекалии по стенкам и все дела. В общем лафа, как в санатории! Да ещё сердобольная свинарка, у которой сын, как оказалось, тоже где-то служит в армии, принесла в конце работы на всю ораву огромный песочный торт! Я с удовольствием откусил сочный кусок от своей доли угощения: Вкуснота!..

Отчаянный визг, похожий на душераздирающий нечеловеческий вопль, прервал наше пиршество. Мы подскочили побежали на шум. Два мужика тащили по узкому проходу свинарника здоровенную свинью. Тащили на забой. Обречённая свинья отчаянно упиралась, явно чувствуя, что туда ей идти было никак нельзя. Она билась, визжала, не соглашаясь идти той привычной дорогой, которой до этого безропотно ходила каждый божий день своей жизни. Но силы были не равны. арканом, пинками и криками её, упирающуюся, в конце концов выволокли на двор. И тут я увидел, что наш годок напросился это дело исполнять. Ехидно улыбаясь, он подошел сбоку к зажатой в угол неожиданно притихшей свинье и сильным ударом воткнул ей в сердце здоровенную заточку. Свинья корчилась в луже крови, а он, довольный, торжествующе посмотрел в нашу сторону. Мы, как по команде, отвернулись от него и молча разошлись по своим местам. Доедать торт мне уже не хотелось.

Вскоре наступило время ехать назад – на кичу. Только тогда мы хватились – нет рябого караульного. Кинулись искать. Нашли быстро: бедолага пригрелся на зимнем солнышке и уснул там, где сидел, на ящике, откинув голову на стену свинарника. «Калаш» сиротливо лежал рядом.

– Карася надо проучить… Будет знать, как из-за сигарет гундеть, – с деловитым оживлением предложил неугомонный годок, уже освободившийся от живодёрской работы. Он осторожно поднял с земли лежавший у ног караульного автомат, отошел в сторону и спрятал его в разбросанном на земле сене. Закончив с автоматом, он вернулся и заботливо потрепал за плечо тихо посапывающего стража:

– Эй, зёма…братан…брата-а-ан… подъём! – ласково протянул он.

Рябой карась очнулся и какое-то время оторопело обводил всех заспанными глазами, соображая, что с ним произошло. Вдруг его как будто подбросило. Он начал метаться между нами с перекошенным от ужаса лицом.

– Чё, зема, потерял чего что ли? – заботливо спросил годок, по-отечески кладя руку на плечо карася.

– А-а-автомат… – заикался караульный.

– Не понял… – участливо склонил к нему ухо годок.

– Автомат не видели?..

– Чё?

– Автомат?!.. Не брали?… – по щекам рябого караульного уже катились слёзы.

– Ты, чё, блин, братан, автомат просрал?! – годок до предела выпятил из орбит и без того луповатые глаза.

На карася было жалко смотреть. Еще теплящаяся надежда покидала его лицо, уступая место голому ужасу.

– Ну, теперь тебе писец, братан, – добил карася годок: – Потеря оружия, сон на боевом посту. От двух до пяти лет дисбата. Это, если не расстреляют… Выведут в чисто поле, поставят лицом к стенке и пулю в лоб двумя очередями… Вешайся, дух…

У караульного подкосились ноги. Он пошатнулся и точно бы шлепнулся на землю, если бы мы не подхватили его. С него было достаточно, а то ещё хватит инфаркт, отвечай потом. Отойдя в сторону, годок лениво ковырнул ногой сено: – Слышь, братан, я тут нашел кое-что, погляди-ка?…Не твой?

– Мой!!! Мой автомат!!! Ребята, спасибо! Мой!!! – просиявший карась прижал автомат к своей груди, готовый обнять и расцеловать своего спасителя.

Годок благодушно осадил его порыв и, потрепав по плечу, добавил:

– Че б ты без меня делал, салага. Последний раз тебя спасаю. Ладно, помни мою доброту. Чтоб больше я не слышал, что ты из-за сигарет здесь гундишь и к завтраму пачку родишь, понял?

Благодарный карась понял. Он хлопал глазами и только счастливо кивал, даже не думая возражать.

Морпех

Матрос должен быть ближе к кухне, дальше от начальства, а когда что не ясно – ложиться спать.

(Поговорка)

На киче пребывало два контингента арестантов. Большинство, такие же как и я, сидели здесь по всяким мелочам: за водку, за макароны, за самоволку, но дальше по коридору были другие. Там в угловой камере сидели настоящие зэки, военнослужащие-уголовники, попавшие сюда за уголовные преступления: разбой, грабежи, избиения, убийства. Они сидели здесь, дожидаясь суда, транспортировки в тюрьму или «касатки», то есть решения по своей кассационной жалобе. Это были серьезные ребята. Они сидели здесь не как мы – сутки, неделю, от силы две, они сидели месяцами. Большинство из них ждала зона, и им было всё «по-барабану»: и годки, и конвой. Они-то по-настоящему и держали кичу. Их не пускали ни на двор, ни на работы. Из камеры их выводили разве что на допрос или в гальюн. Но они использовали эти моменты относительной свободы на всю катушку для утверждения на киче своего главенствующего положения.

В тот день я был в наряде на кухне. После свинарника кухня казалась санаторием с большой буквы: и еды навалом, и работа не в напряг Еду на киче не готовили, её привозили с воли, и вся наша работа заключалась в том, чтобы разложить по мискам и развести по камерам привезенную провизию, а затем собрать и вымыть грязную посуду. В дополнение ко всему я еще выполнял функции хлебореза. Мне доверяли нож, и в мою задачу входила еще и нарезка хлеба. На кухне нас было трое: два карася и годок. Естественно, при таком раскладе мы вдвоём делали работу за троих. Но даже вдвоём мы обычно укладывались до того времени, когда народ привозили с работ, и у нас ещё оставалось минут сорок или полчаса свободного времени, чтобы посидеть, ничего не делая, с полузакрытыми глазами, блаженно откинувшись на обшарпанную кухонную стену или хлебный стеллаж.

В тот момент, когда от пинка распахнулась обитая железом камбузная дверь, шли как раз те самые заветные полчаса. Мы подскочили от неожиданности. На пороге стоял зек, небритый, с испорченным оспой лицом. У него за спиной что-то робко лопотали два конвойных карася. Видно, они сопровождали зека по коридору в гальюн, а сейчас возвращали его назад, в камеру. Зеку на них было ровным счетом наплевать. Он их просто не замечал.

Презрительно прищурясь, он обвел нас троих быстрым пытливым взглядом, ища главного. Скользнув по нашим бритым наголо карасевским головам, его взгляд остановился на рыжем чубе, оставленном Полупидором на голове нашего годка. Лицо переписавшегося старшего по камбузу стало белое, как мел. В эту секунду он бы многое отдал за то, чтобы у него на голове не было бы сейчас этого статусного чуба. Сделав свой выбор, зек левой рукой сгреб годка за грудки, а правой ударил его в нос. Удар был такой силы, что годок отлетел назад, опрокидывая на своем пути стеллажи и полки. Размазывая по лицу кровь и сопли, годок, кажется, не понимал, за что его бьют. Он сделал неуверенную попытку подняться, но второй удар в челюсть снова отбросил его назад. Годок шмякнулся головой об пол. Зек наклонился и презрительно потрепал тупо моргающего годка за перемазанную кровью щеку:

– Ещё раз, сука, мало мяса положишь – убью. И курева чтобы родил.

Не говоря больше ни слова, зек развернулся и вышел, уводя за собой наделавших в штаны конвоиров. Как я потом узнал, подобные процедуры зеки проводили регулярно, при каждой смене кухонного начальника. Как бы то ни было, но с этого момента зеки стали получать от нас двойную порцию мяса и сахара, а от других, через нас, вместе с едой и часть сигарет, настрелянных на свинарнике и во время прочих работ.

Того морпеха привезли к нам вечером этого же дня. По киче пошёл базар, что кого-то посадили за изнасилование. До полного разбирательства его поместили в камеру предварительного заключения, к зэкам. В ту же ночь его «опустили». Сопротивляться одному против пятерых было бесполезно. Зеки драли его по кругу, всей камерой, заткнув ему кляпом рот и перекинув через трубу около стены. Драли, кто как: кто символически, а кто по-взрослому, на глубину. В ту ночь я долго не мог заснуть: прислушивался к приглушённым звукам, возне и сопению из глубины коридора. Наутро Полупидор, узнав о происшедшем, отсадил морпеха в одиночку. Но это уже ничего не меняло. С этого дня у нас на киче появился свой Пидор.

Для нас работавших на кухне это означало новые правила, которые были в срочном порядке доведены до нас зеками через подручные средства связи:

1. Пидору выделялись отдельные гнутые вилка и ложка, отдельная щербатая миска и отдельная зелёная эмалированная кружка;

2. Посуда пидора должна храниться отдельно от прочей посуды, ни под каким видом нельзя даже подумать о том, чтобы помыть её в одной мыльной воде с общей посудой;

3. Каша ему полагалась без масла, суп без гущи.

Все эти правила нами неукоснительно соблюдались.

Через пару дней я раскладывал еду по подносам, старательно наваливая мясо годкам и также старательно нацеживая жижицу в отдельную щербатую миску на отдельном подносе. Поглаживая нывшую скулу, наш кухонный годок следил за строгим выполнением ритуала. Последним делом я запрятал под кусками хлеба десять сигарет, их передали для зеков караси из свинарника. Я погрузил подносы на тележку и выкатил её в коридор. Выйти в коридор без конвойного – одна из привилегий тех, кто работает на кухне. На полпути к зэковской камере я в первый раз увидел нашего Пидора. Это был белесый пацан в морпеховской форме с сержантскими лычками. Он стоял в одиночной камере, припав лицом к решетке, и улыбался жалкой белозубой улыбкой.

Я остановился и, стараясь не дотрагиваться до него, как будто он прокаженный, осторожно протянул ему поднос с едой через специальный вырез в решётке камеры. Морпех заметил мое к нему отношение и, окинув взглядом поднос с жижицей, не переставая жалко улыбаться, попросил:

– Слышь, паря, скажи ребятам, чтобы не дурили…

– Я не могу, я еду не разливаю, я хлеборез, – соврал я, поспешно отводя глаза от его заискивающей улыбки; толкнул тележку и покатил по коридору к следующей камере.

– Хлеборез, эй, хлеборез! – взывал он ко мне вслед, прильнув к ржавой решётке камеры.

Я не обернулся.

В тот вечер у нас на кухне случилось ЧП. Карась, который дежурил со мной вместе по кухне, по ошибке запустил зелёную пидорскую кружку в общий бак с мыльной водой.

Лицо годка пошло красными пятнами. Он знал, что ему за это будет от зеков.

– Ты, чё, сука, сделал!!! – он с треском залепил карасю здоровенную оплеуху. Карась даже не думал защищаться или оправдываться, это тебе не мяса зекам не доложить, это серьезно – закон зоны.

Надо было думать, что делать. Мы покумекали и всё-таки нашли выход. На наше счастье, эмалированные кружки у нас были двух цветов: белые и зелёные.

– Короче, – полушёпотом протянул годок, – пидорская кружка была зелёная, мы выберем ему новую зелёную кружку, но с этой минуты зекам будем наливать только в белые. Секете?

Мы секли.

– Мы, трое, тоже, естественно, будем пить только из белых, – продолжал годок.

Этого он мог и не говорить.

– И последнее: то, что здесь произошло, останется между нами, никому ни слова.

Об этом нам тоже можно было не напоминать.

* * *

Я просидел на киче две недели, ровно в два раза больше, чем средний закоренелый пролетчик. Дополнительные семь суток мне добавил Полупидор за то, что при досмотре у меня в кармане нашли сигарету. По возвращении с кичи на корабль меня, карася, с уважением сажали в круг годков и расспрашивали, как там и что. Слушали с раскрытыми ртами все, что я имел сказать. Я рассказывал всё, как было на самом деле. Не упоминал только про упущенную пидорскую кружку и о том, что дополнительную неделю на киче я получил по моей же собственной просьбе. Я сам упросил старшину кичи сказать Полупидору, что он, как будто бы, нашел у меня при досмотре в кармане сигарету. Упросил, потому что жизнь на киче, если сравнивать с жизнью карася на корабле, просто лафа. На киче я мог спать. Спать ночью семь часов, без перерыва и побоев. А чего ещё надо! Жалко только, что к концу второй недели за еще одну «случайно найденную» сигарету, Полупидор суток мне уже не добавил. Заподозрил неладное, скотина.

Палата

Корабельный медик разламывает таблетку аспирина на две части и протягивает обе половинки матросу:

Это от головы, а это от жопы. Смотри не перепутай!

(Фольклор)

Коля Кондрашов сидел на пайолах в электростанции и, засучив штанину, с интересом изучал леопардовую шкуру из гнойников, пятнами рассыпанных по его ноге.

– Ух ты, пол пальца проваливается! – несколько удивленно произнёс Коля, вытаскивая палец из гнойной дыры, зиявшей у него на голени.

– Может, тебе к медику? – посоветовал я, принюхиваясь к сладковатому запаху исходившему от Колиной ноги, хотя и сам не верил в целесообразность своего предложения.

– Да ну его на хрен, Шура. Мазь Вишневского даст. От него толку, сам знаешь… У тебя самого вон пальцы не гнутся…

Я присел рядом с Колей, поставил перед собой кандейку с горячей водой. Попробовал пальцем температуру и с наслаждением опустил в неё воспалённые обсыпанные мелкими гнойниками руки:

– Кайф!

– Отмачиваешь? – усмехнулся Колян.

– Чилима. Здесь каждая царапина месяцами заживает. Вон, месяц назад палец иголкой уколол, так до сих пор…

– А что ты хочешь: без витаминов, на перловке и укропной эссенции. Ладно, еще не отваливаются. Тебя медик от камбуза освободил? Тебе же в наряд надо? – спросил Коля, терпеливо возясь с корочкой очередной язвы.

– Я ещё не ходил. Без толку.

– Попробуй. Хрен его знает, может получится. С твоими руками тебе на камбузе делать нечего.

Корабельный медик Головко, или «Головка», как мы его звали между собой, если что и знал по медицине, то ловко это скрывал. От всех болезней у него было два лекарства: аспирин и мазь Вишневского. Иногда создавалось впечатление, что других лекарств ему по какой-то причине их просто не завезли. В медкаюту к нему шли только тогда, когда уж совсем припрёт.

Когда я подошел к медкаюте, меня буквально на шаг опередил наш крысолов-любитель, хохол Прокопенко.

– Разрешите, товарищ лейтенант? – Прокопенко приоткрыл дверь медкаюты и просунул в щель свою стриженую голову.

– Ну, чего тебе? – раздался голос начмеда.

– Хвосты принёс. Запишите?

Головка поморщился. После приказа об отпуске за пойманных крыс, на него, как на крайнего, повесили вести учёт свежеотрубленных крысиных хвостов. Его утонченная натура бунтовала, но приказы не обсуждаются. И с отвращением высыпав покрытые редкой шерстью задубелые хвосты на кусок газеты, Головка стал брезгливо пересчитывать серую топорщащуюся во все стороны кучку, вороша ее палочкой для осмотра горла.

– Один, три… шесть… Шесть.

– Там семь было! – запротестовал хохол, подглядывая из-за плеча медика за его махинациями.

Лейтенант скривился.

– Хвосты учёт любят, товарищ лейтенант.

Одарив хохла недобрым взглядом, Головка снова стал с омерзением ворошить хвосты деревянной палочкой.

– Шесть с половиной, – Головка язвительно покосился на хохла. – Этот мелкий какой-то, – проговорил он, присматриваясь к самому короткому:

– Ты чё! Один напополам разрезал что ли!?.

– Никак нет, тащ лейтенант. Я крысёнка поймал! – захлопал глазами хохол.

– Ты кому заливаешь, Прокопэнко. Крысёнка! Вот сейчас всю партию забракую и…

– Что вы, товарищ лейтенант, – перепугался хохол, – я не специально. Может, один случайно надрезался?

– Случайно. В следующий раз все повычеркиваю. Усёк?

– Так точно тащ-лейтенант! Случайно надрезался.

– Всё. Свободен. Шесть записываю. – медик раздраженно сделал соответствующую отметку в учётной книге.

Головка брезгливо приподнял двумя пальцами согнутую вдвое газету с крысиными хвостами и, открыв иллюминатор, с облегчением вышвырнул и газету, и содержимое в далеко не лазурные воды бухты Золотого Рога.

– Товарищ лейтенант! – Прокопенко всё ещё топтался около двери медкаюты.

– Что ещё?

– Вот, грибок на ноге: дайте чего-нибудь!

– Где грибок?

– Да вот… – скинув правый прогар, хохол, с трудом стянул с ноги липкий носок.

Головка отдернул руку и отшатнулся. В нос шибануло приторно-кислым запахом.

– Это грибок!? У тебя же пол-ноги нет! Ты что, ноги-то вообще не моешь?!

– Я мою… Понемногу началось…. Дайте чего-нибудь, тащ– лейтенант!

Морща нос от заполнившего медкаюту запаха, медик принялся рыться в своём лекарственном шкафчике.

– С крысами надо меньше возиться, – зло проговорил медик, вытаскивая из лекарственных глубин вездесущую мазь Вишневского. – На, лечись. Прогар паром пропарь, чтоб всю гадость поубивать. А носки выкинь! Они у тебя уже шевелится!

Опустив голову и зажав в руках бутылёк с мазью, Прокопенко заковылял по коридору бормоча себе под нос: «Выкинь… А где я другие носки возьму… Рожу…»

Проводив хохла взглядом, я просунул голову в медкаюту:

– Товарищ лейтенант!

– А тебе чего?

– Вот, руки…Экзема…А меня в наряд, на камбуз, – я вытянул вперёд расчёсанные до крови руки.

– Ещё один, – Головка брезгливо приподнял двумя пальцами меня за край рукава мою руку и окинул её подозрительным взглядом. – Похоже на чесотку…

– Нет. Это у меня раздражение, тащ лейтенант, от кислот, грязной воды… С детства такая фигня… Освободите от наряда по камбузу.

Головка недоверчиво покосился на меня.

– Ушлый больно. Всё освободи, да освободи. Ничего с тобой не случится. На серную мазь. Будешь мазаться. На всякий случай, если чесотка.

– Да не чесотка это, я же знаю, у меня с детства это… От серной мази кожа сохнет. Может, в госпиталь показаться?

– Что, в город захотел? Мажься серной. Разговор окончен.

Другого от Головки, в общем-то, я и не ожидал. Месяца два назад на корабле была эпидемия дифтерии (ну это когда горло распухает и дышать непросто); правда, заболел только один матрос. Но на всём корабле на месяц объявили карантин. Понаехало проверяющих – не протолкнёшься, пропаривали паром всё бельё, подушки, матрасы. Головка носился месяц туда-сюда, как ошпаренный. Суеты и проверок теперь ещё и на случай чесотки ему явно не хотелось.

Через час я был на камбузе, голыми руками перекладывал квашеную капусту из одной бочки в другую, а еще через полчаса Головко вёз меня в госпиталь с обострением. Кисти рук раздулись так, что, казалось, если бы я сейчас проткнул палец иголкой, то он бы просто-напросто лопнул.

В госпитале врач осмотрел мои руки и удивленно цокнул языком:

– Н-да-а… Это страшно… – медик сделал эффектную паузу – …Но не смертельно. Экзема. Мы его тут подержим недельку-другую. Вы не возражаете, лейтенант?

Довольный, что не чесотка и не карантин, Головка не возражал. Меня определили в кожно-венерическое отделение. А у таких отделений везде одна репутация – подозрительная… Не зная, с чем можно столкнуться в таком заведении и с такими соседями, я с некоторой опаской преступил порог палаты. Она тускло освещалась вечно мигающими лампами дневного света. Пахло лекарствами и хлоркой. На двухъярусных, в два ряда, койках сидело человек десять. Один из них, коренастый пацан, поднялся и подошёл ко мне.

– Моряк? – оценивающе спросил он.

Я кивнул.

– Сколько отслужил?

– Два.

Коренастого ответ удовлетворил.

– Ну, проходи, подгодок флота российского, располагайся вон там, на нижнем ярусе. По статусу. «Сапога»-узбека загони наверх.

В дальнем углу палаты щуплый узбек в полосатой пижаме, напоминавшей узбекский халат, угрюмо прислушивался к нашему разговору.

– Меня Сёма зовут, – продолжал коренастый. – Я – годок. Здесь за старшего палаты. – Он протянул мне руку, но заметил мои забинтованные кисти и остановился: – А-а, ты с руками, а я думал герой-любовник.

– Эй, чурка! – окрикнул Сёма узбека. – Не слышал что ли? Освобождай шконку!

Узбек начал неторопливо скатывать свой матрас.

– Пошевеливайся!

– Слушай, а тут у вас с чем лежат?

– Не дрейфь, Шура, сифилитиков здесь нет, а триппер – французский насморк. У нас тут, кроме тебя, ещё трое кожников. А остальные все с трипаком. Кто как подцепил. Татарин вон в увольнительной, я – в самоволке. А тот, – Сёма указал на узбека, – по дороге в отпуск, в поезде, за 25 рублей. Чурка!

– Эй, джигит, а ну подскочил сюда! – Сёма снова окрикнул узбека, закончившего рокировку матраса: – Давай, зашурши приборку.

Узбек понуро поплелся мимо нас за шваброй. Сёма остановил его:

– Что сказать надо, когда перед тобой годок и подгодок флота российского?

– Можно пройти?

– Можно Машку за ляжку и козу на возу! На флоте – добро! Сапожина хренов.

– Добро пройти?

– Шевелись, чурка! – Сёма пинком под зад придал узбеку начальное ускорение.

На флоте такой закон: или ты, или тебя…

Вечером, перед отбоем, народ собрался вкруг, травили байки, и мне удалось немного поближе познакомиться с другими обитателями палаты. Один из кожников, по кличке: «Серый», – парень лет девятнадцати, с лысой, как бильярдный шар, головой, сидел на кровати около окна и вертел в руках какой-то бутылёк. В лице у парня было что-то странное.

– Саша, – представился я.

– Сергей, – сказал он и поставил бутылёк на прикроватную тумбочку: – Эфир. По случаю достал. Сегодня отъезжать будем. Если хочешь – с нами.

Я неопределенно кивнул.

– У тебя что с руками?

– Да так, экзема, раздуло.

– Ага.

– А ты с чем?

– Да вот, – Серёга погладил себя по лысой голове. – Я с подлодки. Мы реакторный отсек чистили, на следующее утро встаю, а волосы на подушке лежат. Сейчас на всём теле ни одного волоска…

Только тут я понял, почему лицо Серёги мне показалось странным: у него не было ни бровей, ни ресниц.

– Ничего себе! А я думал, что нам хреново…

– Да я ещё ладно, – Серёга махнул рукой, – вот Димка, так тот вообще, с увяданием кожи попал.

– С увяданием!? – Я повернулся и посмотрел на сидящего невдалеке паренька с дряблым, земляного цвета лицом, покрытым мелкими морщинками,

– Он тоже с подлодки… Облучился.

– А остальные, что все с трипаком?

– А ты думал. Все, кроме, вон, Паши – «сапога», у него псориаз.

На кровати недалеко от меня сидел почти мальчишка: маленького роста, веснушчатый.

– Он вообще отдельная история, – продолжал Серёга, – сначала в госпиталь с сотрясением мозга попал. Ему в части табуреткой голову пробили. У него, чудака, от удара язык отнялся. Говорить перестал. Травму и сотрясение подлечили, а говорить так и не начал… А тут ещё у него псориаз нашли, ну его к нам, в кожно-венерическое, долечиваться…

– Он так и не говорит?

– Э-э, тут другая история, – Серёга повернулся и показал на парня с увяданием кожи.

– Вон, Димон, до службы гипноз изучал. Вот он и попробовал Пашу вылечить через гипноз, ну, загипнотизировать…

– Ну и как?

– Врачи за три месяца ничего не добились, а у Димона он за два сеанса заговорил!

– Заливаешь?!

Серёга не особо пытался меня убедить.

– После отбоя, когда врачи уйдут, сам посмотришь. Димон будет его учить за себя постоять.

– Не понял?

– Он думает, что сможет помочь ему стать поуверенней в себе, чтобы, короче, смог по морде в ответ съездить. Ему же обратно в часть возвращаться.

Серега не соврал. После отбоя, когда всё утихло, Димон усадил веснушчатого Пашу на кровать для гипнотического сеанса. Мы все столпились вокруг и с любопытством наблюдали.

– Короче, Паша, твоя проблема в том, что ты добрый, ты не можешь за себя постоять. Понял? – начал Димон.

Паша кивнул.

– Я попробую тебе помочь. Ложись на спину. Закрой глаза.

Паша доверчиво откинулся на подушку.

– Расслабься… твои руки наливаются теплом… тепло разливается по всему телу…

Обступив Пашину кровать, ребята во все глаза смотрели за происходящим.

– Я буду считать до десяти… на счет десять ты уснёшь… Раз… Ты засыпаешь… Два… Засыпаешь… Три… Десять!

Паша уже лежал не двигаясь, закрыв глаза и ровно дышал. Внешне мало что изменилось. А Димон продолжал:

– Ты идёшь по дороге… у тебя на плече лопата… возьми лопату…

Рука Паши, вытянутая вдоль тела, повернулась ладонью вверх и сжалась в кулак. Мы недоуменно переглянулись.

– У тебя на плече лопата… ты идешь по дороге… за тобой идёт человек… он хочет тебя ударить!

Паша дернул головой и ещё крепче сжал и без того сильно сжатый кулак.

– Человек начинает тебя бить! Защищайся!

Сжатая в кулак рука поднялась.

– Бей его! Бей!.. Бей! – настаивал Димон – Он тебя бьёт! Бей его!

Кулак сжался до белизны в пальцах, но, несмотря на требования Димона, ответного удара не последовало. Рука Паши безвольно опустилась вдоль тела. Димон решил поменять тактику. Он вспомнил, что у Паши есть младшая сестра, в которой, тот, души не чаял.

– Ты идёшь по дороге… у тебя на плече лопата… вместе с тобой идёт твоя младшая сестра… за вами идёт человек… он замахивается лопатой!.. он хочет ударить твою сестру!

Паша задергал головой и поднял сжатую в кулак руку.

– Человек начинает бить твою сестру! Защи…

Димон не договорил. Паша яростно колотил кулаком по матрасу…Мы испугались, что стук мог всполошить дежурную по коридору. Надо было постепенно выводить пациента из транса.

– Всё спокойно… человек убежал…. твоя сестра в порядке… в порядке…

Паша, расслабившись опустил руку.

– Я буду считать до пяти… на счет пять ты проснёшься… всё будет в порядке…только у людей будут красные руки и зелёные лица…

Мы с Серегой переглянулись.

– Раз… ты просыпаешься… два…три… четыре… ты просыпаешься… пять! – Димон щелкнул пальцами.

Все глаза устремились на Пашу. Он открыл глаза и с удивлением оглядел столпившихся вокруг его кровати людей.

– Ты ничего не замечаешь? – спросил Пашу Димон.

– Нет.

– Руки у всех нормальные?

– Да.

Несколько разочарованный, Димон пожал плечами. Тут Паша посмотрел на Серегу и удивленно спросил.

– Серый, а чего это ты лицо зеленкой вымазал!?

Наступила немая пауза. У меня не было слов. Вот тебе и гипноз. Вот тебе и Димон. А Паша каков: себя защитить не мог, а за младшую сестренку горой. Однако в части ему плохо придётся…

Узбек

Любое дело можно сделать тремя способами: правильно, неправильно и так, как на флоте

(Поговорка)

Около пяти часов утра я вместе с остальными обитателями палаты проснулся из-за странного шума. Единственное и вечно закрытое окно, выходившее на двор, было распахнуто настежь… Почуяв неладное, мы подбежали к окну. Под окном, на асфальте, угадывались смутные очертания лежащего человека. Но с высоты третьего этажа, да ещё в предрассветных сумерках, было трудно разобрать точно. Дверь в палату распахнулась и к нам с криком ворвалась перепуганная санитарка:

– Кто отсутствует!? Разойдитесь – каждый к своей койке!

Мы уселись по койкам, оглядываясь по сторонам и пытаясь понять, кого же у нас не хватает.

– Узбек! – первым сообразил Димон.

Мы все как один повернулись в сторону койки узбека-«сапога». Она была пуста.

– Умаров! – крикнула санитарка и выбежала из палаты. Как только она вышла, мы бросились к окну. Человека под окном уже не было, но на асфальте, там, на месте головы, виднелось какое-то чёрное пятно.

– Да он чё, ребята, из окна что ль бросился? – Серёга с недоумением пожал плечами.

– Чего это он?

– Не понимаю, я с ним вчера вечером говорил, он вроде нормальный был.

– Умаров, – протянул Димон, – А я его фамилии и не знал, всё «сапог», да «чурка»….

– Ну, теперь, ребята, писец, – сказал Сёма, старшина палаты.

– А чё так?

– Чё так!? Самоубийство! Сейчас крайнего искать будут! Скажут, что он из-за годковщины себя жизни лишил! – Сёма нервно ходил взад-вперед по палате. – Посадят. Как пить дать.

– Так мы же вроде не зверковали, – оторопело сказал я, – ну, пнул кто разок-другой, для порядка, как без этого?…

– Ты это, Шура, следователю объясни. Им дело закрыть нужно. Я здесь старший, ты подгодок, Серёга – дед. Вот все трое и пойдем под трибунал. Два года, как пить дать, и это, если повезёт!

Я не знал, что сказать, что думать. Сёма прав, если захотят посадить, посадят. И чего он, мудак, выбросился… Дисбат. Точно…

К вечеру приехал следователь. Капитан второго ранга из городской прокуратуры. Началось – Сёма как в воду глядел. Нас по очереди вызывали на допрос. Сначала Сёму. Его мурыжили около часа. Он вышел из кабинета белый как мел, пальцы дрожали.

– Федотов! К следователю.

На негнущихся ногах я поплёлся в кабинет главврача, где расположился представитель прокуратуры. Я не знал, что говорить. Над узбеком особо не измывались, но, может, ему этого и хватило? Люди-то разные бывают. Что лично я-то сделал? – я стал лихорадочно перебирать в памяти, что я сделал плохого узбеку. Кровать его занял, как пришёл, а его на верхний ярус выселил – годковщина. С Сёмой рядом стоял, когда он его за приборку пинал – пособничество. А вдруг это последней каплей было? А вдруг посадят?..

– Разрешите? – я осторожно приоткрыл дверь кабинета.

– Проходите

Следователь, седеющий мужчина лет пятидесяти, сидел за столом главврача и что-то записывал в школьную тетрадку.

– Садитесь.

Я осторожно опустился на стул.

– Имя. Звание.

– Старший матрос Федотов. Александр.

– Как давно в палате?

– Неделя.

– Почему Умаров покончил жизнь самоубийством? Соображения есть?

– Сам не могу понять. Не знаю.

– Не знаешь? Ну-ну. Зачем ты его бил?

– Его никто не бил.

– Не бил. Точно? Ты сколько отслужил?

– Два года.

– Подгодок значит. И не бил?

– Никак нет.

– А вот Семён говорит, что бил. Что скажешь?

– Никак нет, товарищ капитан второго ранга.

– До тебя кто на твоей кровати спал?

У меня ёкнуло в груди.

– Не помню точно, по-моему – узбек… То есть – Умаров.

– Ты его с кровати согнал?

– Не помню. Он сам перешёл.

– Не помнишь, – следователь усмехнулся. – Вы до чего парня довели! Кто его больше бил: ты или Семён! Сейчас решается, кто из вас пойдёт пособником, а кто главарём. Отвечай, быстро!

– Мы не били.

– Ты знаешь, что бывает за дачу ложных показаний?! – следователь подался вперёд, привстал на стуле и обеими руками широко упёрся в тяжелый дубовый стол.

– Мы не били… – перед глазами у меня всё поплыло.

Некоторое время следователь испытующе глядел мне в глаза, а потом опустился на стул и начал чиркать что-то в своей тетрадке. Потом после каждого моего ответа он делал у себя какие-то пометки. Мой мозг работал на выживание. Следователь спрашивал, а я отвечал: кратко, стараясь никого не заложить и самому не подставиться.

Два дня нас по очереди мурыжили, а на третий день пришло известие, что нашли предсмертную записку Умарова. Он её написал на узбекском, ещё день её переводили на русский. Этот день – самый длинный день в моей службе. К концу дня стало известно, что написал узбек. Он просил никого не винить, сказал, что сделал это потому, что ему стыдно возвращаться в аул после того, как получил триппер за двадцать пять рублей, в поезде. Никого из нас он в записке не назвал. Вот тебе и узбек-«сапог». Поступил как мужик, никого не подставил. Одно слово в его записке могло сломать каждому из нас жизнь.

Вася

Если вам кажется, что ситуация улучшается, значит, вы чего-то не заметили.

(Следствие второго закона Чизхольма)

Справка : Швартовый (конец): канат которым корабль привязывают к причалу.

Из всех ребят в госпитале мне больше всех запомнился один: он отдал флоту год жизни и две ноги. Его Вася звали.

Однажды я стоял в очереди в парикмахерскую, здесь же, при госпитале. Симпатичная девчонка-парикмахерша отошла на обед. Мне торопиться было некуда, и я присел при входе на ступеньку. Грело полуденное солнце, пели птицы, я даже зажмурился от удовольствия: как дома, на гражданке! И тут странный звук вывел меня из состояния блаженного транса. Я повернул голову. Молодой парень в пошарпанной инвалидной коляске гнал по дорожке, изо всех сил крутя руками тугие прорезиненные колеса. Штаны он закатал до колен, а из заворотов торчали густо обмазанные зелёнкой культяпки. Он поравнялся со мной, лихо заломил вираж и, придержав руками колёса, притормозил.

– Закурить есть?

– Не курю.

– Блин, курить охота, – с досадой протянул он: – Ждёшь?

– Ну.

Я старался не смотреть на его ноги.

Меня так и подмывало спросить, как и что с ним произошло, но я поборол свое любопытство. Парень, похоже, это оценил.

– Вася, – протянул он руку.

– Саша.

– Ты флотский? – спросил Вася, так как по больничному халату было невозможно определить мою войсковую принадлежность.

Я кивнул.

– Где служишь?

– На ракетном крейсере.

– Слушай, у вас ядерные ракеты есть? – вдруг заинтересовался он.

– Да. Сейчас правда только четыре штуки, а вообще может быть шестнадцать.

– А дальность какая?

– Километров триста. По городу бить, ну, это если близко подойдем, а так, в основном, по авианосцу с сопровождением.

– Круто!

Вася полез в карман и достал помятую фотографию.

– А это мой. Артиллерийский крейсер.

– Тоже неплохо, – сказал я, рассматривая блёклое черно-белое изображение.

– Угу, – ухмыльнулся Вася. – У нас главный калибр как шандарахнет, мало не покажется.

Я понимающе кивнул.

– Чё с руками?

– Так, экзема. Распухли. Сейчас уже получше, – я махнул забинтованной рукой.

– А я, вот видишь, покруче залетел, – грустно усмехнулся Вася, шевельнув измазанными зеленкой культяпками.

Он сам затронул эту тему.

– Как это тебя?

– Швартовым.

– Лопнул!?

Вася ухмыльнулся:

– При проворачивании механизмов. Я в боцманской команде служу. Ну, мы каждое утро на стенке за швартовыми концами смотрим, когда винты проворачивают. Ну, я швартовый на кнехт набросил, стою рядом, жду. Холодно, с ноги на ногу переминаюсь, – Вася опять грустно усмехнулся. – Тут, Командир на мостике дал в машину команду: винты провернуть!.. Сначала всё тихо было, а потом корабль как рванёт вперёд! Кореш мой сразу назад отскочил, а я замешкался, попытался, дурак, швартовый скинуть. Какой на хрен скинуть! Корабль концами к двум кнехтам был привязан. Кнехт слева от меня сразу вырвало на хрен. Чугунную болванку на полтонны из причала выкорчевало, как цветок из горшка. Сейчас, думаю, мой кнехт рванёт. Швартовый, кулака в два толщиной, натянулся, как струна, но мой кнехт крепчей оказался. Я даже не помню, как он лопнул, слышу только щелчок: чпок! и удар по ногам, как обожгло. Ноги куда-то вбок. Упал, вырубился. Очнулся уже в госпитале…

Я молчал.

– Закурить есть? – спросил Вася, отгоняя муху, пытавшуюся сесть на замазанную зелёнкой рану.

– Да не курю я, – с сожалением сказал я и протянул Васе обратно его фотку.

– А, да. Жаль.

Вася с какой-то непонятной ухмылкой посмотрел на фотку своего корабля.

– Как потом расследование показало, у этих сволочей-машинистов вентиль подачи пара ещё с прошлого дня открыт был вместо «стоп машина» на «малый вперёд». Они его, гады, закрыть до конца забыли. Когда кэп команду дал, пар подали, и он через приоткрытый вентиль прямо на турбину пошёл. Вот корабль и рванул…

Вася аккуратно засунул фотку в карман халата и неторопливо развернул коляску:
– Там кому-то за это пять суток ареста дали, – усмехнулся он. – А я зато теперь домой поеду. Досрочно! – он крутанул колеса и покатил вдаль по потрескавшемуся асфальту госпитальной дорожки.

Простое решение

Где совок – там и мусор.

(Фольклор)

25 июля 1986 года, в канун дня ВМФ, ожидался приезд во Владивосток Генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Сергеевича Горбачёва. В преддверье этого знаменательного события город стоял на ушах. Уже месяц побледневшее и осунувшееся флотское начальство бегало с выпученными глазами, выкрикивая осипшими голосами разнообразные распоряжения по подготовке торжественной встречи. Надо было охватить всё. Никто точно не знал, что захочет посетить Генеральный секретарь. Ходили разные слухи. Ну, торжественный парад – это наверняка, какое начальство не любит, удобно расположившись на трибуне, понаблюдать за стройными рядами матросов, чеканящих шаг на солнцепёке. А что ещё? Неожиданно пошёл слух, что высокий гость может удостоить своим посещением Дальзавод. Тот самый завод, где в разномастном ряду ремонтирующихся разнокалиберных судов стоял, прилепившись ржавым бортом к стенке (причалу), наш ракетный крейсер.

«Для матроса праздник, что свадьба для лошади: голова в цветах, а спина в мыле», – говаривали бывалые моряки. Нам, карасям, эта истина стала наиболее близка и до боли понятна, когда к нам на корабль взбежал по трапу запыхавшийся представитель флотского начальства: – Корабль привести в порядок! Убрать! Покрасить! Два дня! Исполнять! – рявкнул сиплым голосом офицер и слетел вниз по трапу в направлении очередной жертвы.

Командир корабля вытер с ушей испарину и вызвал боцмана: – Всё убрать! Покрасить! Построение команды! Большой сбор! Аврал!

Какой к черту аврал!? На корабле за семь лет ремонта строительного хлама накопилось, мама не горюй. От ракетного крейсера осталось одно название да начищенная до блеска медная рында на юте, возле рубки дежурного. Везде торчат сварочные кабели, паровые шланги, доски, кандейки (вёдра), арматура – завал, в общем! Два дня – срок нереальный. Что делать? Командир матерится на боцмана, боцман на команду, но понимают: тут и за месяц не управишься. Командир чешет репу и принимает волевое и гениальное по своей простоте решение: корабль стоит к стенке правым бортом, значит только правый борт и будем убирать и красить. Всё строительное барахло убрать с корабля, конечно, возможности нет, а перетащить за два дня с правого борта на левый можно, если поработать ночью, конечно. Левый борт со стенки не видно. На левом борту бардак, конечно, удвоится, но это ничего, пока Генеральный секретарь здесь, недельку потерпим, а потом обратно по всему кораблю рассортируем. Главное, чтобы Горбачёв на корабль подняться не надумал или со стороны бухты Золотого Рога на катере не решил подойти. Тогда – попа. Но это маловероятно – прорвёмся. И закипела работа.…

К слову сказать, Горбачёв в «Дальзавод» так и не заехал. Зато наш корабль своим выкрашенным правым бортом почти месяц радовал глаз проходившим мимо работягам.

Буксир

Что такое флотское счастье? Это когда по тебе промахнулись.

(Поговорка)

Перед визитом во Владивосток Михаила Горбачёва планировались артиллерийские стрельбы. Маленький, но резвый буксир «Бурный» принимал в этих стрельбах самое активное участие – он тащил мишень. Мишень – ржавую баржу, прикрепили на длиннющем тросе к юту (корме) буксира. А стрелять по мишени предназначалось флагманскому артиллерийскому крейсеру.

Первый залп всегда самый оглушительный. Второй… Третий… Десятый… Огромный артиллерийский крейсер покачивается от отдачи орудий, как игрушечный. Наконец, долгожданный приказ: уничтожить мишень! «С-с-сссс!» – весело свистит первый учебный снаряд.

Как говорил командир одной артиллерийской боевой части: «Снаряд летит сначала по параболе, а потом по инерции». И вот, судя по свисту, этой инерции сейчас ощущалось куда больше, чем следовало. На буксире вдруг напряглись.

«Буххх!» – первый снаряд вырывает огромный столб воды в двадцати метрах впереди буксира. Экипаж и охнуть не успел, как второй снаряд со зловещим хлюпом поднял столб воды в метрах десяти за кормой. Ветер обдал экипаж брызгами.

Холодный душ вывел капитана буксира из оцепенения. Он бросился к радиопередатчику, и как раз в тот момент стальная болванка третьего учебного снаряда с грохотом и скрежетом ударяет по корме буксира, вырывая рваные куски металла из палубы и обшивки правого борта.

– Отцепить баржу на х..!!!! – орёт капитан мокрой от брызг команде – С-а-а-амый полный вперёд!!!

Долго упрашивать никого не пришлось. Тут же в воду падает буксирный тяжёлый трос, а в эфире ещё долго ведутся переговоры крейсера и буксира с использованием неуставных оборотов и выражений. Ну, а потом буксир пришвартовали левым бортом к стенке так, чтобы дыра оказалась с другой стороны. На всякий случай. Подальше от Генсековских глаз.

«Славянка»

Снова даль предо мной неоглядная,

Ширь степная и неба лазурь.

Не грусти ж ты, моя ненаглядная,

И бровей своих темных не хмурь!

Песня-марш «Прощание славянки»

Музыка В. И. Агапкина, слова А. Галича.

Есть на флоте одна замечательная традиция – когда увольняющиеся в запас сходят с корабля на берег и в последний раз отдают честь флагу, играть марш «Прощание славянки». На торжественные проводы на юте выстраивается весь экипаж. Командир корабля лично жмёт руку каждому увольняющемуся в запас и благодарит его за службу. В это время в рубке дежурного офицера ставят пластинку со «Славянкой». И когда из репродуктора начинают литься звуки этой вечной и прекрасной мелодии, то забываются все обиды, все тяготы и лишения службы отступают на второй план. Ты видишь лишь лица друзей, колыхающийся на просоленном ветру военно-морской флаг и ощущаешь, что на этом корабле остаётся частичка твоей жизни и в твоём сердце навсегда остаётся частичка этого корабля.

Этого события, этой минуты матросы ждут три долгих года службы, и запоминается оно на всю жизнь. Большой Зам, прошедший курс военной педагогики и психологии в Киевском военно-политическом училище, понимал этот тонкий психологический момент, возможно, лучше других на корабле. И поэтому, на этот раз он решил использовать его в целях своей личной вендетты…

По уставу, после оглашения приказа об увольнении в запас, матроса разрешалось держать на корабле до трёх месяцев. И Большой Зам, само собой разумеется, пользовался этой возможностью по максимуму. Своих самых заклятых врагов он мариновал на корабле до упора, все разрешенные по уставу месяцы. Попавшие к нему в немилость томились на корабле, провожая одного за другим на сход всех своих друзей-однопризывников… Одного паренька из осеннего призыва Большой Зам отпустил 31 декабря в 23:55, за пять минут до Нового года. Матрос сошел по трапу, постоял на стенке, почесал затылок и снова поднялся на борт: «Куда я, братцы, сейчас, среди ночи, пойду? Я лучше здесь с вами Новый год встречу, а там уж наутро и домой, на Тамбовщину»

Служить по четвертому году лишние три месяца само по себе жестокое наказание, но на этот раз Большому Заму и этого показалось недостаточно. Мстительный Паша Сорокопут приготовил своим последним дембелям-залетчикам ещё одно тонко рассчитанное психологическое унижение. Он решил лишить ребят «Славянки».

– Хрен им, а не «Славянка», – процедил сквозь зубы Большой Зам, забирая за день до назначенного схода из рубки дежурного офицера заветную пластинку.

По счастливой случайности, проходивший мимо дежурный по юту матрос застал Большого Зама за этим занятием и немедленно сообщил годкам. Дембеля тут же собрались на совет. Церемония увольнения в запас была назначена на завтрашнее утро после подъема флага. Сходить на берег без «Славянки» было никак не по понятиям. На этот раз Большой Зам посягнул на святое! Надо было срочно искать выход из положения…

Утром следующего дня весь экипаж ракетного крейсера «Адмирал Фокин» построился на юте для подъёма флага и торжественных проводов увольняющихся в запас. Последние пятеро матросов из весеннего призыва трёхлетней давности, отглаженные, сверкающие значками, с черными дембельскими дипломатами в руках, замерли у флагштока. Бывшие грозные годки стояли парадные, торжественные и взволнованные, как первоклассники на своей первой школьной линейке… Началась торжественная церемония проводов.

– Спасибо, Севрюгин, – сказал Командир, пожимая руку первому из них.

У бравого пролетчика Севрюги глаза вдруг стали на «мокром месте». Он стоял, белобрысый, веснушчатый, переполненный чувствами и эмоциями, и видно было, как комок подкатил у него к горлу, когда он, по-детски улыбаясь, жал руку Командиру. Севрюгин отдал честь флагу, задержав руку у бескозырки чуть дольше обычного. Он в несвойственной ему манере, по-строевому, четко повернулся и направился к трапу…

Экипаж затаил дыхание…, но вместо привычной торжественной, берущей за сердце мелодии, из корабельного репродуктора неслось только гробовое молчание. Матросы, в своём большинстве пребывавшие в неведении о мстительной задумке Большого Зама, недоуменно крутили головами, оглядываясь на онемевший репродуктор… Тишина стояла такая, что было слышно, как плещутся о борт корабля волны бухты Золотого Рога.

Большой Зам растянул свои лоснящиеся щеки в ехидной улыбке. Он даже и не думал скрывать своего злорадства. Всё его существо наслаждалось кульминацией унижения. «Чтобы другим неповадно было!» – так и читалось на его лице, когда он обводил торжествующим взглядом экипаж. В полной тишине слышался только стук шагов Севрюгина по деревянному трапу. Было видно, как он чуть замедлил шаги, видимо ещё отчаянно на что-то надеясь… И вдруг с мачты соседнего легкого крейсера «Дмитрий Пожарский», как гром среди ясного неба, грянули аккорды «Славянки»!

«Ту – ту – тууу – тут – ту – туу – тут – ту – ру – ту!!!!!!..» – заиграли медные трубы корабельного оркестра!

Большой Зам вздрогнул, как укушенный. А Севрюгин просиял широкой счастливой улыбкой и на мгновение застыл на трапе. Несколько секунд он смотрел полным благодарности счастливым взглядом на мачту «Дмитрия Пожарского», а потом ещё раз лихо козырнув флагу, сбежал по трапу на стенку…

«Там, тарам, там тарам, там тарам, там!..» – грохотали мачты «Пожарского». Дембеля у флагштока воспаряли духом. Их спины распрямились. Как оказалось, они вчера встретились с ребятами с «Пожарского», объяснили им ситуацию и те обещали что-то придумать. И вот они придумали! Немного сбивчивая, чуть нестройная, но такая милая сердцу мелодия русского патриотического марша в исполнении слепленного на скорую руку сборного оркестра из четырёх музыкантов флотской самодеятельности была в этот момент для сходивших с корабля моряков дороже всего на свете!

– Прекратить!!! – визгливо заорал Большой Зам, подпрыгивая на месте.

Он судорожно тряс в воздухе кулаками и пугал музыкантов с «Пожарского» вращением своих маленьких выпученных глаз. Его самодовольную и ещё секунду назад такую торжествующую физиономию перекосило от ярости… А матросы с «Пожарского», раздувая щёки, только ещё громче задули в свои начищенные до блеска тубы и тромбоны. Их глаза смеялись… А угрозы какого-то странного, сердито прыгающего человека с соседнего корабля им были глубоко безразличны. У них есть свои командиры, и те им никаких указаний по поводу прекращения «внеплановой репетиции корабельного оркестра» не давали.

Музыка играла всё громче и громче. Перекричать её Большой Зам уже не мог. Матросы с «Адмирала Фокина» притоптывали в такт мелодии и, восторженно перешептываясь, крутили головами. Чем громче играла «Славянка», тем больше бился в бессильной ярости Большой Зам и тем четче печатали шаги дембеля, сходя по трапу и в последний раз отдавая честь военно-морскому флагу. Эта «Славянка» играла для них, и они за свои три года службы эту честь заслужили.

* * *

Через два года после этого случая, 13 Мая 1989 года, после трёх лет службы и я тоже навсегда покидал палубу этого корабля, где прошли три года и моей жизни.

«Та-та-та, та-та-та, та-тара-та!» – играла по громкой связи «Славянка». И у меня тоже вдруг закололо под ложечкой. Я навсегда покидал корабль и Военно-Морской флот. Я сходил по трапу в новый неведомый этап своей жизни… Скоро я буду идти по Ленинграду и не узнавать свой родной город. Всё изменилось. Кооперативные ларьки, хиппи, нищие. Ничего этого три года назад не было и в помине. Пока я служил, Горбачев объявил Перестройку. Шел последний год восьмидесятых. Мы были последние матросы СССР. Заканчивалось время этой страны. Я возвращался к гражданской жизни, как пережиток прошлого. На глаза у меня навернулись слезы. Я в последний раз оглянулся на развевающийся на юте ракетного крейсера «Адмирал Фокин» военно-морской флаг. На этом корабле осталась частичка и моей жизни. И в моём сердце навсегда осталась частичка этого корабля.

* * *

В 1993 году, в лихие девяностые, через четыре года после того как я уволился в запас, и всего через шесть лет после окончания капитального ремонта, продолжавшегося семь долгих лет и стоящего огромных средств государству и нечеловеческих усилий экипажу, ракетный крейсер «Адмирал Фокин» был разоружен, исключен из состава Военно-Морского Флота, расформирован и, как и десятки других боевых советских кораблей, продан на металлолом в Китай за 543 тысячи американских долларов…

Content

Федотов Александр Записки матроса с «Адмирала Фокина» (сборник)

Александр Федотов Записки матроса с «Адмирала Фокина»

Всё, о чём рассказываю…

Приписка

Питерский призыв

ПТК

Корабль

Потомки легендарных комиссаров

Большой Зам

Тупой и картошка

Марш-бросок

Переезд

Стенгазета

Приборщик

Гальюн или Гениальная идея

Шары

Вероятный противник

Макароны

Полупидор

Камера

Сигарета

Свинарник

Морпех

Палата

Узбек

Вася

Простое решение

Буксир

«Славянка»