Федотов Александр

Макароны по-флотски (сборник)

Александр Федотов

Макароны по-флотски

Посвящается моим замечательным родителям Татьяне и Алексею Федотовым

Жизнь, она, как тельняшка, состоит из множества полос: черных и белых. В жизни бывает, что черная полоса подчас уже, а белая шире, или наоборот. А на флоте, у матроса, всего две одинаковые по ширине полосы. Черная и белая. Первая половина службы – черная полоса, а вторая половина службы – белая. И если у кого-то эти полосы по ширине разные, то это неправильный матрос…

Роман Фролов

Матрос с ракетного крейсера «Адмирал Фокин».

Внучатый племянник Командующего Тихоокеанским Флотом, Адмирала В. А. Фокина.

Всё, о чём рассказываю…

Матросы – отродье хамское, но дело своё разумеют. А посему! Жалование платить, в кабаки пускать, девкам любить. Пособие из сукна выдавать. Будучи за границей, на берег не спущать. Ибо он умного слова не скажет и драку учинит.

(Петр I)

Все события, о которых я рассказываю в этой книге, происходили в реальной жизни. Я сам был участником или свидетелем описываемых событий во время своей службы матросом на ракетном крейсере Тихоокеанского Флота, или я по свежей памяти записал рассказы очевидцев, чьим словам я полностью доверяю. Мне ничего особо и не надо было выдумывать: жизнь ярче и выразительнее любой выдумки.

В эту книгу я включил дополненные и расширенные истории, вошедшие в мой первый сборник морских, вернее флотских рассказов («Записки матроса с «Адмирала Фокина», Москва, «Ленор», 2008 г.), и добавил к ним много новых… В том числе те истории, которые рассказали мне мои друзья и сослуживцы: Дмитрий Голиков и Роман Фролов, а так же мой брат Митяй Федотов, служивший не на флоте, а радистом в Заполярье, на берегу холодного Карского моря. Я очень благодарен им за их чувство юмора и за ту помощь, которую они оказали мне в подготовке материала для этой книги. Вместе мы провели не один долгий вечер, сидя на кухне и воспоминая весёлые, трагичные, курьезные и всегда очень характерные истории, произошедшие с нами во время нашей службы. Эти вот истории и легли в основу моего нового сборника.

Армию и флот называют школой жизни. Это действительно так. Служба в наших вооруженных силах – это зачастую испытание всей сущности человека в условиях, максимально приближенных к экстремальным… Это школа жизни, которая на моих глазах некоторых людей ломала физически и, самое страшное, ломала морально, но она же воспитывала и характер, открывала человеку глаза, заставляла по-новому взглянуть на людей, на привычные вещи и произвести реальную переоценку, казалось бы, незыблемых ценностей. На корабле я видел и закоренелых пролетчиков, а по сути – честных, справедливых людей, настоящих мужчин, и передовиков-отличников, которые, на поверку, по своим моральным качествам этим пролетчикам и в подметки не годились. И эта книга о том, как я и мои друзья проходили эту школу жизни.

До службы я, наивный призывник, знал об армии и флоте только по советским военным фильмам и телевизионной программе «Служу Советскому Союзу!». Ну и по героическим рассказам ветеранов, выступавших перед школьниками по случаю очередной годовщины Победы. Я свято верил, что так оно и есть на самом деле, что в наших доблестных вооруженных силах дисциплина и порядок, что опытный наставник, старослужащий, обращаясь к молодому матросу, всегда отдаёт ему честь и уважительно говорит: «Товарищ матрос…» Мне тогда было восемнадцать лет. И я тоже, как те ребята из телепередачи, хотел увлекательно и с пользой, провести три года своей жизни, честно служа неделимому и навеки сплоченному Советскому Союзу. В то время у меня, как и у большинства моих сверстников, и в мыслях не было «косить» от армии. Почему и ожидал меня на флоте, как бы это помягче выразиться, маленький сюрприз.

В любом замкнутом и изолированном на долгое время от остального общества коллективе со временем возникают свои законы, нормы поведения, своя иерархия, свой неуставной табель о рангах, и армейская/флотская жизнь – самая подходящая среда для таких проявлений. Как и положено всякой иерархии, она построена по принципу пирамиды, вертикали власти, где нижние «чины» беспрекословно подчиняются высшим под угрозой физической и моральной расправы, так называемой «годковщины» на флоте или «дедовщины» в армии. Те, кто прошел три года службы на флоте, знают эти законы неуставной иерархии как свои пять пальцев. Там этой науке обучают быстро, и запоминается она на всю жизнь. Обучение начинается с первой же секунды, как молодой матрос вступает в свое первое, пусть даже мимолетное, непосредственное соприкосновение со старослужащими.

Важно понимать, что при отсутствии нормальной контрактной вольнонаёмной армии, когда у солдат и матросов нет реальных человеческих и гражданских прав, на этой пресловутой годковщине, в основном, и держится вся воинская дисциплина. Получить по морде от годка за недобросовестно выполненный приказ караси бояться куда больше офицерского «наряда вне очереди». Офицеры это знают, и многие этим пользуются…

В этой книге я, однако, пишу не о годковщине как таковой. Она составляет лишь одну, хоть и очень существенную, часть флотской действительности. Я пишу о жизни. Пишу о том, как мы, восемнадцатилетние пацаны, вырванные не по своей воле, а в рамках всеобщей воинской повинности, из комфортабельной, привычной домашней обстановки и втянутые, как в омут, в инородную казенную среду, вынуждены были приспосабливаться там жить. Жить по совершенно новым, непонятным нормальному человеку законам и понятиям, зачастую чуждым логике и здравому смыслу. Я пишу о том, как даже в тех условиях мы находили возможность радоваться этой жизни. Пишу о людях, с кем мне довелось служить, рассказываю об отношениях, с которыми мне и моим друзьям пришлось столкнуться.

Я служил на флоте три года, с 1986 по 1989. С тех пор много воды утекло в Тихий океан. Сейчас срок службы сократили до одного года. На первый взгляд кажется – какая ерунда! Один год! Какая теперь-то тут может быть годковщина? Спать вечером «карасём» ляжешь, а утром уже дембелем проснешься. Но это только на первый взгляд…

Когда я уже дописывал последние страницы этой книги, мне неожиданно позвонил мой друг, состоятельный бизнесмен из Владивостока. Два месяца назад он отдал служить в армию своего младшего сына. «Отмазать» его от службы, если бы он захотел, ему не составило бы большого труда: связи и деньги имелись. Но он принципиально сказал сыну: «Ты пойдёшь служить. Из-за того, что всякие уроды сейчас косят от армии, и бардак такой в стране. И 59-ю статью Конституции России, которая гласит: «Защита Отечества является долгом и обязанностью гражданина», ещё никто не отменял. А раз ты гражданин России, то будь добр – иди и служи честно.»

И вот через два месяца растерянный и потрепанный новобранец-сын вырывается на выходные домой и рассказывает ему о таких армейских реалиях, что у отца волосы на голове зашевелились. Сын в конце сказал, что, узнав кто у него отец, удивленные офицеры и годки спросили его: «Ты как сюда попал? Почему твой крутой папаша тебя не отмазал?! Неужели денег пожалел?»

Сын ответил словами отца, что-то про честность, долг и Конституцию… Офицеры и сослуживцы смеялись долго, от души: «И ты – придурок, и отец твой – мудак…» – выдали они своё однозначное заключение.

Теперь у моего друга задача одна – поскорее положить конец этому неудачному эксперименту.

Что же получается: со времени моей службы на флоте прошли годы, а там ничего по сути не изменилось. Всё стало только более концентрированным, сжатым по времени. Ясно одно, эта книга актуальна и сегодня. Пока матросы и солдаты в наших вооруженных силах остаются бесправной и бесплатной рабочей силой, бардак и годковщина там будут продолжаться.

Как правильно сказал мой друг, Рома Фролов: «Служба на флоте – она как тельняшка», а там, где есть черное, всегда, конечно, есть и белое. Надо понимать, что за три года службы на флоте было много и положительных моментов, и веселых историй. И самое главное: мне посчастливилось служить на корабле вместе со многими настоящими людьми. И эта книга тоже об этом. Хотя… если подумать о весёлых историях, то большинство из них пришлось всё-таки на последний год службы. По «карасевке» было не до веселья…

И именно по этому, добавив в новый сборник много смешных рассказов, я специально не делал из этой книги просто коллекцию флотских баек. Я хотел, чтобы моя книга дала читателю возможность задуматься о сути многих вещей, которые до сих пор происходят в наших вооруженных силах, в условиях изоляции от правового и гражданского общества. И есть слабая надежда, что это поможет изменить что-нибудь к лучшему.

Три года срочной службы на ракетном крейсере Тихоокеанского флота до сих пор остаются одновременно одними из самых трудных и самых памятных в моей жизни. Они оставили в моей жизни неизгладимый и неоднозначный след. И первый год службы занимает там своё отдельное, особое место. Но… каждое последнее воскресенье июля мы, бывшие сослуживцы-друзья, вместе с семьями идём на набережную Невы к Медному Всаднику праздновать день ВМФ.
А летом, когда мы дружной ватагой отправляемся в наш ежегодный поход на Карельский перешеек, то, выстроившись на берегу лесного озера, неизменно начинаем поход с торжественного подъема военно-морского флага. И наши дети тоже с особенным чувством гордости надевают по этому торжественному поводу полосатые тельняшки и строго следят за тем, чтобы не коснулся земли развевающийся на ветру краснозвездный военно-морской флаг…
Автор. 28 Марта, 2012 года. Санкт-Петербург.

Часть 1 Призыв

Приписка

До службы спал хорошо, потому что знал, что меня охраняют. Во время службы спал плохо, так как сам охранял. После службы вообще не сплю, так как знаю, как охраняют…

(Шутка)

Раздетый до трусов, я стоял, переминаясь с ноги на ногу, в обшарпанном коридоре Ленинградского Военкомата, расположенного символично невдалеке от знаменитой питерской тюрьмы «Кресты». На дворе был теплый солнечный день весны «доперестроечного» 1986 года, а здесь с военкоматского потолка на меня тускло светили моргающим холодным светом запыленные лампы дневного света.

Я стоял, замирая в ожидании, то и дело, прислушивался к звукам, доносившимся из-за массивной, покрытой облупившейся белой краской деревянной двери. Позади меня возбужденно гудела толпа таких же, как я, полуголых восемнадцатилетних пацанов. Вот-вот из-за этой двери раздастся голос и меня вызовут на заключительный этап медкомиссии – «Приписку». О! – это был ответственный день. Я уже прошел уйму врачей: глазников, хирургов, всяких там ухо-горло-носов и сейчас предстояло подвести итог. Мне должны были окончательно определить род войск, где предстояло служить. Должны были назвать то место, где, как я надеялся, увлекательно и с пользой проведу последующие два, а то и три года своей жизни.

Я уже давно для себя решил: буду проситься в морскую пехоту. Я не хотел идти в обычные войска, связь или там мотострелки: как-то скучно; стройбат – вообще отстой; не хотел на флот: хоть там и форма красивая, и романтика, но служить-то три года! «ВДВ, Воздушно-десантные войска!» – звучит круто, но ведь можно и в Афганистан загреметь… А вот морская пехота – это и круто, и форма красивая, и романтика, и всего два года – чего ещё надо?

В голове бились всего две мысли: «Как мне правильнее всего попроситься служить в морскую пехоту?..» и «Откажут мне или нет?». Сегодня у меня будет только один шанс, и его никак нельзя упустить.

– Сле-е-едующий! – раздался протяжно равнодушный окрик из-за двери.

Мое сердце бешено забилось: «Вот оно – сейчас все решится!» Я приоткрыл скрипучую дверь и осторожно протиснулся в залитый дневным светом просторный кабинет. Передо мной за длинным, составленным из разнородных частей столом сидели и окидывали меня безразличными взглядами шесть человек. Четверо мужчин и две женщины. Все они были в белых халатах, у мужчин халаты были накинуты на военную форму. Перед ними в разнородных стопках в форме организованного беспорядка были разложены папки с медкартами и личными делами призывников. Я прикрыл за собой дверь и, собравшись с духом, сделал два четких строевых шага, по направлению к столу. Вытянувшись по стойке смирно, я замер, стоя на всеобщее обозрение в застиранных семейных трусах посередине комнаты, как александрийской столп. Некоторое время, члены комиссии соблюдали молчание, пробегая по мне скучающими взглядами. Один из военврачей, видимо старший в комиссии, полковник медицинской службы, взял в руки мою медицинскую карту и стал бегло пролистывать ее, шевеля толстыми губами и негромко озвучивая разбросанные по разным страницам отметки: «ПЛ» (что означало: «подводная лодка» или «годен без ограничений»). Полковник долистал мою карту до конца, поднял голову и, зевая в кулак, спросил:

– Есть вопросы к комиссии?

Это был он – мой шанс! Я сделал шаг вперёд, звонко впечатав голую пятку в потертый линолеум.

Полковник напрягся.

– Товарищ полковник! Прошу направить меня служить в морскую пехоту! Я спортсмен, имею второй юношеский разряд по борьбе.

Про борьбу и второй юношеский разряд я, конечно, малость приврал (я всю жизнь вообще-то прыжками с трамплина на лыжах занимался), но «второй юношеский» был не особо-то и разряд. Члены комиссии переглянулись, явно не ожидая такого рвения.

– Боец, здесь кричать не положено. Не в атаку идёшь, – медленно протирая золотые очки, сказал старший в комиссии.

– Я хотел как лучше, товарищ…

– Не надо как лучше, надо как положено.

Члены комиссии посовещались. Полковник сделал в моей карточке какую-то отметку, встал и торжественно произнёс:

– Комиссия сочла возможным удовлетворить просьбу призывника Федотова и направить его на службу в военно-морской флот. Дату призыва вам сообщат повесткой.

– Спасибо, товарищ полковник! – радостно выкрикнул я.

Скрипнув босыми пятками по линолеуму, я лихо развернулся на месте и строевым шагом вышел в коридор. Все мое существо ликовало.

– Сле-е-дующий! – раздался дежурный голос.

– Ну как? Куда тебя? – посыпались на меня со всех сторон вопросы.

– В морскую пехоту! – гордо выпалил я.

– Вот это да!.. Повезло!.. – завидовали ребята

Одно обстоятельство, всё же, немного омрачало мое ликование. По правде говоря, я не совсем понимал, что произошло. Почему полковник сказал просто: «военно-морской флот»? Я же просился в морскую пехоту! Перепутал? Но я же ясно просил. Нет, не может быть, чтобы он перепутал. Морская пехота хоть и относится к морскому флоту, но это – не три, а два года. Это большая разница! «Разберутся. Не могут не разобраться», – успокаивал я сам себя. Я же просил…

Это сейчас, отслужив три года на флоте, я грустно улыбаюсь своей тогдашней наивности, а тогда… Тогда мне просто было восемнадцать лет.

Питерский призыв

Когда государство от тебя что-то хочет, оно называет себя Родиной.

(Поговорка)

С высоких сопок Дальнего Востока,

Где раньше всех встречаем мы рассвет,

С прекрасной бухты Золотого Рога,

Шлю вам матросский пламенный привет!

(Флотский фольклор)

В указанный на повестке день, заранее бритый наголо, я в сопровождении взволнованных родителей добровольно явился в военкомат для прохождения воинской службы. Настроение было веселое и приподнятое; какое обычно бывает перед началом увлекательного приключения. Весело перешучиваясь с другими призывниками, я пригнулся к окошку дежурного, протянул паспорт и назвал свою фамилию.

В ответ майор, довольно потертого вида, протянул мне из окошка листок бумаги, вроде квитанции: «Вот здесь фамилию свою напиши. И инициалы напиши, только сокращенно, и распишись.» Я расписался и передал бумагу обратно вглубь окошка.

– Получишь после службы Родине, – ухмыльнулся майор, пряча в ящик стола мой паспорт.

– Чтобы не сбежал, – пояснил кто-то поблизости.

Неплохо устроено. Без паспорта ты ноль: ни на работу не устроишься, ни на учебу. Впрочем, тогда я не придал этому обстоятельству особого значения: порядок есть порядок. Армия!

Я вышел во двор. Возле военкомата гудела разномастная толпа призывников и родителей. Все ожидали «покупателей», так здесь все называли офицеров, откомандированных от разных воинских частей за, так называемым, «молодым пополнением». Моим «покупателем» оказался флотский капитан-лейтенант, его сопровождали два матроса.

В толпе шумели, смеялись, утирали глаза платочками и уже в который раз на прощанье обнимались и говорили напутствия: ожидалось, что вот-вот начнётся отправка. Наконец во двор вышел военком, полнолицый и важный подполковник. В фуражке, прозванной «аэродромом» из-за огромного круглого верха, он выглядел очень воинственно, за что тут же получил кличку «Пистон».

Пистон вышел на середину двора в сопровождении тощего долговязого капитана и приказал построить призывников на перекличку.

– Становис-с-с-с-с-сь! – с долгим подсвистом прокричал капитан.

Толпа немного присмирела, но на команду не среагировала.

– Бойцы! – зычно гаркнул Пистон. – Команда «становись» выполняется бегом!

В разномастной толпе началось броуновское движение, из неё поодиночке и кучками отделялись призывники и постепенно сбивались в нечто похожее на строй. «Капитан, доложите о наличии призывников», – распорядился военком. После переклички выяснилось, что отсутствует один призывник по фамилии Бакурадзе. Родители начали поиски.

Пистон двинулся вдоль неровного шевелящегося строя, придирчиво осматривая наш внешний вид. Выражение на его лице сложилось такое, как если бы он только что откусил кусок недозрелого лимона. Он остановился напротив белобрысого парня в солнцезащитных очках-капельках, одетого в модные голубые джинсы с красной надписью «USA», красиво вышитой на накладном кармане. Фуражка-аэродром подпрыгнула на красной пистоновой лысине.

– Товарищ призывник! – Пистон гневно вытаращил глаза на иностранную надпись. – Что у вас с формой одежды!?

Паренёк с недоумением поглядел на свои джинсы: не испачкался ли где по неосторожности:

– А что?

– «Что?!!» Он говорит мне: «А что?»!.. Вы почему явились на призыв в масштабе Советских Вооруженных Сил в штанах наиболее предполагаемого противника!?

– Джинсы как джинсы… – новобранец продолжал растерянно осматривать себя то спереди, то сзади, крутя стриженной головой.

– Товарищ призывник, я вижу, что через эти штаны мировой империализм уже проник к вам в голову!

Наконец до паренька дошло, в чём дело, и он с готовностью пояснил:

– ЮСА – это просто название страны. По-английски.

– По стойке «смирно» стоять не умеет, а разговаривает! – обратился Пистон к притихшему строю. – Товарищ призывник, если вы хотите что-то умное сказать, то лучше молчите. Причина неуставных отношений в армии и начинается с ношения таких вот штанов неустановленного образца.

С выражением полного морального превосходства на лице, военком, продолжил движение вдоль строя, переходя к следующей жертве.

– А у вас, товарищ призывник, – обратился он к смуглому кудрявому парню в широких тренировочных шароварах, – что у вас из карманов топорщится?

– Естественная неровность одежды, товарищ дважды майор!

Пистон на какое-то время задумался, но ненадолго: – Ещё один клоун нашелся. Я вам, товарищ призывник, не дважды майор, а одиножды подполковник Советской армии! Для тех, кто не разбирается в звездных отличиях, поясняю: это над майором и под полковником. Ясно?

Кучерявый кивнул головой, понятливо улыбаясь.

– Разболтались в гражданских условиях. Ну, ничего. Другие офицеры нашей армии, – Пистон сделал неопределённый жест рукой в сторону «покупателей», – не такие добрые папы Карло, как я!.. Стешут вам все естественные и неестественные неровности по самое «не балуй»!

И тут перед строем вытолкнули худенького и испуганного недостающего Бакурадзе.

– Как фамилия? – грозно вопросил Пистон.

– Бакурадзе…

– Почему отсутствуете, товарищ призывник?

– Я в туалет ходил.

– В туалет! Вы бы еще в театр сходили!.. Ничего, в армии вас быстро отучат оправляться в неуставные моменты времени… Встаньте в строй!

Бакурадзе, потупившись, протиснулся в самую глубь строя, подальше от начальственных глаз.

Военком прекратил осмотр, вышел на середину двора, многозначительно вскинул голову и, дождавшись полной тишины, торжественно провозгласил:

– Служба Родине, товарищи, – священный долг каждого советского юноши! Идеальные солдаты нам не нужны. Наше дело их воспитать. Из вас, мальчиков-призывников, мы сделаем мужчин-защитников Родины!..

Говорил Пистон долго и эмоционально, а закончил свою речь приподнято-призывно: «По машинам, товарищи!»

Поехали! – пронеслось у меня в голове. Я обнялся с родителями и не мешкая полез в крытый грузовик. Я тогда ещё не отдавал себе отчета в том, что увижу их только через три долгих года. Мы не знали, ни куда нас везут, в Сибирь или в Афганистан, ни в какой род войск нас действительно приписали: то ли в десантники, то ли во флот, то ли в стройбат. Наши провожатые молчали, строго храня только им понятную военную тайну. Наконец я не выдержал и спросил главного из них:

– Товарищ, капитан-лейтенант, а куда нас везут? В чем военная тайна-то?

– Военная тайна не в том, куда вас везут, товарищ призывник, а в том, что везут именно вас, – загадочно ответил офицер и замолчал.

Я понял: спрашивать бесполезно. Почему нам ничего этого не говорили, мы не знали, но как-то слепо верили в глубокий смысл всего происходящего. Это теперь я понимаю, что вся военная логика и весь глубокий смысл заключаются в одном единственном ёмком слове начинающемся на «долбо» и кончающимся на «изм», а тогда… тогда я свято верил: раз не говорят, значит так надо.

Впрочем, если честно, то тогда мы по этому поводу особо не напрягались. Мы весело перешучивались и глушили зашхеренные по разным местам горячительные напитки. Хоть на предмет спиртного нас и обыскивали в Военкомате, но куда им до нашей молодой здоровой смекалки. Мой сосед, слева, засунул резиновый шарик во флягу, заполнил его водкой, завязал и протолкнул внутрь, а сверху залил клюквенным соком. Хочешь – проверяй, даже попробуй, сок как сок, а проколи шарик иголкой – вот тебе и вечный кайф! Некоторые из будущих защитников Родины уже с трудом держали свои туловища в вертикальном положении.

– Не понимаю, как можно так пить? – возмущался сопровождающий нас офицер. – Ну, выпил одну стопку, ну две, ну литр, но зачем же так напиваться?..

– Не боись, товарищ военный, – успокаивал его, заплетаясь языком, щербатый парень в зелёном вязаном свитере, – перед армией святое дело выпить-закусить… Даже песня такая есть… – и вязаный свитер уныло затянул:

Мама, не ругай меня, я пьяный,

Я сегодня пил и буду пить.

Мы дружно подхватили:

Потому что завтра утром ранним

Повезут нас в армию служить.

– Отставить песню! – приказал офицер и добавил: – И везут вас не в армию, а на флот.

Мы переглянулись: на флот! Так мы на шаг продвинулись к разгадке «военной тайны». Осталось догадаться, где находится конечный пункт нашего следования.

– Хилое поколение растёт, – не унимался сопровождающий офицер, – пьёте, курите, безобразия безобразничаете… Вот, посмотрите, даже девушки курят, – он указал на проходившую по тротуару пару. – Парень идёт, курит, девушка идёт, курит… А потом у них такие же дети появляются…

– Мода такая.

– Что мода!.. Вот я не курю и в рот не беру…

Молодой хохот потряс грузовик, а офицер уточнил:

– …Спиртного… Отставить нарушение субординации смехом!

Разомлев от горячительных напитков, мы понемногу начали собирать остальные части головоломки. Вторым ключом стали написанные золотыми буквами на ленточках бескозырок сопровождающих нас и молчащих всю дорогу матросов слова – «Тихоокеанский флот». А уже в аэропорту мы увидели высвеченное на электронном табло рядом с номером нашего рейса название города – Владивосток.

Внучатый племянник

Попал на флот гордись, не попал – радуйся.

(Поговорка)

Справка : Внучатый двоюродный племянник – внук двоюродного брата или сын двоюродной племянницы или троюродный внук. Обратным отношением является троюродный дед.

В октябре 1983 года ученику лесотехнического техникума города Ухты Роману Фролову пришла наконец долгожданная повестка из Военкомата. Он давно и с нетерпением ждал этого момента и даже волновался, что повестка не приходила. Как и все его друзья, Рома даже не думал «косить» от армии. Служить считалось нормальным, правильным, обычным делом. На тех, кто не служил, смотрели как на каких-то неполноценных, дефективных. Все знали, что освобождают от службы, как правило, только по какой-нибудь болезни.

В это время, шел разгар военных действий СССР в Афганистане, а на телевизионных экранах в программе «Служу Советскому Союзу!»: сменяли друг друга бодрые репортажи из воинских частей и гарнизонов; улыбающиеся статные и бравые солдаты и матросы красиво ходили строем, лихо преодолевали полосы препятствий и бодро рассказывали о том, как им повезло, как много нового они узнали и чему интересному научились в своей новой дружной армейской семье. Об Афганистане телевизор не распространялся. Правда, изредка проскакивали короткие и неизменно оптимистические вставки о выполнении где-то кем-то интернационального долга. И снова красивые картинки – бравые солдаты и увлекательные патриотичные репортажи.

Обрадованный с повесткой в руках Рома в назначенный день явился в местный военкомат. В тесном казенном помещении собралось ровно двадцать восемь призывников: явились все, кто получил повестку. Бросилось в глаза, что все были крепкие, спортивные, как на подбор. Многих Рома знал в лицо. Ухта – город маленький, и все эти ребята мелькали в единственном на весь город Дворце спорта, в разных спортивных секциях, вроде бокса или легкой атлетики. Рома и сам с третьего класса занимался там и самбо, и плаванием, и даже лыжами. Жилистый и спортивный, он, однако, оказался среди собравшихся здесь крепышей чуть ли не самым мелким.

Ребята в военкомате в этот день собрались сообразительные и сразу смекнули, что это неспроста, если вызвали одновременно почти всех спортсменов-одногодков города…

К ним в коридор вышел широкоплечий прапорщик и без всяких обиняков, прямо и заявил:

– Ну, что, пацаны, в Афганистан готовы?

В Афганистан! Ещё бы, не приобщиться к такому интересному мероприятию! Кто же не хочет? Приключение, да ещё какое! Да и, кроме всего, отличная возможность на халяву из Ухты выбраться, на мир посмотреть. Будет, что потом вспоминать-рассказывать!..

– А почему бы нет. Конечно. Можно и послужить! – послышалось со всех сторон.

– Товарищ прапорщик, а отбор по росту будет проводиться? – забеспокоился Рома. – У меня, например, только метр шестьдесят девять?.. Меня возьмут?..

– Не дрейфь, браток. Там вытянут! – прапорщик похлопал Рому по плечу. – Короче, если возражений нет, вы все причисляетесь к афганской команде номер 54К… Говорить родителям или нет, решайте сами…

Рома про себя твердо решил, что матери про Афганистан говорить точно ничего не будет. Скажет просто: команда 54К – и всё. Зачем человека зря тревожить. Страшного-то ведь ничего нет.

Через неделю началась подготовка. В подвальчике одной из жилых пятиэтажек для них создали специальную парашютную школу. От ДОСААФ выделили инструктора. Занималась команда 54К полгода по два-три раза в неделю. К концу занятий со стандартным десантным парашютом Д-5, именуемом в простонародии: «Дуб», когда на его укладку по нормативу отводилось сорок пять минут на двоих укладчиков, Рома один, с закрытыми глазами, управлялся за пятнадцать. Но сколько же можно укладывать! Уже хотелось, наконец, хоть разок и прыгнуть.

Вскоре начались и прыжки. Три прыжка с временным прибором, когда парашют раскрывался автоматически через назначенные секунды. И два прыжка с высотным прибором, где самому дёргать за кольцо приходилось, а прибор только страховал, если кто потерял сознание или з-заикаться с-стал, от-тсчит-т-тывая с-сек-кунды. Для таких прыжков их специально два раза в Сыктывкар возили на базу ДОСААФ.

На этой самой базе они в первый раз и услышали странное название – «Спецназ ГРУ». Оба слова в начале восьмидесятых были словами неизвестными, интригующими своей таинственностью: На базе выяснилась и расшифровка: Войска Специального Назначения, Главное Разведывательное Управление. Вот, оказывается, куда их все полгода так усиленно готовили! Спецназ – элита! Не какая-нибудь там обычная десантура.

Подготовка наконец закончилась, и будущим спецназовцам оставалось теперь только ждать следующей повестки. А вскоре ребята из афганской команды стали эти повестки получать. Требовалось явиться для окончательной «приписки» к определённому роду войск. В военкомате всех ребят из пятьдесят четвёртой команды назначили в Спецназ ГРУ (армейская разведка), но соблюдая режим секретности, озвучили, что приписали к погранвойскам КГБ. Всем назначали один день призыва – 28 апреля 1984 года. Ну, вот и дождались! В Афганистан! На войну!

Роман Фролов тоже явился по повестке в военкомат – за своей, уже решенной за него судьбой.

– Держи! – сказал дежурный капитан и вручил Роме приписной талон.

Рома глянул и не поверил своим глазам: в документе стояла совсем другая дата призыва: 9 мая 1984 года. Как раз День Победы.

– Не понял? – опешил Роман. – А как же ребята? Они же все 28 апреля?

– Ты пойдёшь служить на Флот, – не стал вдаваться в подробности капитан. – Всё. Иди. Поздравляю!.. Следующий!

Что за чертовщина?!.. Всё рушилось! Все ожидания – к черту! Как же ребята? Как же Афган? Нас же полгода готовили! Как же Спецназ ГРУ?! Какой флот?! Какие ещё, на фиг, три года?!

– Да ладно, пацан, не переживай, – успокаивал расстроенного призывника военкоматовский прапорщик, – может, тебя ещё в морскую пехоту определят… Там два года…

– Какая, там, Морская пехота?! Там в штурмовых бригадах у всех рост 186 сантиметров – минимум! Это в десантуре всего 172…

Так прапорщик и не успокоил.

Вернулся Рома домой, подавленный, грустный. Как всё объяснить матери и про команду 54К, и про флот, и про три года? А ей и самой было что своему сыну поведать. Оказывается, у неё на работе была подруга. А у подруги работал в военкомате муж заместителем начальника! Когда pомина мама рассказала своей подруге про команду 54К, та, разузнав у мужа подробности, всё ей быстренько в деталях и красках расшифровала. И про спецназ, и про ГРУ, и про Афганистан.

Получив такую неожиданную, исчерпывающую и интересную, а главное, своевременную информацию, Ромина мама, недолго думая и никому ни о чем не говоря, тихой сапой нанесла визит в военкомат:

– Как так? – говорит. – Какой ещё 54К?! Он же внучатый племянник! У него же целый дедушка адмирал! Бывший командующий Тихоокеанским Флотом! В честь него корабль назван! Фокин Виталий Алексеевич – он ведь двоюродный брат моего отца! У меня же девичья фамилия – Фокина!

Ну, в военкомате, сначала в ступор впали, а потом суета поднялась. Не на шутку. Н-да, ничего себе промашка вышла!.. Адмирал!.. Командующий!.. И даже корабль назван!.. Это же политический момент! Внучатый племянник служит на корабле имени своего легендарного деда! А мы что? Чуть не оскандалились! Едва флотскую династию не прервали!

– Очень хорошо, что вы гражданочка к нам так своевременно зашли. Где красная ручка?!!

Так в Роминой учетно-послужной карточке появилась, выведенная красной ручкой, жирная и окончательная резолюция: «Только 51288».
И призывник Роман Фролов, внучатый двоюродный племянник своего знаменитого троюродного деда, отбыл служить в воинскую часть 51288, что в расшифровке означало корабль Тихоокеанского флота – ракетный крейсер «Адмирал Фокин».

ПТК

Флот это школа жизни, но лучше её пройти заочно.

(Флотская поговорка)

С моим другом Димкой Голиковым, щеголявшим завидными для восемнадцатилетнего пацана усами и знающим, казалось, ответы на все вопросы, я познакомился за год до призыва. Нас обоих через Военкомат распределили в школу корабельных электриков. В течение года мы с ним три раза в неделю, после работы, дисциплинированно ездили на трамвае в пригород на обучение. В школе мы разбирали на части корабельное электрооборудование, проходили испытание в барокамере, одетые в водонепроницаемые костюмы и закупоренные в отсеке: учились затыкать пробоины в корпусе корабля, погружались с аквалангом и даже изучали болезни водолазов.

Особенно на меня произвела впечатление болезнь под названием «полная компрессия». Как мене объяснили, это когда, в случае разгерметизации мягкого резинового костюма, весь водолаз компактно закомпрессовывался давлением воды в круглый медный шлем. Я вот только позабыл, как от этой болезни надо лечить…

Нас призвали служить 13 Мая, как раз в Димкин день рождения. Так что, его девятнадцатилетние мы в шумной компании однопризывников справляли на высоте одиннадцати тысяч метров, летя самолетом из Ленинграда во Владивосток. Ребята со всего салона внесли свою посильную лепту в оформление праздничного стола разнообразными спиртными напитками и домашними разносолами, и долгие часы полёта пролетели незаметно.

По прибытии во Владивосток нас из аэропорта привезли на ПТК – приемно-техническую комиссию или накопитель новобранцев регионального масштаба. Всё здесь: и забор с колючей проволокой по периметру, и деревянные бараки на 200 человек – было ново и интересно. Где-то, в каком-то фильме про людей в полосатых робах я уже видел похожую картинку… Понимая наше состояние, сопровождавшие тут же пояснили, что это на самом деле территория воинской части морской пехоты, а не то, что мы подумали…

Нас распределили в барак № 2. Я в первый раз в жизни был в настоящем бараке! Раздвинув огромные двустворчатые ворота, мы с Димкой с любопытством проследовали внутрь. В нос ударил бодрящий запах грязных носков и пота. С непривычки, поморщившись, мы осмотрелись. Три уровня длинных сплошных деревянных нар тянулись по обеим сторонам барака, оставляя проход посередине. На нарах, вплотную друг к дружке, как на стеллажах, копошились разномастные представители всех советских республик: русские, хохлы, узбеки, таджики, чеченцы, армяне и те, о существовании национальности которых я даже и не догадывался…

– Урюки, – пояснил кто-то сбоку.

Я не был особо силён в этнографии и с благодарностью впитал в себя эти новые интересные сведения.

Наше появление в бараке особого интереса не вызвало. Некоторые из лежавших на нарах разглядывали нас скучающими взглядами, кто-то играл в карты, кто-то храпел, а один из урюков, прямо у нас над головой, деловито и сосредоточенно занимался самоудовлетворением. Чтобы ему не мешать, мы с Димкой вышли во двор подышать свежим воздухом.

– А ты знаешь… – сказал вдруг Димка. – Мой отец тоже здесь неподалёку служил – на Чукотке. И даже на Кубе был.

– На Кубе?

– Ну да. Как раз во время, когда между нами и Штатами чуть ядерная война не началась.

– «Карибский кризис» что ли?

– Ну, да.

– Ну и как, ему Куба понравилась?

– Да он её и не видел совсем. Его и ещё пару тысяч таких же, как он, в гражданские костюмы переодели и в трюм гражданского сухогруза погрузили. Так их, до самой Кубы, в трюме и везли, чтобы америкосы ничего не заподозрили. Выпускали на палубу свежим воздухом подышать только ночью группами по двадцать человек, когда американских разведывательных самолётов не было, а то те прямо над палубой летали.

– Так что, их на берег так и не высадили?

– Какой там… Они два месяца около Кубы в трюме просидели, а потом, когда Хрущев с Кеннеди о чем-то договорились, их так же, не вынимая из трюма, обратно привезли…

Мимо барака, понуро опустив голову, шёл морской пехотинец. Это был первый увиденный мной вблизи настоящий морской пехотинец. Я с завистью смотрел на его черную форму. Он поравнялся с нами, и я, желая завязать разговор и расспросить про службу, обратился к нему с логичным, как мне казалось, вопросом:

– Слышь, а ты не знаешь, нам постельное белье дадут?

Морпех вздрогнул от неожиданности, оглянулся по сторонам и сплюнув в дорожную пыль посоветовал:

– Вешайтесь, духи!

Этот полезный совет я слышал потом много раз, особенно в первые недели службы. Позже, когда у нас на корабле, в носовом гальюне, не выдержав насмешек, повесился один из двух братьев-близнецов, только что призванных к нам на корабль из подшефной Хакасии, я вспомнил этого морпеха в его потрепанной черной робе.

Кроме нас на ПТК завезли ещё около тысячи человек. Новоприбывшие быстро разделились по группам: по явно выраженному этническому признаку или по городу призыва. У нас с Димкой в этой разноликой и разномастной обстановке тоже сработал инстинкт самосохранения: мы примкнули к «питерским».

– Э-э-ээээ! – раздался во дворе то ли надрывный хрип, то ли протяжный вопль.

Бледный парень, в сером измятом костюме, с перекошенным судорогой лицом, бился на пыльной земле посреди двора в эпилептическом припадке. Белая пена пузырилась у него изо рта. Все столпились вокруг, но никто не знал, что надо делать.

– Пацаны! Чурки наших бьют!.. – чей-то призывный вопль заставил всех обернуться.

Ошалелая славянская братия, которая, к счастью, в этот заезд на ПТК представляла большинство, моментально среагировала. Позабыв про эпилептика и не разбирая, что к чему, кто наши, кого и за что бьют, все побежали на крик, тыча по пути кулаками в морды попавшихся под руку незадачливых представителей братских народов и народностей. Впрочем, хотя урюков на ПТК было гораздо меньше, они держались сплоченней, чем мы, и в локальных потасовках давали славянам достойный отпор.

Под вечер, усталые и полные новых впечатлений, мы вернулись в барак. Так прошел мой первый день на службе. Оставалось еще 1097.

На третий день разнёсся слух, что нас наконец переоденут в военную форму и мы станем похожи на настоящих вояк. В ожидании скорого расставания с гражданской одеждой многие стали оригинальничать, вырезая на одежде разные фигуры и узоры. На некоторых уже висели такие фигурные лохмотья, что было непонятно, как они ещё держатся на плечах или на поясе…

– Ты чё, салага, делаешь?! – раздался вдруг чей-то гневный вопль.

Невдалеке от нас, «ПТКашный» мичман, подскочил к пареньку с красными буквами «USA» на голубых джинсах. Мичман застал его как раз в тот момент, когда тот закончил распускать на ленточки свои политически неправильные импортные штаны. Паренёк, хлопал глазами, держа в застывшей руке лезвие безопасной бритвы.

– Ты чё свои глаза на меня смотришь? Когда духа ругают, он должен встать смирно и покраснеть!

– Я думал можно…

– Можно?!.. Тебе, дух, можно только удавиться, а форму гражданской одежды портить тебе никто добро не давал!

– Мне никто не сказал…

– Не сказал – ему!

Вокруг паренька и мичмана, собралась пестрая толпа призывников.

– До прэсяги шо хотим, тэ и дилаим … Наша одежа… – протиснулся сквозь толпу и вступился за паренька коренастый хохол.

Мичман сжал кулаки, но оглядевшись вокруг и оценив численный перевес и атлетическое сложение коренастого, сплюнул сквозь зубы, повернулся и поспешил ретироваться, посматривая, однако, на ходу, не портит ли кто ещё свою одежду.

Чем ближе наступала долгожданная минута переодевания, тем четче мы ощущали на себе алчные взгляды служивших на ПТК вояк. Особенно те из нас, кто прибыл в импортных шмотках. Загоняли ли местные служивые нашу одежонку? Кому и почем? Честно скажу – не знаю. Но их ревностное отношение к порче исключительно импортных вещей иначе было сложно объяснить. Мы складывали нашу гражданскую одежду в чемоданы, надписывали адреса для отправки домой. Но куда уходили все эти посылки и уходили ли они вообще, я тоже не знаю. Знаю только, что мой чемодан, с поношенными отечественными брюками и свитером до моего дома в Питере так и не добрался…

Часть 2 На корабле

Корабль

Кто видел море, корабли

Не на конфетных фантиках,

Кого гоняли так, как нас,

Тому не до романтики.

(Флотская песенка)

На третий день нашего пребывания на ПТК нас, наконец, переодели в матросскую форму. А на шестой день судьба в лице равнодушного капитан-лейтенанта распорядилась так, что моего друга Димку Голикова отправили на полгода в учебку на остров Русский, а меня и еще шестерых питерских ребят прямо на корабль.

Я наскоро попрощался с другом и в сопровождении виновато улыбающегося капитана третьего ранга Трахова, который был делегирован с корабля за молодым пополнением, зашагал вместе со своими новыми приятелями, навстречу судьбе. Нам, всем, не терпелось узнать: куда нас всё-таки определила эта судьба. Понятно, что с морской пехотой я пролетел. Понятно, что из Питера – колыбели Балтийского флота нас пригнали через восемь часовых поясов служить во Владивосток, на Тихоокеанский флот. Но куда же, куда конкретно нас все-таки забирают? По дороге мы засыпали нашего сопровождающего кучей вопросов.

– Товарищ капитан третьего ранга, а нас куда? На корабль?

– На корабль, – смущенно улыбаясь, как если бы ему было за что перед нами извиняться, ответил наш сопровождающий.

– А на какой корабль? Какого ранга?

– Первого. Ракетный крейсер «Адмирал Фокин», – выдавил из себя ответ Трахов и добавил, как бы извиняясь. – Только он, в некотором смысле, на ремонте…

Мы не обратили на это уточнение никакого внимания.

– Первого ранга! Ух-ты! – мы радостно переглянулись между собой.

К тому времени мы уже успели узнать, что на флоте все надводные корабли делились на четыре ранга – от катеров до крейсеров. К первому рангу относились самые большие корабли! Во, повезло! До этого момента я ни разу в жизни не видел ни одного настоящего боевого корабля, кроме Авроры разумеется. Чего уж там говорить о современном ракетном крейсере, и к тому же первого ранга! Я рисовал в уме радужные картины, крейсер представлялся мне чем-то таким большим и никелированно блестящим. На палубе суровый боцман с золотой дудкой и матросы, все как один, исключительно в белых штанах – красота. Я даже подумал: черт с ним, с лишним годом, зато какая романтика!

По пути, я крутил по сторонам головой, рассматривая незнакомый мне город Владивосток. По сравнению с Питером он казался довольно небольшим. Каменные и деревянные дома были раскиданы по многочисленным сопкам, окружавшим просторную бухту. Я не сразу заметил, как мы зашли на территорию судоремонтного «Дальзавода», где, как нам объяснил наш сопровождающий, и должен был стоять наш красавец-крейсер. Мы шли вдоль причала, мимо пришвартованных разномастных судов и суденышек. Тут были ледоколы, сухогрузы, рыболовные сейнеры, катера… Ни одно из них даже близко не напоминало тот никелированно-сверкающий образ, который я сотворил в моем воображении. От нетерпения я то и дело вытягивал шею, всматриваясь вдаль. Я старался не пропустить момент, когда передо мной предстанет наконец мой ракетный крейсер!

– Ну, вот и пришли, – виновато улыбнулся сопровождающий нас офицер.

Я нетерпеливо завертел головой. Из-за стоявшей у причала громадины, в виде гибрида строительных лесов и ржавого метала, мне было плохо видно, что там еще есть вокруг.

– Как это пришли?.. А где же крейсер?

Тут мой взгляд упал на сходни, соединявшие эту опутанную паутиной разномастных шлангов и кабелей плавучую кучу металлолома с причалом. По обеим сторонам трапа, ведущего на этот гибрид, можно было различить полинялую надпись – «Адмирал Фокин». Я почувствовал, как к горлу подступает комок и неприятно закололо под ложечкой. Но надежда умирает последней. Я упорно не хотел верить, что этот странный объект имеет хоть какое-то отношение к моему крейсеру.

– Проходите, ребята, – сказал Трахов.

Эти слова добили мою еле теплившуюся надежду, как контрольный выстрел в голову. Я, как в тумане, с трудом передвигая ногами, поплёлся вслед за своими товарищами вверх по трапу и впервые в жизни поднялся на борт ракетного крейсера «Адмирал Фокин». На этой железной посудине, длиной сто сорок два и шириной чуть больше четырнадцати метров, практически без схода на берег, мне предстояло провести следующие три года жизни. По ту сторону трапа оставались счастливое детство, юность, беззаботная гражданская жизнь, а по эту – меня ждала ржавая реальность и томительно тревожная неизвестность.

Фокинцы

Флот вам не тюрьма, здесь три года оттрубил – и свободен.

(Реплика офицера)

Справка : Некоторые технические сведения о корабле почерпнуты из статьи капитана 1 ранга В. П. Кузина. Альманах «Тайфун» № 1, 1996 г.

Для тех, кто не служил и не знаком с неуставным табелем о флотских рангах, термины из которого часто встречаются на страницах этой книги, поясню: неуставная иерархия на корабле формируется по сроку службы.

На флоте, когда служат три года, существуют следующие семь ступенек:

1. Дух – от присяги до шести месяцев службы (до присяги вообще – Запах);

2. Карась – от шести месяцев до года (нужно отметить, что на флоте слово карась ещё означает носок, то есть тот предмет, который словарь обыкновенного русского языка определяет как «короткий чулок, не доходящий до колен»;

3. Борзый карась – от года до полутора;

4. Полторашник – от полутора до двух лет;

5. Подгодок – от двух лет до двух с половиной;

6. Годок – от двух с половиной лет до приказа о демобилизации;

7. Гражданский – после приказа о демобилизации до увольнения в запас. Этот срок по Уставу не может превышать трёх месяцев, и увольняемые считаются «дембелями».

В задачу годков и подгодков входит: заставлять полторашников правильно «строить» (воспитывать) молодых, кто по иерархии находится ниже, под ними. Полторашники, которым годки уже предоставляют многие послабления в манере поведения и в форме одежды, обязаны заставлять карасей и духов «шуршать» (то есть, выполнять все «грязные» работы по кораблю). В противном случае им придется делать всю эту работу самим. А у духов и карасей всё просто. У них всего две основные обязанности: «шуршать» и быть бесправными объектами для физической и психологической разгрузки старослужащих.

Разгрузка, в лучшем случае, проявляется в простых приколах, а в худшем – в систематических избиениях и издевательствах. А масштабы издевательств ограничиваются лишь извращенной фантазией скучающих без дела годков. Про такую разгрузку на флоте говорят: «зверкуют годки». Конечно, все люди разные и не все годки практикуют «крутую» годковщину. Многие стараются как можно меньше бить и унижать молодых матросов, но, повинуясь заведенным правилам, гоняют и заставляют карасей «шуршать», внося тем самым в годковщину и свою посильную лепту. Другие же с удовольствием и особой изощренностью издеваются над подвластными им людьми.
Подобная годковщина происходит в основном именно от скуки и безделья. Когда корабль выходит в море на боевую службу и экипаж занимается делом, то число «зверкующих» годков-упырей резко уменьшается…

* * *

«Убийцу авианосцев», ракетный крейсер «Адмирал Фокин», на котором мне выпало служить, спустили на воду с верфей Ленинградского судостроительного завода имени Жданова 26 марта 1961 года. Если посчитать, то практически день в день за семь лет до моего рождения в этом же славном городе на Неве. Проект, по которому велась разработка нашего корабля, получил в СССР кодовый номер 58, а в стане наиболее предполагаемого противника – НАТО ему присвоили классификацию – KYNDA. Одновременно с кораблём разрабатывалось и его новое ракетное оружие. Это был первый отечественный надводный корабль с ракетным ядерным оружием на борту. На крейсере установили два ракетных комплекса новейшей разработки. Шестнадцать огромных (массой более четырёх тонн) крылатых ракет могли наносить со сверхзвуковой скоростью сокрушительный ядерный удар как по морским, так и по береговым целям противника. Это был по-настоящему новый, невиданный уровень ударной мощи для советских надводных кораблей того времени.

Всего с 1961 по 1963 годы на воду спустили четыре корабля-близнеца Проекта-58: «Грозный», «Адмирал Фокин», «Адмирал Головко» и «Варяг». Вообще-то, первый реально построенный ракетный крейсер Советского Союза первоначально задумывался не как крейсер первого ранга, а как эскадренный миноносец (эсминец) с довольно скромной боевой задачей: «борьба с эсминцами и лёгкими крейсерами противника». Однако впоследствии, после оценки реальной огневой мощи корабля, поставленная боевая задача стала куда более внушительная: «уничтожение авианосных группировок противника». А это уже задача не эсминца, а крейсера. Встал вопрос о переклассификации корабля. Вопрос окончательно решили летом 1962 – после того, как Никита Хрущев лично посетил первенца Проекта 58 «Грозный» и остался в восторге от красавца корабля и от результатов показательных стрельб. С тех пор все корабли Проекта 58 уверенно причислили к классу крейсеров, подклассу «ракетный крейсер» – корабль 1 ранга.

Крейсера-близнецы Проекта 58 с начала 60-х годов несли боевую службу в составе всех четырех флотов нашей страны. По-разному сложились их судьбы, и экипажи каждого корабля гордились тем, что служат именно на своём ракетном крейсере. Я, конечно, не могу быть полностью объективным, но мне иногда казалось, что у моряков ракетного крейсера «Адмирал Фокин» эта гордость выражалось как-то по-особому.

* * *

Когда я впервые ступил на палубу ракетного крейсера «Адмирал Фокин», он уже долгие шесть лет стоял на ремонте в «Дальзаводе». Ржавеющий, опутанный сетью кабелей и строительных лесов, корабль представлял из себя жалкую тень прежнего красавца-крейсера. В прошлом остались дальние походы и боевые службы у берегов Йемена, Кении и острова Маврикий. В настоящем – визг грохоток, сдирающих краску до металла, километры кабель-трасс, вытащенных с корабля на стенку (причал), и нескончаемые кучи строительного мусора. Единственное, что напоминало о славном боевом прошлом корабля – развивающийся на юте (корме) военно-морской флаг, начищенная до блеска рында (колокол), висевшая около покосившейся времянки рубки дежурного, и постоянно подкрашиваемая, гордая бортовая надпись: «Адмирал Фокин».

Интересная штука – человеческая натура. Даже, находясь на ржавом, вросшем в причал, полуразобранном корабле, на котором уже восемь поколений «Фокинцев» не выходило в море, всё равно ощущалась гордость за свою принадлежность к этому славному крейсеру. Эта гордость передавалась из поколения в поколение.

Когда на корабль приходили новые «духи» или «караси», годки обязательно строили их и пересказывали краткий курс боевой истории корабля: «А ты знаешь, дух, на какой ты корабль попал? Какая честь тебе оказана?… Это, душара, ракетный крейсер! Первого ранга! «Адмирал Фокин!» Куча дальних походов, боевых служб…» И дух растерянно обводил глазами строительные леса, ржавый «экстерьер» крейсера и понимающе кивал.

Если годки замечали в глазах карася некоторую неуверенность, то они непременно продолжали: «Этот крейсер, сынок, скорость тридцать четыре с половиной узла развивает!..» Новоиспечённый матрос вряд ли понимал много это «тридцать четыре с половиной узла» или мало, но по выражению лиц годков, чувствовал, что «достаточно» и он восхищенно кивал головой и цокал языком: «Мама дорогая, это же почти целых тридцать пять!..»

– То-то и оно! – ухмылялись годки, довольные произведённым эффектом.

Если же «молодой» продолжал проявлять хотя бы тень сомнения, то его непременно выводили на верхнюю палубу, на бак (нос корабля) и, как бы по секрету, сообщали: «Здесь у нас находится ЗИФ-101, зенитно-ракетный комплекс… Он сейчас демонтирован, но когда он здесь был, то… – такая мощь! …Ни один самолёт даже близко не подлетит!..» А когда карась уставал восхищенно кивать, годки хитро ухмылялись и, подмигивая друг другу, говорили: «А теперь, посмотри-ка налево, сынок.»

Чуть выше того места, где когда-то находился грозный ЗИФ-101, над строительными лесами, величественно возвышались четыре пустые трубы основной ракетной установки – главного оружия корабля. И когда карась стоял, обалдело задрав голову, и хлопал недоумевающими глазами, наступала кульминация: «А вот это, сынок, шестнадцать крылатых ракет с ядерными боеголовками. Одна такая штуковина – десять Хиросим!.. Как долбанёт – целый город в труху!

Эта аллегория напрочь взрывала молодое воображение! Последние сомнения испарялись, как дым. Карась стоял потрясённый, обводя восторженным, совершенно новым взглядом свой родной, заставленный строительными лесами корабль, и ещё в одной молодой душе зарождалась неудержимая гордость за то, что ему так повезло и он попал служить именно на этот мощный, настоящий ракетный крейсер первого ранга «Адмирал Фокин»!.. Под снисходительными взглядами улыбающихся годков рождался новый патриот– фокинец. Время пролетало быстро, и через несколько лет этот бывший дух, а теперь уже закоренелый годок, обходя те же самые строительные леса, выводил на бак новых представителей молодого пополнения и, хитро улыбаясь, говорил: «А теперь посмотри-ка налево, сынок…»

Так уж устроена человеческая природа. Человеку всегда хочется выделиться из толпы, хочется быть лучше окружающих, быть причастным к чему-то славному, героическому, хочется чем-то гордиться. И мы гордились. Гордились, что служим именно на славном ракетном крейсере первого ранга «Адмирал Фокин». Гордились, что мы – фокинцы! И мы писали домой, родным, письма, полные восторженных эпитетов по отношению к своему кораблю. И от этой гордости жить становилось немного легче. И немного легче переносились «все тяготы и лишения воинской службы». Мы скребли от ржавчины борта любимого корабля и с чувством абсолютного превосходства смотрели на проходивших мимо горе-мореманов с других «левых» кораблей…

Все поколения фокинцев, пока продолжался нескончаемый ремонт корабля в «Дальзаводе», мечтали выйти на нём в море. Все надеялись, что вот-вот придёт долгожданный приказ командующего флотом, форсированными темпами закончится затянувшийся ремонт, и они пойдут, наконец, на своём крейсере в дальний поход, рассекая волны экзотических океанов. Для восьми поколений моряков-фокинцев этой мечте так и не довелось сбыться. Им приходилось довольствоваться периодическими командировками на другие «ходовые» корабли, но и там, на чужих кораблях, они всегда оставались фокинцами, верными патриотами своего крейсера.

* * *

Эта история произошла за год до моего прибытия на корабль, рассказал мне её Роман Фролов.

Командиром крейсера в то время был капитан первого ранга Самофал. Уважаемый командир, отец матросам. Матросы его так и называли – Папа. В 1985 году, после шести лет ремонта, появилась реальная надежда, что осуществится заветная мечта «ремонтно-заводских» поколений фокинцев и весенний призыв 1984 года, выйдет, наконец-то, в море на своём ракетном крейсере. Папа в это верил. А раз верил Папа, верили и матросы.

Однажды утром, во время торжественного подъёма флага, командир Самофал построил на юте экипаж. Как всегда отглаженный, весь с иголочки, он медленно обошел строй, придирчиво оглядывая внешний вид вытянувшихся по струнке матросов. Папа одобрительно кивал головой. Матросы старались соответствовать высоким требованиям. Оставшись довольным, Папа откашлялся в кулак и зычным голосом, торжественно объявил:

– Чтобы к выходу в море готовы были и чутье не потеряли, отправляю вас в месячную командировку на «Варяг»! Договорённость с командиром «Варяга» имеется. И смотрите, чтобы всё у меня там было «тип-топ»! Не посрамите родной корабль!

Общему ликованию не было предела: «Вот оно: «К выходу в море»! Дождались!» Вот так, с легкой руки Командира Самофала, двадцать матросов-фокинцев прибыли на гвардейский крейсер «Варяг». Правда, уже через неделю Папа забрал фокинцев обратно: дело в том, что у них с командиром «Варяга» вышел, так сказать, маленький инцидент…

«Варяг» и «Адмирал Фокин» были крейсера близнецы. «Варяг» был назван, как нетрудно догадаться, в честь своего легендарного тезки времён Русско-японской войны 1904–1905 годов, погибшего, но не сдавшегося врагу. Новому «Варягу» по наследству от старого, кроме имени, досталось ещё и гвардейское звание.

Гвардейский экипаж принял «безкорабельных», «ремонтных» фокинцев с чувством полного собственного превосходства. Это выражалось во всём: во взглядах, в поведении, в отношении. И фокинцы ответили им взаимностью. С первых же минут вступления на борт чужого корабля всё вокруг вдруг стало жутко раздражать фокинцев. Раздражало то, что бескозырки у местных моряков были с полосатыми, черно-оранжевыми гвардейскими ленточками. Эти ленточки, они тут же окрестили «ржавыми» и «матрасными». Раздражало то, что на «Варяге», как считали фокинцы, их кормили помоями. Раздражало, что сливочное масло выдавали кружочками, как у «сапогов», то есть у солдат в Армии, а не кусками, как, по их мнению, полагалось выдавать на флоте. Короче говоря, на чужом корабле фокинцев раздражало абсолютно всё.

Назревал конфликт. И конфликт вырвался наружу утром следующего дня, когда весь гвардейский экипаж и двадцать приблудших фокинцев выстроились на юте для церемонии подъема флага. Командир гвардейцев медленно вышел на середину площадки и остановился перед строем, обводя хозяйским взглядом экипаж. На секунду он задержал свой снисходительный взор на обособленной кучке матросов с черными, «не гвардейскими» ленточками на бескозырках.

– Ну-ну, прибыли, значит, – пробормотал он себе под нос. – Посмотрим, посмотрим…

Двадцать пар глаз буравили его в ответ, придирчиво подмечая каждый изъян в форме одежды нового начальства; в строю фокинцев, то и дело перешептывались:

– Гляди-ка, китель как жевал кто-то…

– Ботинки нечищеные.

– Голоса нет.

– Чехол от фуражки год как не стирался…

– Не фуражка – корыто.

– Бакланам её бросить… Чтобы полную насрали…

– Да здесь весь гвардейский экипаж так выглядит!.. «Подъём флага» называется!

Такое расхлябанное отношение к святому ритуалу подъёма флага оскорбило фокинцев до глубины души. Они-то привыкли видеть своих командиров всегда «с иголочки», с зычными голосами, а здесь полная ж… Гвардейцы хреновы!..

В первые же минуты построения авторитет командира «Варяга» в глазах фокинцев упал так низко, что достиг дна и начал рыть грунт.

Тем временем командир гвардейцев вразвалочку подошел к флагштоку и, повернувшись лицом к экипажу, натужено произнёс:

– Здравствуйте, товарищи гвардейцы!

– Здравия желаем… товарищ гвардии капитан первого ранга! – вяло, в разнобой загудело со всех сторон.

Только со стороны фокинцев полное молчание – они же не гвардейцы.

Командир-гвардеец побагровел:

– Вымуштруй их! Чтобы как шелковые у меня были! – дал он команду своему помощнику.

После подъёма флага гвардейский экипаж, бросая враждебные взгляды на ершистых чужаков, разошелся. Помощник командира остался на юте один на один с фокинцами тренировать приветствие:

– Здравствуйте, товарищи гвардейцы! – прокричал он, убивая строптивых чужаков взглядом.

Фокинцы, замерев по стойке смирно, молча изучали линию горизонта.

– Здравствуйте, товарищи гвардейцы!!! – с пеной у рта орал в очередной раз помощник командира.

В ответ – полное молчание.

– Товарищ гвардии капитан третьего ранга, мы, вообще-то, не гвардейцы… – послышалась робкая подсказка из глубины строя.

– Не вас меня учить. Запомните! Пункт первый: командир всегда прав. Пункт второй: если командир не прав, то смотри пункт первый… Здравствуйте, товарищи гвардейцы!

Замкнуло его на «гвардейцах», и всё тут. Не свернуть мужика. Так он и здоровался с фокинцами до обеда, а те упорно молчали. Гордости тогда у ребят было выше макушки, что они – фокинцы! Так продолжалось целую неделю, пока не приехал Папа.

Командир-гвардеец тут же доложил ему по существу дела и со всеми подробностями, слюнями и выражениями. Фокинцев выстроили на юте, командир «Варяга» и Папа стоят рядом, плечом к плечу, смотрят.

– Вот, полюбуйся на этих упертых, – командир «Варяга» раздраженно ткнул пальцем в сторону фокинцев.

Папа вышел перед строем. Он хмуро обвел взглядом своих матросов и зычным голосом рявкнул:

– Здравствуйте, товарищи фокинцы!

– Здрав!..жел!!.. тов!!!.. капитан!!!!.. первого!!!!!.. ранга!!!!!! – грянули в ответ двадцать матросских глоток, да так, что чайки с гвардейских мачт попадали.

Влетело, конечно, всем ребятам от Папы по первое число за эту выходку, но в глазах у него светились искорки нескрываемой гордости за своих фокинцев…

* * *

На демарш фокинцев на гвардейском крейсере, несомненно, повлиял один эпизод, случившийся незадолго до скандальной истории с приветствием. За несколько месяцев до злополучной командировки гвардейский крейсер «Варяг» встал ненадолго в «Дальзавод», борт о борт со своим ржавеющим собратом – ракетным крейсером «Адмирал Фокин».

По случаю дня рождения корабля на «Варяге» объявили торжественный подъём флага. На фоне свежевыкрашенного, как новенького, «Варяга» застоявшийся в строительных лесах «Адмирал Фокин» выглядел бедным родственником. К тому же «Варягу» оказали особую честь: на борт в честь дня корабля ожидался сам командующий флотом!

Когда адмирал поднимался по трапу на «Варяг», командир Самофал приказал всем матросам, выстроенным борту «Фокина», развернуться лицом к гвардейскому крейсеру.

Фокинцы замерли по стойке смирно, как положено по флотскому этикету, отдавая дань уважения прибывшему командующему и гвардейскому крейсеру, у которого сегодня был праздник.

– Здравствуйте, товарищи гвардейцы! – приветствовал командующий замерших в строю гвардейцев.

– Здрав!.. жел!.. тов… адмирал! – отрывисто прокричали на «Варяге».

Стоя по стойке смирно, рука у козырька, Папа подождал, пока смолкнет гвардейское приветствие, и в свою очередь поздоровался со своим экипажем.

– Здравствуйте, товарищи фокинцы!

– Здрав! Жел!! Тов!!! Капитан!!!! Первого!!!!! Ранга!!!!!! – грянула в ответ сотня глоток, да так, что волна пошла по заливу.

Командующий вздрогнул и недоуменно обернулся: у кого праздник-то, у гвардейцев или на «Фокине»?

Папа Самофал довольно улыбнулся.

На «Варяге» был праздник. А в праздник на юте всегда поднимался особый большой шелковый флаг, и вдобавок от бака до юта через мачту натягивали цветные сигнальные флаги и флаги расцвечивания. А в честь командующего флотом на мачте надлежало поднять ещё и соответствующий должностной флаг – красное полотнище с военно-морским флагом в углу и с тремя белыми звездами.

Командующий произнёс приветственную речь. Гвардейцы прокричали «ура». Прозвучала команда: «Флаг, гюйс, сигнальные флаги и флаги расцвечивания – поднять! Равнение на флаг.»

Командующий вскинул руку к козырьку. На «Фокине» тоже поднимали свой флаг, но все взоры были устремлены на праздничный «Варяг». Папа замер, отдавая честь флагу. На гвардейском крейсере поползли вверх сигнальные флаги и флаги расцвечивания. Поплыл вверх по флагштоку огромный праздничный шелковый флаг…

Вдруг на «Фокине» охнули: на «Варяге» праздничный военно-морской флаг поднимали …вверх ногами!!! Синей полосой вверх, серпом и молотом вниз! Командующий оторопело стоял с рукой у козырька, отдавая честь перевернутому флагу, и не верил своим глазам… Тут налетевший порыв ветра сорвал сигнальные флаги и флаги расцвечивания, и всё гвардейское праздничное убранство, безвольно кружась в воздухе, полетело и запуталось вокруг мачты.

– Блин… гвардейцы…, – процедил сквозь зубы Папа.

Командующий сделал отмашку, козырнув перевернутому флагу, развернулся и, махнув рукой, ушел с гвардейского крейсера. За ним потянулась и вся штабная свита.

Чтобы командующий флотом так уходил с корабля, такого позора мне не припомнить за всю свою службу. На «Варяге» разгневанный командир объявил тогда «оргпериод» на месяц…

Так фокинцы в первый раз утерли нос гвардейцам.

* * *

А устроивший демарш на «Варяге» фокинский призыв весны 1984 в море на своём корабле, так и не вышел. Не суждено было сбыться их мечте. Так и ушло весной 1987 года это последнее заводское поколение фокинцев на дембель из Дальзавода. Я помню, как мы, первогодки, тогда торжественно провожали ребят домой. А уже через несколько месяцев мы на отремонтированном сверкающем, заново рожденном, красавце ракетном крейсере «Адмирал Фокин» вышли из бухты Золотого Рога, чтобы занять место флагманского корабля Камчатской флотилии.

Папа

Ничто так не сбивает человека с мысли, как прямой удар в челюсть.

(Фольклор)

Справка: Кнехт – спаренная чугунная тумба, для набрасывания швартовых концов (канатов)

Сопливчик – черный матросский нашейный галстук – вроде манишки. Надевается под шинель или бушлат.

Сапоги – так на флоте пренебрежительно называли солдат (не моряков). Пошло от того, что матросы служили на корабле в ботинках, а солдаты в сапогах.

Однажды, во время вечернего построения экипажа, Командир корабля Самофал – Папа вывел перед строем Петруху. Петро Ничипоренко, по кличке «Петруха», щуплый, скоромный морячок только что вернулся из отпуска с его родной Украины. Петруха стоял посередине вертолётной площадки, понуро опустив голову. Папа обвёл серьёзным взглядом экипаж и, указав на Петруху, громко объявил:

– Товарищи «Фокинцы», вот гарный хлопец Ничипоренко приехал из отпуска, который он получил за образцовую дисциплину, а в отпускном документе у него замечание от патруля.

Папа прищурившись посмотрел на Петруху:

– Ты ничего не хочешь сказать своему экипажу?

Петруха, убитый общим вниманием, сопел носом, но ничего не отвечал.

– Что молчишь, как воды в рот набрал? Объясни товарищам, за что получил замечание.

– Я в отпуске, был – тихо начал, Петруха, не поднимая головы – Шел, шел, ну а меня «сапоговский» патруль остановил. А я без «сопливчика»… в офицерском кашне был…

Экипаж заулыбался, но сделал это несколько неуверенно, глядя, как Папа сосредоточенно следит за повествованием.

– …Ну вот, майор меня и останавливает, – продолжил Петруха. – И спрашивает, почему я форму одежды нарушаю и почему у меня нет той штуки, которую матросы обычно на шее под бушлатом носят. А как «сопливчик» называется, начальник патруля вспомнить не мог. Ну, он и спросил меня, как эта штука называется, которой у меня нет, но которая у меня по уставу быть должна. Ну, я и объяснил… – не поднимая головы, тихо сказал Петруха.

Папа прервал его повествование:

– Зачитываю замечание от патруля: «Матрос, шел по улице… без кнехта на шее…»

Взрыв хохота потряс корабль. Некоторое время палуба содрогалась от приступов здорового смеха. Когда ребята немного поуспокоились, Папа обвел строгим взглядом ссутулившуюся фигуру Петрухи и отчетливо произнёс:

– Матрос Ничипоренко, за получение замечания от патруля, находясь в краткосрочном отпуске, объявляю вам 5 суток…

Папа сделал паузу. Экипаж замер, ожидая окончания приговора.

– …отпуска. За находчивость!

В первый раз за время построения Папа улыбнулся. Петруха поднял голову, и под одобрительный гул экипажа счастливая улыбка осветила его детское конопатое лицо.

Объявить – пять суток отпуска была одна из Папиных фирменных фишечек. И хотя с «пятью сутками» домой, конечно, не съездишь, но, глядишь, ещё «пол-отпуска» заработаешь, и тогда уже можно и в путь собираться…

Распустив экипаж, Папа пошел к себе в каюту переодеваться в рабочую форму одежды. Он любил вечерком надеть рабочую матросскую робу, нацепить берет с шитым офицерским крабом и пройтись по кораблю, в особенности по потаённым шхерам: проверить, всё ли в порядке в его обширном корабельном хозяйстве. Ну и доставалось потом офицерам, если недосмотрели, если допустили халтуру при приборке на закрепленном за ними участке. За залёт Папа карал строго. Тогда всем: и матросам, и офицерам доставалось по полной. Особенно все на корабле боялись его коронного наказания – «сто дней без берега». Если кому объявил, то всё – точка, обжалованью не подлежит. В течение ста дней бедолага даже шаг на берег сделать не сможет, даже чтоб мусор вынести.

И если карасям это ещё было туда сюда, они и так особо в город по увольнениям никуда не мотались, то для годков, многие из которых за время службы уже и зазнобами во Владивостоке обзавестись успели, – это было жестокое наказание. Матросы боялись этих «ста дней без берега», как огня. Папа, разумеется, это знал и без дела, направо, налево, этим наказанием не разбрасывался. Папа, вообще, без дела мало что делал, за это его и уважали. Добавлял, впрочем, авторитету и тот факт, что Командир был кандидат в мастера спорта по боксу.

В то время, как Папа начал свою проверку, на верхней палубе, под кормовой ракетной установкой, трое бритых наголо годков-осенников (дембелей осени 1985 года) решили покурить на свежем воздухе и потравить байки. На кораблях установлено строгое правило: когда корабль на ремонте, курить можно только на баке (носу), а когда корабль в море – только на юте (корме). А курить под ракетной установкой нельзя никогда и ни под каким предлогом. Но различных запретов на флоте было много, а годкам, по обыкновению, дела до них было мало.

Стоят годки, курят, поплевывая за борт, головами по сторонам крутят на случай прихвата. А то, глядишь, поймается какой-нибудь залётный карась-бедолага, тогда его можно будет и повоспитывать чуток для профилактики. Но всё вокруг тихо. Скучают годки.

И вдруг один из годков приметил: по другому борту движется невысокая фигурка в берете и матросской робе. Глаза бритоголового вспыхнули в потёмках. Карась, салага, без «добра» прошмыгнуть надумал!

– А ну, карасина, стой! – скомандовал годок.

Расправив могучие плечи, с ехидной улыбочкой, по блатному ловко перемещая хабарик из одного угла рта в другой, бритоголовый годок сделал несколько шагов навстречу вздрогнувшей от неожиданности тёмной фигурке:

– Тебе, салага, кто дал «добро» здесь шляться?!..

– А ну-ка, плыви сюда, тело! – Два других годка тоже поспешили присоединиться к воспитательной процедуре.

Папа от такого неожиданного «здрасте» и от вида надвигающихся на него грозных фигур с огоньками сигарет в зубах на секунду даже растерялся. Он не очень-то привык к подобного рода обращению. Но его растерянность продолжалась не больше секунды. Сообразив, в чем дело, он решил немного подыграть будущим страдальцам. Втянув голову в плечи и наклонив её так, чтобы не было видно шитого офицерского краба на берете, он жалобно промямлил:

– Да я, ребята, так… вас не заметил… добро пройти, ребята?

– Да ты, дух, чё, ващще оборзел?

– Раньше надо было «добро» спрашивать, салага!

– Фанеру к осмотру!

И прежде, чем Папа успел что-либо сообразить, плечистый годок сграбастал его за шиворот и со всей силы двинул ему кулаком в грудь. Раздался глухой звук удара. Папа крякнул от неожиданности и согнулся… Но тут же выпрямился и резко, по-боксерски, отмахнувшись, двинулся на годков:

– Твою мать! А ну иди сюда!

Годки шарахнулись назад. А тот, кто двинул Папе по ребрам, выпучил глаза и пошатнулся.

– Т-товарищ к-кмандир… – только и смог простонать он, но поперхнулся и осекся.

Папа открыл рот, чтобы обрушить на них весь ужас своего возмездия, но годки, не отдавая себе отчета в том, что делают, развернулись на месте и бросились бежать. Бежать с такой скоростью и с таким безрассудством, как могли бежать только люди, гонимые первобытным животным страхом.

– Стоять!!! – заорал Папа.

Но годки его уже не слышали – в ушах у них свистел ветер. Промчавшись мимо дежурного офицера на юте, они, обгоняя друг друга, куборем скатились по трапу на стенку. У бритоголовой троицы включился инстинкт самосохранения. В головах пульсировала одна единственная мысль – бежать. Бежать от Папы и от неминуемой расплаты.

Папа рванул за ними, но, овладев собой, остановился перед трапом:

– На корабль! Быстро!.. Это приказ!!!

Годки белели в темноте перекошенными от ужаса лицами, но не двигались с места. Прошла минута, другая…прежде, чем из темноты послышалось неуверенное заикание:

– Т-товарищ капитан п-первого р-р-ранга… я-а… м-мы…не знали…

Два карася на юте с плохо скрываемым удовольствием наблюдали за их душевными страданиями. А из темноты жалобно послышалось:

– Товарищ командир… вы же убьёте…

Папа немного подумал:

– Не убью. Даже «сто дней без берега» не дам. Поднимайтесь, поговорим…

Тройка беглецов, вежливо уступая друг другу дорогу, медленно, на полусогнутых, поплелась обратно на борт.
О чем Папа на юте говорил по душам с проштрафившимися годками, никто точно не знает. Но известно то, что Папа сдержал слово и «сто дней без берега» не объявил и не убил. Он их даже на кичу не отправил… Известно также то, что после этого разговора вся троица ходила по кораблю как шёлковая до самого дембеля…

* * *

Когда Петруха уходил с корабля на дембель – при оформлении дембельских документов выяснилось, что в его военном билете нет отметки о присяге! Матрос служил три года без присяги! То есть служил, будучи гражданским! Петруха был «сорокапятисуточник» попал на корабль, минуя учебку. А там, где он полтора месяца проходил ускоренную подготовку, когда всех молодых повели на присягу, он был в наряде, и про него попросту забыли! Он мог в любой момент свалить со службы домой, и никто не мог привлечь его за это к ответственности. Он ведь не говорил слова присяги: – «Пусть меня постигнет суровая кара Советского закона…» Чтобы соблюсти формальности, Петруха, стоя у флагштока, зачитал по книжке текст присяги, расписался в журнале и на следующий день сошел с корабля на дембель.

В конце того же 1985 года Командир Самофал-Папа перевёлся с нашего корабля на другое место службы; куда, называли опять-таки разное… Последнее, что я слышал: контр-адмирал Самофал А. А. служил начальником Дальневосточного регионального центра по делам гражданской обороны, чрезвычайным ситуациям и ликвидации последствий стихийных бедствий.

Потомки легендарных комиссаров

Чем отличается командир от замполита? Командир говорит: «Делай, как Я!», а Замполит говорит: «Делай, как Я говорю!»

(Фольклор)

На корабле по обкатанной советской системе существовали две власти: строевая и партийная, вторая надзирала за первой. Строевые офицеры в большинстве своем работяги, профессионалы своего дела: они обеспечивали навигацию, связь, стрельбы, работу разнообразных частей и механизмов, на них держался корабль. Главный среди них – командир корабля.

Политические офицеры, в отличие от строевых, – люди труда умственного, то есть по определению руками ничего не делали. Всей их материальной части, только язык, карта да указка. Этот маленький недостаток политработники, однако, с гаком компенсировали служебным рвением и беззаветной преданностью политике партии и родного советского правительства. Задача политруков была надзирать за уровнем политической благонадежности экипажа

Почти на каждого строевого офицера, чтобы не расслаблялись, приходилось по одному такому политработнику. На нашем корабле главным среди этих столпов коммунизма местного масштаба был заместитель командира корабля по политической части – Большой Зам. В команде Большого Зама числились комсорг, пропагандист и «маленькие замы». Маленькие замы служили наместниками Большого в боевых частях, комсорг председательствовал на комсомольских собраниях, а вот чем занимался пропагандист, я сказать не могу, не знаю, да и он сам, по-моему, толком не разобрался. За всю свою службу я только однажды был вызван в каюту пропагандиста. Капитан-лейтенант вежливо встретил меня, усадил и задал пару вопросов:

– Хобби какое-нибудь у тебя на гражданке было, – в конце поинтересовался он.

– Старинные монеты собирал.

«Замкнут, индивидуалист, любит деньги», – записал пропагандист результат психологического анализа в свою в тетрадь…

Роль «маленьких замов» в жизни корабля была более заметна. Они прилежно собирали в своих сейфах компромат на всех «неблагонадежных элементов» во вверенных им боевых частях. Этим компроматом они с удовольствием делились и с Большим Замом, и с «особистом», который периодически наведывался к нам на корабль, а также с успехом использовали для вербовки своих стукачей-информаторов. Также, «маленькие замы» часто выступали в роли массовиков-затейников. Организовывали соревнования по домино или по перетягиванию каната. А, однажды, пока наш корабль стоял в «Дальзаводе», случилось и такое, что один замполит БЧ-7 даже повел матросов в соседнюю среднюю школу учиться танцевать менуэт.

Настоящей страстью Большого Зама были еженедельные субботние политзанятия. И были они его страстью совсем не потому, что Большой Зам по субботам особенно свято верил в идеалы коммунизма. Шел конец восьмидесятых, и уже мало кто из самих замполитов верил в эту идейную ахинею. Дело в том, что один раз в неделю, с утра и до обеда каждой субботы, когда весь экипаж корабля, разодетый в парадную форму рассаживался по кубрикам для проведения политзанятий, корабль замирал, и на нём наступало «Время Большого Зама». В это время он становился единоличным и полновластным хозяином корабля. Никто – ни матросы, ни офицеры, ни одна крыса – не могли без его разрешения сделать хоть один несанкционированный шаг.

В стране шло время горбачёвской «перестройки», а мы после вахт и недосыпов, с трудом преодолевая сон, послушно сидели в тесных и душных кубриках и, прея в парадной форме, слушали, как наши корабельные замполиты под зорким присмотром Большого Зама несут свой обязательный, политически выверенный бред. Их на это учили, они за это получали зарплату, и они делать кроме этого ничего не умели.

Мы сидели и, кивая проваливающимися в мимолетный сон, головами рисовали в наших конспектах «диаграммы сна». Я до сих пор помню, как с удивлением обнаружил, что каждая из выведенных мной на листе конспекта заглавных букв слова КПСС к концу политзанятий напоминала страшного волосатого паука с множеством тонких маленьких лапок. Шариковая ручка, рисовавшая очередную из этих лапок, съехала тогда у меня с листа бумаги, и я проснулся…

Единственной в СССР кузницей профессиональных кадров флотских политработников было Киевское высшее военно-морское политическое училище (Киевское ВВМПУ). Расположение вдали от моря не мешало ему, однако, готовить… (цитирую из официальной брошюры этого славного учебного заведения):

«…полноценных полпредов партии на флотах, проводящих большую партийно-политическую работу в экипажах и подразделениях по коммунистическому воспитанию личного состава».

«Выпускники этого училища находились на самом переднем крае борьбы за проведение в жизнь политики Коммунистической партии», и делали они своё дело … с подлинно партийной страстностью».

Это точно. Одно такое проявление партийной страстности на переднем крае борьбы, произошло на нашем корабле во время аварийной ситуации. В мачте, в одном из постов связи БЧ-7, произошло возгорание электропроводки. По аварийной тревоге аварийно-спасательная группа выстроилась, в узком задымленном проходе перед дверью, из-под которой вместе с дымом распространялся едкий запах горелой электроизоляции. Ребята стояли, как учили, в защитных костюмах и специальных шлемах с красными углекислотными огнетушителями ОУ-5, специально предназначенными для тушения горящей электропроводки.

Вдруг раздался шум. Расталкивая локтями ребят из аварийной команды на передний край борьбы с огнём, протискивался, белея парадной фуражкой, Большой Зам. Тяжело дыша и не видя перед собой ничего, кроме конечной цели, он рвался вперёд крепко сжимая пухлыми пальцами пенный щелочной огнетушитель. Ребята из аварийной команды оторопели – на боку огнетушителя, с которым замполит шел наперевес, как в штыковую атаку, четко виднелась надпись: «Не применять для тушения электросети, находящейся под напряжением!». Тушить водным раствором щелочи возгорание электропроводки – это всё равно, что писать на оголенный провод. Время на раздумье не оставалось. Чтобы поджарить себя и ребят, Большому Заму оставалось несколько шагов. Один из годков аварийно-спасательной команды среагировал инстинктивно и быстро. Глухой удар огнетушителем ОУ-5 пришелся Большому Заму четко в кокарду парадной фуражки. Замполит выронил своё орудие массового уничтожения, охнул и сел на палубу. Ребята оттеснили его, окружив плотным кольцом и в несколько минут справились с пожаром.

Прикрывая фуражкой с погнутой кокардой, здоровенную шишку на лбу, Большой Зам долго потом пытался определить своего обидчика. Не получилось. А один из строевых офицеров ему тогда посоветовал: «Ты бы вместо того, чтобы наказать бойца, лучше бы медаль ему дал: он же тебе жизнь спас…»

Не могу удержаться, чтобы не привести ещё несколько цитат из брошюры Киевского ВВМПУ:

«В отличие от других военно-морских училищ, кроме марксизма-ленинизма, в Киевском ВВМПУ обучали ещё марксистско-ленинской философии, истории КПСС, научному коммунизму, политической экономии, партийно-политической работе, военной педагогике и психологии».

«Выполняя указания XXVI съезда КПСС, требования и постановления ЦК КПСС», училище готовило «для славного Военно-Морского Флота настоящих бойцов партии, достойных бессмертной славы легендарных комиссаров».

Можно только представить себе, какой урон, неокрепшей психике молодого матроса, мог нанести один такой преданный «боец», прошедший горнила Киевского Военполита, вооруженный марксистско-ленинской, научно-коммунистической идеологией, вперемешку с передовыми методами психологической обработки!

Ну, что мне ещё можно добавить к этому яркому, красочному описанию, почти дословно цитирующему выдержки из официальных брошюр этого учебного заведения. Пожалуй, только ещё одну цитату:

«Десятки питомцев училища за успехи в службе награждены орденами и медалями СССР и РФ. Многим досрочно присвоены очередные воинские звания»…

Всё это тоже чистая правда. На флоте хорошо знали, что у этой своеобразной касты трутней, у которых «за все душа болит», но которые ни за что не отвечают, всегда были самые блестящие перспективы продвижения по службе. Если корабль успешно выполнял боевую задачу, то одновременно со строевыми командирами, непосредственно участвовавшими в выполнении задачи, замполиты тоже получали равнозначные по уровню правительственные награды.

Но, в семье не без урода! Попадались и среди политработников, выпадавшие из общей массы распределителей благ и вершителей судеб, отдельные нормальные люди. Но они у нас на корабле надолго не задерживались… К счастью, Российский Флот, как море, имеет способность самоочищаться, выбрасывать из себя на берег, всё лишнее и ненужное. В 1991 году институт «замполитов» в армии и на флоте упразднили за ненадобностью вместе с Главным политическим управлением Советской армии и Военно-Морского флота. Замполитов на флоте не стало, а корабли продолжают ходить в море и успешно выполнять поставленные задачи.

Большой Зам

Если некоторых людей смешать с дерьмом, то получится однородная масса.

(Правда)

Вы не люди. Вы матросы.

(Большой Зам)

Капитан третьего ранга Пал Палыч Сорокопут появился на стоящем в заводе крейсере «Адмирал Фокин» в 1985 году. Он пришел на должность «Большого Зама» – Заместителя командира корабля по политической части, на смену прежнего замполита переведенного в штаб флота.

Командир корабля Самофал (он же Папа) в то время был на сходе, и нового политического лидера представлял старший помощник командира корабля. Старпом был офицер справедливый до мозга костей, безобидный, мягкий, с нескладной, невоенной фигурой, на моей памяти мухи не обидел, голоса не повысил. Но, флот – это не «гражданка», здесь быть мягким, нескладным и без последствий непросто, вот он и получил от экипажа кличку «Олень».

В этот знаменательный день Олень собрал экипаж на юте. Перед моряками с ракетного крейсера «Адмирал Фокин» в первый раз предстала поигрывающая жирком довольная физиономия Паши Сорокопута. Новый Большой Зам стоял, самодовольно улыбаясь, чувствуя себя полноправным хозяином положения. Он оценивающе, как рентгеном, сканировал своим цепким прищуренным взглядом выстроившийся перед ним экипаж, намечая фронт предстоящих работ.

После представления старпома, Большой Зам взял слово. Он вышел перед строем и произнес речь. Из его речи мы поняли, что Родину, нашу мать, мы теперь любить будем больше и чаще. В конце своего монолога Паша Сорокопут сделал многозначительную паузу, пристально обвёл глазами замерший в строю экипаж и отчетливо, делая ударение на каждом слове, произнёс:

– Запомните: вы не люди! Вы матросы!

В наступившей тишине было только слышно, как кричат бакланы. На видавшем виды славном крейсере тогда впервые прозвучала эта фраза, предопределившая положение вещей, то отношение, которое установилось между Большим Замом и рядовыми членами экипажа на долгие годы его правления. Экипаж стоял, переваривая эту новость. Не привыкшая к такому обращению команда поглядывала на старпома, ища поддержки, но Олень молчал. Единственный, кто мог одернуть и поставить на место Большого Зама, был Командир Самофал, но Папа был на сходе.

Экипаж тогда ещё не понимал всей значимости этого события, а ведь именно в этот день начинался новый период в жизни корабля. Вскоре после этой знаменитой речи Большого Зама командира Самофала перевели на другое место службы. Командиром крейсера вместо Папы стал Олень. Мягкость характера нашего нового командира не позволяла ему держать в узде властолюбивого «серого кардинала» и тот, чувствуя себя хозяином, лишь лениво имитировал субординацию. На ракетном крейсере «Адмирал Фокин» начиналась новая эпоха отношений, где мы, матросы, уже перестали быть людьми. Началась эпоха Большого Зама.

Паша Сорокопут освоился быстро. Его деятельная натура взялась за любимое дело с утроенной энергией. Перво-наперво, чтобы, как говорится, держать руку на пульсе, он установил разветвленную сеть стукачей. Заставить матросов стучать на своих же товарищей с риском, как минимум, для собственного здоровья было задачей сверхсложной, но Пал Палыч справился с ней «на отлично». Тут-то и пригодились все навыки, полученные им в Киевском «Военполите».

Для начала в ход пошел весь компромат, услужливо извлеченный маленькими замами из своих каютных сейфов. Не гнушался Паша и проверкой содержания матросской почты. Благо, корабельный почтальон, сделанный Большим Замом коммунистом, главным корабельным старшиной и по совместительству приборщиком его каюты, был свой человек.

Не забуду, как у меня затряслись поджилки, когда вечером по корабельной трансляции передали: «Матросу Федотову прибыть в каюту Заместителя командира корабля по политической части.»

– Вызывали, товарищ капитан 3-го ранга? – робко спросил я, просовывая голову в каюту замполита.

– А, Федотов, проходи, проходи. Зачем же так официально. Можно – Пал Палыч, без чинов и лишних формальностей.

– Есть, товарищ капитан 3 ранга!

Большой Зам поморщился.

– Вот тут тебе, сынок, письмо пришло из дома. Странненькое такое. – Большой Зам пощупал своими мясистыми пальцами потрепанный белый конверт, на котором рукой моей тёти Леры было аккуратно выведено: г. Владивосток, ВЧ-51288, Федотову Александру.

Я знал, что тётя Лера иногда пересылала мне письма одной моей знакомой девушки, с которой я познакомился за год до службы, будучи в гостях у тёти, в её маленькой питерской квартирке. И всё бы хорошо, если бы не одна маленькая деталь: эта девушка была студенткой из США, логова нашего вероятного противника.

Я почувствовал слабость в коленях.

– Раскрой, пожалуйста, – улыбаясь одними губами, тихо сказал Большой Зам и протянул мне конверт.

Я попытался вскрыть конверт, но руки тряслись и не слушались.

– Успокойся, успокойся, сынок, – Большой Зам ласково положил свою влажную ладонь мне на плечо. Его цепкий, холодный взгляд, не отрываясь, следил за конвертом – Давай-ка посмотрим, что там внутри…

Я раскрыл, наконец, конверт и дрожащими руками высыпал на стол, перед Большим Замом всё его скудное содержимое. Из конверта выпал сложенный вчетверо листок клетчатой тетрадной бумаги, исписанный знакомым тётиным почерком. Внутри листка виднелся маленький прямоугольный вкладыш. Сердце моё замерло. Большой Зам рванулся вперёд и ловко вытащив вкладыш, поднес его к своим колючим глазам. Это был маленький карманный календарик на новый 1987 год.

– А-а-а… ну вот, это я и хотел посмотреть…

Большой Зам, бросил календарик обратно на стол. Ему стоило больших трудов скрывать своё разочарование.

Моё сердце снова пошло. Я выдохнул и, быстро забрав со стола содержимое конверта, на ватных ногах поплёлся обратно в кубрик. На этот раз пронесло…

Но мелкие неудачи не могли остановить Большого Зама. Случались и победы – большие и маленькие. Дело его спорилось, и вскоре он уже собрал обширную картотеку компромата на большинство членов своего экипажа. В своей работе Паша мастерски использовал два своих любимых метода: «кнут и пряник» и «разделяй и властвуй». Как кнут в ход шли все подсмотренные, подслушанные маленькие человеческие слабости, пороки, ошибки, аккуратно собранные в личное «досье».

– Или, сынок, твои друзья об этом узнают, или помоги мне с некоторой информацией… – ласково говорил Зам, усаживая у себя в каюте новую жертву и выкладывая перед ним на стол «интересные» материалы из досье.

Как пряник Паша обещал исполнение всех, даже самых заветных желаний, в зависимости от ситуации. Заботишься о карьере после службы? Порекомендую в партию, чтобы потом на гражданке карьерный рост и открытая дорога в светлое будущее. Девушка грозиться бросить? Внеочередной отпуск домой! Хочется в увольнение, в город? Пожалуйста, завтра же! Хочешь во время службы зарплату по максимуму и домой с лычками главного корабельного старшины? Без проблем! Всё обещал, всё мог всесильный Паша Сорокопут, но не дай бог, кому дать слабину и попасться на этот его, мастерски закинутый крючок. Хватка у Большого Зама была железная. Один раз, дал слабину – всё, с крючка уже не соскочишь. Большой Зам берег свои кадры, заботился о них. Они были его глаза и уши в кубриках и на боевых постах. Конспирация тут у него была полная, как у Штирлица.

Основной сбор оперативной информации Большой Зам вел через приоткрытый иллюминатор своей каюты, стратегически расположенной в укромном месте, в узком проходе, на верхней палубе по левому борту. Вроде просто идет мимо, прогуливается матросик. Хоп! – одно незаметное движение и записка уже у Большого Зама. И уже потянулись его щупальца к горлу очередной жертвы. Цель у Большого Зама всегда оправдывала средства. Он как миловал за тайное пособничество, так и казнил за явный отказ. А в гневе он был страшен. Одним из излюбленных методов Большого Зама были одиночные, доверительные собеседования. Каждый новоприбывший матрос проходил через такое испытание беседой «один на один» с Пашей Сорокопутом.

Не избежал её и Роман Фролов. Большой Зам вызвал его на собеседование одним из первых, как только узнал из предоставленного бывшим замполитом досье, что Роман является не кем иным, а внучатым племянником самого адмирала Фокина. Того самого бывшего Командующего всем Тихоокеанским Флотом, чьим именем был назван наш славный корабль.

– Вызывали, товарищ капитан 3 ранга? – приоткрыл дверь каюты Замполита Роман.

– А, как же! Заходи, заходи, сынок! – лоснящееся от пота лицо Зама выражало одновременно ласку и полное радушие. – Садись, вот здесь поудобнее… Чайку хочешь? Наслышан, наслышан о твоём родстве. Очень рад. Продолжение славной флотской династии. Очень, очень хорошо…

Роман сидел и, улыбаясь в ответ, внимательно слушал Замполита: «Говори, говори», – думал он про себя.

Поговорив ещё немного об адмирале Фокине, о его славном, героическом прошлом и о том, как Рома похож на своего деда, Большой Зам плавно перешел от слов к делу – главной цели этой беседы.

– Ну что, сынок, в отпуск-то к родственникам на свой день рождения хочешь, небось? – он дружески похлопал Рому по плечу.

– Неплохо бы, – улыбнулся Рома.

– А главным корабельным старшиной домой явиться? То-то девушки будут заглядываться!..

– Кто ж главным корабельным не хочет-то?.. Конечно, хочу! – включил дурака Рома, думая про себя: «Мягко стелет, жестко спать будет».

– Ну, вот и отлично, сынок. Всё в наших руках, – и Большой Зам продемонстрировал Роману свои вечно влажные потные ладони.

Большой Зам придвинулся поближе. Матрос и Замполит сидели близко, друг напротив друга. Роман чувствовал на себе его тёплое, прелое дыхание. Наживка была закинута. Зам медленно и осторожно потянул на себя.

– Я вижу, что ты ответственный матрос. Тебе можно доверять. Твой дед мог бы тобой гордиться. Тут такое дело, сынок, на корабле, сам видишь, порядка нет. По кубрикам черт те что творится. Мне нужна твоя помощь, Рома, чтобы остановить этот бардак, который творится на корабле…

Большой Зам говорил, а Рома сидел, кивал, думая, только о том, как ему из этой ситуации теперь выпутываться. Большой Зам ведь так просто не отпустит.

– Ты же с экипажем общаешься, всё знаешь, так вот мне и нужна от тебя информация о разных хулиганах, нарушениях, о том, что творится на боевых постах, – начал потихоньку подсекать добычу Большой Зам.

– …Я не понял, товарищ капитан 3-го ранга…

– Ну, Рома – «Пал Палыч», – ласково поправил его Большой Зам

– …Я не понял, Пал Палыч, вы меня что, стучать просите?

Зам поморщился – добыча уходила, но лицо его выражало только грусть и отеческую заботу.

– Рома, ну брось ты, честное слово, это нехорошее выражение – «стучать». Здесь никто никого сту-чать не просит. Не стучать, Рома, а ин-фор-ми-ро-вать. …Информировать, понимаешь? Это большая разница. Мне нужна твоя помощь, чтобы на корабле, который именем твоего деда назван, навести элементарный порядок. Поможешь мне, сынок?

Рома сделал невнятное движение головой. И Большой Зам не смог сразу расшифровать этот неоднозначный ответ.

– Ну? Поможешь? – подсекал Замполит.

Рома вилял, как мог, уклоняясь от прямого ответа. Ещё минут пять Большой Зам тянул на себя, но уже понимал, что на этот раз не получится – сорвалась добыча.

– Ну, ладно, – раздраженно сказал Большой Зам, кидая на стол авторучку. – Ты иди, подумай, завтра поговорим. – и он встал, давая понять, что на сегодня разговор окончен.

– Подумаю, тащ… капитан 3-го ранга!

Рома открыл дверь и сделал шаг в коридор. Придерживая, но не закрывая до конца дверь в каюту, он оглянулся по сторонам. Коридор был пуст. Извечного посыльного Командира не было на месте. Рома на секунду замешкался. Он стоял, что-то обдумывая, соображая. Через мгновение, он решительно приоткрыл дверь и просунул голову в каюту Большого Зама.

– Товарищ капитан 3-го ранга, разрешите обратиться?

Успевший сесть Большой Зам привстал. В его глазах вспыхнули огоньки надежды.

– Конечно, конечно, Рома, обращайся. Ты уже подумал?..

– Товарищ капитан 3-го ранга, идите вы на х**!..

Быстро захлопнув дверь, Рома бросился бегом по коридору подальше от Замполитовской каюты.

– Сгною-ю!!! – нёсся ему вслед рёв Паши Сорокопута.

С этого момента про Рому и Большого Зама можно было сказать словами Саида из фильма «Белое солнце пустыни»: они не любят друг друга. Начались репрессии. Из «блатной» команды медиков внучатого племянника адмирала Фокина перевели в считавшуюся самой грязной и тяжелой, (а на деле в самую дружную) электромеханическую боевую часть пять (БЧ-5). Ему зарубили рапорт о поступлении в Ленинградскую Военно-Медицинскую академию им. Кирова, разжаловали из старшин в матросы. За последний год службы Большой Зам объявил Роману в совокупности 3 месяца и 9 дней ареста. Большой Зам держал обещание – «гноил», как мог. Он без сомнения сделал бы много больше, но сработал инстинкт самосохранения. Он всё же опасался: как-никак, а родственник бывшего командующего флотом. Именем его деда корабль назван.

* * *

Осенью 1987 года к нам во Владивосток в нашу военно-морскую базу, приехал известный петербургский бард Александр Розенбаум! В начале семидесятых во время учебы в Первом медицинском институте Розенбаум сам стажировался на кораблях Тихоокеанского флота. Вот и решил дать концерт специально для нас, моряков тихоокеанцев, прямо с юта одного из стоявших у стенки (причала) военных кораблей. В нашей, замкнутой в ограниченном пространстве корабля казённой жизни, где, в смысле музыки, кроме строевых песен, запрещено было всё: и магнитофоны, и гитары, и музыкальные телепрограммы, приезд Розенбаума был Событием с большой буквы.

Как нам всем хотелось быть на этом концерте! И Большой Зам это отлично понимал. Он построил экипаж и со своей, вечно прищуренной улыбочкой медленно ходил вдоль строя, собственноручно отбирая горстку избранных, достойных сойти на стенку и подойти к стоявшему в трехстах метрах от нас кораблю-счастливчику. В первый и последний раз за время моей службы к нам в базу, специально для моряков, с концертом приехал исполнитель такого масштаба. Розенбаум пел, а перед ним на стенке стояла всего лишь кучка, человек пятьдесят, – «отличников боевой и политической подготовки», собранных замполитами с разных кораблей. А мы, не отобранные Большими Замами, стояли на своих кораблях и, опершись на леера (поручни) тянули шеи, пытаясь уловить хоть какие-то обрывки слов, доносящихся издалека любимых песен… Это было Пашино «разделяй и властвуй» в действии. Тогда после концерта наш Большой Зам пригласил Розенбаума к нам на корабль и, угощая его в офицерской кают-компании, попросил написать для корабля строевую песню. Александр Яковлевич отказался.

* * *

Последнее, что я слышал о Большом Заме, это то, что он, продолжая традиции легендарных комиссаров, работал военным комиссаром в городском военкомате одного маленького городка – отвечал за призыв молодого пополнения. Говорили также, что один раз он даже пытался пройти в депутаты местного законодательного собрания, к счастью для местных жителей – безуспешно.

Как у «оленя» шило увели

Только русский человек услышав слово «пол-литра» не станет спрашивать – «пол-литра чего?»

(Правда)

Справка: Издавна на флоте спирт носит странное жаргонное название – «шило». Когда-то, еще на парусном флоте, водку, по чарке которой непременно наливали матросам перед обедом (кто не пил – тому к жалованью каждый день пятачок добавляли), хранили в кожаных бурдюках. Завязки как-то там особо опечатывались, чтоб было видно, если кто покусится на святое. Так вот самые ушлые матросы наловчились бурдюки шилом прокалывать. Добытое таким образом спиртное называлось «шильным» или «шилом». Источник: Военно-морской жаргон, Должиков С., № 9, 2002, с. 23.

Эта история произошла до моего прибытия на корабль, когда Олень ходил ещё в старпомах. На флоте со спиртным было туго. Выпивать доводилось не часто, так что и выбирать особо не приходилось, пили, что подворачивалось по случаю – от браги до концентрированной укропной эссенции: лишь бы эффект был. Эту эссенцию нам на камбузе по несколько капель в котел с супом добавляли – для привкуса витаминов. Как вспомню запах этого укропного концентрата у себя в стакане, до сих пор выворачивает. Особым почетом на корабле пользовался коктейль «Александр Третий»: две части одеколона «Тройной» и одна часть одеколона «Саша». О «шиле» даже не думали: о-о-очень редкий деликатес.

Однажды в кубрик, где годки расположились на отдых, ворвался запыхавшийся посыльный командира корабля, рябой полторашник по кличке Слон, и слил информацию:

– Ребята, Олень приволок в свою каюту две трёхлитровые банки «шила»!

– Врешь?!

– Ну, падла буду! Спрятал их в сейф у себя в каюте, а сам свинтил на сход…, – с трудом переводя дыхание, выпалил Слон.

– Браты, поднапрягите мозги – нельзя это упустить, – привстал с рундука годок Сиплый. Его голос заметно дрожал от волнения, – Куда одному Оленю шесть литров!?

Кореш Сиплого, Пашин спрыгнул со шконки и сформулировал задачу:

– Короче, ребята, задача не из лёгких: как можно из находящегося в запертой каюте старпома, закрытого, опечатанного, привинченного к палубе сейфа добыть шесть литров «шила» и, главное, сделать это так, чтобы Олень абсолютно ничего не заподозрил?

Задача на первый взгляд невыполнимая. Но в кубрике на совет собрались в тот день не малые дети, а годки флота российского. А когда речь идёт о «шиле», для матроса нет ничего невозможного. Но у Оленя шило не в кожаных бурдюках хранилось. Тут по старинке не справишься. Мозговой штурм бушевал час. А когда наступила тишина, план был готов и операция по отделению «шила» от Оленя началась. Время поджимало. Олень должен был вернуться часа через три.

По всем коридорам на подступах к каюте на стрёме расставили карасей – сигнальщиков. Крыса не проскользнёт, не то что офицер. Сиплый с Пашиным, незамеченными, под прикрытием карасей, пробрались по офицерскому коридору к заветной каюте. Пашин отработанным движением вставил в замочную скважину загнутый электрод. Раздался щелчок: вход в каюту был свободен! Аккуратно закрыв за собой дверь, годки огляделись по сторонам. Сейф стоял у левой переборки, закрыт, опечатан и намертво прикручен к палубе. Сиплый внимательно оглядел его и выглянул в коридор.

– Ну? Как? – шёпотом спросил годок, дежуривший около двери каюты.

– Пока никак… Давай ключ на 22 и обрез (таз). Да, и ещё: там гайки палубной краской покрашены, скажи карасям, чтобы ещё чуток краски родили… Только быстро…

Ключ на 22 и обрез принесли через полминуты, чуть позже краску. Сиплый работал ключом усердно. Тяжело сопя, он, высунув язык, с трудом проворачивал прикипевшие, замазанные краской гайки. Прошло долгих десять минут, прежде чем он открутил, наконец, все четыре.

– Вроде бы всё, – перевёл дыхание Сиплый.

Годки, тяжело пыхтя, приподняли сейф и аккуратно, стараясь не повредить печать, встряхнули. Раздался жалкий звон разбитого стекла. В нос ударил до боли знакомый запах.

– Не обманул Слоняра! – ухмыльнулся Пашин.

Сейф осторожно наклонили, и из щели между дверцей и корпусом, потекло тоненьким ручейком драгоценное «шило» в предусмотрительно подставленный обрез.

– Точно шесть литров! – улыбнулся Сиплый, вместе с Пашиным устанавливая на место полегчавший сейф. – Теперь гулять можно.

Дальше было дело техники: сейф прикрутили гайками, мазнули краской пошкарябанную резьбу, закрыли дверь каюты, электродом защёлкнули замок… Теперь можно расслабиться и гульнуть.
Старпом потом долго сокрушался: в заводе стоим, в море не ходим, шторма нет, как же банки в сейфе разбились?! Короче говоря, он так и не въехал, в чём дело. Олень, одним словом…!

* * *

На большом противолодочном корабле «Маршал Ворошилов», где служил мой друг Дима Голиков, с «шилом» тоже история вышла. Во время боевого похода к ним на корабль погрузили двухсотлитровую бочку с «шилом». Командир корабля, конечно, понимал, что это, всё равно, что ягнёнка в стаю к волкам кинуть. Пока до этой бочки кто-нибудь доберётся, лишь дело времени. Но по правилам, эта жидкость положена для бачка-омывателя лобового стекла вертолёта и для протирки контактов. Значит: грузи и охраняй.

Легко сказать: охраняй! А как? Бочку к себе в каюту не поставишь, а в любом другом месте доберутся ведь сволочи. Думали всем офицерским составом и придумали: хранить бочку в вентиляционном отсеке, что в офицерском коридоре, отсек закрыть на висячий замок и опечатать, а у двери поставить часового, чтоб головой отвечал, если что. Так и сделали. Куда ещё надёжней?

Часовой стоит. Печать висит. Но, через неделю Командир нюхом учуял что-то неладное. Решили на всякий случай проверить. Отодвинули часового, вскрыли печать, открыли вентеляшку, а бочка пустая – ни капли «шила». Начали расследовать и только после долгих поисков, на дне бочки обнаружили маленькую такую дырочку. Её, дырочку, как оказалось, снизу, через палубу, просверлили… Значит правду говорят: «шила» на корабле не утаишь.

Тупой и картошка

Кто служил на флоте, тот в цирке не смеется.

(Правда)

Справка: Пиллерс: Одиночная, вертикальная стойка, поддерживающая палубное перекрытие судна.

Прохладным Владивостокским утром Большой Зам собрал экипаж на построение.

– Экипажу корабля построиться по сигналу «малый сбор» на юте! – пробасил динамик с крыши покосившейся деревянной будки-времянки, для солидности именуемой у нас на корабле «рубкой дежурного».

Экипаж выстроился по бортам. Ёжась от пронизывающего ветра, матросы стояли, переминаясь с ноги на ногу. На середину вышел Большой Зам:

– Товарищи матросы, я хочу представить вам нового замполита боевой части пять лейтенанта Тупченко. Он только что окончил Киевское Высшее Военно-Морское Политическое Училище, и мы рады принять его в нашу дружную фокинскую семью!

Бум! Бум! Мы вздрогнули от неожиданности. Отделившись от флагштока, с грохотом чеканя шаг по железной палубе, вдоль строя вышагивал незнакомый долговязый лейтенант. Бум! Бум! Барабанил он каблуками, оттягивая носок ботинка, как почетный караул у мавзолея. В строю переглянулись: на нашем корабле, стоявшем в ремонте последние шесть лет, офицеры ходили спокойно вразвалку, не то что шаг не чеканили, ноги еле поднимали, а тут – пятки выше головы задирает. Наверное, – орел…!

Сделав ещё шаг, лейтенант лихо развернулся на девяносто градусов лицом по направлению к центру площадки. Бум! Он впечатал каблук, оставляя след на ржавой палубе. Бум! Бум! Щелкнув каблуками, лейтенант замер как вкопанный в полуметре от опешившего Большого Зама.

– Товарищ капитан третьего ранга!!! Лейтенант Тупченко для прохождения службы прибыл!!! – проорал он, чуть не сдув с головы Большой Зама фуражку.

Большой Зам, зажмурясь, инстинктивно отклонился назад. После некоторого замешательства он поправил фуражку и, поведя бровями, поспешил свернуть церемонию представления. Он по-отечески похлопал молодого лейтенанта по плечу и пробубнил:

– Ну-ну, вы тут знакомьтесь, вникайте, повышайте… – и ретировался.

Так я первый раз увидел лейтенанта Тупченко. Новый маленький зам освоился быстро и шаг по ржавой палубе больше не печатал. Длинный, с оттопыренными ушами на вытянутой голове, он ходил по кораблю странной прыгающей походкой. «Тупой», – окрестили мы его. Кличка прижилась.

На следующий день после прибытия Тупой вместо офицерской кают-компании неожиданно появился на обеде в матросской столовой. Он подходил к матросам, знакомился, пытался завязать беседу. Говорил вкрадчиво, с еле заметным украинским говорком, заглядывал в глаза и заискивающе улыбался.

– Ребята, можно мне с вами покушать? – вежливо спросил он разрешения у матросов сесть рядом с ними за бак (стол).

Получив само собой разумеющееся «добро», Тупой присел на самый краешек. Бочковой подал ему миску. Лейтенант вежливо поблагодарил и с аппетитом, причмокивая, стал уплетать пресную перловку. Матросы переглянулись: это блюдо, которое с таким показным аппетитом, поглощал лейтенант, здесь называли «шрапнель» или «РБУ», в честь ракетно-бомбовой установки или из-за возможных последствий защитной реакции здорового организма. Как бы бедняге после такой лошадиной дозы не пришлось с непривычки потом в гальюне этой шрапнелью отстреливаться. Говорили, что был у нас один боец, который однажды попытался после «шрапнели» пропердеть Интернационал. Не получилось – слуха не было.

В перерывах между заглатыванием перловки Тупой, заглядывая в глаза соседям по баку, расспрашивал о жизни. Внимательно выслушивал стандартные ответы и доверительно пространно рассказывал о себе, хотя никто его об этом не спрашивал.

– Втирается в доверие, – простодушно поделился своим наблюдением один из сидевших рядом с ним матросов.

Тупой поперхнулся, но сделал вид, что не расслышал.

Толи потому, что его раскусили, толи потому, что эта игра в демократию ему надоела, а может офицерская хавка пришлась ему больше по душе, но с того дня лейтенанта в нашей столовой я больше не видел…

Цель жизни каждого маленького зама – прогнуться перед Большим. А самый верный способ прогнуться – прихват, то есть застать матросов с поличным за каким-нибудь неуставным делом: за занятием спортом с самодельными гантелями, за накалыванием татуировок, прослушиванием магнитофона, распитием чая или тройного одеколона…

В тот день мы сидели в носовой электростанции и как раз готовились заняться ещё одним из таких неуставных дел – жаркой картошки.

– Достал! – ввалился в помещение электростанции никогда не унывающий дизелист Халифаев. Торжествующе улыбаясь, он вывалил на стол свою добычу: пару кило картошки, полбуханки мягкого белого хлеба, десяток кусков сахара и здоровенный кусок сливочного масла, завернутый в плотную коричневую бумагу. – У земляков из хлеборезки разжился!

– Ну, класс! – обрадовался я. – Сковородка есть, плитку сейчас сварганим.

Халифаев был из Таджикистана. Его земляки держали хлеборезку, а следовательно, имели прямой доступ к хлебу, маслу и сахару. Через них можно было доставать и другие продукты. Уже месяц подряд нас пичкали одной пресной перловкой с запахом мяса. Картошка для личного состава, сваленная около камбуза в деревянный загон, обустроенный на палубе, закисла и частично подгнила. Матросы, стоящие в наряде по камбузу, поштучно вылавливали еще годные скользкие картофелины из сладковато пахнущей кучи. Выловленной картошки хватало разве что на суп с укропной эссенцией (вместо зелени), не разжуешься. А тут целый мешок настоящей негнилой картошки! Кадеты не обеднеют. Намечался пир, и каждому нашлось дело по подготовке. Коля Кондрашов неторопливо налаживал кипятильник, сделанный из спирали накаливания разобранного утюга. Будучи родом из небольшого рязанского села, Коля вообще всё всегда делал спокойно и основательно. Володя Селезнёв – Лом, получивший эту кличку за рост и недюжинную физическую силу, и два Андрюхи, Павлов и Тюрюханов, чистили картошку.

Тюрюханов и Павлов оба были аккуратисты, ходили всегда с иголочки и даже по характеру были похожи друг на друга. Только Тюрюханов был высокий, а Павлов – ему по грудь. Андрюха – меньший был родом из Чувашии и часто проводил время, болтаясь на турнике, растягивая позвоночник. Кто-то ему посоветовал, что это полезно для роста. Однажды два Андрюхи долго спорили про какого-то парня:

– Это сделал тот высокий! – кричал Павлов.

– Да какой высокий, там не было никакого высокого! – возражал Тюрюханов.

– Да я точно помню – высокий…

Потом оказалось, что это они про одного и того же парня спорили, только с разных точек зрения…

Я взялся устанавливать самодельную электроплитку, а Халифаев пошёл навешивать с наружной стороны входной двери в электростанцию здоровенный навесной замок. Это делалось для того, чтобы сбить с толку офицеров, сновавших по кораблю в поисках прихвата. Пусть думают, что в помещении никого нет.

Электростанция располагалась на второй палубе корабля, так сказать, на втором этаже, и попасть в неё можно было двумя способами: через «броняшку» основного входа, если спуститься по трапу из столовой в тамбур, и через менее известный офицерам запасной люк в подволоке (потолке) электростанции, который так же выходил в столовую. Халифаев повесил замок снаружи на основной вход, а сам вернулся к нам через запасной люк и тут же завязал его изнутри шкертиком (верёвкой): бережёного Бог бережёт.

Через час аромат жареной картошки наполнил электростанцию. Мы вшестером сидели вокруг сковородки и с наслаждением уплетали поджаристую, шипящую в масле жарянку, запивая её крепким душистым чаем. Корабельные крысы, взбудораженные необычным запахом, оживились. Одна из них, самая отчаянная, прошуршала по кабель-трассе прямо у нас над головами.

– Мы этих крыс теперь на запах можем приманивать. Со всего корабля сбегаются. Лови не хочу, – сказал я.

– Ну да, Большой Зам как раз недавно объявил, что для отпуска теперь не сто, а только пятьдесят надо, – задумчиво проговорил Халифаев, неторопливо провожая взглядом смелую крысу…

– Всё полегче, – прикинул Тюрюханов.

Мы согласно кивнули. Пятьдесят, конечно же, было легче, но ехать в отпуск за крыс мы всё равно не собирались, хотя никто из нас за всю службу в отпуске так и не был. Коля долил мне в кружку настоявшегося чая. Пир продолжался.

Вдруг интуиция, или какое-то другое чувство, обостренное жизнью на волоске от прихвата, заставили меня насторожиться. Я поднялся и на цыпочках подошёл к входной «броняшке». Длинная ручка двери медленно поднялась и опустилась, как будто кто-то хотел убедиться, что висячий замок с наружной стороны двери действительно не даст ей открыться. Я приложил ухо к «броняшке». Кто-то осторожно топтался с той стороны в тамбуре. Шаги прошуршали вверх по трапу и затихли. Я рванул обратно к ребятам:

– Атас! – прошептал я, приложив палец к губам. – Кто-то около броняшки скребется!

– Может, кто из своих? – с надеждой спросил Коля, неторопливо отхлебывая чай из побитой эмалированной кружки.

– Все свои дома сидят, только чужие шастают.

– Это точно. Свои знают: раз замок висит, значит, ребята не хотят, чтобы им мешали.

– Сейчас пока всё тихо. Но надо быть начеку, – заключил я.

Настроение у всех несколько подпортилось. Мы продолжили есть картошку и пить чай, настороженно прислушиваясь не возобновятся ли странные звуки с той стороны. Они, однако, не заставили себя долго ждать. Уже через несколько минут мы услышали осторожные шаги, а потом, странное, противное скрипение, как будто кто-то елозил гвоздём по стеклу.

Мы переглянулись. Надо было прояснить ситуацию. Я медленно поднялся по вертикальному трапу, ведущему к запасному люку, размотал шкертик на ручке и чуть приподнял тяжелую крышку. В столовой никого. Осторожно откинув крышку люка, я вылез наверх. Странные звуки доносилось из нижнего тамбура. Из столовой туда вёл вертикальный трап. На цыпочках, ступая тихо, как только можно, я подобрался к трапу и заглянул вниз… Там был лейтенант Тупченко. Он пилил замок. Высунув от усердия кончик языка и старательно сжимая в руке неудобное полотно ножовки, он суетливо елозил пилкой по массивной дужке навесного замка. Работа была не простая: дужка толстая, полотно то и дело соскальзывало. Но Тупой, предвкушая верный прихват, прислушиваясь и принюхиваясь, продолжал пилить, не замечая меня, то и дело стирая со лба капли трудового пота. Единственное, что огорчало его – это то, что Большой Зам не мог видеть и оценить по достоинству все его старания. Настоящему герою всегда нужен свидетель подвига.

Я знал, Халифаев навесил хороший замок. Тупому потребуется минут сорок, чтобы перепилить дужку. Не теряя времени, но особо и не суетясь, я спустился обратно в электростанцию.

– Ребята, прихват! Там Тупой! Пилит!

– Что пилит? Замок!? – не поверил своим ушам Лом.

– Ну!..

– Да он чё, вообще поехал!? Там же дужка с палец! – Лом оторопело выставил перед собой перепачканный маслом указательный палец.

Мы с уважением смотрели на палец Лома, по достоинству оценивая трудовой подвиг молодого лейтенанта.

– Во пидор! – как всегда лаконично заключил Коля Кондрашов.

Не торопясь, мы доели картошку, допили чай, вылили остатки заварки в трюма и рассовали всё нелегальное оборудование по многочисленным шхерам. Через пять минут от былого пиршества не осталось никаких следов кроме запаха. Все участники пиршества без суеты и лишнего шума выбрались наверх через запасной люк. Встречать Тупого по эту сторону броняшки остался один я. Остался не потому, что мне очень хотелось с ним повидаться: просто я был дежурным по электростанции и должен был находиться на своём боевом посту по вахтенному расписанию. Я огляделся. Кругом чистота и порядок. К боевому посту не придраться.

Оставшееся время я потратил на приведение самого себя в уставной вид. Я натянул поверх тельника голландку, надел нарукавную повязку дежурного, сменил домашние тапочки на рабочие ботинки – прогары, напялил головной убор – пилотку и для полноты натюрморта взял в руки устав, мол, изучаю во время дежурства. Закончив все приготовления, я продолжил ожидать лейтенанта Тупченко, по миллиметру преодолевавшего свое стальное препятствие. Минут через десять я расслышал, как он шепотом чертыхнулся за дверью, похоже, порезался. Мне даже захотелось ему помочь.

Я однако недооценил служебное рвение лейтенанта, жаждущего похвалы своего Большого начальника. Я думал, Тупому потребуется как минимум минут сорок, но он справился с поставленным перед собой заданием на восемь минут быстрее. Ровно через тридцать две минуты ерзание за дверью прекратилось, послышался звук падающего замка, «броняшка» распахнулась и в электростанцию торжествующе ворвался сверкающий глазами и каплями пота лейтенант Тупченко. Рот его раскрылся, чтобы крикнуть «Ага!», но я опередил его. Вытянувшись по стойке смирно, я проорал прямо в его раскрытый рот:

– Товарищ лейтенант, за время моего дежурства происшествий не произошло! Дежурный по носовой электростанции, старший матрос Федотов.

Тупой отшатнулся. Он заметался по электростанции, как шакал, принюхиваясь и отчаянно выискивая следы преступления. Я остался стоять на своём месте, прислушиваясь к мелкому топоту его офицерских ботинок. Запыхавшись, Тупой остановился наконец возле меня. У него ещё теплилась надежда. Он оглядывался по сторонам и жадно втягивал ноздрями ещё витающей в воздухе, еле уловимый аромат жареной картошки. Она должна быть здесь! Но вокруг всё было подозрительно чисто. Тупой задрал голову и тут его взгляд уперся в запасной люк, красным пятном зиявший прямо над его головой. Богатая гамма эмоций отразилась на его вытянувшемся лице. Тупой вдруг отчетливо осознал, что безымянные скромные свидетели его подвига всё-таки были, что они испарились через этот люк, под самым его носом, а его показательно кинули.

– Потеряли что-то, товарищ лейтенант? – невинно поинтересовался я. Лицо мое выражало искреннее участие, только глаза смеялись.

Тупой бросил на меня полный ненависти взгляд:

– Почему замок на электростанции!? – взвизгнул он.

– Не понимаю, товарищ лейтенант, о каком замке вы говорите?

– Снаружи! Навесной!

– А как же вы сюда вошли? Открыли? – простодушно спросил я.
Лейтенант понял что ловить здесь нечего, что всё: и тридцать две минуты ударного труда, и перепиленная дужка, и израненные пальцы… – всё-всё впустую. Лицо его вдруг перекосило, похоже, до Тупого окончательно дошло, какую шутку с ним сыграли. Не говоря больше ни слова, лейтенант вышел вон из электростанции, громко хлопнув «броняшкой» и с силой пнув об стенку исковерканный замок Халифаева.

* * *

Тупой отомстил мне через неделю. Наш корабль стоял на рейде. Мене первый раз за год дали на четыре часа увольнительную в город. Сказать просто, что мне очень хотелось сойти, с корабля – это не сказать ничего. Я уже не помнил, когда я последний раз покидал его железные недра. Мы выстроились по левому борту для проверки формы одежды перед увольнением. Проверял Тупой. Но я ещё на что-то надеялся.

– Товарищ матрос, у вас брюки плохо поглажены, – небрежно бросил лейтенант, проходя мимо.

Я бросился переглаживать. В душе понимал: бесполезно. Эти брюки, я и так с мылом гладил – о стрелки можно было порезаться. Но надежда умирает последней. Через пять минут я уже мчался обратно. На левом борту никого не было. А от корабля медленно отчаливал катер с матросами, идущими в увольнение. Покачиваясь на волнах, с катера на меня смотрел Тупой и улыбался…

* * *

Дело Тупого – прихватить нас с поличным за жаркой неуставной картошки осуществил другой лейтенант из штурманской боевой части. За лысую, как шар, вечно красную, потную маленькую голову этот персонаж получил от экипажа кличку, соответствующую женскому интимному органу, рифмующемуся со словом «литр». Клички на флоте давали метко, тут одного внешнего склизкого вида было мало. Возможно помогло ещё и то, что этот офицер, сам постоянно залетавший то за пьянку, то за неряшливый внешний вид, пытался заработать себе звёздочку, прихватывая других.

Как сейчас помню: этот Клитор ворвался к нам в электростанцию, учуяв запах жареной картошки из закрытого на висячий замок отделения дизель-генератора. Мы сидели и слушали музыку, хрипевшую из старенького кассетного магнитофона «Электроника 302» с логотипом московской Олимпиады-80 на корпусе. Это было настоящее сокровище, принесенное нам Халифаевым. У него было только две кассеты «МК»: одна с таджикской музыкой, а другая с блатной.

У Клитора разбежались глаза. Ему хотелось всё: и магнитофон, и картошку, и звёздочки на погоны! Это был мега прихват! Он метался из угла в угол, соображая, как бы ему объять необъятное: доложить дежурному офицеру, не дать нам возможности разбежаться, картошку захватить и, главное, магнитофон для своей каюты. Клитор клитором, а соображал, что если он хоть на минуту отлучится, то всё – поминай как звали.… Уйдем с концами. Вместе с картошкой и магнитофоном.

– Магнитофон сюда! – заорал возбужденный, Клитор, протягивая руку.

– На забирай, – спокойно ответил Халифаев.

Он встал и взял магнитофон за шнур. Песня «Таганка» оборвалась на полуслове. Халифаев, глядя прямо в глаза лейтенанта, медленно, как лассо, раскрутил магнитофон над головой. И прежде чем испуганный Клитор успел среагировать, Халифаев с треском шмякнул магнитофон об пиллерс прямо перед его носом. Пластиковые осколки брызгами разлетелись во все стороны…

Расстроенному Клитору досталась тогда только электроплитка с запахом. Пока он бился с Халифаевым за магнитофон, картошку частично съели, частично выкинули в трюма. Даже сковородку припрятали. А одна электроплитка с запахом, без картошки, на мега прихват уже не тянула.

Старпом долго потом допытывался, что да как, кто зачинщик, откуда запчасти для магнитофона, чья электроплитка… Мы, естественно, ничего не сказали. А зачем говорить? Что это изменит? Дальше Камчатки не пошлют. Тогда этот офицер запер нас четверых, меня, Халифаева, Андрюху Тюрюханова и Колю Кондрашова, в боевом посту связи, размером чуть больше телефонной будки. Если один из нас, поджав ноги, ложился на палубу, то остальные могли только стоять на одной ноге. Так мы и пробыли, запертые, в этом «шкафу» в полной темноте половину нашего первого настоящего морского похода, из Владивостока до Камчатки. Правда, в темноте мы сидели недолго. Будучи электриками, мы с Колей на ощупь быстро исправили ситуацию: включили аварийное освещение от аккумулятора. Коля, как-никак, был электриком слабого тока, и это было его хозяйство, а своё хозяйство он всегда изучал досконально. Мы сидели на палубе, поджав к груди колени, рассказывали друг другу истории, смеялись и ни о чем не жалели. И даже сейчас, когда я вспоминаю обалденный запах той хрустящей, жаренной в масле картошки, у меня слюнки текут.

Марш-бросок

Строевую песню пойте громче: чем громче поешь, тем лучше усваивается.

(Фольклор)

Чем меньше делает политработник, тем больше его труд похож на подвиг.

(Правда)

Ожидалось, что Горбачёв посетит Владивосток как раз ко дню Военно-Морского Флота. По такому случаю на наш корабль пришла срочная разнарядка: выделить отборную роту для принятия участия в военном параде. Большой Зам, пыхтя от усердия, лично взял на себя ответственность за строевую подготовку парадного расчёта. По его приказу несколько десятков матросов, и я в их числе, вторую неделю в перерывах между авралами отбиваем каблуки и глотаем пыль, чеканя шаг на стенке перед кораблём.

От такой муштры «караси», а по интересному совпадению, так на флоте называли не только молодых матросов, но и обыкновенные носки, сбивались и истирались до дыр за два дня таких строевых занятий. По вечерам мы усердно штопали дыры на пятках, но к концу недели «караси» съёживались до размеров следков и для штопки живого места уже не оставалось. Денег на покупку новых карасей не было, выдача очередных положенных по уставу четырёх пар ожидалась только через год… И летели во все концы страны письма к родителям: «пришлите хоть несколько пар носков… самых дешевых… Только главное, чтобы уставного, черного или тёмно-синего цвета …»

– Левой! Левой! Раз! Два! Три! – надрывается лейтенант Тупченко, по поручению Большого Зама муштрующий нас на стенке.

Сам Большой Зам, осунувшийся, с мешками под глазами, наблюдал за нами с борта корабля, как с трибуны мавзолея. Прошёл слух: он ожидает грузовики, которые должны отвезти нас на стадион, где контр-адмирал устроил очередной смотр – репетицию перед парадом. Этот стадион расположен километрах в десяти от нашей базы. Время шло, а грузовиков всё не было. Большой Зам уже последние двадцать минут нервно постукивал кулаком по леерам.

– Левой! Левой!

Стучат по асфальту матросские каблуки.

– За-пе-е-вай! – командует лейтенант.

Мы переглядываемся. Кто начнёт первый? С песней, как говорится, весело шагать или, по крайней мере, веселей, но «Песню механика», которую заставляет нас петь лейтенант Тупченко, сил никаких нет исполнять. Слова поперёк горла становятся…

– Запев-а-ай!!!

Тут паренёк слева от меня, не обращая внимания на потуги лейтенанта, затягивает – давно забытую родную и потому совершенно неуставную песню:

Зелёною весной под старою сосной

С любимою Ванюша прощается.

Кольчугою звенит и нежно говорит

Не плачь, не плачь,

Маруся-красавица.

Ребята встрепенулись. Их запылённые лица осветились улыбками.

– Маруся молчит и слёзы льёт!!! От грусти болит душа её!!! – громогласно подхватили тридцать здоровых глоток. Перед нашими глазами, как на киноэкране, замелькал в луче проектора эпизод из любимого фильма. Спины распрямились, шаг стал четче, каблуки так и впечатываются в раскалённый асфальт…

– Отставить песню! – растерявшийся лейтенант попытался перекричать строй, одновременно косясь на Большого Зама.

– Кап-кап-кап из ясных глаз Ма-а-а-руси!!! Капают слёзы на копьё!!! – гремит любимая песня.

Голосок «маленького» замполита потонул в гулком рокоте децибелов.

– Отст-а-а-а-вииить! – лейтенант срывается на визг – Отставить!!! – расставив в стороны руки, он отчаянно бросился перед строем и перекрыл дорогу.

– Кап!!! Кап! Кап… – наскакивая друг на друга, ребята останавились. Песня постепенно затухает.

Бледное лицо лейтенанта на глазах покрывается красными пятнами:

– Что за самодеятельность?! – запыхавшись хрипит он. – Давай нашу… строевую – «Песню механика»!

К строевой песне БЧ-5, так называемой «Песне механика», у лейтенанта Тупченко было своё особое, тёплое чувство, в какой-то степени, может быть, потому что Тупой сочинил её сам. И этот его, выстраданный в творческих муках, политически и идеологически выверенный продукт он всю последнюю неделю неутомимо вдалбливал нам в головы, с выражением зачитывая рукописный текст из своего замусоленного блокнотика.

Строй не торопился исполнять приказание. Язык, в буквальном смысле, не поворачивался.

– Запевай! – истошно заорал лейтенант.

Делать нечего. На флоте субординация и выслуга лет. И ребята нехотя, в разнобой начали выдавливать из себя слова:

Там, где всюду бескозырка, ты механик на посту

Ходит-бродит наш корабль, граня волны за версту.

Корабли уходят в море прямо к вражьим берегам

Там, где мы под нашим флагом ходим смерть несём врагам…

Тупой счастливо улыбнулся. Размахивая по-дирижерски руками, он, поглядывая украдкой на Большого Зама, шел вровень со строем, проговаривая губами текст и строго следя, чтобы кто-нибудь, не дай, Бог, не соврал слова:

– Ну вот! Совсем другое дело! Про бескозырку – наша песня… механика… А то Маруся какая-то… Левой! Левой! Раз! Два! Три!..

Ноют отбитые об асфальт пятки, кровоточат мозоли в дырявых карасях… «Ходит-бродит наш корабль…», – орём мы в двадцатый раз. Нет конца занятиям.

– Товарищ капитан третьего ранга, грузовики не подошли – докладывает лейтенант Большому Заму, вернувшемуся после десятиминутной отлучки.

Большой Зам хмурится: контр-адмирал ждёт. Не поймёт. До стадиона 10 километров хода. И тут Большой Зам принимает волевое решение. «Лично поведу!» – заявляет он, упиваясь решимостью своего голоса. Задирая вверх все три своих подбородка с таким видом, будто только что поднял батальон в атаку, Большой Зам, потряхивая жирком, решительно сбегает по трапу к нам на стенку.

– Слушай мою команду! – ревёт он, рукой отстраняя в сторону лейтенанта. – За мной, ша-а-а-гом… Ма-арш!!! – И повернувшись на каблуках, Большой Зам, подражая строевому шагу, неожиданно резво зашлёпал ботинками по стенке.

Мы, недоумевая, потянулись следом за политическим начальником. После двухчасовой муштры десять километров казались вечностью. К тому времени, как мы подошли наконец к стадиону, пыль толстым слоем налипла на промокшие от пота белые голландки и бескозырки. Набухший китель Большого Зама испускал густое пряное амбре пота и тройного одеколона. Смотр-репетиция уже подходил к концу. По кругу перед трибуной отбивали шаг несколько групп наших товарищей по несчастью. Большой Зам бросил нас с ходу в бой.

– На пра-во! – скомандовал он, лихо срезая угол с асфальтовой дороги через газон на круг стадиона.

Мы в спешке пытались подстроиться, стараясь идти хоть чуть-чуть в ногу.

– Левой!!! – взревел Замполит и шлёпнул ботинком по луже с такой силой, что все три его холёных подбородка вздрогнули и заколыхались.

На трибуне произошло замешательство. Контр-адмирал в явном недоумении наклонился к соседу по трибуне, дивясь этакому явлению Христа народу – нашей версии чеканного шага и тому, что ещё утром называлось парадной формой.

Поравнявшись с трибуной, Зам преобразился, подтянул живот, выпятил грудь и, вскинув пухлую руку к козырьку, рявкнул так, что контр адмирал на трибуне вздрогнул от неожиданности.

– Равнение на… трибуну!!! – Зам залихватски рывком повернул голову в сторону начальства. Сжатые вместе пальцы у козырька Зама от усердия выгнулись в обратную сторону.

Мы вслед за Замом повторили поворот головы.

– Рота стой! – скомандовал вдруг контр-адмирал.

Большой Зам замер от неожиданности как вкопанный, да так резко, что первый ряд строя, следовавшего за ним, налетел на него сзади.

– Вы откуда такие красивые взялись? – интересуется контр-адмирал.

– Тащ контр-адмирал!!! Парадная рота ракетного крейсера «Адмирал Фокин» для парадного смотра прибыла!!! – отрапортовал Зам.

– Почему опоздали?

– Машины не подошли, тащ контр-адмирал!

– А вы как добрались?

– Марш бросок!!! – рапортует Зам, ожидая кульминационной благодарности.

– Куда бросок? Зачем? – недоумевает контр-адмирал. – Мы уже закончили. Это ведь не последняя тренировка.

Но, видя полное замешательство Большого Зама и наши измученные лица, адмирал опомнился и, взяв под козырек, пробасил:

– Благодарю за службу!

– Служим Советскому Союзу!!! – рявкнули мы, с трудом перекрикивая Большого Зама и чеканя шаг, пошли со стадиона в обратном направлении.

* * *

В день ВМФ, 27 Июля с утра прошел дождь, и асфальт был весь в мелких блестящих лужах. Начальство, само собой, посчитало такую ситуацию неприемлемой для глаз Генерального Секретаря. Была немедленно отдана соответствующая команда, и матросы в безукоризненно отутюженных белых голландках несколько часов ветошью (тряпками) сушили лужи на асфальте.

Сам парад удался на славу. В нём участвовало несколько тысяч человек и 20 кораблей тихоокеанской эскадры. Один десантный катер с открывающимся носом заделали под голову морского чудовища. Когда катер подошел к берегу, из него очень эффектно, на утеху высоких гостей вышли на берег Нептун и 33 богатыря. Я шел в составе парадной роты. Наша задача была красиво пройти и убраться восвояси. «Бум-бум», – бил барабан. В голове вертелось наставление мичмана: «Слушайте звук большого барабана и старайтесь попадать под него». Я старался и, повернув голову в сторону трибуны, до боли в пятках, что есть мочи, лупил левой ногой по асфальту на каждый удар барабана.

На трибуне сидел Горбачёв. Мне, однако, было не до него. Всё, о чем я тогда думал, было то, как удержать на голове набухшую от пота и дождя бескозырку. Она предательски подпрыгивала на моей голове и медленно, но верно сползала набок в такт дроби шагов. Пытаясь сбалансировать смещение головного убора, я постепенно наклонял голову в бок так, что к концу прохода моё правое ухо уже практически лежало на плече. Наконец мы вышли со стадиона, и была дана долгожданная команда: «Вольно!»

– Еле удержал! – выдохнул я, с простодушной наивностью обращаясь к шедшему рядом со мной полторашнику.

Мне почему-то вдруг показалось, что то общее значительное дело, которое мы только что успешно завершили, хотя бы на некоторое время стирало грани жесткой флотской иерархии. Полторашник посмотрел на меня и на мою бескозырку так, что я тут же избавился от всех иллюзий.

– Душара мутный, – сквозь зубы процедил он и, зло, усмехнувшись, многообещающе добавил – на корабле поговорим.

К моей радости, о своей угрозе полторашник забыл, а вот о том, что было бы, если бы я эту бескозырку тогда, на параде, действительно потерял: даже сейчас думать страшно. Очень надеюсь, что Горбачеву наш парад понравился. Мы все очень старались. Честно.

А этот злосчастный куплет про «ходит-бродит» я безуспешно пытаюсь забыть вот уже двадцать лет. Но служебное рвение молодого замполита по продвижению своего идеологического творчества в массы, похоже, сделало своё дело. Надежды, что в конце концов у меня получится забыть этот куплет, мало. А жаль, очень хотелось бы…

Переезд

Моряк никогда не бывает пьян – его просто качает.

(Поговорка)

Беда лейтенанта Тупченко состояла в том, что он пришёлся не по нутру не только матросам, но и Большому Заму и тот, в конце концов, выхлопотал, чтобы Тупого перевели на другой корабль. На освободившееся место замполита БЧ-5 к нам пришёл капитан-лейтенант Севрюгин.

Невысокий жилистый со спокойным слегка прищуренным взглядом новый замполит на удивление оказался мужик ничего. Он не заискивал перед Большим Замом, не промышлял левыми прихватами, за что Большой Зам его недолюбливал, а матросы уважали. Особенно приглянулся он нам после случая с переездом.

Севрюгин с семьей переезжал из одной хлипкой однотипной пятиэтажки заснеженного военного городка в другую. Он взял меня и троих моих друзей: Колю Кондрашова, Марса и Халифаева, на берег, чтобы помочь ему с погрузкой вещей. За помощь он нам обещал торт. От торта мы, конечно, не отказались, но Севрюгин мог его и не предлагать. Главное, у нас была возможность выбраться с корабля. Мы просидели на этой железке два с половиной года, практически, безвылазно и теперь цеплялись за любую возможность увидеть хоть что-нибудь, что ещё существует в этом большом и недоступном для нас мире.

Родные писали мне в письмах, как мне повезло, что я служу на Дальнем Востоке, увижу Камчатскую долину гейзеров, неповторимую природу этого красивого края. Мне было сложно им объяснить, что я видел мир только с борта корабля. За три года службы на флоте у меня ни разу не было возможности даже банально искупаться. Какие уж там гейзеры…

Работа по погрузке нехитрых капитан-лейтенантских пожиток спорилась. Мы по двое заходили в квартиру, брали мебель и тащили на улицу в грузовую машину. Всё шло хорошо, но довольно буднично, и тут я, ради интереса, открыл дверцу серванта на кухне и… стало совсем хорошо. В глубине серванта на полке красовалась трехлитровая банка с шилом (спиртом)!

– Ребята, склад! – выпалил я, извлекая из серванта обнаруженное сокровище.

– Ну, Шура, у тебя нюх! – Халифаев от умиления готов был меня расцеловать.

– Не надо фамильярностей! – шутливо сказал я, отстраняя от себя небритую физиономию своего друга.

Мы, не торопясь разлили шило по найденным в серванте стопкам.

– Ну, за тех, кто в море!

– Это третий тост.

– Ну, тогда за нас! Будем!

Теперь после каждой ходки мы делали небольшой привал, хлопали по рюмашке и, уже повеселевшие, залихватски подхватывали новый предмет. У машины мы не задерживались, загрузили и обратно – работа кипела.

Севрюгин заметил неладное ходок через семь-восемь, когда мы с Колей Кондрашовым зигзагообразно тащили по лестнице здоровенный аквариум.

– Зам …рыбок…. любит… – глубокомысленно рассуждал Коля и икал.

Любитель рыбок в ужасе подскочил к нам, поддерживая критически накренившийся аквариум:

– Ребята, вам хватит!

Особо не возражая, мы вразнобой закивали головами.

После разоблачения, банка с шилом исчезла из серванта так же магически, как и появилась. Но нам было уже хорошо!

Погрузка закончилась, мы в блаженном состоянии топтались на заснеженной улице, ожидая нового зама. Вдруг видим: навстречу нам по дороге своей подпрыгивающей походкой шагает лейтенант Тупченко. Он что-то оживлённо говорил и размахивал руками. Наверное, вешал на уши лапшу двум сопровождавшим его матросам с его нового корабля, куда его недавно перевели, как учили в «Военполите», входил в доверие.

Поравнявшись с нами, Тупой слегка замедлил шаг и, не дождавшись нашего приветствия, показушно козырнул:

– Здравствуйте, ребята! – молодецки выпалил он, расплываясь в улыбке и дожидаясь ответного приветствия.

Не сказав ни слова, мы, как по команде, отвернулись. Наигранная улыбка сползла с лица лейтенанта. Оторопев, он прошел мимо, делая вид, что ничего не произошло. Он так бы и растаял в темноте, но тут один из сопровождавших его матросов громко и отчетливо заключил:

– Чего-то не любят вас, товарищ лейтенант.

Эти слова прозвучали в морозном воздухе, как оплеуха. Тупой резко, развернулся на месте. Снег брызнул из-под его каблуков. Расправив плечи, нахохлившись, он решительно двинулся к нам:

– Почему без старшего?! – наехал он, не найдя ничего более подходящего, чтобы придраться.

– Мы здесь с каплеем, – лениво ответил я, не желая расставаться со своим расслабленным настроением.

– Почему честь не отдаете?!

– Кому?

Тупой опешил:

– Да я вам…

Тут в разговор вмешался малость проветрившийся на морозе лаконичный Коля Кондрашов:

– А не пошел бы ты на х**, товарищ лейтенант?

У Тупого отпала челюсть. Он отступил на шаг назад, и секунду стоял, глотая ртом воздух, не находя, что ответить.

– Ты… Вам… Трое… Семь суток ареста! – заорал Тупой, подергивая левым глазом – Доложитесь дежурному офицеру! Я проверю!!!

Мы стояли полукругом вокруг лейтенанта и молча смотрели на его искаженное криком румяное лицо. Коля безразлично сплюнул.

Лейтенант замолк, потоптался на месте, развернулся и, уже не подпрыгивая, направился к ожидавшим его матросам. Они с интересом следили за всем происходящим. Им будет что рассказать по возвращении на корабль…

* * *

Вернувшись к себе на корабль, мы естественно никому ничего не доложили. А на следующий день к нам в кубрик спустился капитан-лейтенант Севрюгин:

– Ну, ребята, вы даёте! – покачал головой он, – А если бы вас Большой Зам прихватил… Всем бы влетело по полной… А за переезд спасибо.

Севрюгин улыбнулся и протянул нам перевязанную тонкой бумажной верёвкой коробку с вкуснейшим песочным тортом! Праздник жизни продолжался!

* * *

А в Тихом Океане я всё-таки один раз искупался, когда мне до дембеля оставалось меньше месяца. Я вдвоём с приятелем выносил с корабля мусор. Воспользовавшись случаем, мы сбежали в самоволку. На двадцать минут. Мы выбежали из части, добежали до берега, разделись догола и, изрезав ноги о ракушки, окунулись один раз в холодной солёной воде. Это мы так поставили галочку, а то спросят на гражданке, и как-то стыдно отвечать, что служа на Тихоокеанском флоте, так ни разу в Тихом океане и не искупался.

Стенгазета

Рисуйте где угодно, но только в центре.

(Указание офицера)

Однажды новый замполит БЧ-5 капитан-лейтенант Севрюгин вызвал меня, Марса и Теплова к себе в каюту.

– Тут, ребята, есть дело. Большой Зам приказал мне дембелей напрячь – на благое дело. У него есть идея насчет конкурса стенгазет. Он ее уже давно вынашивает. Каждая боевая часть должна выпустить стенгазету на злободневную тему: осудить курение на боевом посту, нарушение формы одежды… Ну, как обычно, сами знаете… Назовите ее «Звезда» или «Гудок», чтобы звучало…

– А «За нашу Советскую Родину» можно? – спросил я, подмигивая Марсу.

– Тоже хорошо, – похвалил Севрюгин, не уловив иронии. – Вот и потрудитесь с пользой для общества.

Мы переглянулись. Делать газету, вообще-то, было в лом, ну раз Большой Зам захотел конкурс, что же, будет ему конкурс. Получать канцелярские принадлежности для производства стенгазеты я пошел лично к Большому Заму. Он так хотел.

– Вы, годки, совсем оборзели, – произнес Большой Зам, вальяжно развалившись на стуле и подманивая меня к себе указательным пальцем, – общественно-полезной работы ни хрена не делаете. Вот и поднапрягитесь.

Довольный своей идеей Большой Зам расплылся в улыбке крокодила и торжественно вручил мне коробку цветных карандашей и здоровенный лист ватмана.

– А что писать-то?

– Не знаешь, о чем писать? Напишите две-три маленьких заметки. Про курение, нарушение формы одежды. Не хватает слов – нарисуй картинку. Здесь звезду, там якорь. Понятно?

– Так точно

– Ну вот и действуй. Только смотри, чтоб было остро и актуально. Про курение на боевых постах не забудь. Сделайте мне красиво.

Я согласно кивнул.

– Хорошо поработаете, может, в увольнение в город отпущу, – раздобрился Большой Зам.

– Постараемся, товарищ капитан третьего ранга!

Творить красивую острую и актуальную стенгазету мы устроились в носовой электростанции.

– Ты, Шура, у нас один рисовать умеешь – художником будешь, – определил Марс.

– Без проблем.

– Тёплый, а ты у нас мозгом будешь, материалы будешь подбирать.

– Ладно. А ты сам-то чего делать будешь? Прохлаждаться? – беззлобно спросил Теплов.

– Не, я стихи сочинять буду, – скромно произнес Марс.

Мы с Тепловым переглянулись. Ну, стихи, так стихи. Вот и ещё один талант раскрылся. Я расположился на животе на пайолах перед расстеленным листом ватмана:

– Как назовём то? «Гудок»?»…Или «Звезда»??… Про курево и форму одежды…

Ни у кого из нас эти варианты названий особого энтузиазма не вызвали. Броняшка в электростанцию распахнулась и к нам ввалился заиндевевший на морозе дизелист Сагалаков.

– Мужики, д-д-д-айте погреться! – его всего трясло от холода.

– Ты что, «долболедизмом» занимался?

Утвердительно тряся головой, Сагалаков протиснулся мимо нас и всем телом прижался к теплому кожуху турбогенератора, ещё не успевшему остыть после утренней прокрутки.

– Что, отпустили?

– Какой, на хрен, отпустили! – п-пять минут на поссать д-дали… С-с-уки! – жмурясь от боли, Сагалаков выставил перед собой красные от холода негнущиеся пальцы: – От-хо-о-дят…

– Кадеты, гады, вообще оборзели! Тебя уже почти неделю консервируют!

– П-пять дней… Мы т-там вдвоем с Гнутым на стенке л-лед долбим… От подъёма д-до отбоя… Отпускают т-только в гальюн и пожрать. Пожрал, поссал и обратно. Взяли моду, за любую ф-фигню – на стенку… К-карбышевым работать…

– Кадеты, сами, блин, в овчинных тулупах стоят, а вас в шинелях морозят! – посочувствовал Марс.

– Н-ну да. Её насквозь продувает… Да и всё остальное тоже… – посетовал Сагалаков. – Мы с Гнутым по очереди морозимся, он вчера ноги отморозил, а сегодня я – руки. С нами ещё один из БЧ-3 был, его сегодня что-то не видно… Мы сначала думали – отпустили, а н-нет, он, похоже, с воспалением лёгких свалился… Брр-р… Лепота! – начал немного отогреваться Сагалаков.

– Матросу Сагалакову прибыть на ют, в рубку дежурного по кораблю! – донеслась команда из репродуктора.

– Вызывает гад! – Сагалаков с сожалением оторвался от тёплого генератора и обреченно поплелся навстречу двадцатиградусному чилимскому морозу.

Мы посмотрели друг на друга, и нам вдруг стало отчётливо ясно, что «Гудком» или «Звездой» мы нашу газету уж точно не назовём.

– Я его пингвином изображу, – сказал я, выражая общее настроение. – Надо сделать, чтобы интересно было…

– Эти «Звёзды», «Рынды» и «Гудки» уже вот, где сидят»! – Марс выразительно провел ладонью поперёк горла.

– Три года одно и то же, курение, нарушение формы одежды, равнение на отличников боевой и политической подготовки… На эти газеты никто и внимания-то не обращает – тоска зелёная…

– Как назовём-то?

Мы снова переглянулись.

– Правду народу! – вдруг выпалил Марс.

– Чего-чего? – не поверил своим ушам Теплов.

– Назовём: «Правду народу»!

Я улыбнулся:

– Большой Зам охренеет, когда увидит!

– Ну, блин, вы даёте! – предвкушая реакцию Большого Зама, ухмыльнулся Теплов.

С названием было решено. Большими красными буквами, подражая шрифту газеты «Правда», я вывел жирный заголовок: «ПРАВДУ НАРОДУ!» Получилось торжественно и красиво. В левом верхнем углу я изобразил развивающийся на юте военно-морской флаг, сугробы снега, а рядом пингвина, который тормошит другого заиндевевшего пингвина, в надвинутой на уши матросской бескозырке; второй пингвин, изображая Сагалакова, долбил ломом лёд. Надпись под рисунком гласила: «Гляди-ка! Ещё тепленький!» – Остро и актуально, как Большой Зам и просил.

– Что ещё?

– Давай про старпома. Завёл моду: за каждую ерунду экипаж строить. День, ночь – по барабану. Позавчера вон плафон из правого тамбура то ли разбили, то ли спёрли, так старпом экипаж строил до двух часов ночи, каждые пятнадцать минут: плафон искал. А мне в три на дежурство… Всего час из-за него спал! – посетовал Теплов.

…В средине листа ватмана я нарисовал окурок, затушенный на красной пусковой кнопке, рядом орущую рожу старпома, а вдали, на горизонте, подымающийся ядерный гриб. Надпись под рисунком придумал Теплов:

...

Старпом: Кто затушил хабарик на пусковой кнопке?

Молчание.

Старпом: Кто затушил хабарик на пусковой кнопке?

Молчание.

Старпом: Да, чёрт с ней, с Америкой. Должен же быть порядок на корабле!!!

Мне самому рисунок понравился, и старпом похожий получился.

– Теперь что?

– Про телевизор, – предложил Марс. – Офицеры сами по телеку, что хотят смотрят, а нам только программу «Время» разрешают! – Марс аж раскраснелся от возмущения: – Раньше, если прихватят, когда мы что другое смотрим, то переходной трансформатор сопрут или предохранители из телевизора вытащат, а с тех пор, как ты, Шура, трансформатор к палубе приварил, то им облом вышел. Вот вчера программу «Взгляд» хотели посмотреть, так Школа целый телевизор уволок, скотина!

Я улыбнулся, вспомнив, как каплей Школа чуть не надорвался, пытаясь сдвинуть с места трансформатор, который я накануне приварил к палубе. С виду он напоминал маленький бочонок из-под пива. Я его на складе отыскал. Питание по кораблю 120 вольт, а для телевизора нужно 220. Те маленькие стандартные пластмассовые трансформаторы, что мы раньше использовали, офицеры в своих карманах уносили. А с этим бочонком Школа обломился. Но тоже не растерялся и вместо трансформатора унёс телевизор.

По предложению Марса, я изобразил каплея Школу с иксообразно сведенными ногами, сгибающегося под тяжестью телевизора, а поэт Марс разродился по этому поводу своей первой в жизни поэмой:

Вся бригада смотрит «Взгляд»,

А на «Фокине» бардак!

Быть такому не моги.

Телевизор – унеси!

Не знаю, как это у Марса вышло с ямбом или хореем, но смысл, по-моему, бил в цель. Дело спорилось. Для вида, внизу газеты мы добавили несколько небольших стандартных рисунков про курение и форму одежды. Вскоре все было готово.

Не показывая газету для предварительно просмотра Севрюгину, мы вывесили её на всеобщее обозрение в столовой команды. Результат превзошел все ожидания. Слух про газету молниеносно распространился по кораблю. Посмотреть на неё собрался весь экипаж. Возгласы одобрения и хохот наполнили помещение. Народ отрывался так, как давно уже не отрывался ни от одной стенгазеты. Больше всего ребятам понравились старпом и пингвины. Это первое на нашем корабле веяние надвигающейся Перестройки и Гласности провисело на переборке ракетного крейсера «Адмирал Фокин» двадцать долгих минут.

На двадцать первой минуте через хохочущую толпу к газете пробрался оповещенный стукачами Большой Зам. Народ расступался перед ним, как мальки перед акулой. Подойдя вплотную к газете, он некоторое время, близоруко щурясь, всматривался в нее, пытаясь разобраться: при чём тут пингвины и ядерный взрыв? Наконец до него дошло. Его заплывшая жиром физиономия перекосилась. Издав сдавленное рычание, он бросился на газету, как Матросов на амбразуру. Резким движением он сорвал со стены наше творение. Испепеляя глазами выведенные красным карандашом в правом нижнем углу газеты, фамилии членов нашей мятежной редколлегии, он устремился в ПЭЖ к телефону. Через минуту из репродуктора неслось:

– Замполиту БЧ-5, старшему матросу Федотову, матросу Сатретдинову, старшине второй статьи Теплову прибыть в каюту заместителя командира корабля по политической части!

Начались репрессии. Зам аккуратно сложил газету, подшил к моему персональному делу и убрал к себе в сейф: на всякий случай. Севрюгин получил выговор, а мы втроём, вместо увольнения в город, пошли долбить лёд вместе с Гнутовым и Сагалаковым.

Через три дня меня вызвал к себе в каюту старпом.

– Разрешите войти, товарищ капитан третьего ранга! – отрапортовал я.

– Проходи, Федотов, – миролюбиво пригласил старпом.

Разложив перед собой нашу газету, старпом некоторое время критично всматривался в своё изображение. Потом он повернулся ко мне:

– Ты что думаешь, Федотов, я на тебя за карикатуру, за критику зло держу? Нет, Федотов. Сейчас перестройка, я не против критики. Критика это хорошо. Критикуйте. Но это не гражданка – флот! Так что перед тем, как критиковать, подойди ко мне и спроси, «что» критиковать и «как».

Приборщик

– Почему у вас начштаба зовут Бамбуком?

– Потому что деревянный и растет быстро.

(Фольклор)

Справка: Стрингер (англ. stringer, от string – привязывать, скреплять) – продольный элемент конструкции корпуса (каркаса) судна. Обычно выполняется в виде деревянного или металлического плоского бруса.

По кораблю прошла информация – привезли посылки. Весь крейсер пришел в движение, как растревоженный палкой муравейник. «Нижеперечисленному личному составу корабля построиться около рубки дежурного для выдачи посылок! Матрос Умаров, старший матрос Федотов, матрос Теплов, матрос…» – раздалось из репродуктора.

С мачт, из машинных отделений, из всех выходов к рубке дежурного потянулись ручейки взбудораженных матросов. Услышав свою фамилию, я тоже поспешил к рубке дежурного. Когда я пробился к рубке, вокруг неё уже толпился народ. Прямо перед входом в ожидании своих посылок обречённо стояли счастливчики-караси. Вокруг них дежурили взбудораженные годки. Для годков день выдачи посылок всегда праздник: они первыми собирались возле рубки, чутко прислушивались к объявленным именам, отмечали про себя «своих» карасей и тут же выцепляли их из общей толпы, ожидавшей выдачи посылок. Карасей из каждой боевой части караулили свои годки. За годками, чуть поодаль, вторым кругом оцепления, в надежде на то, что и им тоже что-нибудь перепадёт, барражировали остальные члены экипажа.

В рубке дежурного на стуле восседал Большой Зам, он готовился к досмотру присланного добра. У его ног посреди горы разнообразных бандеролей и посылок копошился на корточках корабельный почтальон – главный корабельный старшина Крапов. Прилизанный, улыбающийся неровными золотыми зубами Крапов был любимцем Большого Зама и по совместительству приборщиком его каюты. А это был знак высочайшего доверия: он допускался в святая святых. Наряду с обязанностями приборщика Крапов получил ещё две самых блатных должности на корабле – фотограф и почтальон! Ещё бы! Ведь к почтальонству прилагалась возможность каждый день без сопровождающего ездить в город за почтой, а к должности фотографа – единственный на корабле легальный фотоаппарат «Зенит» и … своя отдельная каюта-фотолаборатория. Чтобы по достоинству оценить то, чем одарил Большой Зам своего любимца, нужно пожить три года в кубрике на шестьдесят человек, без схода на берег и без возможности хоть иногда уединяться куда-нибудь подальше от толпы, годковщины и «махачей»-мордобоев. Остальным смертным на корабле даже о малой доле этой роскоши и мечтать не приходилось. А Крапов получил всё и сразу. Но и этого оказалось мало. Большой Зам пробил своему приборщику звание главного корабельного старшины и зарплату под тридцать рублей в месяц, в четыре раза превышавшую наши семь целковых. Большой Зам дал бы ему звание и повыше, но выше звания для матросов-срочников на флоте просто не было. А под Новый год Большой Зам сделал приборщика своей каюты Крапова коммунистом…

Народ нетерпеливо гудел вокруг рубки дежурного. Большой Зам посмотрел на часы и дал Крапову отмашку: выдача посылок началась. Карась Умаров, подталкиваемый годками, первый неуверенно выступил перед Большим Замом.

– Умаров…Умаров… Ага, вот! – сидя на корточках, Крапов выбрал из кучи посылок нужную, отработанным движением перочинного ножа вскрыл её и передал для досмотра своему покровителю.

– Так, посмотрим, что тебе прислали из жаркого Узбекистана… – Большой Зам запустил руки внутрь посылки, разгребая мясистыми пальцами в стороны письма родных, конфеты и пряники. – Не положено, – он выловил из глубины посылки магнитофонную кассету, с недовольством отмечая, что, судя по этикетке, кассета бесполезная, с какой-то узбекской музыкой. – Выдавай! – бросил он сидящему подле его ног Крапову, перекладывая неположенную кассету в свой специально подготовленный мешок.

Крапов, как бы ненароком, запустил руку внутрь посылки и, особо не таясь, выудил оттуда пригоршню конфет и сухофруктов. Он деловито переложил выуженное добро в свой пакет, отдельный от мешка Большого Зама. Большой Зам сделал вид, что не заметил.

– На, держи! Следующий! – сказал Крапов, отдавая карасю слегка полегчавшую посылку.

Годки оттащили свою первую жертву подальше от рубки и глаз Большого Зама.

– О, братан, ну, что, получил нашу посылку?… Ну, тебе подвалило!.. Что мамка-то прислала – конфеты, блин, пряники!.. О, шоколад! Клёво! Да, забудь ты про кассету, зёма… Пойдём. Мы поможем поделить!

На несколько минут карась стал лучшим другом годков. Его бережно подхватили в охапку и, охраняя от годков из других боевых частей, как дорогого гостя, под руки повели в кубрик. В кубрике делили по справедливости. Карась получал почти столько же, что и каждый из годков. Строго следили за тем, чтобы карася совсем не обожрали. Западло. Только очень редко случалось, что в суматохе вокруг посылки про карася случайно забывали и тому оставались лишь пара конфет и письмо из дома. Покончив с одной жертвой, годки снова выходили на охоту.

– Следующий!

Подошла моя очередь. Крапов распечатал потрепанную посылочную коробку и передал замполиту. Большой Зам с интересом запустил в неё свои руки. Какое-то время он сопел, старательно вороша содержимое.

– Оп-ля! – Он выудил из посылки пачку душистого индийского чая со слоном. Довольно улыбнувшись и по достоинству оценив витающий аромат, он переместил мой чай в свой, уже порядком растолстевший мешок:

– Не положено!

Досмотр продолжался.

– Неплохо! – Из глубины моей посылки показалась банка с дефицитным бразильским кофе.

«Растворимый»: отметил я про себя. По правилам, можно. Должен пропустить.

Но Большой Зам не торопился. Он вертел в руках банку, рассматривая её на свет. Кофе-то уж больно хорош. Наконец он раскрыл рот…

– Не по…

– Товарищ капитан третьего ранга, растворимый кофе правила не запрещают, – упредил я его на полуслове.

Физиономия Большого Зама сморщилась от досады. Он и сам отлично знал, что растворимый кофе правила действительно почему-то не запрещали. И какого хрена не запрещали? Теперь просто так забрать нельзя. Кто её знает, эту матросню, напишут рапорт начальству, разбирайся потом. Геморрой.

– Когда кофе захочу – тебя вызову. Занесёшь. Понял? – Большой Зам с досадой бросил банку кофе обратно в мою посылочную коробку.

Я молча кивнул, думая про себя: «Хрен тебе жирный, сегодня же с ребятами разопьём.» Большой Зам и сам понимал – пропал кофе.

– Выдавай! – с досадой кинул он почтальону.

Крапов сигнал принял и, запустив свои грабли ко мне в посылку, облегчил её на горсть конфет и банку сгущёнки. Большой Зам в это время внимательно изучал грязное пятно на переборке.

– Рожи отожрали, в иллюминатор не пролезают! – кинул я, вполголоса, в сторону почтальона и его начальника, отойдя от рубки на безопасное расстояние.

– Ну, их к черту, Шура. Козлы они и есть козлы, – успокаивали меня друзья: – Пошли!

К тому времени я отслужил на корабле полтора года, а для годков забрать посылку у «полторашника было не так-то просто. Да тут ещё друзья-однопризывники вокруг. Годки с досадой провожали меня и мою посылку глазами. Им оставалось только ждать более лёгкой добычи.

На следующий день у нас на корабле случилось ЧП!

– Экипажу корабля построиться по сигналу «большой сбор» на юте!!! – неслись из репродуктора крики Большого Зама.

Экипаж выстроился по левому и правому борту. Большой Зам нервно вышагивал туда-сюда посередине площадки, ожидая, когда все офицеры доложатся о наличии личного состава. Рядом с ним, белый как мел, стоял главный корабельный старшина Крапов.

– Среди нас вор!!! – с пеной у рта заорал Большой Зам. – У корабельного фотографа украли фотоаппарат «Зенит»! Это позор!!! Вор у нас на корабле! Пока не найдём, будем строиться через каждые пятнадцать минут! На поиски фотоаппарата – разойдись!!!

Начался «Большой Шмон». Экипаж строили через каждые пятнадцать минут, проверяли наличие людей, спрашивали о результатах поиска, снова распускали и снова строили. Это продолжалось два дня, но фотоаппарат как в воду канул. На третий день, когда все попытки найти фотоаппарат не увенчались успехом, весь экипаж согнали на берег. На корабль по трапу поднялся Большой Зам, и он по одному запустил туда одних офицеров. Пока матросы ждали на берегу, кадеты шмонали корабль. Они рылись в вещах, под матрасами, в рундуках, под пайолами, в трюмах. За этот день у экипажа было конфисковано или просто пропало множество неуставных вещей, многие из которых собирались и готовились годами. Среди пропавших вещей значились фотоальбомы, с добытыми с большим трудом флотскими фотографиями, магнитофон, кипятильники, электроплитки, машинки для наколки татуировок… Нашли и конфисковали ещё множество других неуставных вещей, которые как-то скрашивали наш однообразный казённый быт… Не нашли только пропавший фотоаппарат Крапова.

На четвертый день серый от злости и бессонных ночей Большой Зам остановил поиски и построил экипаж.

– На наш корабль пал несмываемый позор! – хрипел он: – Вор – трус, он прячется среди вас! А вы, трусы, его покрываете! Позор!

Слово «позор» мы слышали за эти дни много раз. Измученный бессонными днями и ночами поиска экипаж уже ни на что не реагировал и, понуро опустив головы, молчал.

– Чтобы хоть как-то расплатиться за этот позор, – продолжал орать Большой Зам, – со всего рядового состава экипажа!.. со следующей зарплаты!.. с каждого!.. будет удержана!.. часть стоимости фотоаппарата!

Нам это было не впервой. С нашей мизерной зарплаты удерживали за всё: за потерянные бушлаты, за комсомольские взносы, за всякую прочую хрень, давай, удержи ещё и за фотоаппарат. Большой Зам удержал. В тот месяц после всех вычетов я получил на руки пять рублей десять копеек. Хватило на чай, одеколон и пару пачек печенья…

– Хорошо ещё, что я не курю, – размышлял я, сидя в носовой электростанции и делясь своими наблюдениями с Олегом Кротовым, – на сигареты не надо тратиться…

– Хорошо тебе, – Олег тяжело вздохнул, ища, не завалялся ли где годный к повторному употреблению «хабарик».

«Броняшка» открылась, и в электростанцию вошли хохол Лёха Соленко и золотозубый фотограф Крапов. Леха был неплохой парень, он был из БЧ-5, отслужил на год больше меня. Он завёл знакомство с Краповым в основном из-за фотолаборатории: ему ведь надо было готовить дембельский фотоальбом. Они вдвоём прошли в угол электростанции, покосившись на нас, подняли пайолы и, к нашему удивлению, полезли в трюма. Минут десять они там копошились, затем вылезли и некоторое время шептались, бросая на нас косые взгляды. Наконец Лёха оценивающе посмотрел на нас и как бы ненароком спросил:

– Ребята, вы тут ничего не находили?

Мы недоуменно покачали головами

– Точно? – испытующе переспросил Лёха. Крапов делал вид, что рассматривает носок своего ботинка, украдкой поглядывая на нас из-за плеча своего приятеля.

– Не, ничего. А что? Потеряли что-нибудь? – недоуменно спросил я.

– Да так. Забудь, – Леха и Крапов переглянулись и вышли из электростанции.

Через неделю Андрюха Тюрюханов, лазая по трюмам, наткнулся на залитый водой и мазутом фотоаппарат:

– Гляди-ка, это тот, что Халифаев потерял пару месяцев назад, – с удивлением сказал он, – жалко: испорчен… Только объектив ещё сгодится. Вот Халифаев расстроится…

Однако Халифаев не расстроился.

– Ребята, так это же не мой, – сказал он, вертя в руках найденный фотоаппарат, – у меня говно был – «Смена», а этот крутой – «Зенит»…

Мы переглянулись. Всё связывалось воедино: Соленко с Краповым – трюма – фотоаппарат!

– Вот пидор, а! – выругались мы почти одновременно.

«Заложить» Крапова кадетам было можно, но не по правилам, главное не хотелось подставлять Леху Соленко: парень он был хороший, и закладывать его было уж точно западло. Но слухи поползли по кораблю. Последние два месяца до дембеля Крапов почти не вылезал из своей каморки. Когда он сошёл с корабля, провожать своего приборщика до аэропорта вызвался лично Большой Зам. А ещё через месяц в столовой команды состоялось общее собрание экипажа. После того, как Большой Зам и старпом толкнули свои речи про повышение уровня боевой и политической подготовки, наступил черёд вопросов и ответов. Первым задал свой вопрос Лом.

– Когда экипажу вернут деньги за фотоаппарат, который украл главный корабельный старшина Крапов?

Замполит поморщился, как от зубной боли. Эти слухи были для Большого Зама не в новинку, они ползали по кораблю давно, он им не верил, а скорее всего, не хотел верить. Обвинение против Крапова било по нему самому… Всё равно никто ничего не докажет.

– Сядьте, товарищ старшина. Хватит плодить сплетни! Я приказываю закрыть эту тему раз и навсегда! Во-первых, нет аб-со-лют-но ни-ка-ких доказательств вины главного корабельного старшины Крапова, во вторых…

– У меня есть доказательства! – мой голос прозвучал, как гром среди ясного неба.

Большой Зам застыл с раскрытым на полуслове ртом. Наступила немая пауза. Все глаза уставились на меня.

– Какие доказательства? – придя в себя, прервал всеобщее замешательство старпом.

Ребята вокруг даже привстали, стараясь не пропустить ни одного слова. Придя в себя Большой Зам попытался замять эту тему.

– Федотов, хватит! Садитесь. У меня в каюте поговорим…

Но старпом нетерпеливо перебил его:

– Какие доказательства? Говорите.

Как я решился обо всём рассказать в лицо Большому Заму, я до сих пор не знаю. Я просто не мог тогда смолчать. Я встал и начал говорить, не думая о последствиях. Если бы я о них думал, то я бы, наверное, ничего и не сказал бы. Лицо Большого Зама расплывалось у меня перед глазами, я отчетливо видел только его вытаращенные ненавидящие глаза…

– Три месяца назад я дежурил в электростанции. К нам тогда зашёл главный корабельный старшина Крапов. Я ещё удивился: он никогда к нам раньше не заходил. Я ещё больше удивился, когда он полез что-то искать в трюма…

Я говорил, а Большой Зам буравил меня своими красными глазами. Он готов был вцепиться мне в горло, чтобы только я замолчал.

– …Через две недели мы нашли в трюме фотоаппарат «Зенит». Он был весь в мазуте, наверное, лежал на стрингере и при качке в трюма свалился…

Я закончил. Тишина стояла такая, что было слышно, как бьется о переборки вода за бортом.

– Почему не доложили сразу? – первым прервал молчание старпом.

– Сначала думали, что это фотоаппарат одного из наших. Только потом заметили, что не тот…
Все смотрели на Большого Зама. Большой Зам молчал.

* * *

Я потом слышал, что Большой Зам писал письмо Крапову. Не знаю, что он там написал, да мне, в общем-то всё равно. Жалко только, что после моего выступления, Большой Зам опять отпуск зарубил. Так, за три года мне ни разу и не довелось домой съездить…

Крысиный король

Не надо мне в рапорте писать: Дорогому товарищу капитану 3-го ранга. Пишите просто: Пал Палычу.

(Большой Зам)

Большой Зам матросов за людей не считал, и матросы, в ответ, со свойственной им изобретательностью не упускали случая досадить своему политическому лидеру. Благо до дембеля время есть, а молодая здоровая фантазия неиссякаема. И один такой случай вскоре представился.

Однажды от вездесущего посыльного командира корабля стало известно, что у грозного Большого Зама Паши Сорокопута была одна маленькая слабость: он боялся крыс. Он их боялся в любом виде, даже мёртвых, но особенно Большой Зам боялся крыс живых. Этих серых шевелящих своими гладкими шелушистыми, как змеи, хвостами крыс он не просто боялся, он их боялся панически, до поросячьего визга. К его несчастью этих серых грызунов на стоящем в заводе крейсере шмыгало по кабель-трассам в превеликом множестве. А корабельные крысы – это порода особая. Заводские кошки почтительно обходили их стороной, а некоторые «экземпляры», достигали таких жирных и внушительных размеров, что сами, при желании, вполне могли бы за этими кошками охотиться.

Как только экипажу стало известно об этой маленькой слабости «любимого» Замполита, матросы тут же собрались на совет и стали разрабатывать план «диверсии». Вместе с Ромой, по кличке Краб, в этом мероприятии принимала участие легендарная, в корабельных масштабах, личность – Шура Тагнер, по кличке Танк.

Призывавшийся из Ульяновска плечистый здоровяк Шура поставил себя так, что даже будучи полторашником, пользовался авторитетом и статусом наравне с самыми крутыми годками. Но Танк никогда не издевался над полностью зависящими от него карасями и без дела ни разу никого не ударил. В отличие от Большого Зама, Шура считал тех, над кем у него была абсолютная власть, людьми, и относился к ним по-человечески. Он был Личность с большой буквы и, в отличие от Большого Зама, его уважали.

Разработка плана продолжалась около часа. После непрерывного «мозгового штурма», родился на свет легендарный план, получивший в корабельной истории кодовое название «Крысиный король». Для осуществления задуманного требовалось четыре вещи: хомут стальной – одна штука и крысы живые – три штуки. Хомут нашли быстро. С «крысами живыми» было сложнее. Во-первых, поймать их непросто. Во-вторых, практическую монополию на ловлю крыс держали узбеки. Главный среди узбеков-крысоловов был однопризывник Романа и Шуры – Хасан Мерзаев. Крысы, вернее, крысиные хвосты ценились у него на вес золота. Пойманных крыс Хасан тут же убивал, а отрубленные хвосты нес к медику в зачет своего «крысиного» отпуска. Добирал до сотни.

Но месть Большому Заму – дело святое, и Шура Танк вступил в переговоры с Хасаном. Договор предлагался простой: мы тебе, Хасан, три крысиных хвоста из своих заначек, а ты нам трёх живых крыс. Танк был личность уважаемая, но, когда дело касалось крысиных хвостов, Хасан превращался в кремень. Переговоры шли долго и трудно. Хасан был неумолим: «Живой, крыс сложно, слюшай. Дай сэмь.»

Сошлись на пяти хвостах. И Хасан пообещал в кратчайший срок выполнить заказ. У этого спецзаказа было два непременных условия: первое – крысы должны быть обязательно живыми и второе – это должны быть монстры!

С этого момента все имеющиеся на ракетном крейсере «Адмирал Фокин» крысоловки и все Хасановские караси (плюс сам Хасан) стали работать на выполнение спецзаказа. Танк и Краб безжалостно браковали приносимые узбеками «образцы». Наконец, к концу недели всё было готово. Хасан оказался мастером своего дела. В железном ящике метались и бились о стенки, оставляя вмятины, три отборных крысиных мутанта! Открывать этот ящик без страховки опасался даже бесстрашный Шура Танк.

Теперь оставалось ждать, чтобы Большой Зам ушел на кратковременный сход. И такой момент настал. Присланный от дежурного на юте карась сообщил, что Большой Зам на сходе и ожидается не раньше чем через три часа. Предстоял самый сложный в техническом отношении этап – концы хвостов трёх огроменных живых крыс требовалось скрепить вместе с помощью стального хомута. Намертво. Чтобы крысы не разбежались. Сказать, что это задача сверхсложная, значит, не сказать ничего. Крысы бились, визжали, вывертывались, кусались, рвались на свободу… Но через изнуряющие полтора часа борьбы Крысиный Король предстал во всём своём ужасающем великолепии! Скажу сразу, что трёхголовый монстр из детской сказки «Щелкунчик» при сравнении с корабельным Крысиным королём, как говорится, нервно курит в тамбуре!

Настал заключительный этап операции. Рвущееся в разные стороны исчадие ада положили в мешок и под прикрытием расставленных на стрёме карасей осторожно потащили по верхней палубе к главной цели операции – к приоткрытому иллюминатору отремонтированной каюты Большого Зама. Все на корабле знали, что иллюминатор Большого Зама всегда открыт на случай, если кому-то из стукачей понадобится сбросить какое-нибудь срочное донесение. Теперь кроме записок, Пашу в каюте будет ожидать и ещё и сюрприз.

Матросы засунули горловину мешка в иллюминатор и вытряхнули брыкающееся и визжащее «нечто» в каюту. Выдернув мешок, они тут же наглухо закрыли иллюминатор. И правильно, что они сделали это быстро. Карась присланный с юта, доложил, что Большой Зам вернулся на корабль и направляется к своей каюте. Годки спрятались около офицерского коридора и, затаив дыхание, ожидали развязки.

Посыльный командира корабля, как всегда, стоял на своём посту, в трёх метрах от двери каюты Большого Зама, и с ужасом думал, что будет, если Большой Зам не сразу зайдёт в каюту и оставит дверь хоть немного приоткрытой… Но, посыльному повезло. Торопившийся по делам Большой Зам влетел в каюту сразу и закрыл за собой дверь, прежде чем успел сообразить, что означают доносящиеся из-за двери стук и визгливое рычание…

Большой Зам пробыл в каюте наедине со своим необычным гостем двадцать, самых долгих секунд своей жизни. Все эти двадцать секунд посыльный в коридоре, холодея, прислушивался к возне стонам и толчкам в дверь, доносившимся из каюты Замполита. У него не было возможности точно понять, кто это конкретно бьётся головой в дверь каюты? – Большой Зам, который никак не может нащупать ручку двери, или крысиный трёхголовый монстр, так же как и он, рвущийся на свободу? Наверное было немного и того, и другого. На двадцать первой секунде дверь каюты распахнулась и из неё выпал Большой Зам. Он уже не мог кричать и только хрипел. Следом, пробежав по Большому Заму, вырвался, на свободу, частично перегрызший себе хвосты, взъерошенный и визжащий от боли и восторга Крысиный Король…

Всем было понятно, что исцарапанные переборки, всклокоченная кровать, растерзанный в клочья парадный китель, изорванные и разбросанные по полу служебные бумаги и предынфарктное состояние Большого Зама просто так не могло сойти зачинщикам с рук. Как водится, пошли, конечно, репрессии и сутки ареста, и зарубленные отпуска… Но это было уже неважно. А свое любимое слово «сынок» Большой Зам после этого инцидента стал произносить немного заикаясь на первой букве; получалось не очень по-отечески, с присвистом, что-то вроде «ссынок».

С неделю после происшествия Большой Зам держал иллюминатор плотно закрытым. Но существовать долгое время без почты от стукачей он не мог. Работа есть работа, и иллюминатор пришлось снова приоткрыть… А для подстраховки завести кота. Рыжий немного облезлый кот некоторое время, мяукая, охранял каюту Большого Зама, но потом куда-то пропал. Сбежал, наверное, от греха подальше мало ли, что у этих матросов ещё на уме – здоровье-то оно одно.

Крысиный отпуск

Если на корабле есть крысы, значит, он еще не тонет.

(Правда)

Справка: Корабельная крыса (лат. Rattus rattus) – млекопитающее рода крыс отряда грызунов. Взрослые особи имеют длину тела 15–22 см и массу 132–300 г. Чешуйчатый хвост густо покрыт волосами; обычно он длиннее тела, до 28,8 см (133 % длины тела). Самки приносят до 5 помётов в год (от 2 до 11 детёнышей). Продолжительность жизни в природе – всего год.

Стимул (лат. Stimulus) – Острый металлический наконечник на шесте, которым погоняют буйвола (быка) запряженного в повозку (короче, острая палка в задницу).

Не знаю, кто первым оказался на палубе первого корабля – матрос или крыса; но знаю, что крысы на кораблях – проблема извечная. Наш ракетный крейсер не исключение. И мы вынужденно делили с ними и хлеб, и кров. Они жили среди нас, шмыгали по кабель-трассам и благоустраивали свои уютные гнёздышки внутри шкафов корабельных приборов, предварительно выгрызая оттуда электроизоляцию и кабеля.

Шло время завтрака. Годки Рома-Краб, Шура-Танк и Хасан сидели за утренним чаем в кубрике. Хасан, подцепив ножом кусок масла, деловито намазывал его на ломоть свежевыпеченного корабельного хлеба.

– Эй, Хасан, смотри у тебя к маслу какая-то грязь прилипла – предостерег Рома.

Хасан сковырнул ногтем темное вкрапление и внимательно, прищурив один глаз рассмотрел его на свет.

– Нет, это не гряз. Это кавно, – успокоил Хасан и ловким щелчком прилепил к переборке маслянистое зернышко крысиного помёта.

Он с аппетитом откусил кусок своего бутерброда.

– Извини, брат, перепутал, – сказал Рома – Что естественно, конечно, то не безобразно, – он кинул в чай кусок сахара и, размешивая, добавил, – я вон тут на днях по этому поводу наблюдал картину маслом – штурм «крысоотбойников».

– Чего? – не понял Хасан.

– Ну «крысоотбойников». Круги такие металлические на швартовых, как гарда на рапире…

Вдумчивое выражение лица Хасана не изменилось.

– Блин. Ты чего не видел, что ли. Круглая штука такая, чтоб крысы по швартовым с берега на корабль не забрались. Короче. Я стою смотрю, а крысы по швартовым на корабль прут. О «крысоотбойники» лбами бьются, карабкаются. А перепрыгнуть не могут. Не получается. Они в воду падают, на стенку выбираются и по новой. А самые умные или уже напрыгавшиеся сидят, спрятавшись за мусорным ящиком, и за офицером вахты юта наблюдают, удобного момента ждут. Только тот отвернулся, так те по трапу. В лобовой штурм. Визжат, прямо у него между ног проскакивают.

– Совсем оборзел крыс, – Хасан раздражено стукнул по столу эмалированной кружкой. – После мой отпуск жечь его надо.

– Ты смотри эмаль на кружке не отбей. Развоевался. Чего говоришь надо?

– Зажигать крыса.

– Да, ты зверь, Хасан!

– Нет. Не зверь. У меня земляк с Ташкент на артиллерийский корабль служит. Способ знает. Крыс выгнать.

– Что за способ?

– Чтоб с корабль крыс выгнать, надо один штук крыс поймать. Железный клетка посадить, полить бензин и поджечь. Крыс тогда кричать будет. Тут нада громкий трансляций микрофон поставить. И всё. Другой крыс слышит, очень пугается и бежит.

– Не слабо! И что твой земляк так всех крыс и выгнал?

– Почти. Не успел совсем. Замполит обиделся.

– Не понял, а чего он обиделся-то?

– У них воскресенья все баня ушли. Дежурный офицер на стенка. Земляк взял один крыс в ящик и поджег. Микрофон поставил. А про замполит забыл. Тот каюта спал. Его крыс разбудил.

– Во даёт! И что замполит испугался?

– Нет, зачем испугался. Только Обиделся. И штаны пакакал.

– Нам бы тоже чего-нибудь такое нашему Большому Заму придумать, – утер выступившие слезы Танк, – чтоб он тоже в штаны обиделся.

– Да, неплохо бы, – вздохнул Рома, – Слушай, а говорили, что нам сюда какие-то суперсовременные ультразвуковые приборы завезут. Крыс выгонять. Чего-то их не видно.

– Жди, как же ультразвук. Хорошо хоть ядом травить перестали.

– Это точно. А то дохли по щелям, вонь, мама не горюй. Уж лучше они живые, кабеля грызут.

– Ну, не скажи, – Танк отхлебнул жидкий чай из белой эмалированной кружки, – вчера вон мы два часа разобраться пытались, почему в рефрижераторной камере подача фреона прекратилась. Потом «плафоны» (электрики) там из закрытой коробки пускателя электронасоса, крысу выковырнули. Она кабель сгрызла, внутрь через дырку забралась, а там на контактах зажарилась. Все перемкнула. Мы, когда потом из этой «рефрижераторки» на верхнюю палубу вылезли, свежего воздуха глотнули, то аж голова закружилась. Фреона там надышались. Ещё во рту такой фруктовый привкус…

– Это вам ещё повезло. Фреон штука коварная. Он без цвета, без запаха и тяжелее воздуха. Если утечка есть – он в низах и скапливается. А рефрижераторная как раз в самых низах. Вы могли там навечно остаться.

– Так в прошлом году на одном корабле так и было. Два электрика рефрижераторную ремонтировали и надышались. Их хватились, да уже поздно.

– Ну, я и говорю – повезло. Ну, ничего, сейчас Хасан со своей братией всех крыс за раз переловит. Как приказ про «крысиный отпуск» объявили, у них энтузиазм сразу поднялся, – ухмыльнулся Рома.

«Крысиный отпуск» – это было флотское нововведение. Если с крысиным пометом на масле, отцы-командиры ещё могли мириться, то с выгрызанием кабелей – уже нет. Это наносило непоправимый вред не только здоровью, но и подотчетной социалистической собственности! Крысам на флоте была объявлена война. А поскольку борьба с теми, кто наносит вред социалистической собственности – это дело политической важности, то командование флота поручило его флотским политработникам. Задача перед ними была поставлена следующим образом: повысить энтузиазм и мотивацию личного состава в борьбе с грызунами без всяких научно-технических изысков и материальных вливаний, при помощи исключительно подручных средств. Политработники с поставленной задачей справились блестяще. Новый эффективный способ был найден. На кораблях огласили соответствующий приказ командующего Тихоокеанским флотом: за поимку установленного количества крыс предоставлять краткосрочный отпуск на десять суток с выездом на родину! А конкретное количество необходимых для получения отпуска грызунов определялось отдельно по каждому кораблю. Например, на огромных тяжелых авианесущих крейсерах «Минск» и «Новороссийск», где крысиная проблема стояла не столь остро, отпуск представлялся всего за 25 крыс. На ракетном же крейсере «Адмирал Фокин», где в грызунах недостатка не было, норму задрали по максимуму – 100 штук.

А задачу регистрации хвостов поручили корабельному медику. Не зря же его в Медакадемии учили. Он вел строгий учет всех отрубленных крысиных отростков в хранящемся у него в сейфе специальном журнале. Ставил против соответствующей фамилии галочки, а сами хвосты выбрасывал в иллюминатор за борт.

У моряков появился стимул. Но поймать кустарным способом сто крыс, задача «архисложная» и к тому же, многие моряки просто не хотели мараться. Для славян такой отпуск вообще считался «западло»: как дома объяснишь, что приехал в «крысиный отпуск»? Откликнулись и весьма активно в основном узбеки. И крестным отцом узбекской крысиной мафии стал годок Хасан.

– Сто крыс много, слюшай, – сетовал Хасан, – трудно ловить.

– Хасан, а ты чего жалуешься? Все караси-узбеки на твой отпуск работают. Только и вижу, как ты хвосты к медику таскаешь.

– Э слюшай, этот караси оборзел уже. Мои хвосты ныкает, себе заначка оставляет. Поймать сложна.

– Да ладно, не гунди, Хасан. Каждый крутится, как может. Ты же сам медику один и тот же хвост по несколько раз сдаёшь. Ты до сих пор выброшенные хвосты под его иллюминатором сеткой ловишь?

– Не. Он, тогда нас заметил. Теперь он в журнал хвост пишет и иллюминатор не кидает, на верхний палуба идет. Там далеко бросает.

– Слушай, Хасан, а ты не думал, что вместо того чтобы ловить крыс, может их разводить. Подумай, сам – крысино-хвостовая ферма. Звучит. Тебе особо и ничего делать не надо. Поймай пару живых на развод, а потом только корми и хвосты стриги. А крыса и без хвоста размножаться может… – предложил вдруг Рома.

– Хароший идея, – почесал голову Хасан.

– Я тебе дам «хороший идея», – перебил его Танк. – А ты, Рома, думай, что предлагаешь. Он же шуток не понимает. Ты вот ляпнул, а потом сам рядом с крысиным зоопарком жить будешь.

Рома понял: сморозил глупость. Когда дело доходило до крыс, с Хасаном лучше было не шутить. Последние пол года он только о крысах и думал. Он поставил ловлю грызунов на поток. Каких только способов ловли он не выдумывал! Один из самых эффективных – «на петельку». Из тонкой стальной проволоки делалась петелька-удавка. Известно, что крысы ходили по проторенным дорожкам – кабель-трассам Петелька, около четырёх сантиметров в диаметре, подвешивалась над кабель-трассой, как раз на уровне головы бегущей крысы. Голова крысы пролезает, а туловище уже нет. Крыса существо тупое: она уперто бежит по кабель-трассе, залезает головой в петлю и продолжает движение вперёд, пока эта петля не затягивается, и крыса, срываясь с кабель-трассы, в ней повисает. Узбекам потом только и оставалось, что ходить и снимать эти «ёлочные игрушки».

– А ферма хороший идея бил, – Хасан на секунду призадумался. – Нет, не успеть, – с сожалением добавил он. – Хвост теперь нужен.

Рома с Танком переглянулись. Они уже давно пытались раскрутить Хасана, по случаю отпуска, на «проставу» лимонадом и пряниками на весь кубрик. Все знали, что ему из Ташкента регулярно увесистые денежные переводы приходят, значит «лавэ» у подзащитного имелось. Но он всегда увиливал от разговора. К тому же никто точно не знал, сколько ему осталось хвостов до своего «крысиного отпуска».

– Так ты, сколько хвостов уже сдал? До отпуска много осталось? – сменив тему с крысиной фермой, напрямую спросил Танк.

– Уже, наверное, и билеты купил? – поддержал Рома

– Э, с крыс сложно, слюшай, – уклончиво ответил Хасан и задумчиво добавил, – если бы тот три замовский крыс, когда «Крысиный корол» делал, у меня сегодня бил, завтра уже давно в отпуска ехал…

– Да что ты, брат! Уже девяносто семь насшибал! Всего три хвоста осталось?! – воскликнул Рома. – Ну дела. Такое дело надо отметить. Надо бы «проставиться»… На кубрик… Радость-то какая!.. Год труда ненапрасно – моряк Хасан в «крысиный отпуск» едет!

Хасан осекся. Понял, сболтнул лишнего. Роме пришлось сменить тактику:

– Ладно, брат, – он дружески хлопнул Хасана по плечу, – ты же бизнесмен…

Хасан моргнул обоими глазами.

– … В смысле, деловой человек… Тут дело не в «проставе». Я, брат, сделку предлагаю: я тебе сегодня же поставлю три первоклассных хвоста, а ты мне 10 рублей на общак. И всем хорошо! По рукам?

Рома прикинул, что при матросской месячной зарплате в семь рублей с хвостиком на десятку можно на весь кубрик неплохой стол накрыть.

– Дэсят! Ты что с ума! Дорого! Не. Я сам скора поймай, без деньги.

– Ну, смотри. Как знаешь…

Хасан поднялся и вышел из кубрика. Как только крысолов скрылся из виду, Рома наклонился к Танку:

– Шура, этот шанс упускать нельзя. Сам понимаешь. Три хвоста осталось. «Проставы» нам от него не дождаться. А на халяву отпускать не правильно. Надо бы развести. Есть тут одна идея…

– Ну, давай, не тяни.

– Короче, всё просто. Создаём на рынке хвостов искусственный дефицит. А потом по-дружески обмениваем «проставу» на недостающие экземпляры.

– Толково, – усмехнулся Танк. – Сейчас допьём чайку и я зашлю установку карасям: всех хасановских крыс вынимать, Хасану ничего не говорить.

– Иначе – кирдык.

– Это само собой. И дадим «добро» карасям, хвосты себе оставлять. На отпуск.

– Добро.

Так и сделали. Танк матрос авторитетный, спорить с ним и портить себе настроение и передние зубы никто и не пытался. С этого момента в хасановском крысином бизнесе начались проблемы. Караси один за другим приходили к Хасану пустые: «Извини, брат. Ушел крыс. Нэ сэзон.»

Дни шли за днями, а «крыс», как назло, не ловился. Хасан уже сам и крысоловки снаряжал, и петельки-ловушки над кабель-трассами пальчиком поправлял – безрезультатно. Пусто. «Нету крыса». И главное, по кораблю шмыгает, а не попадается. Может быть, действительно: не сезон.

Хасан мрачнел, как туча перед грозой. Через две недели стало видно, что клиент созрел для повторного разговора. По такому поводу, Рома «случайно» столкнулся с Хасаном один на один в коридоре. Он сделал вид, что хочет проскочить мимо, но Хасан остановил его за рукав:

– Слюшай, брат. Нет крыса. Нэ сэзон.

– Да, что ты. Беда-то какая… Ну держись.

Рома снова попытался пройти.

– Падажди, брат, – удерживал его за рукав Хасан. – Дай три хвоста. Я согласный.

Сделав над собой видимое усилие, Хасан протянул Роме смятую десятирублевую купюру. Рома посмотрел на Хасана с искренним сожалением и покачал головой:

– Извини, брат. Сейчас, 10 рублей при всём желании никак не смогу. Дефицит. Сам говоришь – не сезон. Сейчас другая цена: 25 рублей – хвост.

У Хасана отпала челюсть.

– Ты что, брат! Двадцать пят зимний тельник стоит! С ума! Дорого! Очень.

– Ну, извини, Хасан. По-другому никак не могу. Сложно сейчас.

– Э, нэ надо, слюшай. Сам поймаю!

– Ну, смотри, Хасан… Сам говоришь, не сезон…

Хасан ушел, но уже через три дня вернулся к Роме со встречным предложением. Сторговались на 50 рублях за набор из трёх хвостов. Тут же состоялась сделка и передача дефицитного товара. Хасан поехал в отпуск домой в Ташкент, а кубрик БЧ-5 устроил по этому поводу торжественный сабантуй. Лимонад лился рекой, пряники и печенье не считали, а сигарет «Стрела» накупили на год вперёд! И карасям с духами досталось.
Хасану предоставили отпуск на 10 суток, плюс 15 суток на дорогу в оба конца, поездом; Но Хасан доплатил и полетел самолётом, прибавив к отпуску сэкономленное на дороге время. Так что «крысиный отпуск» обошёлся ему недорого, всего: 4 крысы и 2 рубля за каждые сутки на родине. Практически даром.

Кнехт

Тот, кто не понял с трех раз, – поймет с трех букв…

(Фольклор)

Справка: Кнехт – парная чугунная тумба с общим основанием на палубе судна или на стенке (причале) для крепления швартового конца (каната).

Каюта Большого Зама подлежала плановому ремонту, и он вынужден был временно переехать. Со свойственной политработникам непритязательностью он, недолго думая, переехал из своей одноместной каюты в более скромную двухместную, палубой ниже, по правому борту. И чтобы не стеснять живших там двух офицеров своим присутствием, он дал им возможность в течение двадцати минут самостоятельно подыскать себе с вещами, другое пристанище.

Вездесущие годки, заклятые враги Большого Зама, Шура Тагнер (по кличке «Танк»), Рома Фролов («Краб») и просто Зайнутдин тут же об этом прознали. Не ускользнуло от их внимания и то важное обстоятельство, что новая временная каюта Большого Зама находилась аккурат под огромным чугунным кнехтом, расположенным на верхней палубе, как раз по правому борту.

План, как досадить Большому Заму, созрел практически сразу. Для его реализации требовалось всего две вещи: один карась-«тормоз» (и чем «тормознее», тем лучше) и кувалда. Здоровенную с длинной деревянной ручкой кувалду караси разыскали практически сразу, а вот с выбором «тормоза» пришлось попотеть. Просто «тормозов» на корабле было достаточно, но подходили далеко не все. Надо, чтобы «тормоз» был ещё и «упертый» и перед начальством не пасовал. После долгого и всестороннего обсуждения остановились на матросе Халидове. Всем хорош боец. По всем статьям подходит.

«Тормоз» – нет вопросов. Только месяц назад как на корабль прибыл прямо из родного аула, минуя «учебку». Его с кучкой земляков привели на корабль в длинных узбекских халатах с торбами через плечо. За первый месяц службы в чём он только не отличился: кусочек ватерлинии у боцмана искал, порцию жареных балясин (ступенек) на камбузе просил, за бутылочкой менструации к маляршам бегал… Говорят, даже принёс немного.

«Упертый» – тоже замётано. Если он что вбил себе в квадратную голову, так уже ничем не выбьешь. С пути не свернёт. Сколько раз ему и матросы, и офицеры говорили, что наличие электрического напряжения в коробке пускателя электронасоса проверяется специальным прибором – тестером. Ни в какую. Прямо перед дежурным офицером открывает дверцу электропускателя и свою ногу в прогаре (рабочем ботинке) внутрь суёт: если «ыскрыт», значит есть «ылектичества». Справедливости ради, нужно сказать, что диагноз он ставил безошибочно.

На счет «не пасует перед начальством» – полный порядок. Само слово «офицер» было для Халидова чем-то средним по звучанию между осциллографом и ихтиофагом, таким же мелодичным на слух и таким же непонятным. Даже при слове «вице-адмирал» не один мускул не дрогнул бы на его счастливом не испорченном интеллектом лице. Звездочки на погонах и прочие знаки различия он воспринимал как украшения, что-то вроде вышивки или бахромы на халате. По прибытии на корабль ребята ему быстро объяснили: «На счет званий, Халидыч, не парься – годок главней». И это было для Халидова просто, понятно и более чем достаточно.

С кандидатурой – решили. Оставалось дождаться воскресного «адмиральского часа» – традиционного послеобеденного отдыха на флоте. На карасей и духов «адмиральский час», конечно, не распространялся, а офицеры и годки пользовались им с удовольствием. Большой Зам тоже не был исключением и очень любил всхрапнуть этот часок в своей каютке. Особенно он любил это делать именно в воскресенье, когда завод замирал и не было слышно всепроникающего заводского шума.

В ближайшее воскресенье, выждав момент, когда Большой Зам после вкусного обеда, позевывая, закрылся у себя в каюте, годки вызвали Халидова наверх и подвели к кнехту. Две толстые, высотой выше колена, цилиндрические чугунные тумбы с небольшими, как у гриба, шляпками располагались как раз над временной каютой Большого Зама.

– Видишь, Халидыч, проблема-то какая: левый кнехт штормом выперло, – озабоченно сказал Роман, шлёпая рукой по шляпке чугунной тумбы. – Надо бы осадить…

Трое годков вместе с Халидовым отошли на шаг назад, и присели, сверяя уровень деформации объекта. Действительно, если приглядеться внимательно, то из-за наклона палубы левая литая болванка, казалась чуть-чуть выше правой.

– Выручай, зёма. Беда. Сантиметра на три выперло… Штормом, – поддержал Зайнутдин, вручая Халидову огроменную кувалду.

– Только надо постараться за час управиться… Прилив скоро …Иначе совсем плохо будет… Вырвет к чертовой матери, – вступил в разговор Шура Танк. – Сможешь, Халидыч? На тебя вся надежда…

Польщенный вниманием годков и таким ответственным заданием Халидыч деловито осмотрел «дефективный» кнехт, проверил увесистость кувалды и утвердительно кивнул: «Смогу, однако… Осадить мало-мало… Сделая я…

– Ну, давай, брат, трудись! – хлопнул узбека по плечу Рома. – Не подведи.

Годки заняли скрытую наблюдательную позицию около носовой ракетной установки главного комплекса. Они живо представили себе, как прямо под кнехтом, ничего не подозревая, тихо посапывает, наслаждаясь воскресной тишиной, Большой Зам…

Матрос Халидов несколько раз деловито обошёл вокруг кнехта, оценил масштаб повреждения, поплевал на ладони и, взмахнув кувалдой, со всей своей молодецкой дури вмазал по монолитной тумбе. Раздался оглушительный грохот, и кувалда со звоном отскочила от литой болванки. Работа закипела…

Осаживать на палубе корабля чугунный кнехт – это всё равно, что плющить молотком чугунную ванну в многоквартирном доме: задача такая же мелодичная, такая же тупая и такая же невыполнимая. Но Халидов подошел к решению этой задачи со всей ответственностью. Он взмахивал кувалдой, как молотобоец на рекламных советских плакатах, и обрушивал её на кнехт с такой сокрушительной силой, что годки на секунду даже забеспокоились: вобьёт же сдуру! Прямо в голову Большого Зама. Стахановец хренов! Палуба гудела, но кнехт хоть и с трудом, но держался. И Халидов неутомимо продолжал работу. Периодически он останавливался. Отходил на шаг назад, приседал и, прищуривая левый глаз, оценивал результат труда. «Идёт нэмнога», – подбадривал он сам себя вслух, и, заняв исходную позицию, снова с грохотом и лязгом осаживал кнехт кувалдой.

Чтобы прочувствовать на себе хотя бы одну маленькую нотку в той яркой гамме звуковых и эмоциональных ощущений, которую испытал на себе Большой Зам, нужно одеть на голову ведро и биться им по батарее центрального отопления.

– Шура, если Большой Зам в штаны обидится, – прикинул вдруг Рома, – нам точно дисбат дадут. Может карася остановить? Он же его по шляпку вобьёт!

Тут из иллюминатора высунулись голова и рука Большого Зама. Заглушаемый грохотом кувалды Большой Зам, как в немом кино, беззвучно открывал рот, что-то жестикулировал и стучал кулаком по борту. Замполит как мог, старался привлечь к себе внимание трудолюбивого матроса, требуя прекратить работу. Но тщетно:… Халидов его не замечал. У него была ответственная задача поставленная годками, и он её выполнял. Слышать Зама в тот момент он уже не мог чисто физически, так как давно оглох от собственного грохота. Над самой головой Большого Зама узбек Халидов методично поднимал и опускал кувалду.

Кнехт упирался как мог. Кто в тот момент был более упертый Халидов или кнехт, сказать трудно, но думается, что чаша весов склонялась не в пользу чугунной тумбы.

Голова большого Зама исчезла. Через минуту, застегивая на ходу китель, он был на верхней палубе около Халидова. Не успев добежать до трудяги, он на ходу, обрушил на него красочный поток эпитетов, междометий и знаков препинания. В этом словесном потоке захлестнувшем трудолюбивого матроса можно было разобрать и несколько печатных выражений: – «…развели…», «…годки…», «…мудак…», «…пошёл на…» и «отсюда… со своей кувалдой».

Раздраженный, что его прервали, Халидов терпеливо выслушал этого странного взъерошенного запыхавшегося человека, а когда Зам сделал перерыв, чтобы вдохнуть, спросил:

– Слющай, ты кто такой, а? Годки сказаль шторм виперла. Осадить надо… Эди отсюда.

Тут уже настал черёд охренеть Большому Заму. Годки не могли припомнить момента, чтобы они видели всесильного Пашу в таком полном психологическом, нокауте! Он стоял, как рыба, открывая рот, не находя, что ответить…Через две долгие секунды – его прорвало. Большой Зам взорвался изнутри!

– Я, капитан 3-го ранга!!!.. Помощник командира корабля по политической части!!!.. Я…

– Слюшай, – перебил его эмоциональное представление Халидов, – ты, помощник, кто такой? Годок главней. Нэ мешай. …

На этот раз, Большой Зам пришел в себя на секунду быстрее. Сопровождая свои действия потоком междометий, он чуть ли не пинками отогнал Халидова вместе с кувалдой подальше от проклятого кнехта, а сам вернулся в свою каюту досыпать.

Годкам, притаившимся около ракетной установки, от раздирающего их на части хохота некоторое время было трудно дышать. Еле отошли. Отдышавшись, собрались было уже идти в кубрик делиться впечатлениями, как вдруг Шура Тагнер дернул Рому за рукав: «Гляди, Халидыч, идёт…»

И точно: по палубе, волоча за собой кувалду, шел матрос Халидов. Он шел к кнехту.

Слышалось, как он бормотал себе под нос: «Кто такой, а, слюшай?… Годок главней. Сказаль осадить… Прибой скоро…»

Халидов подошел к кнехту, занял исходную позицию, поплевал на ладони и, методично взмахивая кувалдой, стал терпеливо его осаживать.

Замполит на этот раз махать из иллюминатора уже не пытался. Прибежал наверх сразу и уже без кителя. Первым делом он попытался вырвать у Халидова кувалду. Но тот так просто сдаваться не собирался. Некоторое время матрос и замполит, молча сопя, тянули деревянную ручку кувалды каждый в свою сторону. Наконец победил опыт. Вырвав у матроса его инструмент, пошедший красными пятнами Большой Зам две минуты объяснял Халидову его положение на эволюционной лестнице развития. В продолжение всего монолога карась не отрывал целеустремлённых глаз от ручки отобранной кувалды, сжимая и разжимая здоровенный кулак и видимо обдумывая план действий. И если бы Большой Зам вовремя не перехватил взгляд Халидова и не сообразил бы тут же ретироваться вместе с кувалдой, то я уверен, что Халидов нашел бы способ осаживать кнехт при необходимости и самим Большим Замом. И думаю, в конце концов – осадил бы…
Большой Зам побежал тогда жаловаться командиру БЧ-5 Ериксонову, а годки, в свою очередь, поспешили изъять с верхней палубы ищущего подручный инструмент для осадки кнехта целеустремленного матроса. На всякий пожарный.

Как Хасан в партию вступал

Комиссар спрашивает революционного матроса:

– Что про меня матросы на корабле говорят?

– Да, птицей какой-то называют.

Комиссар, расплываясь в улыбке – Орел?

– Да нет.

– Сокол?

Да нет! Матрос стучит пальцем по обшивке.

Комиссар с обидой – Дятел что ли?

– Да нет!!

– А как?

– О, вспомнил! Долбо*б!!!

(Шутка юмора)

Шел тёплый месяц май 1987 года. Мой первый самый трудный год службы подходил к концу. Для Романа Фролова и ребят из его призыва наступила их третья, последняя весна на корабле. Для них не за горами было долгожданное возвращение домой. В это время полным ходом шла подготовка к ходовым испытаниям нашего, только что отремонтированного в заводе крейсера. Сверкая новыми деталями, начищенный и надраенный корабль ускоренными темпами готовился к своему первому выходу в море.

Как-то под вечер Рома и ещё человек пять годков набились в ПЭЖ (пост энергетики и живучести), и оживлённо обсуждали ситуацию, сложившуюся в связи с планируемым переходом крейсера из Владивостока, мимо Сахалина и Курил, на Камчатку. Были все основания опасаться, что это могло стать удобным предлогом, чтобы задержать опытных дембелей на корабле на месячишко, другой, третий.

Тут к ПЭЖу приблизился вечно улыбающийся своей слащавой улыбкой годок Хасан Мерзаев. Недавно Хасан «залетел». Дежурный офицер застукал его, когда он тычками заставлял своего же земляка карася-узбека стирать свои грязные носки – караси. Корабельный комсорг созвал по этому поводу внеочередное комсомольское собрание и впаял Хасану строгий выговор с занесением в учетную карточку.

Что означает слово «выговор» Хасан не понял. «Учетный картычка» он «ваще попа витирал». Но его обидело то, что комсорг на этом собрании назвал его просто: «Хасан – отрицательный минус нашего коллектива». И дело не в том, что Хасан, конечно, считал что он «пилюс», просто ему очень нравилось, что на таких собраниях его всегда называли не «чурка», и не просто «Хасан», а уважительно и по фамилии – «комсомолец Мерзаев». Был в связи с этим комсомольским собранием и ещё один «щекотливый» для Хасановой челюсти момент. Самым нежелательным для него было то, что обо всей этой неприглядной истории с «карасями» теперь знал весь экипаж.

Дело было в том, что стирка чужих грязных карасей на флоте всегда – табу. Причем табу в обе стороны. Во-первых, карась ни в коем случае не должен соглашаться на стирку чьих-либо карасей, то бишь, носков. Во-вторых, сам годок не должен заставлять стирать свои грязные носки карасей. Это как раз один из тех редких случаев, когда отказ карася выполнять конкретное указание годка не карался, а наоборот приветствовался. А принуждение карася силой считалось неправильным и низким. Годок имел право заставить карася стирать что угодно: голландку, штаны, но только не караси. Ничего не поделаешь: тонкости флотской неформальной иерархии и этикета.

Хасан Мерзаев нарушил неписаный флотский этикет. В тесном мужском коллективе это не могло пройти для Хасана полностью без последствий. Появление Хасана около ПЭЖа напомнило Роману эту историю, и он не мог отказать себе в удовольствии немного с ним поквитаться:

– Ребята, – прошептал он, – надо бы развести Хасана…

– Что ты придумал? А нам-то, что делать надо? – посыпались со всех сторон заинтересованные вопросы.

– Короче, разводить буду я. А вы мне подыгрывайте, по ситуации. Добро?…

Когда стриженая голова Хасана поравнялась с открытой дверью ПЭЖа, Краб громко, делая вид, что продолжает давно начатый разговор, произнёс:

– Вот я, ребята, и не знаю даже, что делать?… Вступать в партию или не вступать? Говорят, что надо…

При слове «партия» Хасан замер у двери и сделал вид, что внимательно разглядывает какое-то пятно на палубе. «Партия» – это тебе даже не «Комсомолец Мерзаев», это очень круто. Коммунистами на корабле числились, в основном, офицеры. Из матросского состава человека три и только по личному, особому благословению самого Большого Зама. Заметив, что Хасан клюнул, Рома с воодушевлением продолжил:

– Никак, ребята, не могу решиться…

– Да, что ты паришься? – подыграл Танк. – Вступай, давай!

– Конечно, вступай… Что в партию, что в говно… Тебе какая разница? – подключился Витя Ткачёв по кличке «Ткач».

– Да ну, ребята, предложение от этого козла Большого Зама, даже серьезно рассматривать не хочется…

– Да, ладно, зато тебя будут коммунистом называть, будут уважать, на партсобрания приглашать… – покосился глазами в сторону Хасана «Ткач».

Хасан не выдержал и просунулся в ПЭЖ:

– Сьлюшай, что такой, а? Что говоришь?

– Да, вот, Хасан, – объяснил Краб, – нам тут всем Большой Зам предложил вступить в партию … Ему разнарядка на семь дембелей пришла из политотдела штаба флота … И главное – без кандидатского стажа! Для укрепления в годках политической сознательности…

Ребята, как бы не замечая Хасана, дружно принялись агитировать Краба за вступление в партию. И когда тот уже почти согласился, Хасан не выдержал:

– Рома, – ласково сказал он, – отойдём немного, брат? – и Хасан заговорщически кивнул головой в сторону коридора…

Краб, подмигнув ребятам, пошёл за Хасаном.

– Рома, брат, – сказал Хасан, заискивая, – ты же ни хочишь в партия, да?

– Так, – изобразил заинтересованность Рома

– Слюшай, брат, отдай мне этот разнарядка в партия…

– Да ты, что, Хасан, спятил?! Как же я тебе этот разнарядка отдам?! Тебя же в списке у Большого Зама нет. Это же он мне вступить в партию предложил…

Но Хасан видел перед собой цель и был намерен довести начатое до конца.

– Брат, ты ни хочишь, я знаю… А мне нада… Я дамой Ташкент приеду, уважаемый человек буду… Коммуниста буду… Очень нада, брат…

– Сложно. Не знаю, Хасан… Не знаю… Надо подумать, – заколебался Рома.

Хасан учуял слабину и решил закрепить успех.

– Думай, брат, думай!.. А я тэбе сичас чийку принэсу.

Хасан суетился, как гостеприимный хозяин званого вечера. Поднапряг своих карасей, те принесли в ПЭЖ заварку, печенье. Хасан лично заварил чай, дефицитный, индийский, со слоном! Из своих самых дальних заначек. Собственноручно налил душистый напиток в белую эмалированную кружку:

– Пей, брат!

Пока Рома с удовольствием отхлебывал чай, Хасан крутился вокруг него, как кот вокруг сметаны, продолжая уговоры. Бесплатный сыр у Хасана, всегда был только в его мышеловке. Через полчаса, напившись душистого индийского чая с вафельным печеньем, Краб сломался:

– Ладно, брат! – отставил он эмалированную кружку. – Забирай моё место в партии!

Хасан ликовал! Наскоро забрав со стола остаток пачки чая со слоном, Хасан недовольно поморщился: от печенья осталась одна обёртка. Он припрятал чай в карман и заторопился: – Слюшай, брат, а что делать нада?

– Садись и пиши рапорт, что ты хочешь стать коммунистом. Потом надевай парадную форму и дуй к командиру БЧ-5 Ериксонову. Тебе надо у него этот рапорт утвердить. Ну, что он не против.

Хасан напрягся: – Э-э-э, слюшай, брат! Ти жи, знаишь! Напиши. Я же плоха пишу.

– Ну, нет, Хасан, так не пойдёт. Ты же понимаешь – партия! Тут надо самому.

Но, видя умоляющий взгляд Хасана, Краб смягчился: – Ну, ладно, давай хотя бы под диктовку…

Хасан послал своих карасей за ручкой и бумагой. А когда те вернулись, разгладил перед собой белый лист, взял ручку и, высунув кончик языка, стал ждать…

– Пиши в правом верхнем углу… – начал диктовать Рома – В правом, блин!..

Сцена в ПЭЖе теперь напоминала сюжет знаменитой картины Ильи Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану». В роли запорожцев, только с серьёзными лицами, выступали семь ПЭЖевских годков во главе с Романом, а в роли писаря – будущий коммунист Хасан Мерзаев. Все понемногу вносили свой вклад в составление этого исторического послания.

Хасан, старательно пришёптывая, писал, обводя каждую букву по два-три раза:

...

Заместителю Командира Корабля По Политической Части

Капитана Третьего Ранга

Сорокопута ПА.

От Хасана Мерзаева

РАПАРТ

Я, Хасана Мерзаев, оченя хачу вступать в Партия. Я буду очин харошым Каммуниста и торжественна клянусь любить Маркса, Лененана и Славу КПСС. Всегда выполнять заветы Ильича и замполита…

Главное было начать. Дальше, красноречие годков полилось рекой…

...

Встать первым с грудью строителей коммунизма за старшими товарищами…

Большой Зам должен был гордиться. Политзанятия не прошли даром – запас коммунистических лозунгов и фраз, скопившийся за три года в головах у дембелей Флота Российского, поражал воображение. Хасан старательно царапал весь этот диктуемый идеологический бред на бумаге.

Кто-то предложил, что неплохо бы в рапорте продемонстрировать знание международной политической ситуации. Один из ребят вспомнил, что когда-то читал про преследования Пиночетом лидера чилийских коммунистов Луиса Корвалана. И Хасан так проникся трагической судьбой бедного Луиса в пиночетовских застенках, что сам без диктовки, обещал:

...

…вместе с замполит, заставить проклятый Пончо, немедленна отпустить Луиса с карнавала…

И тут диктовка запнулась:

– Погоди Хасан! Проблема, однако. У тебя же строгач по комсомольской линии – с занесением в учетную, блин, карточку!.. Как в партию – и со строгачом!

На Хасана было жалко смотреть. После стольких трудов и такой облом!

– Вирючай, брат!.. Скажи што делат?..

– Ладно, – почесал голову Рома, – трудно, конечно, но попробуем… Пиши с новой строки и с большой буквы… С новой строки, блин!..

...

Клянусь никада болше ни заставлат карасей стерать грязный караси. Уважителна относица к маладому папалнения.

Внизу, в правом углу, Хасан поставил подпись. Все как полагается – с хвостатым росчерком на конце, а в скобках добавил расшифровку: « Хасан Мерзаев ».

Хасан критически осмотрел рапорт повертел его в руках и вдруг решительно большими буквами дописал внизу лично от себя:

...

Цилавать красный знамя.

У некоторых собравшихся в ПЭЖе на глазах выступили слезы. Хасан отложил ручку, схватил рапорт и рванул к Ериксонову. Еле-еле успели остановить:

– А парадная форма, Хасан?

Хасан хлопнул себя по лбу и побежал переодеваться. Проследить за ним послали двух карасей. Сами годки остались в ПЭЖе на связи, благо там был установлен корабельный телефон.

Первый доклад от карасей поступил уже через десять минут: Хасан при полном параде, с рапортом в руке, со значками на груди и в белой бескозырке вошел строевым шагом в каюту командира БЧ-5 Ериксонова…

Следующий доклад в ПЭЖ поступил через пять минут уже от самого командира БЧ-5 Ериксонова:

– Аллё, ПЭЖ, вашу мать! Фролов у вас ошивается?!

– …Так… – дежурный по ПЭЖу Витя Ткачёв глазами переадресовал вопрос Крабу; Роман кивнул.

– …Так точно, товарищ капитан 3-го ранга!

– Дай этому м-мудаку трубку!

Ткач передал трубку Крабу.

– Фрол, ты?! Какого хрена ты ко мне это тело прислал?!

– А с чего, тащ., вы вообще-то решили, что это я? – удивился Рома.

– Да кто ещё такую фигню придумать может, – давился смехом Ериксоныч.

– …Тащ капитан 3-го ранга!.. Он, как бы это сказать… в партию хочет!..

– Какая ему на хрен партия! Он в слове Ленин три ошибки сделал!!! – Ериксонов уже с трудом сдерживался, чтобы не расхохотаться.

Вскоре, грохотал уже весь ПЭЖ! Даже стоящие поодаль караси осторожно подхихикивали.

– И что… вы ему это … рапорт …утвердили? Добро дали?

– Так там же наверху написано Большому Заму, значит это замполитовские приблуды.… Я его для начала к маленькому заму и отправил, пусть разбираются…

ПЭЖ стих. К месту сбора годков подходил походкой «качка», ноги колесом, выпятив грудь и отставив назад туго обтянутый отглаженными штанами зад, в белой лихо заломленной на затылок, бескозырке, очень парадный и очень расстроенный кандидат в коммунисты Хасан Мерзаев. В руке он держал злосчастный рапорт.

– Слюшай, не подписал Эриксон, да… Што дэлат будим?

– А что он тебе сказал, брат?

– К малинький зам послал. А он на сходе…

– Ну, брат, что делать. Вылавливай его. Как вернется, так бегом к нему…

Хасан еле-еле дождался понедельника. Не успела дверь каюты замполита БЧ-5 захлопнуться за пришедшим со схода хозяином, а нарядно одетый Хасан Мерзаев уже стучался в дверь его каюты. Его белая бескозырка аккуратно, по-уставному, надвинута на крепкий лоб. Годки, наблюдавшие за происходящим с другого конца коридора затаили дыхание. Дальше случилось то, чего уж никак, уж совсем, уж никто не ожидал. То ли спокойный, рассудительный, немножко «не от мира сего», с маленькой ленинской бородкой Зам БЧ-5 был «с бодуна», то ли он спросонья просто не въехал в тему но, пробежав рапорт глазами до слов «торжественно клянусь», он – повёлся! Хасан исправился! В партию хочет! Как бы то ни было, а бедный маленький Зам БЧ-5 потащил парадного и счастливого Хасана с дурацким рапортом прямо в каюту к Большому Заму. Надвигалась развязка – гранд-финале!

Последний заключительный акт в партийной эпопеи крысолова Хасана наступил, в тот самый момент, когда до протершего заспанные глаза Большого Зама со второго раза дошел, наконец, весь смысл, таившийся в кривых строчках, выплеснутого на бумагу вопля души соискателя партийного билета.

Корабль вздрогнул от рёва Замполита. На Хасана Зам внимания не обращал. Несмотря на значки и парадную бескозырку он для него не существовал. Хасан был – инструмент. Большой Зам вымещал всю свою вырвавшуюся из глубины души ярость на наивном маленьком заме БЧ-5.

– Долбо…б!!! – визжал Большой Зам – Годки, пидорасы, развели Хасана, а ты?!!!! Какой из него, на хрен, коммунист?!!

Вообще, это «птичье», схожее по смыслу со словом «дятел», название применялось в те долгие пять минут со стороны Большого Зама по отношению к заму маленькому так часто и доходчиво, что маленький и сам поверил.

Когда дверь каюты хлопнула за спиной Большого Зама, маленькому заму хватило всего несколько минут, чтобы на языке озвученной пантомимы обстоятельно объяснить недоумевающему Хасану, что Большой Зам ему «добро» на вступление в партию не дал. Вскоре после этого случая маленький зам БЧ-5 вынужден был перевестись на другой корабль.

А Хасан попытался ещё раз прилюдно поиздеваться над карасём. Во время обеда в кубрике. Он дал пареньку с Украины оплеуху и стал его словесно «гнобить» за то, что тот не «родил» ему к чаю дополнительного сахара. Роман, сидевший неподалеку, не выдержал. Не говоря ни слова, он взял литую алюминиевую чумичку (половник), подошел к Хасану и огрел его по толстому лбу! Черпак отломился от ручки и отлетел в сторону. Лоб у Хасана крепче чумички оказался. Он только немного сознание потерял. С тех пор Хасан утих и над карасями на людях больше не измывался. Ушел, как крыса, в трюма, вглубь машинного отделения и сидел там до дембеля.

А на дембель ушел красивый, как новогодняя ёлка. Для всех значков (от заслуженного туриста СССР до члена общества книголюбов) места на груди не хватило. Хасан последние на животе докалывал. А аксельбантов только три штуки подвесил. Его, как «почти члена» партии, после «чумичко-терапии» стала одолевать скромность.

Подарок

Жизнь – это книга, а флот – это 3 страницы, вырванные на самом интересном месте.

(Правда)

Все предметы военной формы одежды должны отвечать установленным образцам и описаниям…

(Выписка из Правил ношения военной формы одежды)

Справка: Сапоги – так на флоте пренебрежительно называют солдат (не моряков). Пошло оттого, что матросы служат на корабле в ботинках, а солдаты в сапогах.

Сопливчик – черный матросский нашейный галстук – вроде манишки. Надевается под шинель или бушлат.

Шпигат – отверстие в палубе или фальшборте судна для стекания за борт воды попавшей на палубы.

Роман Фролов приоткрыл дверь в каюту командира БЧ-5 Ериксонова:

– Тащ капитан третьего ранга, разрешите?

– Заходи. Что стряслось?

– Да вот, пол срока отслужил, в отпуск хотелось бы сходить.

– Ты, Фролов, ничего не перепутал? Может тебе на кичу? За что тебе отпуск? У тебя же одни залёты.

– На киче, тащ, я уже был. А вот в отпуске…

– Сам знаешь, что Большой Зам тебя не отпустит.

– А, я вот как раз по этому поводу и зашел посоветоваться. Большой Зам на сход ушел. Его неделю не будет, может, что придумать можно?

– Неделю, говоришь?… – Ериксонов почесал стриженный рыжий затылок.

На следующее утро экипаж корабля построился на юте на подъём флага.

– Старшина второй статьи Фролов, выйти из строя!

Рома сделал шаг вперёд.

– По представлению командира БЧ-5, приказом командира корабля, – зачитывал из бумажки помощник командира, – за успехи в политической подготовке объявляю вам десять суток отпуска, с выездом на родину!

В строю переглянулись: во, Ериксоныч выдумал! У этого «отличника» даже тетради для политзанятий никогда не было! Ай, молодца! Большого Зама удар хватит, когда вернётся…

За день до схода к Роме подошла делегация замполитов из разных боевых частей.

– На, держи подарок, – замполит БЧ-5 торжественно протянул ему огромную, метр длиной, плексигласовую модель ракетного крейсера «Адмирал Фокин», на деревянной подставке и в прозрачном пластиковом футляре.

– Мне?!

– Тебе… как особо отличившемуся в политической подготовке, оказано высокое доверие: вручить семье товарища адмирала Фокина подарок от политработников, там всё написано…, ну и, конечно, от экипажа крейсера, носящего его имя. Будешь в Москве, зайдёшь к родственникам и передашь. На вот ещё и фотоальбом возьми.

– Неудобно как-то, я же их только один раз в жизни видел, когда его дочь сюда на корабль приезжала.

– Это неважно. Тут дело политической важности. Ты не для себя это делаешь. У тебя почетная миссия от имени экипажа.

– Да, как же я эту дуру допру?

– Это не дура, а подарок. Наше дело – его приготовить. Твоё дело – вручить. Как-нибудь справишься. Ты только смотри, в багаж его не сдавай – поломается. Твои товарищи его месяц клеили.

На следующий день, взгромоздив на плечо подарочный крейсер, как Ленин бревно на субботнике, троюродный внучатый племянник адмирала Фокина отправился в аэропорт. Он взял билет из Владивостока в Ухту, через Свердловск и Сыктывкар. На обратном пути, из Ухты, чтоб передать подарок, он летел через Москву. Это он потом понял, что сглупил, надо было и в Ухту через Москву лететь. Теперь придётся с этой плексигласовой бандурой ещё и по Ухте таскаться. Зато отпуска вместе с дорогой ему насчитали щедро, аж тридцать суток! Ребята подмухлевали где надо, написали, что ему остаток пути на оленях ехать…

Свою первую посадку самолет совершил в Свердловске. До следующего рейса оставалось больше часа, и Рома с крейсером на плече вышел из здания аэропорта на улицу перекурить.

– Сигаретой не угостишь, брат?

Рома повернул голову. Перед ним стоял невысокий, упитанный матрос, с редеющими тёмными волосами, выбившимися из-под черной бескозырки.

– Рад встретить брата-моремана на этой «сапоговской» земле, – высокопарно произнёс матрос, закуривая протянутую сигарету. – Меня, кстати, Борей кличут.

– Рома.

Пожали руки.

– А чего это у тебя за фигня в футляре?

– Подарок от замполитов.

– Повезло тебе, – ухмыльнулся Боря.

Рома окинул взглядом пёструю форму одежды своего нового знакомца. Ленточки на бескозырке у парня были ниже пояса, в три раза длиннее обычных. На концах украшены блестящими латунными якорями. На погонах вместо положенной одной буквы «Ф» – буквы «ТФ», что означало Тихоокеанский Флот. В буквы, по диагонали, были врезаны белые эпоксидные чайки. На груди, под аксельбантом, значков было столько, что казалось он участвовал во всех морских баталиях со времён адмирала Ушакова. Наряд довершало пышное белое офицерское кашне. Он надел его под бушлат вместо положенного сопливчика.

Рома и сам был без сопливчика. Моряки вообще этот элемент одежды не уважали, с ним «морской души» – тельника из-под бушлата не видно. Но это было единственное, в чем Рома был с этим парнем солидарен. Всё хорошо в меру. А тут – клоунский наряд.

А парень уже пустился в пространные разговоры о морских дальних походах и боевых службах. Оказалось, он за год службы чуть ли не все моря и океаны успел избороздить.

Рома скользнул взглядом по трём разномастным самодельным значкам «За дальний поход» (ЗДП), украшавшим грудь моремана. На флоте за три года службы и один «ЗДП» не всем выпадало счастье получить. Тут уж кому как повезёт. У кого корабль в Персидский залив отправят, а у кого – в завод на ремонт. А тут – три «ЗДП» за год. Рома отметил про себя и ещё две маленькие детали: загнутая бляха ремня и «бегунок». Значок «воин-спортсмен», или, как его все называли, «бегунок», на флоте считался «сапоговским» атрибутом. Его только солдаты-«сапоги» носили. Ни один уважающий себя матрос с корабля этот значок никогда в жизни бы не надел. Бляху же моряки, в отличие от «сапогов», не загибали, а наоборот распрямляли. То, что этот парень на корабле никогда не служил, было понятно. Там его за «бегунок» с загнутой бляхой опустили бы ниже плинтуса.

А Боря заливался соловьём. Роме знаком был этот тип сухопутных матросов. Он вспомнил одного. С виду: ну просто морской волк. Тоже про дальние походы любил рассказывать, даже ходил вразвалочку. Это он где-то прослышал, что так настоящие моряки ходят, привыкнув к палубной качке. А сам служил на свинарнике: обеспечивал корабли свежей поросятиной. От «сапога», по сути, его отличал только лишний год службы. Всё, конечно, понятно: парень не по своей воле на этот свинарник попал, его туда Родину защищать в Военкомате определили, но клоуном-то зачем наряжаться и из себя морского волка корчить…

Рома решил проверить свою догадку:

– А что, братан, в шпигате у вас на корабле много народу жило?

– Человек пять, – не моргнув глазом, ответил Боря, продолжая своё повествование…

С Борей всё было понятно. Разговор его лился журчащим фоном. Рома его больше не перебивал. Стоял, курил, думая о своём.

– Привет флотским! – из здания аэропорта вышел белобрысый парень в морской форме. – Вот к родственным морским душам потянуло. После «Владика» здесь как-то непривычно, там одни черные бушлаты, а здесь вот только вы среди этой «сапоговской зелени» чернеете.

– А что это у те…?

– Подарок, – недослушал Рома. – Семье адмирала, от замполитов.

– Хорошо, что не якорь…

Познакомились. Белобрысый служил на небольшом катере. Сейчас тоже ехал в отпуск. С формой одежды у него, конечно, было не так красиво, как у Бори-моремана, но тоже не без нарушений. Он был без сопливчика, ленточки у него были, в два раза длиннее обычных и вместо «Ф», на погонах – «ТФ», но без чаек. Из всех троих Рома, получалось, был самый уставной.

– Слушай, мне твоё лицо чего-то знакомо, – обратился Рома к белобрысому, – ты в учебке случайно не на Русском острове был?

– Ну да, там.

– Тот-то я вижу – знакомый. Вы там тоже бычки хоронили?

– А как же, у нас старшина был зверь. За каждый брошенный бычок могилу метр на метр в сопке рыли. С крестиком, всё как положено. Этих бычков там теперь целое кладбище.

– А плац ломом подметать не заставляли?

– Спрашиваешь! Если хорошо мёл, то старшина разрешал к лому метлу прицепить, – улыбнулся своим воспоминаниям белобрысый.

– Зато отучили сорить, – улыбнулся Рома, откидывая бычок в урну.

Неожиданно из за угла показался «сапоговский» патруль. Увлекшись разговором, ребята не сразу его заметили, и теперь ретироваться было уже поздно.

В голове у Ромы зашумело: «Во попал! Сейчас за нарушение формы одежды всех троих загребут скопом в комендатуру для разборок. Им тоже план выполнять надо. А там пока что… Неизвестно как обернётся, но что самолёт пропустим и билеты пропадут это факт.» А чтобы поменять билеты с поезда на самолёт, он деньги у половины кубрика занимал. По вытянутым лицам соседей Рома понял, что отсюда помощи ему ждать не следует. Ещё надеясь, что пронесёт, он боковым зрением, наблюдал, как к ним медленно подходит полковник с двумя курсантами. У всех троих на рукавах были красные повязки. По танкам в черных петлицах было видно, что все они из местного танкового училища.

– Короче, – шепнул Рома своим новоиспеченным приятелям, – если я чушь какую нести буду, вы молчите и поддакивайте, а если что спрошу, поддержите. На, подержи подарок, – он протянул плексигласовый крейсер Боре.

– По-опрошу предъявить документы, – козырнул подошедший полковник.

Ребята ответили на приветствие и нехотя протянули свои военные билеты и отпускные документы. Изучив бумаги, танкист не торопился их отдавать, придирчиво осматривая внешний вид матросов.

– Что это у тебя на плече?

– Подарок! – хором ответили все трое.

– Понятно.

Начальник патруля с любопытством рассматривал не часто появляющуюся в этих краях пёструю флотскую форму. Похоже, она и привлекла внимание патруля.

– А чего это вы такие разные? – ухмыльнувшись, спросил полковник и, давая понять, что намерения у него достаточно серьёзные, строго добавил. – Почему в неуставной форме одежды?

Соседи молчали, и Рома взял инициативу на себя:

– Товарищ капитан первого ранга!

– Вы мне льстите, товарищ старшина второй статьи, у меня другое звание.

– Товарищ полковник, – поправился Рома – У нас с формой одежды, всё как положено. По уставу.

– Неужели?!

Полковник явно не ожидал такого поворота событий. А Рома рассчитывал на то, что тот, последний раз открывал устав, будучи лейтенантом, в училище и вряд ли помнил всё содержание раздела флотской формы одежды.

– Как вы это объясните? – начальник патруля указал пальцем на разномастные погоны. – У тебя «Ф», там «ТФ».

Боря с белобрысым, тоже с интересом посмотрели на Рому.

– Так это оно… тащ… – Рома растягивал слова, давая себе время подумать:

– Так положено… это вам только кажется, что все моряки одинаковые, но тут есть разница. Я, вот, на флоте служу, но не на корабле, а на берегу, в береговой службе, поэтому у меня на погонах только буква «Ф». А они…, – Рома указал на своих соседей, – служат на кораблях, у них поэтому «ТФ».

– А почему тогда у этого орла «ТФ» с бакланом? – усмехнулся полковник.

– Для нас, тащ, слово «баклан» – обидное. Просьба, его не применять. Это просто мой товарищ на корабле первого ранга служит. Ему, поэтому чайки в погонах положены.

– А офицерское кашне?!!

– Так он же на крейсере служит! Вон, он его даже на плече таскает. У всех «крейсерских» такая парадная форма. Вы же, наверняка, на параде по телевизору видели? Там все моряки с крейсеров – в кашне.

Полковник не припоминал, что он видел и что не видел на параде по телевизору, но уверенность Ромы его несколько смутила.

– А ленточки тогда почему у вас у всех разной длины?

– Так это, товарищ полковник, у моряков так заведено. За каждую боевую службу по десять сантиметров можно добавлять.

Рома старался говорить как можно более уверенно, хотя и сам не верил, что кто-то может спокойно слушать всю эту ахинею:

– Вот я, например, на берегу служу, в море на боевой службе никогда не был, и ленточки у меня поэтому короткие…

Роме вдруг стало жалко себя. Ему, служившему на ракетном крейсере, было очень трудно приписывать себя к «левым» береговым служакам. Но обстоятельства требовали жертв, и он продолжал:

– Ты похоже на одной «боевой» был, да? – спросил Рома белобрысого, внимательно измеряя взглядом длину его ленточки.

– На одной, – еле слышно поддакнул тот.

– Ну вот, – обрадовался Рома, – поэтому у него ленточки только на десять сантиметров длиннее, чем у меня, а вот он, – Рома указал на Борю, – два раза. Его ленточки ещё длиннее. А латунные якоря…, – предупредил он очередной возможный вопрос, – за дальний поход.

Рома смотрел честными глазами на непонятливого полковника и терпеливо объяснял сухопутному офицеру все тонкости и нюансы флотских знаков различия. Было видно, что полковник начал сомневаться. «А черт их знает, с их флотскими правилами! Может что и правда?» После некоторого раздумья начальник патруля выразительным жестом ладони остановил Ромино увлекательное повествование:

– Половина из того, что вы мне тут плетёте, – бред сивой кобылы.

Матросы переглянулись.

– По-хорошему вам за это, в комендатуре денёк промаршировать не помешает, – продолжил полковник и, выждав выразительную паузу, добавил. – Но у нас всё-таки войска родственные: и вы, и мы в железе служим. Так что, принимая во внимание наши родственные отношения, ваши три года службы и то, что находчивость тоже надо поощрять, больше не задерживаем.
Полковник протянул матросам их документы и, козырнув, пошел дальше искать менее находчивых нарушителей. А Рома переложил подарок с Бориного плеча на своё и ребята поспешили в здание аэропорта. От патруля подальше…

* * *

Возвращаясь из отпуска через Москву, Рома долго бродил в районе Садового кольца, безуспешно пытаясь найти по записанному на бумажке адресу дом семьи Фокиных. Он блуждал по улицам и переулкам, одной рукой придерживая на ноющем от усталости плече, футляр с крейсером, а другой волоча за собой сумку с разносолами – гостинцы парням на корабль. Попадавшиеся навстречу прохожие, у кого он спрашивал совета, или сами были приезжие, или ничем помочь не могли. Наконец Рома увидел на фасаде сталинского дома нужный номер.

Открыв массивные деревянные двери подъезда, он зашел в просторный украшенный лепниной подъезд.

– Вы к кому? – раздался окрик консьержки.

– К Фокиным.

Суровая дама из окна будки, долго и подозрительно разглядывала Рому и его крейсер. В конце концов вид отутюженной флотской формы сделал своё дело, и ему было дано добро пройти к лифту.

На этаже дверь Роме открыла миловидная женщина в красивом шелковом платье. Рома сразу узнал в ней Ольгу – младшую дочь адмирала Фокина. Он видел её на семейной фотографии, которую показывала ему её старшая сестра Галина, когда та в прошлом году приезжала к ним на корабль.

Увидев на лестничной площадке матроса с огромным крейсером, лицо младшей дочери адмирала приняло выражение, с которым обычно встречают неожиданно позвонивших в дверь свидетелей Иеговы:

– Вам что надо?

– Добрый день! Меня Роман зовут. Я из Владивостока, с «Адмирала Фокина» и по совместительству ваш дальний родственник, – улыбнулся Рома. – Мне, вот, поручили вам подарок передать от всего экипажа. Это модель крейсера, её матросы сами сделали.

Ольга стояла в дверях, преграждая проход и соображая, что ей делать.

– Мне его можно где ни будь поставить? – спросил Рома. – Тяжеленная штуковина.

Хозяйка нехотя отошла в сторону, впуская Романа в квартиру:

– Поставь здесь, в коридоре, на пол…

Роман осторожно протиснулся мимо хозяйки и с облегчением опустил крейсер в указанном месте. Выпрямившись, он огляделся по сторонам. Просторная четырёхкомнатная квартира с высокими потолками, люстрами и лепниной, массивная старинная мебель, кухня с кондиционером – всё говорило о статусе и достатке.

Хозяйка квартиры, не без удовольствия, отметила произведённое впечатление. Втянув в себя исходившие из кухни ароматы, Рома вдруг вспомнил, что с утра ничего не ел. Настала неловкая пауза, в течение которой, матрос и хозяйка внимательно изучали глазами плексигласовый крейсер.

– Ну, я пожалуй пойду, – сказал наконец Рома, – мне в аэропорт.

– Уже уезжаете? – облегченно вздохнула хозяйка.

– Да, у меня вечером самолёт.

– Ну, вечер – это ещё не скоро, – сказала вдруг Ольга, – А мы как раз обедать садимся. Отобедайте с нами, Роман, всё-таки дальний родственник.

Рома неуверенно пожал плечами, но Ольга уже приняла решение:

– Леонид, к нам гость, матрос с крейсера! – крикнула она в комнату, – проходите в гостиную, Роман.

Под внимательным взглядом хозяйки Рома снял ботинки и аккуратно поставил их в угол около двери. Положив на полку бескозырку, он проследовал в гостиную Боковым зрением он заметил в соседней комнате сидящую в кресле закутанную в шерстяной платок древнюю старушку в очках – жену адмирала Фокина.

За столом в гостиной сидели Ольгин муж Леонид и их сын Степан – мальчик лет восьми. Рома слышал от матери, что Леонид круто устроился, он работал поваром в Метрополе. Ольга вошла следом и, оглядев стол, недовольно воскликнула:

– Лёня, ну что без меня никто стол накрыть не может! Всё надо самой делать! Честное слово, это просто невозможно!

На столе тут же появилась белая кружевная скатерть. Ольга засуетилась, звеня посудой. На стол выставлялись разнокалиберные рюмки, фужеры, выкладывались многочисленные столовые приборы, о назначении большинства из которых Рома даже и не догадывался. Леонид с сыном заложили каждый себе за ворот выданные Ольгой салфетки. Рома посмотрел на них и неуверенно повертел в руках свою салфетку. Ольга не спускала с него глаз, с интересом наблюдая за его действиями. «Ну не за ворот же тельняшки мне её засовывать?» – подумал Рома и аккуратно положил салфетку себе на колени.

– Я тоже хочу обедать, – послышался из коридора старческий голос.

Ольга вспыхнула и выбежала в коридор:

– Мама, погоди, ну куда ты идёшь? Ты потом поешь, – доносился приглушенный шепот из коридора. – У нас гости…

Вернувшись в гостиную, Ольга плотно прикрыла за собой дверь. Большой серебряной лопаточкой она подчеркнуто внимательно выделила каждому на тарелку по небольшой порции салата. Сев на своё место и мило улыбаясь, она с интересом наблюдала за всеми действиями гостя.

Рома оглядел стол. Вокруг его тарелки, слева, справа и даже спереди, были аккуратно разложены столовые приборы. Ложек, ножей и вилок разных форм и размеров, около него было точно не меньше десятка… «Ну, я попал!» – подумал он про себя.

Рома обвёл взглядом расставленные по столу многочисленные разносолы: икру, балык, рыбные нарезки… «Точно из Метрополя», – подумал Рома и сглотнул слюну. Он медлил, не решаясь, как правильно начать есть, наблюдая, кто какой прибор берёт и что им делает. Наконец он взял кусок хлеба, отметил взглядом рыбу и потянулся к вилке, но… остановился в нерешительности, заметив, что вилок вокруг его тарелки лежало пять штук и все разные.

Ольга, сохраняя улыбку на лице, не отрываясь, следила за ним.

Помощь пришла неожиданно, с другой стороны стола, от восьмилетнего Степана. Мальчуган ухватил одну из вилок и, зацепив ей внушительный кусок рыбы, потащил к себе в тарелку.

Рома вздохнул с облегчением. Он отсчитал справа от своей тарелки, такую же по счету вилку, взял её и тоже потянулся за рыбой…

– Ты как ешь?! – крикнула вдруг Ольга.

Рома вздрогнул. Ольга перегнулась через стол и с досадой хлопнула сына по руке так, что кусок рыбы свалился с ножа на кружевную скатерть.

– Тебя, что не воспитывали?! – Ольга вырвала из рук сына неправильную вилку. – Ты, что не видишь, – это десертная вилка! На возьми!

Ольга протянула сыну правильную по счету вилку и посмотрела на Рому. Рома положил свою вилку на место и откусил кусок хлеба.

В дверь позвонили. Ольга пошла открывать. По голосу из коридора Рома понял, что это пришла Галина – старшая дочь адмирала. Галина, статная черноволосая женщина, ворвалась быстрыми шагами в гостиную, как свежий ветер. Она приветливо улыбнулась Роме, и он сразу почувствовал облегчение. Увидев Рому, жующего кусок хлеба перед пустой тарелкой, и оценив вычурную сервировку стола, Галина нахмурилась.

– Оль, а что это вы тут за светский приём устроили?! Что вы парня смущаете?! Вы же сами никогда так не едите! И где мать?! Почему вы её за стол не пригласили?! Мама ты где? Иди сюда, за общий стол…

Галина устроила младшей сестре разнос и пригласила Рому в гости к себе домой. Доев рыбу и наскоро попрощавшись, Рома, вместе с Галиной, на метро добрались до станции «Октябрьское поле». Там в простенькой, двухкомнатной квартире, Галина с мужем нажарили картошки, нарезали колбасы, достали бутылку водки. Всё было по-простому – душевно.

– Не обращай на них внимания, Рома, сама не знаю, что на них нашло, – сказала Галина. – Они сами обычно на кухне обедают, а тут вдруг решили интеллигентность показать…

Рома ел с удовольствием, рассказывал про службу, слушал новости из гражданской жизни. Галина показывала ему старые фотографии своего отца, достала адмиральский палаш, кортик…Он просидел у старшей дочери адмирала Фокина до вечера.

– Ром, а у тебя действительно самолёт сегодня?

– Вообще-то я завтра вечером улетаю.

– Так оставайся у нас ночевать. Место есть. Вон, муж мой тебя завтра по Москве поводит. Ты, вообще, в Москве, что хочешь посмотреть?

– Я на Ваганьковское хотел, на могилу Высоцкого и на Новодевичье на могилу адмирала Фокина. Только на Новодевичье меня не пустят – там же по пропускам.

– Ничего, у нас есть пропуск, – завтра утром всюду успеете…

Так и получилось. На следующий день, побывав на Ваганьковском и навестив могилу своего троюродного деда, Рома поехал в аэропорт дослуживать оставшиеся полтора года. «Эх, надо было крейсер Галине подарить», – подумалось ему. Ему вдруг стало очень жалко оставленный на полу, в коридоре адмиральской квартиры подарок.

Плавбаза

Баб и всякую такую утварь на корабль не пущать, а ежели пущать, то по одной на брата, дабы не было сумятицы.

(Петр I)

На политзанятиях мы слышали, что на загнивающем Западе, когда корабль заходит на базу, идеологически неправильные американские матросы отправляются в город вести разгульный образ жизни. Они шастают по своим заграничным барам и морально разлагаются вместе с политически неграмотным местным женским населением… А мы, политически и морально выдержанные советские матросы, даже в долгие годы заводского ремонта ни днём, ни ночью не покидали ржавых недр своего родного крейсера. Слов «по бабам» и «барная стойка» в нашем уставе не было. Про «стойку» там были только слова – «стойко переносить все тяготы и лишения воинской службы». Вот морячки и переносили, провожая вожделенными взглядами забредших на свой страх и риск на корабль заводских малярш…

Сходить в город, посмотреть на вольных граждан или, вернее, на гражданок удавалось нашим морякам редко. Раза три-четыре в год и, в основном, это не свободная прогулка, а организованный культпоход в сопровождении бдительного замполита-наставника. И этот наставник вёл матросов не в какой-то там бар или притон, а на высокоидейный советский фильм или в музей героев революции. Бывало, что морячки иногда роптали, что даже очень большой бюст Ленина – это все-таки не Ленин бюст и не совсем полноценная замена его женскому аналогу. Однако бдительные замполиты тут же проводили с отсталыми элементами воспитательные беседы, и всё возвращалось на круги своя. И возроптавшие, было, представители молодого мужского матросского населения продолжали стойко переносить и эти лишения, втихаря мечтая, однако, о хоть какой-нибудь, пусть даже самой захудалой, романтической разгрузке.

– Дай! Пожалуйста! Дай! Всё дам! Тельник дам! Толка дай! – не выдержал однажды здоровенный кабан Джумашев, обхватив за ноги стоявшую на стремянке дородную маляршу.

О чем просил пожаловавшуюся потом Командиру маляршу отчаянный джигит, я могу только догадываться, но думаю, что не о банке шаровой краски. Но однажды фортуна смилостивилась над истосковавшимися по женской любви и ласке матросами и в одно тихое летнее утро развернулась к ним своим женским передом во всей своей девичьей красоте. А точнее: даровала возможность самим матросам к ней, фортуне, своим передом повернуться…

Была суббота. Заканчивалось время помывки экипажа в душе. Событие, само по себе, долгожданное. Теплой водой экипаж не баловали. Возможность помыться в теплом душе выпадала матросам один раз в неделю. Душевая личного состава была на ремонте, и помывка экипажа на этот раз проводилась в офицерском душе, что располагался недалеко от бака (носа) корабля.

Три годка: худощавый, жилистый Краб, плечистый татуированный Танк и белобрысый крепыш Тёма, – вышли из душа и, потягиваясь, поднялись на верхнюю палубу. Картина маслом! Если по дороге в душ, форма одежды матросов состояла из самодельных, выкроенных из куска линолеума шлёпок-сланцев, трусов, тельника и вихотки (мочалки) через плечо, то сразу после помывки и одновременной стирки в дефицитной теплой воде из одежды на них были только сланцы на босу ногу. Всё остальное: и стираные трусы, и тельник, и вихотка, – болтались у них через плечо. А кого стесняться-то?! Вокруг одни мужики!

Матросы, как три спешившихся богатыря, вышли во всей своей молодой красе на залитую солнцем верхнюю палубу и застыли, как вкопанные. Перед ними возвышался, как китайская стена, борт плавбазы, невесть откуда взявшейся и непонятно как успевшей пришвартоваться. Шли в душ – не было, а вышли – и на тебе! Такие плавбазы, плавучие рыбозаводы, по девять месяцев напролет болтаются в море, принимая от многочисленных рыбацких судов и судёнышек рыбу и другие морепродукты, и там же, в море, перерабатывают их на консервы.

Вдруг дикий женский визг заставил годков вздрогнуть! Матросы машинально задрали вверх головы и остолбенели. На борту плавбазы целая шеренга девиц, визжала от восторга и, подпрыгивая, указывала пальчиками на увесистые причиндалы чисто вымытых моряков флота российского. Опешившие годки с помощью вихоток неуклюже попытались придать себе хоть какой-то мало-мальски прикрытый вид. Эта процедура заняла у них некоторое время. Восторженный визг и улюлюканье не умолкало ни на секунду.

К явному разочарованию зрительниц, матросы с помощью подвязанных вокруг пояса вихоток придали себе наконец вид незагорелых австралийских аборигенов. Первым вступил в диалог с прекрасными пришельцами Краб. Оценив перспективы ситуации, он приосанился и, залихватски закинув на плечо стираные трусы с тельником, с чувством полного собственного (во всех отношениях) достоинства, заговорил, обращаясь к смотрящим на него горящими глазами девицам.

– А что, красавицы, вы к нам надолго?

– Пару недель, может, месяц.

– Мелкий ремонтик тут у нас.

– Может, вы чем поможете, матросики? – игриво добавила, отвечая вопросом на вопрос, веснушчатая деваха.

Она перевесилась мощной грудью через леера и звонко рассмеялась, переглянувшись со своей блондинистой подругой, в ярко красной кофте. Танк сглотнул слюну, чувствуя волнение в жилах.

– Прочистить кое-что надо, – подхихикнула блондиночка.

– Для профилактики!

Девчонки наверху залились весёлым, игривым смехом.

Краб оглянулся на товарищей. Те, во все глаза, не отрываясь, таращились на внушительные формы рыбачки.

– Так вы тут целый месяц так и будете стоять?! – не веря в своё счастье, переспросил Танк.

– Угу! Может, в гости загляните, служивые?

– Чайку попьём!

– Если время останется! – хохотнула улыбчивая деваха, с мелкими рыжими кудряшками.

– А я думал, вы никогда не предложите! – крикнул Танк, расправив свои могучие татуированные плечи.

Девки на плавбазе завизжали в экстазе.

– А сколько вас там таких красивых? – решился вступить в разговор испытывавший, к удовольствию девок, заметное внушительное волнение коренастый Тёма.

– Человек шестьсот. На всех хватит!

– И все девушки?!

– Ну, в подавляющем большинстве, да. Во всяком случае, были!

– Мы семь месяцев в море болтались, земли не видели. Если бы не поломка, ещё бы там куковали, а тут вы, касатики, да ещё такие красивые!

Звонкий девичий хохот снова потряс плавбазу.

Стоя, как были, в одних вихотках, матросы многозначительно переглянулись. В их глазах вспыхнули давно забытые шальные огоньки. Шесть сотен истосковавшихся по мужской ласке баб! Борт о борт! На месяц! Мама родная! Как прекрасна жизнь! Не теряя времени, договорились о встрече. И первое свидание назначили: с той, что в веснушках, и с её подружкой, в красной кофте, на «сразу после отбоя». И, сверкая голыми задницами, под визг и улюлюканье рыбачек матросы бросились в кубрик сообщить о счастье, неожиданно накрывшем холостятский крейсер. Весть о соседстве с сотнями молодых голодных баб мигом облетела корабль. Весь экипаж гурьбой высыпал на левый борт знакомиться. Ракетный крейсер заметно накренился. Число заключенных договоренностей на «сразу после отбоя» росло в геометрической прогрессии. Мужской крейсер и женская плавбаза, такие нужные друг другу противоположности, нашли друг друга в этом большом мире-океане, как инь и янь…

После отбоя, когда крейсер затих, многочисленные таинственные тени зашелестели сланцами в сторону плавбазы. Оставив недоговорившегося Тёму в кубрике, Танк и Краб в числе первых выбрались на верхнюю палубу крейсера. На левом борту, в полумраке, мерцал лишь тусклый свет пары дежурных лампочек. Матросы затаились, готовясь в первый раз проникнуть на борт соседнего корабля желаний. Высокий борт плавбазы и дежурный офицер, бродивший по юту, – эти препятствия ещё предстояло преодолеть. Правда, по предварительной договоренности девушки предусмотрительно спустили со своего борта штормтрап, как раз напротив пятого кубрика, у кормовой ракетной установки, где палуба на крейсере ниже и куда не доставал полусонный глаз дежурного офицера. Танк и Краб по очереди спрыгнули на один из резиновых кранцев, болтавшихся в воде между кораблями, чтобы борта судов не бились друг о друга и, ухватившись за леера, по штормтрапу мигом взобрались на борт плавбазы… Там их уже поджидали. Запах духов и тепло девичьих ладоней кружило матросам головы. В висках пульсировало. Веснушчатая представилась Наташей, а её подруга в красной кофте – Леной.

Девушки, хихикая и прижимая пальчики к губам, затянули ребят к себе в четырехместную каюту. Краб с Танком тут же отметили, что все койки предусмотрительно были оборудованы занавесочками… Девчонки по-хозяйски захлопотали. На столе тут же появилась бутылка армянского коньяка.

– Ого! Три звёздочки! – После подпольного «шила» и одеколона Краб по достоинству оценил предложенный напиток.

– Открывайте, мальчики! – Лена улыбаясь, выложила на стол закуску – две банки рыбных консервов.

Танк привередливо покосился на этикетки: – Сельдь в масле… Скумбрия… Блин, девчонки, вы же на рыбозаводе, а такую шнягу едите!.. Как можно?

Девушки переглянулись и засмеялись: – Открывайте, открывайте!

Краб ловко перочинным ножом вскрыл первую банку– красная икра! Вторую – камчатский краб!

– Ну, вы, девчонки, даёте! Совсем другое дело! – засмеялся Танк и, откупорив бутылку, разлил коньяк по гранёным стаканам.

– Это мы так для себя делаем, – пояснила Наташа, – где икра этикетку «сельдь в масле» клеим, где краб – «скумбрия».

– Ну, за знакомство! – поднял стакан Краб.

А дальше всё, как по маслу: чуток выпили, закусили и за занавесочку. Каждая пара на свою шконку. И кто за семь месяцев, а кто и за все три года – вперёд и с песней! Только держитесь!.. Под утро усталые, взъерошенные и счастливые матросы, еле-еле оторвав от себя утомленных и раскрасневшихся подруг, поспешили на свой корабль к утреннему построению.

С этого дня у экипажа ракетного крейсера наступил коллективный медовый месяц. По ночам добрая половина экипажа пропадала на гостеприимной плавбазе. Как говорится, себе на радость, рыбачкам на удовольствие!

Но, такой праздник жизни не мог продолжаться бесконечно. Без ЧП не обошлось. Однажды Танк вернулся со свидания под утро угрюмый, встревоженный. Ребята сразу заподозрили неладное. Стали допытываться. Танк, в не свойственной ему манере, отмалчивался и уходил от ответа. Еле-еле разговорили:

– Ну, я, как обычно, на «свиданку» пошел. К Лене. Ну той, блондинке, в красной кофте… – начал Танк. – Завела меня в каюту, то да сё… Слышу, за соседней занавеской уже кто-то пыхтит-старается… А мне-то какое дело? Я на это особого внимания обращать не стал. Грамм сто пятьдесят коньячка проглотил и с Ленкой на шконку. И тоже занавесочкой задернулся. И пошло-поехало. Встану, занавесочку отдерну, стопочку коньячку – и вперёд. Только слышу, что и мой сосед периодически тоже вылезает из-за своей занавесочки за коньячком и икоркой… Так мы с ним и резвились до утра, по очереди потягивали из одной бутылки…

А перед подъемом, отдернул я занавеску, а там… Мама родная! Лицом к лицу!..

– Ну? Что там? Да говори, не тяни! – загудели со всех сторон матросы.

– Что, что… офицер … с нашего корабля…

– Мама дорогая! Кто?!

Но Танк только покачал головой: – Не могу, слово дал молчать…

Как Танка ни раскручивали – могила. Говорит – слово дал… Единственное, намекнул в конце – это был один из «старших» офицеров … Вот тебе и погулял. Ясно, что из «старших». Из-за молоденьких лейтенантиков Танк бы не парился. Это произошло на четвёртый, предпоследний день швартовки рыбачьей плавбазы.

На следующую ночь командир корабля Олень решил на досуге обойти после отбоя вверенный ему корабль. Каково же было его удивление, когда он обнаружил, что половины экипажа нет в наличии! Тут же сыграли Большой Сбор экипажа на юте. Наскоро пересчитали жиденькие остатки личного состава. На борту осталось меньше половины. Только караси и офицеры. Такого бардака Олень не мог припомнить за всё время его службы. Вместе со старшими офицерами, он тут же разработал план спецоперации по отлову возвращавшихся с блудника годков. Очень помог тот факт, что кое-кто из «старших» офицеров, не понаслышке, знал основные маршруты следования похотливых мореманов. Офицеров и мичманов расставили по всей длине левого борта крейсера. Приготовили все имеющиеся в наличии прожектора. Олень дал отмашку.

«Туууууууууу» – протяжно загудел сигнал боевой тревоги. Ярко вспыхнули прожектора.

Краб, развлекавшийся в это время в каюте со своей девушкой, подскочил на шконке, больно ударившись обо что-то затылком. Боевая тревога! Инстинкт сработал сразу. Впрыгнув в штаны, он на ходу напялил робу и нахлобучил берет. Ещё не совсем отдавая себе отчет в том, что происходит, уже через полминуты он выбрался на верхнюю палубу плавбазы.

А там… мама дорогая, картина Репина – «Приплыли»! На стоявшем внизу крейсере светло как днём! В глаза бьют прожектора. Экипаж собран на юте. Все подходы перекрыты… По плавбазе мечутся полуодетые матросы. Некоторые, отчаявшись, прыгают на кранцы и пытаются прорваться на крейсер… Офицеры подхватывают их, за шиворот затаскивают через леера на борт, оттаскивают на ют, строят и переписывают…

Видя участь своих незадачливых товарищей, Краб метался по плавбазе, лихорадочно оценивая ситуацию и ища хоть какой-нибудь выход. Понемногу привыкшие к свету прожекторов глаза уже различали силуэты расставленных вдоль борта офицеров. Наконец, Краб решился. Из всех фигур оцепления он выделил одну – новенького лейтенанта. Он решил сосредоточить свой прорыв именно на его участке. Краб натянул берет на нос, слетел вниз по штормтрапу и прыгнул на кранец. Лейтенант на борту засуетился, силясь определить личность:

– Кто это у нас тут такой лезет? – он, пыхтя, затягивал Краба через леера на борт.

Краб мычал что-то неразборчивое себе под нос и упорно не выдавал своей личности. Офицер, силясь рассмотреть лицо матроса, поставил его перед собой и потянулся за натянутым на нос беретом. Мозг Краба бешено работал. Боковым зрением он заметил в нескольких шагах от себя, под ракетной установкой, открытый люк. Решение пришло мгновенно, как молния. Краб разогнулся и хлестко хлопнул тянувшегося к нему лейтенанта ладонью между ног. Тот охнул и согнулся. Не медля ни доли секунды, Краб метнулся к люку и прыгнул вниз головой, «рыбкой», на лету хватаясь за трубы балясин (ступенек) вертикального трапа… Краб очень бы удивился в тот момент, если бы ему сказали, что через двадцать лет, во время боя в Чечне, опыт этого прыжка «рыбкой» спасёт ему жизнь.

Пробравшись по низам, через несколько секунд Краб был уже в кубрике. Он забрался наверх между двумя шконками, а дневальный карась, приподнял их и пристегнул на цепи так, что Краб оказался спрятан, как бы посередине полузакрытой книги… Но многие офицеры уже знали эту годковскую уловку. Краб почувствовал, как нижнюю шконку приподнимают, отстегивают и сбрасывают вниз; он свалился на палубу больно ударившись локтем о рундук.

– Да вы что, совсем охренели! Карася нашли?! – Краб с деланным заспанным видом наехал на дежурного офицера.

– Что?!! Разговорчики! Тебя что, боевая тревога не касается?!! – заорал в свою очередь офицер, но видя несоображающее заспанное лицо «включившего дурака» матроса, махнул рукой. – Марш на ют – строиться.

Краб возражать не стал и поспешил на ют. На подходе его перехватил негодующий Большой Зам: – Где был?!

– В кубрике спал, – ответил за Краба дежурный офицер.

– Оборзели! Боевую тревогу не слышат!.. Встать в строй!

Краб занял место среди невинных карасей. Пролетчики годки, выстроенные в центре «по диаметрали», с нескрываемой завистью смотрели на своего удачливого подельника. Краб, перемигиваясь с ними, одновременно отводил глаза от бедолаги лейтенанта, ходившего туда-сюда вдоль строя, безуспешно пытаясь вычислить своего обидчика.

Всех, кого прихватили, Большой Зам подверг репрессиям. К счастью, на «губе» свободных мест не оказалось. Поэтому одних отправили цистерны чистить, других перевели в БЧ-5, третьим зарубили отпуск или увольнение в запас на последний сход перенесли, а кое-кого (было и такое подозрение) развели на «стук». А на следующий день плавбазу с погрустневшим женским экипажем по настоятельнейшей просьбе Командира Оленя от ракетного крейсера убрали. От греха подальше.

* * *

Через двадцать лет Краб, уже старший лейтенант, в составе ОМОНа воевал в Чечне. Штабной полковник приказал остановиться на ночь в селе, расположенном в низине у подножья холмов. Место, проглядываемое и, при желании, простреливаемое со всех сторон.

– Мы же здесь будем как на ладони. Нас бы куда повыше или хотя бы вместе с соседним отрядом ОМОНА расположить, – возразил Краб. – Если что начнется, всё легче отбиваться будет.

– Вы, бойцы, тут друг от друга недалеко. Минут пятнадцать ходу. Если что, придете друг другу на помощь. Ничего страшного, – отмахнулся полковник.

– Ничего страшного, говоришь! Да ты сам под огнем хоть раз пробивался?! Да, ты эти «пятнадцать минут» четыре часа под обстрелом идти будешь! Людей терять!

Краб схватил штабиста за рукав: – Давай с нами на ночь, а? Заодно проверим, всё ли так, как ты говоришь…

Полковник стал суетливо оглядываться по сторонам, ища поддержки. Принимать настойчивое предложение Краба явно не входило в его планы.

– Да отпусти ты его, – махнул рукой подошедший майор ОМОНА, – пусть едет себе.

Краб разжал руку, и полковник, одернув рукав, поспешно ретировался.

Ночью Краб разместил своих ребят в подвале, а сам занял позицию наблюдателя на чердаке. Стоял сильный туман. В 4 часа утра, что-то подтолкнуло его. Он, привыкший доверять своей интуиции, прильнул к прибору ночного видения. Ничего. Только ночь и туман. Краб отпустил кнопку подсветки и терпеливо выждал положенные несколько секунд, прежде чем оторвать от лица нахлобучку прибора. Зеленая подсветка гасла медленно, и ещё свежа была в памяти история, когда один наш офицер поторопился и, осветив себе лицо зеленым светом «ночника» получил в лоб пулю чеченского снайпера. Краб положил «ночник» на место, но уже через секунду, что-то снова заставило его прильнуть к окуляру. Прямо напротив дома, где он расположился, у входа в село, чеченский боевик целил из ручного противотанкового гранатомета (РПГ) в пулеметное гнездо ребят из его команды. В задачу Краба, как наблюдателя, входило, не открывая огонь, дабы не раскрыть своего места расположения, дать по рации указания на цель пулеметчику. На этот раз времени на разговоры уже не было. Схватив лежавший всегда под рукой ручной пулемёт, Краб дал короткую очередь. Дух выронил РПГ и завалился набок. Начался бой. «Духи» шли напролом. Прямо через главные ворота. Бой продолжался полтора часа. В конце боя интуиция снова подтолкнула Краба к прибору ночного видения. … Метрах в ста от дома другой боевик старательно целился из РПГ прямо в чердак, где находился Краб… И Краб вдруг отчетливо понял, что на этот раз не успевает! Подчиняясь инстинкту самосохранения, мозг взял контроль на себя. Как на «Фокине»! – мелькнула мысль. В сознании всплыл угол чердака и люк с вертикальным трапом. И в тот самый момент, когда «дух» нажал на спусковой крючок, Краб «рыбкой» нырнул в отверстие чердачного люка… Когда он уже летел вниз головой, цепляясь руками за приставную лестницу, взрыв наверху оглушил его, и он ненадолго потерял сознание. В тот день Краб и его ребята «духов» из села выбили.

Недавно разговаривал с Крабом по телефону, ему как раз пришло на телефон сообщение. Деньги боевые перевели. Ежемесячная выплата за Чечню. 1,868 рублей 90 копеек. Почти 63 доллара в месяц! Капиталист…

Гальюн или Гениальная идея

Нет такой чистой и светлой мысли, которую бы русский матрос не смог бы выразить в грязной матерной форме.

(Фольклор)

Справка: Чёпик – конусообразная деревянная затычка для затыкания небольших пробоин в корпусе корабля.

Взъерошенный Коля Кондрашов, с шумом, ввалился в электростанцию:

– Шура, у тебя чёпиков нет? Мне шесть штук надо!

– Зачем тебе столько?

– Надо. Гениальная идея есть!

– Кажется, собрать можно, – сказал я, не совсем понимая зачем Коле такое количество чёпиков.

– Гальюн прочищать будем. Эти сволочи его опять до потолка засрали.

Коля заведовал кормовым гальюном команды. Он отвечал за его приборку. В помощники ему дали джигита Юлдашева, Юлду, как его сокращённо звали. От Юлды толку было мало, и простой рязанский парень Коля, не чураясь грязной работы, до дембеля сам участвовал в чистке этого, далеко не самого вдохновенного учреждения на корабле. Коля не считал это западло, и все к этому относились с пониманием.

Пока я шарил по электростанции в поисках аварийных чёпиков, Коля набрал охапку разномастной ветоши.

– Шура, помоги донести.

– Пошли.

По дороге в гальюн Коля всё сокрушался.

– Там всё забито, Шура. Ты не представляешь. Сливную трубу, что идёт через машинное отделение за борт, так загадили – не прокачаешь. Мы с Юлдой больше часа бьёмся.

В гальюне моему взору предстала картина горного пейзажа: все семь дучек завалены, что называется, «с горкой».

– Видишь, с чем имеем дело, – сокрушался, обводя взглядом своё хозяйство, Коля. – Чтоб на такую высоту нагадить – это ещё уметь надо.

– Ну народ у нас талантливый. Подпрыгивали, наверное.

– Разве, что с разбега.

Дизайнер кормового гальюна команды был, наверное, человек общительный, с юморком. Дучки расставил буквой Г, как на показ, одну от другой их разделяли только низкие, по колено, перегородки с ручками, чтобы не свалиться во время качки. Сидишь, качаешься, за ручку держишься, и дела делаешь, и с товарищами общаешься – красота!

Мне сразу вспомнилось, как месяца два назад Большому Заму пришла в голову гениальная идея – положить в красном уголке томики трудов Ленина для чтения. Идея была и впрямь хороша, а особенно экипажу пришлось по душе то обстоятельство, что красный уголок находился прямо по дороге в гальюн. Собрания сочинений вождя рабочих и крестьян и всего мирового пролетариата печатались тогда на очень мягкой бумаге. За месяц, пока Большой Зам не сообразил в чём дело, толщина томиков уменьшилась вдвое-втрое, но зато резко возросла политическая сознательность матросских масс. Войдешь, бывало, в гальюн, а там народ сидит, на дучках покачивается: Ленина читает…

Колина идея с чёпиками была до гениального проста (сработала деревенская смекалка): забить все дучки, кроме одной, наглухо чёпиками, а в незабитую вставить пожарный шланг и прокачать. Стараясь не забрызгать свою свежестиранную голландку выплескивающимся после каждого удара фекалиями, Коля деловито увесистой деревянной киянкой наглухо законопатил шесть дучек чёпиками. В последнюю, седьмую, он вставил здоровенный пожарный шланг, обмотанный для герметичности ветошью. Всё было готово. Остальную работу сделает напор воды. Разум восторжествует над стихией.

Успех операции зависел от плотности забивки чёпиков в дучках. Коля это понимал и решил это звено операции контролировать сам. Доверить это дело Юлде он никак не мог. Коля взял в руки деревянную киянку и встал на вахту возле дучек, чтобы по необходимости подбивать выпирающие под напором воды деревянные чёпики обратно.

– Юлда! – торжественно обратился Коля к своему гальюнному джигиту.

– Что, Коля?

– Тебе самое ответственное задание. Справишься?

– Что делать, Коля, скажи.

– Вон, видишь, в коридоре пожарный вентиль?

– ???

– Красное колесо – видишь?

– Вижю.

– Когда дам команду, начинай это колесо проворачивать. Только по чуть-чуть. Четверть оборота. Усёк?

– Усок, Коля. Все сделаю.

Коля поднял киянку на изготовку, занял стратегическую позицию около центральной дучки и стал ждать, когда Юлда подойдёт к пожарному вентилю в конце коридора.

– Юлда, готов? – крикнул Коля в коридор.

– Готов, однако.

– Давай! Понемногу. Четверть оборота.…

– Харашо, Коля. Четверо абарота…

– Стой!!!.. Бля-я-я-я-я-я…!!!
Коля не договорил. Под мощнейшим напором воды, увесистые деревянные чёпики вздрогнули, напряглись и… сдало слабое звено! Так уж вышло, что слабым звеном оказался центральный чёпик, тот, возле которого занял свою стратегическую позицию Коля. Прежде чем Коля успел среагировать, чёпик выстрелил из дучки, как из пушки. И взметнул гейзер! Гейзер говна! Потолок сработал, как отбойник. В фонтане разноцветных брызг с трудом, но все-таки можно было различить одинокую фигуру, напоминавшую молотобойца со скульптуры Мухиной. Одно можно было сказать с уверенностью, за свою свежестиранную голландку Коля мог больше не беспокоиться. А Юлда мне не даст соврать: применение для своей деревянной киянки Коля в тот день всё-таки нашёл.

Шары

Оторвали Ваньке встаньку.

(Горе)

От несоблюдения техники безопасности, человек может не только умереть, но и родиться.

(Фольклор)

На флоте подготовка к дембелю начинается уже с момента призыва. Сначала, «по карасёвке», всё, что ты реально можешь для этого сделать, так это считать, сколько дней осталось до приказа о дембеле. Арифметика поначалу неутешительная, даже удручающая, потом становится немного легче.

Когда отслужишь года полтора и появляется свободное время, начинается второй, главный, этап подготовки. Он, этот этап, длится до самого конца службы. Подготовка состоит в доведении до совершенства всех основных дембельских атрибутов; собственно, их всего два – форма и фотоальбом. Но чтобы их подготовить, как полагается, нередко уходят все оставшиеся полтора года. Гражданскому человеку трудно понять и оценить, сколько труда и фантазии вкладывается в это дело.

Бляхи для ремня мы с моим другом Колей Кондрашовым две недели выпиливали из медной гильзы от снаряда; и ещё месяц доводили до совершенства, полируя и закрепляя накладные якоря. Бляхи стали предметом белой, ну, а иногда и чёрной, зависти на корабле. Таких блях до сих пор только две в мире. Вообще мы с Колей всё делали в двух экземплярах. Только когда он заказал себе в городском ателье дембельские брюки-клеш шириной 60 сантиметров, я сказал «пасс». До сих пор помню лицо портнихи принимавшей заказ: она Колю несколько раз переспросила: – «Вы уверены что 60 – это ширина? Может всё-таки длина? Они же при ходьбе винтами вокруг ног гулять будут!» Но Коля был неумолим. Он мечтал вернуться домой на рязанщину в настоящих широченных матросских «клёшах».

В дембельской форме важен каждый элемент: ленточка, краб (кокарда), бескозырка, ремень, бляха, погоны… Даже лычки на погонах. Ленточка, например, должна обязательно быть тиснёной и только с золотыми буквами. До службы я и не подозревал, что существует такое множество видов ленточек, отличающихся по тиснению букв и оттенкам краски. «Золотая» – тиснёная, с золотыми буквами – самый редкий вид. «Бронзовая» – не тисненная с бронзовыми буквами – самая «левая». Гражданский человек, даже если очень захочет, различия не увидит. Но для настоящих моряков различие неоспоримо. Уходить на дембель с чём-либо другим считается до того «чмошно», что даже самые задрипанные моряки уходили на дембель только с «золотыми» ленточками. И вообще, увидеть «золотые» ленточки можно только на дембелях. Никто даже не дерзнул бы использовать такую драгоценность в повседневной жизни. Это всё равно, что в мазутные цистерны в костюме лазать. Ленточки бережно хранились в потайных шхерах, дожидаясь заветного дня дембеля.

Дембельский фотоальбом – это вообще произведение искусства. Чего только стоят рисованные тушью парусники на разделительных кальках!

Готовясь к дембелю, мы готовимся к гражданке, а кто нас там ждёт кроме друзей и родных? Ну, конечно, девушки! Во всяком случае, так нам это представлялось с корабля. С доведением до совершенства дембельской формы и фотоальбома, естественно совмещается процесс совершенствования самого себя. Здесь понятие «совершенство» каждый воспринимает в силу своего кругозора и фантазии. Один таджик, например, мечтал вставить себе все золотые зубы. Но в основном, конечно, котировались накачка мускулов, татуировки и… шары.

– Слышь, Крот, – полторашник Строев потрепал за плечо Олега Кротова. Он как раз дремал в машинном отделении: развалился на промасленной ветоши, набросанной поверх полукруглого кожуха, прикрывавшего вал, вращавший корабельные винты.

– Чё?

– Ну ты даёшь – харю мочить… И как это ты с этого кожуха не свалишься?!

– Давай короче, чего надо?

– Про последнее достижение эротический науки слышал? Шары. Бабы от них тащатся!

– Не понял. Какие шары? – привстал на локте Олег.

– Во. В член вставляешь! – Строев выплюнул изо рта на ладонь две блестящих пилюле-образных капсулы из полированного красного пластика: – Бабы тащатся!

– Так и тащатся?

– Конкретно. Визжат.

– А чего ты их во рту держишь?

– Полирую. Из зубной щетки сделал, три дня шкурил, теперь вот уже второй день во рту полирую.

– Не хрена себе! … А почему их два?

– С двух сторон поставлю.

– А что не с трёх?!

– Вот ты смеешься, а Ребров вообще себе кукурузный початок сделал. И ничего. Пока, правда, ещё не испытывал… Ждёт увольнения… Я думаю для начала двух хватит, – сказал Строев, подумав. – …Потом ещё добавлю…

– Блин! Я тоже хочу, чтобы визжали.

– Ну так в чём дело? У тебя же зубная щетка есть – вперёд! – Строев снова засунул в рот пластиковые капсулы. Он помолчал, погонял их языком за щекой и спросил, немного шепелявя:

– Слушай, а ты мне их вставить не поможешь?

– Да о чём разговор, хоть сейчас – Кротов с готовностью обтёр замасленные руки об ещё сильней замасленные штаны. Штаны, похоже, даже стали малость чище:

– Че делать?

– Я тут зубную щётку наточил. – Строев достал из кармана робы заточенную, как резец, зубную щётку и передал Кротову

Заинтригованный Кротов сжал щётку в кулаке, как кинжал:

– Головку пробивать?

– Себе пробей!

– А где бить-то? – обиделся Олег.

– По коже. Хрен кладётся на деревяшку, оттягивается крайняя плоть и в ней аккуратно делается дырка… Там кожа двойная, под кожу и вставляется шар… Потом зарастёт… Строев, несколько обескураженный рвением Кротова, недоверчиво посмотрел на него:

– Сумеешь?

– Да блин, о чём ты говоришь! На гражданке я и не такое делал.

– Делал? – неуверенно переспросил Строев, но дополнительных заверений не потребовал.

Строев разложил своё достоинство на неструганной доске, оттянул вбок кожу, зажмурился и замер, ожидая начала операции. Олег повертел маслянистыми пальцами обсосанные до блеска шары и положил рядом, на кусок газеты. Потом он деловито обошёл место предстоящей работы, оценивая ситуацию. Было около двух часов утра. В машинном отделении тихо, лишь тихонько посвистывал пар из расположенного в двух шагах парового котла. Достоинство Строева доверчиво лежало на доске, как на ладони. Олег, прикидывал про себя траекторию удара, не решаясь приступить к операции. Строев, принимая во внимание деликатность своего положения, начал терять терпение: а если сейчас, не дай бог, ворвётся офицер с прихватом. Но тут Крот очнулся и решительно установил на оттянутой коже пластиковый резец.

– Ну, наконец, – проговорил Строев, неожиданно отмечая про себя, что слово «наконец» принимает в данной ситуации несколько двусмысленное значение.

Прищурившись в ожидании удара, Строев с опаской наблюдал за всеми манипуляциями хирурга-самоучки.

– Не ссы.

Кротов прицеливался долго и по всем правилам. Он зажмурил левый глаз, выверил положение и направление резца, несколько раз поднял и медленно опустил молоток. Промахиваться здесь было нельзя. При каждом замахе, Строев боязливо жмурился.

– Ну давай, блин! – не выдержал он.

Раз-мах… и сильнейший удар молотка… наглухо прибил достоинство Строева к доске! Заточенная щётка, как по маслу, прошила кожу и глубоко увязла в мягком, податливом дереве.

– А-а-а-а-а-а-а!!! – Строев вскочил на ноги уволакивая окровавленным членом неструганную доску! – А-ААА!!! – взвыл он ещё громче.

У Олега звенело в ушах.

– Не ссы, сейчас оторвем, – немного удивленный результатом удара, Кротов ловил руками раскачивающуюся на конце Строева доску.

– Я тебе оторву-у-у!!!

Олег поймал доску и, притянув к себе Строева, водрузил её и «достоинство» на место. Качательными движениями он начал постепенное отсоединять друга от доски.

– У-у-у-у-у-у-у… С-у-у-у-у-у-ка…

– Ладно, чего сука-то… Второй быстрее вставим.

– У-у-у-у-у-у-у…

– Не ссы. Бабы визжать будут… – Олег методично отсоединял друга.

Прибил он его качественно, ничего не скажешь. Но уже через пол часа все было кончено. В машинном отделении на промасленных пайолах сидели два окровавленных, но счастливых человека – хирург-любитель Кротов и начинающий герой-любовник Строев. Последний бережно, как новорождённого младенца, держал в руках своё перебинтованное «чудо».

– А ты боялся! – Кротов удовлетворённо вытер окровавленные руки о штаны и блаженно затянулся бычком «Беломора».

Подобной экзекуции в тот период службы подвергли себя многие, чуть ли не половина старослужащих корабля. Строев поначалу ходил загадочный и довольный. Но его походка становилась все более напряженной, ноги постепенно начинали выгибаться колесом. К концу недели он уже еле передвигался. Со стороны, не посвященному человеку, могло показаться, что матрос наложил в штаны. Причём спереди. Сначала Строев переносил все эти мучения героически. Но, когда его «достоинство» раздулось до размеров, что он его еле-еле двумя руками обхватывал, и появилась реальная опасность остаться совсем без какого-либо мужского достоинства, он сдался. Обречённо перебирая ногами, Строев поплелся в медпункт сдаваться на милость медикам.

Вид распелёнутого дива произвел на впечатлительного лейтенанта медицинской службы неизгладимый эффект. Такое в медучилище не проходили. Обалдевший от стадии и размеров воспаления начмед сразу доложил по инстанции – старпому. Через несколько минут на корабле началась цепная реакция. Построили весь экипаж. Перед строем вывели бледного деформированного Строева. Белый от ярости старпом орал:

– Докатились!.. Какого хрена!!!.. Это же членовредительство!.. В прямом виде!!! Да за такое под трибунал! … В дисбат!

Старпом перевел дух:

– Кто тебе это сделал?

Строев молчал.

– Кто тебе это сделал, я говорю!? Отвечай!

– Кротов.

– Кротов?!! Гинеколог Кротов, шаг из строя!

Кротов обречённо вышел на середину.

– Посмотрите, кого он себе выбрал в гинекологи! Кротова! Додумался! С него же машинное масло капает! Хирург хренов… Какого хрена!!!

Старпом обвёл экипаж пристальным взглядом:

– Вы о чём думаете? Вы же нормальных девок испортите! Вы чё, рехнулись!

Почти половина экипажа виновато опустила головы.

– Экипаж! Слушай мою команду! Справа по одному… в каюту к медику… для мед. осмотра… шагом марш!!!

Несостоявшиеся герои-любовники были изобличены, шары принудительно извлекались и скакали по медкаюте, как разноцветные горошины. Жаль, конечно, что девчонки так и не узнают, что они в тот день потеряли…

* * *

А Колины дембельские брюки с шестидесятисантиметровыми клешами у него украли. Украли из запертого железного ящика, спрятанного под пайолами за ГРЩ (главным распределительным щитом) с напряжением 380 вольт. Мы с Колей тогда много народу построили, много трюмов перевернули, но не нашли. Кому-то сильно повезло. Но, всё тайное становится явным. Мы с Колей не теряем надежды.

Самоход

На гражданке, матрос, может делать всё что угодно! Главное, чтобы эта гражданка была не против!

(Флотский фольклор)

Летом 1986 года, перед первым выходом в море, ракетный крейсер «Адмирал Фокин» направили в сухой док для ремонта деталей корпуса. Крейсер медленно завели в огромный наполненный водой цементный отсек, а затем, закрыв шлюз, откачали воду. Корабль постепенно опускался всё ниже и ниже, пока не остался наконец сиротливо стоять на подставках на дне пустого дока, как в подарочной цементной коробке. Было несколько непривычно, глядя за борт, вместо привычной желтоватой, с тонкими мазутными разводами глади бухты Золотого Рога, видеть черную пустоту дока. Перевесившись через леера, мы как с обрыва, смотрели вниз, на дно, туда, где среди разного строительного хлама лежали чугунные змеи стравленных якорных цепей.

Рабочие облепили корабль строительными лесами и «грохотками», с методичным скрежетом стали сдирать с железного корпуса ржавчину и ракушки. Грохот внутри корабля стоял такой, как будто тебе на голову надели железное ведро и по нему кто-то елозит десятком другим напильников. Этот скрежет отдавался нескончаемой свербящей зубной болью, и от неё абсолютно некуда было деться. И на этом гремящем, неестественно выдернутом, как рыба из воды, корабле мы жили. Жили и днем и ночью. На берег нас спускали разве что в гальюн и то в сопровождении вооруженного штык-ножом конвойного.

Отсутствие воды за бортом сильно осложняло жизнь ещё и по другому поводу: годкам стало невозможно бегать в «самоход» (самовольную отлучку) в город, на свидания с местными красавицами… Раньше, при наличии воды, после отбоя годки раздевались, складывали робу в полиэтиленовый мешок и, нырнув голышом в мазутную водицу, вплавь добирались до недалёкого берега. Там, на стенке, в укромном месте, вытаскивали припрятанную «гражданку» (гражданскую одежду): джинсы, батники, рубашки… Переодевались. Теперь оставалось только пролезть через дыру в заборе – и в город. До центра Владивостока от завода рукой подать. Возвращались под утро. Спрятав «гражданку», снова переодевались в робу и ждали, когда экипаж выведут с корабля на утреннюю пробежку. А слиться с толпой, здесь уже дело техники. Увы, отсутствие воды за бортом нарушало налаженную схему…

Можно, конечно, было договориться по поводу определённого типа девочек, с заводскими рабочими. Девок для развлечений в заводе найти можно, но риск сопутствующего букета прелестей большинство любителей слабого пола, всё же, останавливал. Ещё свежа в памяти была история с матросом Хохловым, словившим себе во время одного такого любовного приключения рассаду животных, в виде лобковых вшей – мандавошек. Как только Хохол их не выводил! Чего только не перепробовал! Опрыскивался дихлофосом, смазывал скипидаром – тщетно. Достоинство распухало, морщилось, меняло цвет, а насекомым хоть бы хны! Только злее стали! И тут какая-то добрая душа посоветовала страдальцу старинный флотский способ – мазутную ванну. Хохол разделся догола, залез в трюмную цистерну по самый кадык в вязкий холодный мазут. Сидел целый час. Сидел бы и дольше, да дикий зуд подкосил его силу воли. Вопя, чешась и матерясь на советчика, вылетел из цистерны, как пробка от шампанского. После «грязевых ванн» вдобавок к неубиваемым мандавошкам заработал аллергию во всю жопу. Точнее, от пяток до подмышек. Это красно-буро-бугристое видение, появлявшееся по субботам в душе личного состава, стало наглядной демонстрацией необходимости предохраняться. Вывод был один – более менее безопасной любви и ласки искать надо только в городе и только по проверенным местам…

В один из вечеров Рома-Краб и Шура-Танк ходили взад-вперёд по палубе, обсуждали создавшуюся ситуацию. Отделённые от остального мира чёрной пустотой гигантского дока, они метались по палубе, как тигры в зоопарке. Желанный берег так близок, и в то же время так далек. Годки твердо решили найти способ уйти в «самоход» и непременно сегодня. Высота пропасти в пять этажей – не преграда, когда матрос спешит на свидание.

После отбоя друзья пробрались на бак. Там от катушек якорных шпилей через клюз (литую чугунную трубу, проходящую через палубу сквозь борт судна) пропущена чугунная якорная цепь. Эта цепь соединяла корабль с дном дока. Ребята осторожно, цепляясь за скользкие массивные звенья якорной цепи (каждое звено размером с лошадиную голову), подстраховывая друг друга, медленно спустились по цепи вниз, на дно дока. Очутившись на твёрдой земле, они с уважением оглядели зловеще нависающую над ними махину ракетного крейсера. Самоходчики, избегая света прожекторов и глаз дежурного офицера, змейкой проскользнули через док до ближайшей отвесной стены.

– Как из концлагеря, блин, бежим! – запыхавшись, выдохнул Танк.

По вертикальному трапу полезли наверх, на территорию завода. На верху оглянулись… По другую сторону бездонной пропасти, как в воздухе, парил гигантский чёрный силуэт ракетного крейсера…

– Ну, с Богом! – легонько подтолкнул Рому Танк.

Дальше всё пошло по старой отработанной схеме: переоделись в «гражданку», через знакомую дыру в заборе выбрались с заводской территории… На всё про всё в запасе ещё целый остаток вечера и вся ночь! Вернуться на корабль нужно только утром. Главное успеть до подъема флага. Но, до утра ещё было о-о-чень далеко…

– Пора по ба-бам, по ба-бам, по ба-бам! – весело напевал Танк мотив из «Бременских музыкантов».

У Танка в городе была знакомая официантка. Она работал здесь недалеко, в ресторане «Якорь». Рядом со штабом флота. Эх, хороша свободная жизнь в гражданской одежде! Никакой патруль не докапывается.

– А ведь правильно говорят, – философски заметил Рома, – по-настоящему свободу осознаёшь, только когда её потеряешь.

Шура-Танк понимающе кивнул.

Без помех добрались до ресторана, попросили швейцара вызвать знакомую официантку, встали за углом, у входа – перекурить. Вдруг, какой-то шум и возня отвлёкли их внимание.

– Пустите меня!.. Пустите!.. Я хочу пройти!

Мелкорослый стриженный подросток, в гражданской одежде, с редкими черными усиками толкался с плечистым швейцаром. Ресторанов в городе раз-два и обчелся, и попасть туда без блата или хотя бы «капусты» – дохлый номер.

– Пустите меня! – не унимался подросток. – Я офицер!

Рома с Шурой заулыбались такой наивной разводке.

– Иди отсюда, малолетка. Офицер нашелся! Паспорт покажи сначала, – раздраженно оттолкнул подростка швейцар.

Было видно, что паренёк уже навеселе и теперь требовал продолжения банкета.

– Как вы смеете! – отверженный посетитель усердно рылся в карманах, роняя разные бумажки и билетики. – У меня документ…

– Не сори тут у меня… – лениво пригрозил пальцем швейцар.

– Вот!.. Удостоверение офицера! – паренек тыкал швейцару в нос какую-то книжечку.

Но швейцар уже принял решение, и никакие формальности его больше не интересовали:

– Давай вали отсюда, малолетка!

Паренёк обиженно отшатнулся в сторону. Он встал в двух метрах от Ромы с Танком и безуспешно пытался засунуть свою бесполезную книжечку обратно в вывернутый наизнанку карман куртки.

Рома, насторожившись, повернулся к Танку:

– Саня, вроде, блин, голос знакомый…

Тут паренёк, в свою очередь, насторожился и поднял голову. Его глаза и глаза «самоходчиков» – встретились.

– Прихват… – только и успел выдохнуть Рома.

– Тагнер!.. Фролов!.. Вы?!!.. – взорвался «подросток», не веря своим глазам и делая шаг в сторону опешивших «самоходчиков».

В поддатом подростке, которого у них на глазах таким бесцеремонным образом отлучили от ресторана, ребята признали «комсомольца», лейтенанта-комсорга с их корабля! У него сегодня был выходной, он был на сходе. А «по гражданке», без фуражки и погон, ну пацан-пацаном…

– …Вы?!!.. В самовольной отлучке!.. Марш на корабль! – петушился «комсомолец», беря реванш за нанесенный его самолюбию удар в стычке со швейцаром.

– Да ладно… тащ, что вы… в самом деле, – попытался утихомирить офицера Танк. – Дело молодое. Ну, в «самоходе» и в «самоходе». Что такого?… до подъема флага обратно будем…

– Что такого?!! А ну марш на корабль!.. О своём проступке доложите дежурному офицеру! Лично проверю! – почти протрезвел лейтенант.

Швейцар с высоты ресторанного крыльца с любопытством наблюдал за развитием событий. Дело принимало неприятный оборот, и Рома понял, что нужно менять тактику. Подойдя к лейтенанту, он слегка приобнял его за худенькие плечики и, отведя комсорга чуть в сторону, доверительно произнес.

– Смотри, брат, тут дело такое… Мы же с одного корабля. Так?

Комсомолец, насупившись, грозно хмурил брови.

– Оттого, что ты нас заложишь, – продолжал Рома, – тебе ни жарко, ни холодно. Так ведь? Даже спасибо, скорее всего не скажут… А нам ты жизнь испортишь. А оно тебе надо?.. Значит, мы должны друг другу помогать…

Лейтенант попытался возразить. Но голос его звучал уже не так уверенно.

– Вот ты смотри, – развивал успех Рома, – тебя в ресторан гнида-швейцар не пустил, так? …Ну вот, видишь…а мы всё устроим со швейцаром. И не только с ним. У нас тут знакомая есть… Официантка. Девушка…

При слове «девушка» комсомолец в первый раз за время Роминого монолога оживился.

– Девушка, – повторил Рома, заметив произведенный эффект. – С нами тебя пустят.… Вместе посидим… С девушками… Повеселимся, и всем хорошо будет…

Дверь ресторана открылась и на крыльцо вышла очень симпатичная Шурина знакомая официантка:

– Ну что, ребята, пойдём?

Танк вопросительно глянул на Рому, а Рома в свою очередь с выражением тихой грусти посмотрел в глаза «комсомольцу». Комсомолец, же не отрываясь, как завороженный, смотрел на девушку. Рома легонько подтолкнул зазевавшегося комсорга в бок:

– Ну, что, брат, идёшь с нами? Или здесь под дверью постоишь?

Лейтенант перевел взгляд с официантки на Рому, затем на швейцара, потом снова на девушку… и сдался.

– А пошли! – махнул комсомолец рукой, бросая торжествующий взгляд на швейцара.

Рома весело подмигнул Танку:

– Всё! Идём!

– Нас трое будет, Оленька, – игривым голосом пропел Шура на ухо своей улыбчивой подруге.

Оленька понимающе кивнула и ласково шепнула что-то на ухо хмурому привратнику, тот ухмыльнулся и, махнув рукой, отошел в сторону и закурил.

– Пошли, – позвала Оля, указывая рукой в сторону черного хода.

Фокинцы гуськом проследовали за Олей до двери черного хода, которая гостеприимно распахнулась перед ними как Сим-Сим перед Али-Бабой. Дальше всё тоже было, как в сказке. Оля со своей кудрявой подругой, игриво подмигнувшей Роме, как старому знакомому, проводила ребят до предусмотрительно зарезервированной для них отдельной кабинки со шторкой в самом укромном уголке ресторана. Весело играла задорная музыка. Обалдевший от такого приёма комсомолец только успевал крутить головой. Хотелось пить, гулять и веселиться! Ночь обещала быть очень интересной!

Девчонки засуетились, и тут же на столе появились невиданные яства и угощения. Вскоре последовало и спиртное. Ребята вместе с ошарашенным от близости лиц женского пола комсомольцем и двумя своими улыбчивыми спутницами задернулись в кабинке шторкой и объявили начало банкета. По мере того, как уменьшалось количество спиртного в бутылках, разговор становился всё более и более непринужденным. Через полчаса и не разобрать, кто тут офицер, а кто самоходчик… Да и какая разница! Все почти сверстники: двадцать с небольшим. Гуляй, моряки!

– А что, братан, может тебя с кем-нибудь познакомить, а? – хлопнул Рома по плечу своего нового товарища – А? …Иль ты женат?

– Да нет… Не женат пока, – улыбнулся комсомолец, закусывая кабачковой икрой.

Рома подмигнул Шуре, и тот, приняв сигнал, наклонился к прильнувшей к его плечу Оленьке.

– А что, Ольчик, часом под рукой свободных женщин нет, а? Ну, тех, у кого неотложная потребность в мужиках есть, – и, успокаивая насторожившеюся было подругу, Танк кивнул головой в сторону расплывшегося в довольной улыбке комсомольца.

Ольчик понимающе кивнула и посовещалась со своей подругой, вышла. Она вернулась уже через пять минут и в сопровождении «Бой Бабы»! Такого гренадера в женском обличии надо было ещё поискать! Рост метр девяносто! А какие формы! Золотой крестик на её завораживающей груди нежно колыхался параллельно земле!

Видя такое обилие женских форм в непосредственной близости от своего месторасположения, щуплый комсомолец сглотнул слюну. Впрочем, под влиянием выпитого алкоголя он быстро пришел в себя, распушил хвост и, притянутый к себе энергичной девахой, перешел к активным действиям. Его дама не возражала. Через час счастливый предводитель коммунистической молодежи уснул на её обширной груди, а та, предусмотрительно вызвав такси, осторожно приподняла его и, томно улыбнувшись на прощанье, увезла свою причмокивающую губами, драгоценную добычу к себе домой.

А Рома с Танком довели вечер до логического конца. Навеселившись вдоволь, они едва не свалились с якорной цепи, когда усталые, но довольные забирались по ней обратно на свой родной корабль. Еле-еле успели к построению на подъём флага.

Выстроившись на юте, Рома с Танком, позевывая, переглянулись – комсомольца на построении не было! Во попадалово! Загулял боец со своей гренадершей! Офицеры тоже переглядывались между собой и, шушукаясь, искали глазами комсорга. Ну, сейчас начнется. Нет офицера. Самовольная отлучка. Залёт! Горнист поднял «дудку». Вперёд вышел Командир…

Тут, Танк толкнул Рому локтем в бок. Рома повернул голову. По деревянному мостику взъерошенный, раскрасневшийся в гражданских штанах и куртке несся комсомолец. Летел на крыльях любви на подъем флага! Успел, за полминуты до команды! Герой-любовник стоял на подъеме флага чуть отдельно от офицеров, «по гражданке» и по стойке смирно. Несмотря на устремленные на него со всех сторон хмурые начальственные взгляды, комсорг счастливо улыбался.

Даже, когда после подъема флага его за опоздание и форму одежды отчитывал Командир, загадочная улыбка не сходила с лица комсорга. Олень его отчитывал, а комсомолец стоял, улыбался, и взгляд у него такой счастливый, и такой отрешенный, что Командир, в конце концов, махнул на него рукой и отправил переодеваться.

– Слушай, а не первая ли это баба в его жизни?! – осенила вдруг Рому интересная догадка.

– Очень может быть. Даже, даже, – улыбнулся, провожая взглядом щуплую фигуру комсомольца, Танк – Ну дела…Такое счастье брату подогнали.

С тех пор комсорг регулярно ходил на сход и исключительно к своей новой подруге. Как только шаг с корабля сделает, так сразу к ней. Возвращался всегда счастливый и влюбленно задумчивый.

И всё бы хорошо, но вот только Роме обидно стало.

– Блин! Такую бабу ему подогнали, а он про нас забыл совсем!.. Мы что, не люди что ли?!

– Да, некрасиво как-то, – согласился Шура.

Решили поговорить с молодым лейтенантом. По душам.

– Слушай, брат, ты бы нас в культпоход куда-нибудь сводил, что ли… В кино там, или на стадион, – обиженно сказал Танк, отловив комсомольца в коридоре после очередного схода. – А то совсем про нас забыл. Как будто мы тебе чужие, честное слово.

– Да, не ребята. Вы что. Я помню, – улыбался в ответ комсорг.

– Ну, раз помнишь, мы тебе группу надежных ребят из годков и полторашников соберём. Ты нас только из завода выведи, а там иди себе к своей подруге, а мы уж найдем, что делать. А к концу дня мы в условном месте в условное время соберёмся – и на корабль. Всё чин-чинарём. И себе, как говорится, и людям, – поддержал Рома.

Счастливый комсомолец против такого хорошего плана и не думал возражать. К тому же, ему представлялась такая прекрасная возможность видеть свою зазнобу почаще, и не дожидаясь планового схода. Это уж точно – и себе, и людям.

И потекли с ракетного крейсера в организованные культпоходы отутюженные группы отборных ответственных годков и полторашников во главе с комсоргом. Рома с Шурой здесь брали только самых надежных, тех, кто не напьётся, с концами не свалит и язык за зубами держать умеет. По официальной версии посещали исторические и краеведческие музеи, картинную галерею, стадион, и даже два раза – музей героев революции. Большой Зам был доволен: насыщенная культурно-массовая программа в действии! Молодец комсорг, проявляет инициативу!

А годки под руководством комсомольца выходили из завода, договаривались о месте и времени встречи, хлопали по рукам и валили по своим делам на все четыре стороны, а комсорг, летел к своей зазнобе. Когда подходило время, все непременно собирались в назначенном месте и дружно, строем, как прилежные школьники, чуть ли не взявшись за руки, шли на корабль. Всё это время комсомолец понимал, что рискует, но держался молодцом, и никто из ребят ни разу не подвёл лейтенанта. А иначе и не могло быть. Иначе, это было бы не по понятиям…

Макароны по-флотски

Коков и боцманов держать на шкентеле, дабы они не позорили флот Российский.

(Петр I)

Справка: Бачковой – дежурный матрос, ответственный за получение на камбузе бачков с едой для своей команды

Баночка – сиденье на судне, шлюпке Раскладная скамейка на корабле.

Бак – (1) стол, (2) носовая часть судна.

Камбуз – кухня для личного состава корабля.

Гарсунка – помещение для подачи пищи в кают-компанию для офицеров.

Чумичка – тяжелый литой алюминиевый половник.

Подходило время ужина. Влекомый витавшими в воздухе аппетитными ароматами годок Роман Фролов заглянул на камбуз. Там всеми делами заправлял дежурный по камбузу, кок Стёпа-хохол, худющий, как ствол ружья 22-го калибра. Белый поварской халат висел на нём, как на вешалке. Стёпа ходил взад-вперёд по своему хозяйству деловито отдавая указания камбузным карасям.

– Стёп, чё на ужин? – поинтересовался Рома, жадно втягивая ноздрями запах исходящий из сияющего надраенной нержавейкой котла.

– Макароны… по-флотски.

– Ну класс! – облизнулся Рома. – Сейчас бачковых зашлём, – и он поспешил в кубрик.

Местные годки тут же отрядили на камбуз пару карасей за обещанными макаронами. Всё население кубрика нетерпеливо томилось в ожидании их возвращения. После надоевшей повседневной перловки, макароны по-флотски воспринимались как настоящий деликатес. По кубрику суетливо шныряли караси: расставляя раздвижные баки и баночки. За баками, на самых почетных местах расположились годки, затем подгодки и так далее по реестру, а где осталось место, примостились караси. Все ждали обещанной хавки.

– Эй, Рыжий, пару сигарет роди и сахара к чаю, – рябой годок, с рыхлым, земляного цвета лицом, по кличке Ряба, дал ленивым тоном указание случайно попавшемуся ему на глаза рыжему карасю.

Рыжий понуро выбрался из-за бака и поспешил вверх по трапу исполнять указание. Ему надо было торопиться. У него было минут пять, максимум десять, пока Ряба будет жевать макароны, чтобы найти рабочих, стрельнуть у них сигарет и выпросить сахар у ребят из офицерской гарсунки. Если Ряба прикончит макароны, приступит к чаю, а дополнительного сахара ещё не будет, то последствия могут быть непредсказуемые. Если повезёт, то просто по морде даст, а то, как в прошлый раз – бак, с тарелками и всем содержимым, ногой опрокинет… Тогда все кроме годков без обеда остались. И голодные товарищи сами по очереди разбирались с нерасторопным карасём, заведя его в низа, подальше от офицерских глаз…

Карасёвское население кубрика сочувственно проводило взглядом своего «попавшего по расклад» товарища. Не успел Рыжий выйти, как люк в кубрик снова открылся, и по трапу спустился бачковой, сжимая в руке тяжелый алюминиевый бачок, источавший умопомрачительно вкусный аромат. Он бережно поставил свою добычу перед годками и открыл крышку. Годки заглянули внутрь, и ахнули – там одни голые макароны! Ни следа мяса!

– Где мсява?! – прохрипел Ряба, сгрёбая за грудки бачкового.

– Это всё… что дали… – посеревший от страха карась непонимающе хлопал глазами.

Рома схватил со стола чумичку и, протиснувшись между Рябой и бачковым, рванул вверх по трапу.

Ворвавшись на камбуз, Рома одной рукой сгрёб Стёпу за грудки, а другой – замахнулся зажатой кулаке чумичкой:

– Ты, чучело! Мясо зажилил, личный состав обжираешь!

– Ты о чём?!! – побледневший Стёпа изогнулся и рванулся так резко, что Рома от неожиданности его выпустил. Вывернувшись, хохол прошмыгнул по камбузу и забился в узкую щель между котлом и переборкой. Рома – за ним. Просунув руку в щель, он попытался выковырнуть или хотя бы оглушить доходягу-кока чумичкой. Но не получилось, чумичка еле-еле доставала только до Стёпиного уха.

– Погоди, Рома! – лепетал дрожащим голосом Стёпа, уворачивая покрасневшее ухо от чумички.

– Я тебе сейчас «погодю» по кумполу! Вылезай, гад! – Протиснувшись, как мог, вглубь щели, Рома вхолостую размахивал чумичкой перед ухом Стёпы, не дотягиваясь считанные миллиметры.

Тут подоспели остальные годки. Выпученные от ярости глаза ясно говорили об их намерениях. Массовый гнев голодных годков страшен и беспощаден. А если к тому же он ещё и справедливый, то всё – вешайся, паря. Похоже, кирдык Стёпе пришёл…

Посыпались практические предложения, по технической стороне вопроса:

– Набить ему чухальник по полной! Огрей его, Краб, чумичкой.

– Пусть сам весь бак жрёт!

– Может туда кипятка плеснуть? – внёс предложение Ряба.

Кто-то попытался извлечь белого, как мел, Стёпу из-за котла, зацепив его за рукав халата крючком из алюминиевой проволоки:

– А ну иди сюда, гнида!..

Стёпа цеплялся за жизнь, как мог, оперативно отцеплял от себя крючок и на растерзание не давался. Ряба пошел за кипятком.

– Погоди! – Рома еле успел удержать Рябу за рукав, – Надо сначала разобраться. Может, караси, пока макароны до кубрика несли, сами всё мясо сожрали?

Общий хохот оценил шутку. Для карася, сожрать мясо, предназначенное для годков – равносильно самоубийству. А тут ещё мясо из макарон по-флотски. Как его вообще можно из бачка с макаронами подчистую выловить?! Когда дело доходит до хавки, караси, конечно, спецы, но не настолько…

– Стёпа, вылезай лучше по-хорошему! Сам знаешь, достанем, хуже будет! – предложил ещё раз Рома.

– Ребята, вы макароны-то хоть пробовали? – донёсся из-за котла слабый Стёпин голос.

– Ты что издеваешься, гад?! Кто сухие макароны жрать будет! – наперебой заорали годки.

Один из годков, похудее, протиснулся наконец в щель и, вцепившись в рукав Степиного халата, потащил его из-за котла. Последовал вой Степы и общий одобрительный гул.

– А давайте его в котёл окунём и сварим? – внёс новое предложение Ряба, пробираясь через толпу к Стёпе.

Тут Стёпа взвыл так, что хоть сердце у годков и не дрогнуло, но они согласились не сразу кидать кока в котёл, а дать ему возможность хотя бы объясниться перед смертью.

Стёпа вылез из-за котла, его всего било мелкой дрожью, колени подгибались.

– Кайся, покойничек!

– Ребята, д-давайте п-покажу… – пролепетал Стёпа и нетвёрдой походкой повёл годков в соседнее помещение.

В соседнем отсеке полным ходом шло производство макарон по-флотски. Сидя на корточках, расположились братья-азиаты в количестве трёх супер-моряков. Все они были измазаны тестом и густо покрыты мучной пылью. Первый представитель кулинарного цеха брал из мешка толстенную макаронину, продувал её, прищурив раскосый глаз, внимательно смотрел в неё, как в подзорную трубу, и удовлетворившись степенью прочистки, передал второму. Второй аккуратно, палочкой, проталкивал внутрь макаронины мясной фарш и передавал соседу. Третий брал кусочки теста, аккуратно закупоривал ими дырочки с обеих сторон макаронины, и складывал готовый продукт в кучу – вари!

– Вот, – пролепетал Стёпа, – видите, есть мясо-то.

После секундной немой паузы даже самые суровые годки не выдержали. Такого хохота камбуз не слыхивал за всю свою славную историю. Ряба, и тот, сполз по переборке на палубу, держась за живот от хохота. Когда первый приступ смеха, прошел, порозовевший Стёпа пояснил:
– Эти чучмеки, – он ласково кивнул на поворят-азиатов, – вчера с мяса не все печати срезали – в итоге суп синим оказался, а потом они, по приборке, умудрились ещё и кусок мыла в котёл с супом уронить. Вот и отрабатывают…

* * *

Это была флотская байка, воплощенная Стёпой в жизнь. Правда он попросил ребят особо об этом не распространяться. Месть Большого Зама была бы страшна. Настоящие макароны по-флотски с огромным аппетитом ел в этот день весь экипаж, кроме конечно офицерского состава и мичманов, у них ведь своя, гарсунка.

Горнист

Если же я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение советского народа.

(Выдержка из текста воинской присяги СССР)

Служил у нас на корабле один матрос-горнист. Каждое утро становился рядом с командиром корабля у флагштока и на «дудке» подъем флага играл. Сам невысокого роста, щуплый, белобрысый, по сроку службы – карась. Был он по корабельному расписанию приписан к посту боевой части 5 – отсеку вспомогательного котла. В этом же отсеке тогда служил отправленный туда за пролёты Роман Фролов.

То ли потому, что этот боец никак не мог смириться с условиями жизни на корабле, то ли по какой другой причине, но так выходило, что горнист постоянно бегал в самовольные отлучки. На корабле по карасевке всем приходилось несладко, и всем хотелось хоть немного подышать вольным воздухом, но с таким постоянством бегал только он один. Случалось, он пропадал по несколько дней. Гулял где-то на свободе, в городе, а потом возвращался. До истечения трех суток. Он хоть и дул в дудку по жизни, но знал, что самовольная отлучка из части на срок более трёх суток попадала уже под статью «дезертирство», а за это можно было и пару лет дисбата схлопотать.

Тех, кто с нашего корабля реально попал туда, в этот пресловутый дисбат, я лично не знал. Слышал только, что вроде бы один моряк из прошлых фокинских призывов загремел туда на два года за то, что сломал какому-то карасю челюсть. Так ли это или не так, точно не знаю, но дисбатом нас пугали постоянно. И, в общем-то, действовало.

С одной стороны, этот горнист сам себе судьбу выбрал – ну, бегает и бегает, сам же за это потом перед офицерами отвечает. Кому какое дело. Всё это так, но дело в том, что после каждого такого побега командир объявлял на корабле «оргпериод», а от этого страдал уже весь экипаж. Во время оргпериода отменялись все сходы и увольнения на берег. Сверху донизу обыскивали весь корабль, строили через каждые пятнадцать минут для обсуждения результатов обыска. Потом с корабля направлялись многочисленные патрули для продолжения поиска уже на берегу. Само собой разумеется, что это не очень радовало старослужащих, да и однопризывников горниста. По понятным причинам горнист-самовольщик любовью на корабле, мягко говоря, не пользовался. Забивался он тогда в свой отсек вспомогательного котла и сидел там, стараясь лишний раз не высовываться. А через некоторое время – опять сбегал в самоволку.

Однажды горнист с концами пропал. Свалил в с корабля и через два дня не вернулся. Не вернулся и через три… Отцы-командиры забили тревогу. Это уже настоящее ЧП. Его так просто не замнёшь. Пришлось доложить вверх по команде. Ну, тут и началось – проверяющие, поиски, патрули. Весь экипаж – на ушах.

Известие о беглеце пришло только через месяц. От пограничников. Они обнаружили горниста в четырехстах метрах от границы с Китаем. В угольном ящике поезда Москва – Пекин! И пока этот боец до Китая ехал, всё это время на корабле не прекращался, так называемый, «оргпериод»!

За беглецом с корабля отрядили группу сопровождения, которая и приволокла горниста назад, на корабль. К всеобщему удивлению, Большой Зам это дело замял. Он не только не сдал горниста в дисбат, он даже на кичу его не отправил. Вместо этого, наш «политический лидер» посадил беглеца под «домашний арест» в отсек вспомогательного котла. До особого распоряжения. У Большого Зама, похоже, имелись насчет горниста свои особые планы. Возможно, он прикинул, что угроза дисбата – хороший крючок, и решил на этот крючок горниста подвесить. Такой крючок можно для многого использовать, если подойти с умом, конечно.

Как-то Роман Фролов вместе со своим другом, «секретчиком» (писарем секретной канцелярии) Рокосуевым, спустился в отсек вспомогательного котла – попить крепкого чайку с сахарком. Полез Рома в свою потайную шхеру за самодельным кипятильником и вдруг заметил в отсеке горниста. Тот сидел к нему спиной и увлеченно писал что-то вроде письма на Родину. Рома подошел сзади и не устоял перед искушением заглянуть горнисту через плечо. Он знал, конечно, что подглядывать нехорошо, но так уж получилось, не удержался.

В письме горнист описывал жизнь «морского волка», моря, шторма, боевые походы и свои геройские подвиги… После месяца, проведенного из-за этого перца под оргпериодом, Рома не выдержал:

– Ты что, чучело, пишешь?! Какое море?! Какие боевые походы?! Ты, гад, за кордон свалить пытался, а нас тут из-за тебя целый месяц и в хвост и в гриву…без вазелина!

Бывший медик с размаху залепил горнисту такую затрещину, что «секретчик», ожидавший обещанного чайку с сахарком на другом конце отсека, вздрогнул и обернулся на звук.

В тот же вечер горнист дал Роме сдачи. Вернее «сдал». Он заложил внучатого племянника за рукоприкладство Большому Заму. Сдал со всеми потрохами и художественными деталями, не взирая на одну из важнейших флотских заповедей – «не стучи». И «секретчик» в его докладе под раздачу попал. Правильно оно или не правильно, но факт тот, что по местным понятиям, «стукачу» среди экипажа уже не жить. Большому Заму надо было решать: или горниста домой списывать, или переводить на другой корабль. Пока Большой Зам думал, что делать, горниста поселили в медкаюте.

Большой Зам, давно точивший зуб и на Фролова, и на Рокосуева, решил использовать этот инцидент как повод поквитаться. Оба, и Фролов, и Рокосуев, были в старшинских званиях. За неуставные взаимоотношения с молодым пополнением Большой Зам решил обоих разжаловать в матросы и сделать из этого показательное, публичное унижение. С позором срезать погоны перед строем! Наподобие того, как в царское время торжественно переламывали шпаги над головами декабристов, лишая их дворянского звания. Большой Зам подходил к своей работе творчески. Он любил развивать психологический драматизм ситуации, чтобы и слезу прошибало, и другим неповадно было.

На этот раз Паша решил применить очередной тонкий психологический приём. Он решил заставить сорвать перед строем старшинские лычки с погон Фролова и Рокосуева их же сослуживца Серёгу Бычкова, по кличке «Бычок», отслужившего на год меньше их. По замыслу замполита, в расчёт бралась неуставная флотская иерархия, и это обстоятельство добавляло мероприятию нужную остроту, психологический эффект и зрелищность. Молодой матрос показательно срывает погоны со старослужащих, промышляющих неуставными взаимоотношениями с молодым же пополнением! Как Серёге жить среди экипажа после исполнения такой процедуры, Зама интересовало мало. Сталкивать людей лбами было его кредо. «Разделяй и властвуй» ещё никто не отменял.

Большой Зам выбрал Бычка ещё и потому, что он знал, что Серега был родом из маленького городка, и очень хотел выбраться оттуда, сделав себе на гражданке достойную карьеру. А для этого Бычок хотел уйти со службы коммунистом и в звании главного корабельного старшины, самого высокого звания для матроса срочной службы. Серёга хотел, чтобы служба, стала для него своеобразным трамплином в другую жизнь, а в то время для карьерного роста очень помогало обзавестись партийным билетом.

Тогда, когда подавляющее большинство экипажа только пассивно отбывало воинскую повинность, Серёга служил на совесть. Старался. Служа в трудовой БЧ-5, он числился начальником аварийно-спасательной команды, мотался по бесконечным построениям и тренировкам. Короче, за своё звание он честно вкалывал, и поэтому его быстрый карьерный рост против него не держали. Кто-то же должен был пахать и с аварийной командой нормативы сдавать. Всё по понятиям.

Всё это Большой Зам понимал и лучшего кандидата на роль экзекутора просто не мог бы найти. На руку было и то обстоятельство, что командира на борту не было и Большой Зам мог резвиться по полной программе. По его указанию дело о разжаловании двух старшин состряпали в тот же день. Вечером Большой Зам вызвал к себе Бычка и объявил о своём намерении. Он сказал, что от него, как от кандидата в коммунисты и просто ответственного матроса, он завтра ожидает четкого исполнения одного маленького, но очень ответственного поручения. И он, Бычков, должен доказать, что достоин членства в партии, проявить коммунистическую сознательность и принципиальность. Короче говоря, он должен перед строем срезать погоны с двух злостных пролетчиков.

И перед Серегой Бычковым встала реальная проблема шекспировской сложности и глубины. Проблема выбора. Быть или не быть? Резать лычки с товарищей – и скурвиться, или не резать – и поставить крест на своей карьере. Что делать? Серёга поразмыслил и пошёл в кубрик – к Фролову с Рокосуевым, чтобы честно описать ситуацию и спросить совета.

– Ребята, – сказал Серёга в кубрике своим подгодкам, – Зам хочет, чтобы я завтра на построении с вас погоны срезал.

– Уже догадались… – ухмыльнулся Рокосуев.

– Ну и что ты сам-то думаешь по этому поводу? – спросил Рома.

– Как скажите, так и сделаю. Если вы мне «добро» резать не дадите, то я откажусь… Но последствия для меня, сами понимаете, будут самые грустные…

Рома с Рокосуечем призадумались. Если Бычок согласится, то подыграет Большому Заму, а подыгрывать этому козлу очень не хотелось… Подстава получается. Если же Бычок откажется, то он этим такую «пилюлю» Большому Заму вставит – по самое «не балуй»! Но тут тоже подстава получается, только уже для Бычка… Приказ резать погоны Большой Зам перед строем отдавать будет. А отказ выполнить приказ, отданный перед строем, может дисбатом обернуться, как здрасте. Слова присяги про «клянусь… выполнять … приказы командиров и начальников» пока никто не отменял. В обоих случаях ситуацию с разжалованием это не изменит: всё равно, так или иначе, погоны срежут.

Посовещались и решили: Серёгу не подставлять. Пусть лучше уж Бычок им погоны режет, чем какая-нибудь гнида. Короче говоря, дали своё «добро». И погоны загодя бритвой подрезали, чтоб Серёге долго не мучиться. Всем парням на «Фокине» и на соседних кораблях (через посыльных) ситуацию тоже объяснили, чтобы на Серегу по этому поводу никаких наездов не было.

Наутро Большой Зам объявил построение старшинского состава для торжественной экзекуции. На стенке весь старшинский состав бригады со всех близстоящих кораблей построился. В форме буквы «П». Большой Зам, стоя перед строем, осуществлял непосредственное руководство церемонией. Рядом с ним на месте почетного гостя стоял, наблюдая за спектаклем, начальник политотдела бригады. По приказу Большого Зама Рома с Рокосуевым вышли на середину перед строем и замерли по стойке смирно, ожидая начала экзекуции. Все глаза устремились на них.

Большой Зам откашлялся и чувственно, выдерживая эффектные паузы, с выражением начал зачитывать приказ о разжаловании. Рома с секретчиком из этого документа, очень много нового и интересного о себе узнали. Оказалось, что два негодяя, зажравшихся подгодка не давали кушать бедному молодому матросу, отбирали у него еду, издевались… и так далее, и тому подобное. И за все эти злодеяния (Большой Зам повысил голос):

– Приказываю…разжаловать в матросы! – Большой Зам, быстрым взглядом проверив реакцию своего начальника, выразительно посмотрел на Бычкова.

Зазвучала барабанная дробь. Побледневший Серёга Бычков вышел из строя и в полной тишине подошел к Роме с Рокосуевым. Смущенно, шепотом извиняясь за свои действия, он наскоро срезал заранее подрезанные погоны и быстро встал в строй. Разжалование состоялось. Бывшие старшины остались стоять перед строем без лычек на погонах.

После долгой эффектной паузы Большой Зам повернул голову к разжалованным и громко, с ноткой пренебрежения в голосе скомандовал: – Старшина второй статьи Фролов, старшина первой статьи Рокосуев, встать в строй!

Рокосуев было дернулся, но Рома придержал его за руку: – Постой, мы с тобой уже не старшины… – прошептал он.

Матрос Рокосуев ухмыльнулся и остался стоять на своём месте, около матроса Фролова.

– Старшина второй статьи Фролов, старшина первой статьи Рокосуев, встать в строй!!! – орал Большой Зам.

Рома с Рокосуевым не двинулись с места.

По строю пошел возбужденный гул. Старшинский состав бригады заулыбался, с любопытством наблюдая за неожиданным развитием ситуации. Начальник политотдела бригады тоже с недоумевающим интересом наблюдал за происходящим. Большой Зам даже опешил от неожиданности.

– Старшина второй статьи!!! – вновь завопил он после секундной паузы.

Переклинило его на «старшинах». И всё тут!

– Десять суток ареста!!! – орал багровый от ярости Паша Сорокопут.

– Есть десять суток ареста, – по уставу ответили Рома с Рокосуевым, оставаясь неподвижно стоять на своём месте.

– Старшина-а-а второй статьи-и-и-и!!!.. – под смешки в строю визжал Большой Зам.

Начальник политотдела бригады, ухмыльнувшись, покачал головой. Пока Большой Зам набирал в грудь очередную порцию воздуха, Рома воспользовался моментом и обратился к начальнику политотдела бригады:

– Товарищ капитан первого ранга, вот товарищ капитан третьего ранга, – он кивнул в сторону надувшегося Большого Зама, – в званиях не разбирается, а еще сутки ареста нам дал. Мы же не старшины теперь, а матросы.

Строй потряс взрыв неконтролируемого смеха. Начальник политотдела и сам еле сдерживался, но вид безумных глаз взбешенного замполита заставил его усилием воли взять себя в руки. С трудом сдерживая улыбку, начальник политотдела приказал разжалованным матросам встать в строй. Сутки ареста, данные взбешенным Большим Замом, он потом тоже отменил. А по бригаде долго ещё ходили рассказы об этом шоу одного багрового актера и его полном моральном фиаско.

* * *

Секретчику Рокосуеву звание вернули быстро, а Роману только под самый дембель. И то исключительно при содействии командира БЧ-5 Володи Ериксонова. Роман (как всегда с подачи Большого Зама) тогда сидел на киче. Ериксоныч воспользовавшись тем, что Большой Зам на несколько дней (очень неосторожно) сошел на сход, решил на свой страх и риск выручить своего подчиненного. Командир БЧ-5 вытащил Рому с кичи, посодействовал с приказом о возвращении ему звания и в срочном порядке оформил ему дембельские проездные документы. Надо было торопиться. Вернись Большой Зам чуть раньше, сидеть бы Роману на киче до самого последнего схода. Рома даже дембельскую форму не успел толком подготовить. Штаны «на ходу» прямо на нём ушивали. Так он сошел с корабля «по-простому», не парясь об условностях, но, к великому разочарованию Большого Зама, под «Славянку»…

Серёга Бычков честно дослужил до дембеля. И хотя он ушел домой коммунистом и в звании главного корабельного старшины, на корабле его уважали. Его мечта выбраться из маленького городка осуществилась. После службы он закончил юридический факультет Московского Государственного Университета и сейчас живёт и работает в Москве.

А прослывшего стукачом горниста-самовольшика, доставившего столько хлопот экипажу и командованию, после этого случая с Флота списали. Отправили не в дисбат, а домой по какой-то подходящей медицинской статье. Сказали, что псих. Псих не псих, а парень, не отслужив и года, домой поехал, а мы все три года от звонка до звонка трубили. Вот и пойди, разбери, кто после этого тут умный, а кто дурак.

Татуировка

Матрос без наколки, что баба без грудей!

(Фольклор)

Татуировка всегда считалась неотъемлемым атрибутом крутого моряка, круче, как говорится, только жопа в ракушках. Но с ракушками на одно место были проблемы, а вот тушь и мастера на татуировки находились всегда. По неписаным канонам татуировку на флоте дозволялось делать, только если дослужился до полторашника. Потому-то через каждые полгода по кораблю и начинали разгуливать новые «свежетатуированные», бывшие «оборзевшие караси».

С точки зрения дизайна татуировок, тут народ давал волю своей фантазии. Чего только не было! И корабли, и акулы, и тигры, и якоря, и любимые девушки с фотографии. Качество татуировок сильно зависело от таланта исполнителя. Один умелец наколол другу на груди портрет его любимой девушки. Он колол, когда его друг лежал на спине, плечи расправлены, кожа на груди натянута. Пока друг лежал, всё было красиво. А когда встал…, личико подруги скукожилось в такого редкого гоблина, что на его наивный вопрос: «Ну как?», друзья только неопределённо кивали и, отводя глаза, говорили:

– Ты только ей это сразу не показывай. Может не понять…

И действительно, вдруг девушка его любит не до такого самопожертвования. Что тогда с этой татуировкой делать? На этот случай был сухой лёд. Неудачные татуировки выжигали сухим льдом, а потом поверх свежего рубца наносили другие. И кололи от души. На всех приличных и неприличных местах.

На каждом корабле имеется своя фирменная татуировка – штат. Наш ракетный крейсер в этом смысле, не был исключением. Дизайн штата передаётся из поколения в поколение, и лишь немногие мастера находили в себе смелость вносить в него какие-либо существенные изменения. Штат кололся обычно на правом плече. Наш корабельный штат представлял собой развевающийся военно-морской флаг, под флагом крейсер, прорезающий земной шар, а под земным шаром – изогнутая ленточка, а на ней название крейсера и годы службы.

Так получилось, что ещё на гражданке у меня проявились некоторые способности к рисованию. На флоте это умение было востребовано, хотя и по-своему. Замполиты напрягали с выпуском стенгазет и плакатов. Годки, по карасевке, сажали перерисовывать тушью на кальке изображения разнообразных парусников. Эти кальки они потом использовали, как прокладки-разделители для фотографий в дембельских альбомах. И уезжали потом мои творения в дембельских дипломатах в Козловки, Бердыщенски и Жмеринки. Я не возражал. Сидеть закрытым от офицерского прихвата в боевом посту и рисовать было куда как приятнее, чем отдраивать цистерну от мазута.

Позже, когда заставлять меня рисовать парусники для альбомов никто уже не мог, уже не годки, а друзья просили меня набросать им на кальке эскизы для татуировок. Вкусы у всех разные. Кто хотел штат, кто – акулу, кто – звериный оскал, а наиболее романтичные личности заказывали маленького ангелка-амура, игриво целящегося из лука. Этих ангелков кололи в интимном месте так, чтобы он стрелой целил непосредственно в мужское достоинство. Считалось, что дамы на гражданке должны были в прямом смысле «по достоинству» оценить такую утонченность натуры.

Кололи татуировки с помощью самодельного устройства, сконструированного из электробритвы, пуговицы, стержня от шариковой авторучки и заточенной гитарной струны. Процесс наколки состоял из нескольких частей. Рисунок в зеркальном отображении сначала наносился синей шариковой ручкой на кальку. Затем кальку прилепляли на влажное, смазанное мылом плечо (или другое место, по желанию). Когда плечо высыхало, кальку отдирали, а контуры рисунка оставались на плече, теперь можно было колоть.

Поначалу колоть татуировки я не решался. Только рисовал кальки. Боялся ответственности. Шутка ли, наносишь на человека рисунок на всю жизнь. Так было до случая с Колей Кондрашовым. В тот день я стоял на вахте дежурным электриком. Если что-нибудь случалось на корабле с электричеством, вызывали меня. Вахта проходила относительно спокойно. С утра всего один вызов: ребята, жаря картошку, пережгли предохранитель и оставили без света часть кубрика. Включив сослуживцам электроплитку и отведав жаренной картошки, я спустился в носовую электростанцию, чтобы расслабиться и выпить неуставного чаю. Дежурного по электростанции Коли Кондрашова на месте не было.

Пайолы, дюралевые рифлёные пластины различной формы, укладывались поверх трюмов, чтобы можно было ходить по ним как по палубе. Под этими пайолами в трюмах полно потайных, только нам известных шхер. А в шхерах прятались от офицерских глаз электроплитки, кипятильники, магнитофоны, гантели и много ещё какого неуставного добра, скрашивавшего однообразное течение нашей казенной жизни.

Я достал из-под пайол кипятильник, сделанный из лезвий безопасной бритвы, и алюминиевый чайник. Чайник я установил на приборный шкаф, наполнил его водой и аккуратно опустил самодельный кипятильник в воду. Делать это надо было именно аккуратно, чтобы бритва, не дай бог, не касалась алюминиевых стенок чайника. Иначе, когда включишь электричество, то замкнет так, что мало не покажется. Я открыл электрощиток и осторожно накинул провода кипятильника на контакты. От лезвия весело побежали пузырьки: процесс пошел. Теперь металлический чайник трогать ни в коем случае было нельзя. Он был под напряжением. Поэтому мы, вообще-то, предпочитали кипятить чай в стеклянных банках. Стекло, как известно, электричества не проводит, но так как я последнюю стеклянную банку недавно случайно разбил, приходилось обходиться этим чайником.

Свои! – раздалось со стороны закрытой броняшки.

Броняшка отворилась, и в помещение электростанции ввалился Коля Кондрашов. Он сжимал в руке чистый лист кальки:

– О, чай варганишь! Хорошее дело… Шура, слушай, помоги татуировку нарисовать?

– Что, решился наконец?

– Ну, вроде того.

– А что хочешь? Штат?

– Не-е-е-е, морячку хочу. В бескозырке. Сделай, чтоб в гюйсе и в тельняшке, всё, как положено, – попросил Коля и протянул мне листок. – По пояс, – добавил он, проводя рукой по линии живота.

– Верх или низ?

Коля отмахнулся.

– Ты не отмахивайся. К составлению техзадания надо серьёзно относиться. Вон один мужик неосмотрительно попросил у золотой рыбки, чтобы у него член до земли был.

– И что?

– Ну что, что. Она ему ножки и укоротила…

– Ладно, Шура, хорош мудрить. Ты сможешь нарисовать или нет?

– Вообще-то, я сейчас на вахте – дежурным электриком. Могут вызвать.

– Ну, вызовут – вернешься. Если что, я подменю. Какие проблемы, – резонно рассудил Коля.

Процесс рисования был не быстрый, но другу отказывать было нельзя. К тому же льстило оказанное доверие. Решился всё-таки. На всю жизнь.

– Ладно, давай сюда, – я взял протянутый листок. – А куда ты её хочешь-то?

Коля звонко шлепнул рукой по незагорелому левому плечу.

– Не жалко плечо портить? – спросил Володя Селезнёв, по кличке Лом, неожиданно зашедший почистить зубы тёплой водой от турбогенератора.

– Лом, блин, «свои» кричать надо! Мы тут чай кипятим, а ты… – сказал я, дернувшись было прятать чайник.

– Ладно, начальник, понял, – протянул Лом и показушно взял под козырёк.

– К пустой голове честь не прикладывают, – поддел Коля.

– А вообще-то, медик говорит, что чистить зубы тёплой водой вредно, – сказал я.

– Почему?

– Потому что ее нет.

– Блин. Попадалово. И давно?

– Со вчера.

– Облом.

Лом с силой ударил самодельную боксерскую грушу (мы с Валерой Пуховым сшили её из брезентового мешка набитого песком), и теперь на ней отрабатывали удары все, кому не лень.

– А колоть тебе кто будет? – спросил Колю Лом, не оборачиваясь и сосредоточенно дубася грушу.

– Крот, – он говорит, что умеет.

– Ну, смотри сам.

Я расположился рисовать на пайолах, положив кальку поверх вахтенного журнала. На кальке постепенно появлялись выразительные девчачьи глаза, рот, очертания лица…

Вдруг броняшка в электростанцию резко распахнулась.

– Шура, атас! – крикнул Коля.

Я мгновенно спрятал кальку под вахтенный журнал и поднялся. Лом остановил качающуюся грушу и повернулся к входу.

В электростанцию неожиданно и быстро, как понос, ворвался хохол – мичман Пономаренко, белобрысый, щуплый, с детским конопатым лицом и оттопыренными ушами. Это был командир нашей с Колей группы электриков. Главный электрик на корабле. Хотя словосочетание «электрик Пономаренко» само по себе было оксюмороном, таким же нелепым, как и «воинский демократизм». Были у нас на корабле те, кто, как говорится, не мог отличить Бебеля от Бабеля, Бабеля от Кабеля, и Кабеля от Кобеля… и, наконец, были те, кто и Кобеля от Суки отличить не мог. Так вот, в электрическом смысле, мичман Пономаренко относился как раз к этой последней категории. Главный корабельный электрик знал об электричестве только то, что оно есть, и очень его боялся. К несчастью мичмана, в нашей электростанции этого самого электричества имелось очень много. Здесь располагался главный распределительный щит – ГРЩ, контролировавший всё электропитание корабля от светильников в гальюнах до пусковых ракетных установок. С лицевой стороны ГРЩ представлял собой длинный шкаф с рядами рубильников и выключателей, а с тыльной стороны – переплетение медных пластин (шин), под напряжением 380 вольт. Мичман относился к ГРЩ с большим уважением и даже немного побаивался.

Не только главный электрик опасался ГРЩ и боялся подходить к нему с тыла. На корабле многие находились в состоянии вполне объяснимого трепета перед этим реально существующем высоким напряжением. Мы с Колей Кондрашовым с успехом этим страхом пользовались. За щитом, под пайолами, мы прятали железный ящик со всем нашим общим неуставным добром, альбомами, фотографиями, дембельской формой. Кроме того, мы разместили за ГРЩ матрас и спокойно спали там во время приборок и авралов, незаметные для большинства проверяющих. Только однажды Коля неловко перевернулся во сне и задел рукой открытую электрическую шину. Коля довольно долго потом многоэтажно выражался по поводу электрика-француза Вольта. Это происшествие, однако, не помешало нам и впредь дрыхнуть за ГРЩ. Настоящий электрик от подобной электровстряски только крепчает. Не впервой. И мы спокойно посапывали в двадцати сантиметрах от гудящих под напряжением шин.

Главный электрик корабля мичман Пономаренко ворвался в электростанцию в поисках прихвата.

– Дежурный по электростанции матрос Кондрашов, – лениво отрапортовал Коля ворвавшемуся лопоухому начальству.

– Опять картошку жарите? – принюхался мичман.

– Устав изучаем, товарищ мичман.

– Сейчас проверим.

Мичман стал рыскать по электростанции, приподнимая пайолы, ища неуставное оборудование. Ничего не найдя, он осторожно подошел к ГРЩ, с опаской приоткрыл решетчатую дверь, прикрывавшую доступ за электрощит, и в нерешительности остановился.

– Там радиация, тащ, – как бы между делом, напомнил я.

Мичман недоверчиво покосился на меня.

– Слышите, как гудит? – прислушался Коля.

– Там ток идёт… И превращается в напряжение. Отсюда радиационный фон. Может развиться импотенция.

– Обманываете, Федотов? – неуверенно проговорил мичман, но отошел от ГРЩ подальше.

Коля усмехнулся.

– Где плитку прячете? – продолжил осмотр Пономаренко, уставясь на Колю Кондрашова.

– Да иди ты…

– Агрессивно настроен, – констатировал мичман, отходя в сторону и продолжая обыск.

– Ага! – просиял вдруг главный электрик: в дальнем углу электростанции, на приборном шкафу булькал и клубился паром чайник.

Блин! Из-за этой Колиной кальки я совсем про него забыл.

– Это залёт, воины! – торжествующе прокричал Пономаренко, подлетая к чайнику.

Он схватил чайник за ручку и рывком поднял его, демонстрируя нам. Тут лопоухое лицо мичмана перекосилось. Дикий вопль эхом разошелся по кораблю. Судорога от удара током заставила кулак мичмана сжаться и он, потеряв контроль над мышцами и не имея возможности выпустить чайник, стоял посреди электростанции, дико выл и, дёргаясь всем телом, судорожно тряс зажатым в кулаке чайником. Кипяток плескался во все стороны.

– А-а-аааа!!! У-ууууууу!

Это было посвящение. На наших глазах крик зелёного мичмана плавно переходил в вой настоящего электрика. Но тут самодельный кипятильник-бритва коснулся дна чайника. Вспышка и хлопок от короткого замыкания слились с воем мичмана в один душераздирающий звук. На пайолы с шумом грохнулся полупустой чайник, вылетевший наконец из пальцев главного электрика.

Мы подбежали к своему начальнику. Бледный, как полотно, Пономаренко на полусогнутых ногах стоял, облокотившись на турбогенератор. Его всего трясло.

– Вы в порядке, тащ?

Мичман некоторое время молчал, переводя дыхание. Потом вдруг резко повернулся в нашу сторону и визгливо заорал:

– Кондрашов, Федотов, вы мне за это ответите! Хватайте кипятильник и со мной – к Большому Заму! Там и о картошке поговорим! Я вам всё припомню!

Мы с Колей переглянулись.

– Шура, прикрой-ка броняшку, – проговорил вдруг Лом, направляясь к мичману.

Я подошел к двери, с усилием надежно задвинул обе ручки броняшки и встал к ней спиной, преграждая выход. Лом двинулся на мичмана. Тот попятился от него, опасливо озираясь по сторонам.

– Товарищ старшина, товарищ старшина … – залепетал мичман, прижимаясь к переборке.

Не обращая на лепетания Пономаренко никакого внимания, Лом подошел вплотную к главному электрику, сгреб его за грудки и оторвал от палубы. Мичман беспомощно повис в воздухе, болтая ногами.

– Ты, чучело, сам прошлой ночью с нами за обе щеки эту жареную картошку жрал!.. Помнишь? С комбижиром. А сейчас Большому Заму хочешь сдать?

– Товарищ старшина… – болтал ногами Пономаренко, боязливо косясь на запертую броняшку. – Товарищ старшина…

И тут из репродуктора донеслось: Командиру электриков, дежурному электрику прибыть в пост борьбы за живучесть (ПЭЖ)…

– В-в-вызывают, – обнадеженно пролепетал мичман.

Лом с грохотом опустил Пономаренко на пайолы.

– Повезло тебе. Короче, если ты ещё раз сюда с прихватом придёшь, – мы тебя здесь за ГРЩ и похороним. Я понятно объясняю? – и Лом деловито поправил на мичмане Пономаренко покосившуюся фуражку.

Мичман понятливо кивнул.

– Давай, дуй в ПЭЖ! – дал последнее указание Лом.

Я раздраил броняшку и вслед за мичманом стал подниматься по трапу. О кипятильнике мичман больше не заикался.

В ПЭЖе нас ждал командир БЧ-5 капитан третьего ранга Ериксонов. С ним находился незнакомый мне капитан второго ранга, с повязкой проверяющего на рукаве. Ериксонова в БЧ-5 все уважали. Он знал своё дело и не гнушался грязной работы. Он часто проводил время с матросами. Даже в душе он мылся не отдельно с офицерами, а в тесной матросской душевой, куда набивалось по 25 человек на пять душевых «сосков». Ему почтительно уступали место под струёй воды, и он залихватски намыливал свою густую рыжую шевелюру исключительно хозяйственным мылом. «Лучше любого шампуня», – любил приговаривать он.

– Командир группы электриков, мичман Пономаренко… – доложился мичман.

– Дежурный электрик, старший матрос Федотов! – отрапортовал я.

– Электрики, какое у вас на корабле сопротивление изоляции? – спросил проверяющий, переводя взгляд с мичмана на меня и обратно.

Мичман захлопал глазами.

– Надо замерять, товарищ капитан второго ранга, – проговорил я.

– Ну, так и замеряйте! – проверяющий протянул в нашу с мичманом сторону мегомметр.

Наступило никоторое замешательство. Было непонятно, кому этот мегомметр предназначается – мне или мичману. Я решил упростить выбор.

– Командир электриков, – я мотнул головой в сторону мичмана Пономаренко.

– Ну, давай, командир электриков, – сказал проверяющий, протягивая мичману мегомметр.

Для электрика замер сопротивления изоляции такая же обычная вещь, как для автомеханика замер уровня масла в двигателе.

Мегомметр – простой прибор. С виду очень напоминает старый дореволюционный телефон, где надо крутить ручку. К нему только как бы добавили два провода с зажимами-крокодилами и шкалу со стрелкой. При замере сопротивления изоляции один крокодил крепится к любой железке на корпусе корабля – «земле», а другой провод к любому электрокабелю – «массе». Крутишь ручку, и если стрелка на шкале мегомметра отклоняется вправо, показывая что-то сильно отличное от «бесконечности» – плохо. А если «бесконечность», значит, хорошо.

Пономаренко осторожно взял мегомметр и некоторое время оторопело вертел его в руках. Он внимательно изучал царапины на пластиковом корпусе прибора. Все в ПЭЖе с интересом наблюдали за его манипуляциями. Мичман не торопился. Рассмотрев прибор с одной стороны, он перевернул его несколько раз туда и обратно и потеребил провода… Вытер пальцем пыль с приборной шкалы. Глаза главного электрика выражали полную сосредоточенность. Время шло. Дежурные по ПЭЖу матросы заулыбались. Проверяющий недоуменно посмотрел на командира БЧ-5. Ериксонов нахмурился. Наконец проверяющий не выдержал:

– Ну, делайте же что-нибудь, мичман!

Главный электрик медлил.

– Отдайте мегомметр матросу! – с досадой проговорил наконец капитан второго ранга.

Я взял мегомметр из рук Пономаренко и в течение полминуты произвел замер.

– Мичман, вам уже матрос показывает, что, где и куда делать! – В сердцах сказал проверяющий, уничтожая Пономаренко взглядом. – А вдруг война или какое другое мероприятие?

Пономаренко молчал, внимательно изучая пыль на носках своих офицерских ботинок. С тех пор командир электриков предпочитал предусмотрительно обходить нашу электростанцию стороной. А мы и не возражали.

Я вернулся в электростанцию и, рассказав Коле и Лому о происшедшем, достал кальку и продолжил работу. Дело спорилось, и к концу дня рисунок был готов. Вышло красиво, как Коля и просил. Девушка в тельняшке, гюйсе, с развевающимися из-под бескозырки кудряшками.

– Ну, удачи! – сказал я, передавая кальку Коле.

– Спасибо, братан, – Коле рисунок явно понравился. Он снял с вешалки бушлат, сунул руку в рукав… и тут же отдернул её.

– Во гадина! Чуть не укусила! – брезгливо крикнул Коля, вытряхивая из рукава полудохлую взъерошенную и перепуганную крысу: – Как она сюда забралась-то!

Крыса шлёпнулась на пайолы и, медленно переваливаясь с боку на бок, уползла в трюма. А Коля направился в машинное отделение к накольщику Кротову. Ему предстояла бессонная ночь экзекуции. Вернулся он только под утро.

– Ну как?! – Покажи, давай! – мы с дизелистом Халифаевым как раз чаёвничали, но отставили кружки и бросились к Коле.

– Нормально…

– Что нормально? …Покажи!..

Коля снял голландку и продемонстрировал своё раскрасневшееся плечо. Мы с Халифаевым переглянулись.

– Н-да, – протянул дизелист. Засада, однако.

С Колиного плеча на нас глядело бледное существо, к которому разве что подходили слова детской песни, что-то вроде «точка, точка, запятая минус рожица кривая…». От моей игривой улыбающейся морячки не осталось и следа.

Это был переломный момент в моем сознании. Я понял, что если хочешь что-то сделать хорошо, то за дело надо браться самому. Не фиг тут бояться! Дальше Камчатки служить не пошлют, хуже Колиной морячки наколку не сделать. Если кто не может нарисовать, то как он может думать, что сможет наколоть?! Просто тупо обводить контуры – мало! Наколка – это тоже искусство! На всю же жизнь рисунок! А тут, этот Микки Маус в бескозырке.

– Ну, что будем исправлять, – уверенно сказал я.

– Ну, Шура, это другой разговор, – поддержал Халифаев, – выручай земляка!

Коля не возражал. Мы подождали пару недель, чтобы ранки на Колином плече зажили. Коля за это время отладил наколочную машинку и заточил струну. Вдобавок к моральной подготовке я разрабатывал на листке бумаги стратегию исправления. Задача была непростая, это не «с нуля» колоть. Тут надо было учитывать уже имеющийся «образ». Нужно было нанести новый рисунок поверх старого. Просто переносить рисунок с кальки не получится. Рисовать придётся начисто прямо на плече. Чтобы замаскировать часть кривых линий, я добавил к рисунку корабельный штурвал и ещё пару деталей, не присутствовавших на первоначальном эскизе.

Когда настал день повторной наколки, я нервничал больше, чем Коля. Халифаев снаружи запер нас на ночь в электростанции навесным замком. Коля устроился на пайолах, и я приступил к работе. Смазанное в черной туши остриё струны мелкой дробью забило по Колиному плечу. Проступила кровь. Пошла первая линия. Коля терпел как партизан, не издавая ни звука. Я ощущал всё бремя ответственности. Тут нет стирательной резинки. Каждое движение оставляло след на всю жизнь. Нужна была предельная концентрация.

Время шло, и от моей первоначальной нервозности постепенно не осталось и следа. Я увлёкся работой, водя острием струны по Колиному плечу, как по бумаге. Постепенно входя во вкус и осваивая технику наколки, варьировал толщину линий, наносил тени и оттенки. Особенно я старался вывести лицо. Надо было, чтобы глаза были не просто точки, а игривые, со зрачками и ресницами. Очень помогало то, что Кротов наколол татуировку тонкими и бледными линиями. Выспавшись днём, мы продолжили работу и на следующую ночь. Когда татуировка была готова, Халифаев оглядел моё творение, цокнул языком и, хлопнув меня по плечу, сказал:

– Коля, ты Шуре бутылку коньяка на гражданке должен поставить. Он тебе руку спас.

Коля улыбнулся видно было, что ему тоже понравилось.

Потом я накалывал друзьям и акул, и ангелочков. Коле на другом плече наколол штат, добавив, по его просьбе, к стандартной ленточке с годами службы ещё и круглый водолазный шлем: Коля принадлежал к корабельной команде водолазов. Он ещё парусник на груди хотел, но не успел. В мае 1989 года мы с Колей демобилизовались.

А ту похвалу Халифаева я запомнил на всю жизнь. Она мне и сейчас сердце греет.

* * *

Лом, после дембеля, вернулся домой в Свердловск (Екатиренбург). Стал владельцем небольшого, но прибыльного бизнеса. Женился, родил сына, отстроил загородный дом. Часто приглашает в гости. Когда нибудь обязательно к нему выберусь.

Коля Кондрашов после службы вернулся домой в родную деревню в Рязанской области. Он живёт там и сейчас. Работает водителем на скорой помощи. Женился и вырастил красавицу дочь. В жизни у него всё просто, ясно и надёжно.

Вероятный противник

Нет в мире страшнее оружия, чем русский ракетный крейсер с необученным экипажем.

(Правда)

Наш флагманский ракетный крейсер нёс боевое дежурство в нейтральных водах Японского моря. Свежевыкрашенные борта плугом рассекали солёные волны. Следом за нами, в кильватерном строю, шли три корабля прикрытия с вертолетами на борту. После зимней стоянки – это было наше первое плавание. За бортом кипела вода, пикировали чайки, осуществляя прицельное бомбометание по нашим белым бескозыркам. Мы ощущали себя настоящими моряками. Смотры и строевая муштра закончились. Все были заняты настоящим мужским делом. Вахта четыре через четыре, четыре часа дежуришь, четыре отдыхаешь, не напрягала. Наше приподнятое настроение омрачала только качка. И килевая и бортовая. При волнении моря в 3–4 балла крен корабля достигал 20–30 градусов. А самое страшное было то, что от этой качки абсолютно некуда деться. Все ходило ходуном. И чем выше на корабле находился твой боевой пост, тем тебе было хуже. У кого посты в мачте, вообще хоть вешайся. Всё, что не закреплено – летело на палубу. Побилось много посуды. А за борт смывало, сломав леера, даже то, что было привязано двойными концами. За одну ночь мы потеряли бочку с дизельным маслом, баллоны с ацетиленом и только что полученный со склада, весящий не одну сотню килограмм и стоящий не одну тысячу рублей турбо-пожарный насос. Даже крыс стало меньше: тоже укачало бедных.

Волны гуляли по палубе, перекатываясь и с шумом разбиваясь о надстройки. Ночью при свете звёзд, при каждом таком ударе волны вспыхивали тысячи зелёноватых искр. Они мерцали и светились даже после того, как волна схлынула – это фосфорицировали тысячи морских микроорганизмов. На это зрелище можно было часами смотреть не отрываясь!

Качка давала о себе знать: офицеры вперемешку с годками и карасями, с характерным рычанием вызывали по углам ихтиа-а-а-ндров. Мутило всех: и бывалых моряков, и зелёных карасей, – только кого больше, а кого меньше. Столовая команды непривычно пустовала. Ничего другого, кроме черных сухарей и соленых зеленых помидоров, есть было невозможно. Но это были ещё цветочки, со дня на день ожидался тайфун.

Сменившись с вахты, я, вцепившись обеими руками в шконку, стойко пытался заснуть. Но уснуть на качелях – занятие не из легких. Ноги то задирались выше головы, то наоборот опускались вниз. Меня то перекатывало с боку на бок, то подбрасывало вверх, то обрушивало вниз. Я стойко болтался по шконке с закрытыми глазами, прислушиваясь, как разбушевавшиеся волны бьются о тонкий борт корабля.

Входной люк на верхней палубе со скрипом открылся, и в полутёмный кубрик вместе с завывающим штормовым ветром и брызгами волн ввалился матрос Абаев. Я поднял голову. Абай сползал вниз по трапу, судорожно цепляясь руками за надраенные медные леера. Его смуглое лицо отдавало нездоровым зеленоватым отливом.

– Абай, ты чё? На разводе был?

– Уг-у… – поперхнувшись, Абаев схватился рукой за горло.

– Чего там?

– Помид-ор… давали. Зэлёный

– На меня взял?

– Я его вибросил, – простонал Абаев.

– Блин! Зачем? Мне бы отдал!

Абаев суетливо приподнял крышку рундука:

– Ты бы ни закх-о-те-е-ел….

Он хрипло «вибросил» в рундук еще несколько помидоров.

Абаев был прав: я бы не захотел. И без того слабый аппетит пропал без следа. Пуская тонкие липкие слюнки, бедный узбек мученически попытался заползти на свою верхнюю шконку. Он упорно карабкался туда, издавая тихие жалкие стоны. Качка кидала его из стороны в сторону. Наконец, через три минуты стараний он попал в унисон с движением корпуса корабля и его закинуло на верхнюю шконку. Абаев устроился на своём матрасе, поджав колени к груди, в позе новорожденного. Уткнувшись лицом в подушку, он издал тихий мурлыкающий звук.

Корабль накренился. Небесная бездна в виде неплотно закрытого люка разверзлась над головой Абая. Вал ледяной солёной воды смыл страдальца со второго яруса вместе с матрасом… Абай шлёпнулся на палубу. Звук был такой, как будто кто-то с силой бросил на палубу мокрую половую тряпку. У Абая не хватало сил даже стонать. Он сидел, обтекая, а окатившая его волна катала между его ног по палубе ещё пару-тройку «виброшенных» кем-то помидоров. Отстукивая зубами ругательства на неизвестном мне диалекте, Абай полез вверх по трапу отогреваться в машинное отделение…

К концу третьего дня организм начал понемногу привыкать к качке. И столовая команды постепенно заполнилась голодными матросами. На четвёртый день все было в норме. К этому времени наш корабль уже вовсю бороздил просторы Японского моря. Было как-то в диковинку: куда ни глянь, только вода и горизонт. Красота!

На пятый день на горизонте показалась и начала приближаться какая-то точка. Раздался пронзительный сигнал боевой тревоги: «Туууууууу!..» Мы сломя головы бросились по своим боевым постам.

– Носовая электростанция по боевой тревоге готова! – доложил я по телефону в ПЭЖ (пост энергетики и живучести).

Боевая тревога – это не шутка и не тренировка, это реальная боевая готовность. Обычно играют учебную тревогу: три коротких гудка и один длинный – та-та-та-таааааа; а тут – один длинный. За все три года моей службы боевую тревогу играли только три раза; два из них, когда американские самолеты пересекли нашу границу, и вот сейчас. Оба раза мы сидели, что называется, «с пальцем на пусковой кнопке». Не знали, что будет: дадут команду «отбой» или «огонь»?

Вот и сейчас мы сидели по своим боевым постам, с напряжением прислушиваясь к объявлениям из репродуктора, с мандражом ожидая команды к началу третьей мировой войны. Пока ничего чрезвычайного: обычные команды по проверке боевой готовности. Наконец репродуктор торжественно захрипел голосом Большого Зама:

– Личный состав ракетного крейсера «Адмирал Фокин»! В настоящее время наш корабль находится в непосредственной близости от боевого корабля нашего вероятного противника, эскадренного миноносца Военно-Морских Сил Соединенных Штатов Америки «Олдендорф»! Экипажу оставаться на своих боевых постах… – важно с расстановкой пропел Большой Зам, подражая Левитану.

Какое к чёрту «оставаться на своих боевых постах»! Что тут началось! Мы никогда в жизни не видели настоящего корабля Военно-Морских Сил США! А тут, вот он, в непосредственной близости! Забыв про всё, экипаж полез изо всех шхер на верхнюю палубу. Каждый пытался хоть краем глаза взглянуть на нашего вероятного противника. Биноклей у нас не было, а так хотелось разглядеть этих «америкосов» поближе! Тут у артиллеристов сработала смекалка – корабельные башенные орудия «Турели» снабжены оптическими прицелами! И – грозные орудийные башни нашего ракетного крейсера начали медленно разворачиваться в сторону американского фрегата.

– Все орудия в исходное положение!!! – надрывался в динамике Большой Зам.

Но было уже поздно. Ракетный крейсер, словно готовясь к атаке, ощетинился в сторону американцев всеми своими грозными стволами. На американском эсминце занервничали. Такого поворота событий они явно не ожидали. Артиллеристам было видно, как напрягся «Олдендорф», покачиваясь в перекрестиях орудийных прицелов. Улыбчивые американские матросы, вышедшие наверх с фотоаппаратами пощелкать на досуге советский крейсер, увидев поворачивающиеся в их сторону жерла орудий, заметались по палубе! Им было трудно предугадать логику сумасшедших русских, впервые вышедших в море и впервые своими глазами увидевших иностранцев. Поистине, нет в мире страшнее оружия, чем русский ракетный крейсер с неопытным экипажем!

Настал критический момент. Большой Зам сорвал голос и только шипел в репродуктор. Он был уже не в силах повлиять на ситуацию. А американцам оставалось только уповать на своего бога, чтобы никто из наших бравых артиллеристов не вздумал заработать себе медаль героя. Видя наше полное численное превосходство и полное отсутствие логики действий, американцы не придумали ничего лучшего, как поднять в воздух и направить в нашу сторону вертолёт разведки. Крэзи Рашинс! – слышалось в эфире. Мы, конечно же, не могли ударить в грязь лицом перед янками. Тут же с наших кораблей сопровождения поднялись два краснозвёздных вертолёта и в боевом порядке, как на таран, устремились в лоб американцу. Американец заметался в воздухе, не сразу сообразив, что ему делать. Импровизированная встреча на Эльбе-2 состоялась прямо над нашим кораблём. Вертолёты жужжали над нашими головами, а лётчики уничтожали друг друга взглядами, обмениваясь неприличными жестами.

– Хорошо, что боеприпасов, как всегда, не успели завезти, – резонно рассудил Коля, – а то какой-нибудь чурка ради медальки или отпуска точно пальнул бы разок, другой, третий.

– А что, за «Олдендорф» реально могут и благодарность дать, – усмехнулся я.

В тот день, к счастью, всё обошлось. Вертолеты покружились и разлетелись, корабли разошлись. Вот только сорвавший голос Большой Зам неделю потом хрипел, у него даже ругаться сил не было, так испереживался бедняга.

Часть 3 Кича

Макароны

Кто не сидел на киче, тот не служил на флоте.

(Поговорка)

Справка: Подволок – внутренняя (нижняя) сторона палубы, палубной обшивки, потолок корабельного помещения.

Гарнизонная гауптвахта Владивостока, именуемая в простонародии «кича», как и положено уважающей себя старинной военной тюрьме, была окружена аурой пугающей таинственности. В этой тюрьме, построенной при Николае Втором, ещё революционер Сергей Лазо сидел. О киче ходили самые невероятные слухи, их пересказывали все, кому не лень, хотя тех, кому на самом деле довелось там сидеть, были единицы, Это было, конечно, не потому, что пролетчиков, кандидатов на отсидку, было мало. Их-то, как раз, было хоть отбавляй. Просто, единственная на весь Владивостокский гарнизон гауптвахта, рассчитанная на шестьдесят два человека, физически не могла вместить всех желающих. Получалось так, что на кичу попадали только самые закоренелые, но даже им приходилось порой месяцами дожидаться заветного места. А незакоренелым же даже сутки ареста перестали объявлять, знали: бесполезно, все равно «мест нет». Я, так уж получилось, стал как всегда, исключением из правил. Я загремел туда «по карасевке, не отслужив на корабле и шести месяцев. А случилось это из-за макарон. Но, всё по порядку…

Ощущая в груди участившееся сердцебиение, я подошел к люку, ведущему в жилой кубрик радиотехнической боевой части БЧ-7. Во время заводского ремонта этот кубрик, рассчитанный для проживания сорока человек, «жилым» можно было назвать только в больших кавычках. Ряды обшарпанных двухъярусных шконок, палуба, на которой кое-где еще сохранились остатки старого линолеума, ржавые переборки – всё это напоминало лагерный барак после артобстрела. Унылые огоньки горстки тусклых лампочек, вживлённых «на соплях» в свисавших с подволока провода, света и уюта не добавляли.

С трепетом в сердце я приподнял неплотно закрытую крышку люка. Закрыться ей мешал толстый гофрированный шланг, протянутый в кубрик с берега. Зимой через этот шланг кубрик отапливали горячим паром. Тепла на всех всё равно не хватало, и личный состав спал зимой в шинелях, накрываясь лишними матрасами. Зато от чудовищной влажности даже булавочные уколы гнили и не заживали месяцами. Это сюда, в этот кубрик, я попал из уютной родительской квартиры, спустя всего неделю после призыва. И этот кубрик БЧ-7 стал моим домом на протяжении первого, самого трудного, года моей службы.

Никто из нас, духов и карасей, без крайней необходимости и не думал спускаться в этот кубрик в дневное время. Боялись привлечь к себе внимание скучающих годков. Поэтому, караси и духи стекались из своих шхер в кубрик только по ночам. Первая заповедь духа – вовремя зашхериться.

Сегодня, вопреки этой заповеди, я шел в кубрик среди бела дня, влекомый именно крайней необходимостью: мне срочно нужно было забрать из своего рундука конспект для политзанятий. Надо было готовиться к итоговым политзанятиям, и Большой Зам голову оторвет, если ленинские «Апрельские тезисы» не будут вовремя законспектированы. А за этот пролёт придётся потом, как пить дать и перед годками ответ держать. Вообще для подготовки к этим итоговым политзанятиям необходимо было написать 13 конспектов политических лекций, прочитать законспектировать 11 работ В. И. Ленина. Всё небольшое свободное время уходило на эту «писанину». Оригиналы работ вождя мирового пролетариата мы, конечно, не читали. Но зато передирали конспекты с тетрадей ушедших на дембель товарищей. А те в своё время проделывали эту же упрощенную процедуру конспектирования. В результате многоразового и многолетнего переписывания из одного «кривого» конспекта в другой, при прочтении подобных «Апрельских тезисов» создавалось ощущение, что Ленин бредил. Бредил чем-то вроде «…революционное оборончество, перехода власти аннексий на деле, миром свержения…» Особенно интересные получались варианты, когда переписывали из тетрадки какого-нибудь представителя особо отдалённого аула. Одно хорошо, что замполиты наши конспекты не читали. Проверяли, в основном, на внешний вид, а содержащаяся внутри ахинея представляла интерес только для очередного переписчика.

– «Свои!», – крикнул я, откидывая крышку люка, и слетел вниз по трапу.

Кричать «свои» – обязательное условие. Дневальный (дежурный по кубрику) мог, не дай бог, принять меня за офицера и переполошить годков, которые в это время могли резаться в карты, выпивать, смотреть в телевизоре что-то, кроме программы «Время», или заниматься ещё каким-либо неуставным занятием. В случае ложного шухера кара была бы незамедлительная и жестокая.

Вниз по трапу я именно слетел. Медленно спускающийся по трапу карась – для годка, всё равно, что красная тряпка для быка. По флотской традиции, верх и вниз по трапу, все, включая самих годков, передвигались только бегом. Правильно бежать по трапу, не держась за леера (поручни), не спотыкаясь и не перескакивая через балясины (ступеньки) – это целая наука. Для этого, например, ступня, ставится на балясину под углом сорок пять градусов. Обучение карасей скоростному бегу по трапу – одно из любимых развлечений годков. Удобно устроившись на рундуках, они могли часами отрабатывать этот приём с молодыми матросами.

Слетев вниз, я наткнулся на низкорослого, упитанного карася Юлдашева, он дневалил по кубрику. По лицу Юлды было видно, что повязка дневального на рукаве давит на него тяжким бременем, заставляя стоять неотлучно в кубрике, полном годков, как в осином гнезде.

– О, дух ввалился, – недобро ухмыльнулся стоявший возле трапа чернявый годок по кличке Долган.

– Добро пройти? – обратился я к нему за обязательным для карася разрешением.

Долган лениво кивнул.

Я проскользнул за конспектом к своему рундуку, находившемуся, как назло, в самом дальнем углу кубрика.

– Дневальный! – прогнусавил с верхней шконки годок Силиян. Его всклокоченная голова свесилась в проходе.

Юлдашев, обречено сутулясь, пошел на зов.

– Эй, Юлдашев, ты – джигит?

– Джигит.

– Ну, раз джигит, скачи наверх, узнай, какая жрачка на обед.

– Так я, знаешь, сам видел, Силиян, – ба-а-лшой рыс.

– Чего рис? Не понял!?

– Пёрл.

Силиян чуть не поперхнулся отгрызенным куском ногтя.

– Ну, блин, чурка! Ты тупой совсем или частями?

– Частями, – оправдывался Юлдашев, с ужасом наблюдая, как Силиян спускается со своей шконки.

Годок спрыгнул на палубу и встал перед Юлдашевым. Он был на голову выше карася-джигита.

– Фанеру к осмотру! – рявкнул Силиян.

У джигита стали подгибаться колени, но он выпрямился, расправил плечи и, зажмурясь, выставил вперёд грудь-фанеру. Силиян деловито поправил на Юлдашеве гюйс (синий с белыми полосками матросский воротник), размахнулся и резко ударил его кулаком в центр грудной клетки.

Юлдашев охнул, пошатнулся, но устоял. Только глубже вжал голову в плечи.

– Я сказал, фанеру к осмотру, – негромко повторил Силиян.

У Юлдашева тряслись губы, но он покорно, немного кособочась, выпрямился и развернул плечи, подставляя грудь. Силиян с подчёркнутой деловитостью выровнял свою жертву, аккуратно прицелился и пробил в центр груди, с такой силой, что карась грохнулся спиной об палубу. Годки, лениво наблюдавшие за происходящим, одобрительно закивали:

– Вырубил карася!

«Пробивать фанеру» – один из излюбленных «годковских» приёмов. Он почти не оставлял видимых следов побоев. Дело в том, что за явные следы так называемых «неуставных отношений»: синяк, рассеченную бровь или сломанную челюсть можно почти гарантированно поиметь проблемы со стороны Большого Зама. Ходили слухи, что одного годка с нашего корабля за сломанную карасю челюсть даже на два года в дисбат (дисциплинарный батальон) определили. А срок в дисбате в зачет службы не идёт. Тому потом остаток дослуживать пришлось. Поэтому годки и навострились маскироваться – бить не в челюсть, а в «фанеру». От частых экзекуций грудь карася, приобретала иссиня-желтый синячный цвет и болела так, что иногда думалось: лучше бы уж в челюсть били…

Силиян с интересом разглядывал корчившегося на палубе Юлдашева, как вдруг заметил меня, занесшего ногу на первую балясину трапа.

– Стоять, дух! Ходи сюда.

Внутри у меня всё ёкнуло. Я неуверенно сделал несколько шагов навстречу Силияну.

– Короче, Федя, этот Ялда мутный по жизни, – Силиян кивнул в сторону лежавшего на палубе карася и положил мне на плечо руку, – а ты, я вижу, шарящий дух. Я эту шрапнель жрать уже не могу – не лезет… Дуй в гарсунку, там, я слышал, кадетам макароны дают. Возьмешь. Скажи: для меня. И не дай бог, падла, залетишь…

Силиян мог этого и не говорить. Я и сам знал: лучше не залетать.

В гарсунке, кухне для офицеров (по нашему, «кадетов»), работали «караси», отслужившие только на шесть месяцев больше, чем я. Этих шести месяцев было им, однако, достаточно, чтобы смотреть на меня с полным презрением; но далеко не достаточно, чтобы игнорировать Силияна, чьё имя, дважды употребленное мной всуе, произвело на гарсунщиков ожидаемый эффект. Нас, посыльных за офицерской хавкой, они воспринимали как личных врагов. За разбазаривание офицерских харчей им те могли голову оторвать. Но это было бы ничто по сравнению с праведным гневом голодного Силияна. Обреченно озираясь по сторонам, они бросили в протянутый мной полиэтиленовый пакет несколько шлепков тёплых слипшихся макарон.

– Ну, карась, смотри, не дай бог, сука, залетишь…

Они тоже могли этого не говорить. Оглядываясь по сторонам, я двинулся в обратный путь. Этот путь я нашёл бы с завязанными глазами: коридор, трап наверх, тамбур, верхняя палуба, трап вниз и – наш кубрик. Секунд сорок, не больше. Я зажал в руке мягкий тёплый пакет и со всех ног бросился по коридору прочь от гарсунки. Я взлетел по трапу наверх, распахнул броняшку (дверь), ведущую в тамбур, и… уткнулся лицом в несущую чесноком рожу Большого Зама. У него особенно была развита присущая всем политработникам способность появляться в ненужном месте в ненужное время.

– Куда так спешишь, сынок? – ласково спросил Большой Зам. Губы его растянулись в некоем подобии лучезарной улыбки, но прищуренные заплывшие жиром глаза не смеялись.

– В кубрик, товарищ капитан третьего ранга! – как можно молодцеватей ответил я, отводя глаза от его липкого, как кадетские макароны, взгляда. Я неуклюже попытался проскользнуть мимо, пряча за спиной злосчастный пакет.

– Ну-ну… – Большой Зам явно считал наше свидание неоконченным.

Он, как бы невзначай, перегородил мне локтем путь к броняшке, ведущей на верхнюю палубу. Глаза его непрерывно скользили по мне в поисках «прихвата». Вдруг они хищно сверкнули, остановившись на уголке пакета, предательски высунувшегося у меня из-за спины. Лицо Зама приняло выражение кошки, которой удалось загнать в угол мышь:

– А что у тебя в руке, сынок? – тихо спросил он, улыбаясь ещё шире и ласковей.

– Пакет…

В голове у меня зашумело. Я почувствовал, как холодею.

– Ну, давай вместе посмотрим, – Большой Зам протянул руку…

В коридоре, где-то слева, раздался шум. Большой Зам машинально повернул голову. Этого мгновения было достаточно. Как бывает в критических ситуациях, мозг взял на себя управление действиями. Я ещё не успел полностью осознать происходящее и оценить возможные последствия, но резко отодвинул в сторону локоть Большого Зама, рванул на себя броняшку и выскочил на верхнюю палубу.

– Стоя-а-а-ать!!!»

Дикий вопль, несшийся мне вдогонку, я услышал уже на полпути к кубрику. Я даже не обернулся.

– Большой Зам! Прихват! – выпалил я, слетев по трапу в кубрик.

А из репродуктора уже брызгал слюной Замполит:

– Команде корабля построиться по сигналу «Большой сбор» на юте!!!

– Ну, молись, дух! – погрустневшие годки, даже не вспомнив про макароны, потянулись из кубрика на ют – строиться. За ними, возбужденно перешептываясь, в предвкушении интересного зрелища потянулось и всё остальное население кубрика.

В опустевшем кубрике остались только мы, четыре карася-однопризывника: Олег Гнутов, Виталя Михайлов, Лёша Сагалаков и я. Понурые лица моих друзей выражали солидарность и сочувствие, а их голодные взоры были нацелены на тёплый пакет макарон, всё еще зажатый в моей онемевшей руке.

– Шура, чё с макаронами-то делать думаешь? – как бы между прочим, спросил Олег.

– А чё делать? Есть будем. Все равно – писец! Скажу, что за борт уронил.

Я уселся на рундуки и разложил перед собой пакет:

– Налетай!

Второго приглашения не требовалось. Из репродуктора орал Большой Зам. А мы расположившись вокруг пакета, поочередно, стараясь не жадничать, руками вытаскивали из него ещё теплые офицерские макароны. В считанные секунды все улики были уничтожены.

– Вкуснота! – Сагалаков старательно облизывал свои жирные пальцы.

Наступила пауза. Друзья вопросительно, с сочувствием смотрели на меня.

– Надо идти, Шура.

Я и сам понимал, что надо. Опустив голову и с трудом передвигая ватными ногами, я поплёлся вверх по трапу навстречу своей участи. Как я дошёл до юта, не помню. Все было как в тумане. Толпа людей. Вопли Большого Зама.

– Где он?!! Где!??

Несколько пар услужливых рук вытолкнули меня на палубу перед строем.

– Где пакет?!! – орал мне в лицо, дыша чесночным перегаром Большой Зам.

– Уронил за борт…

– Почему не остановился по приказу!!!

– Не слышал.

– Что было в пакете?!!!

– Ничего. Просто пустой пакет…

Я опустил голову.

Щёки Большого Зама пошли красными пятнами. Он заходился в крике, брызгал слюной, то и дело срываясь на визг. В ушах у меня звенело, лица вокруг смешались в общую массу. Я лишь смутно улавливал отдельные обрывки бивших в меня как из пулемета фраз.

– Зелёный, как сопля!!!.. Неповиновение приказу!!!.. Семь суток ареста!!! Сгною!!!..

Слова Большого Зама гулко отдавались в моей голове. Но мне казалось, что эти слова были совсем не те, что действительно хотел сказать мне Большой Зам. Все его существо с налившимися кровью, заплывшими жиром щелками глаз кричало: «Расстрелять!» Но времена нынче были не те, «гласность» (твою мать!) и «перестройка» – не поймут.

– Семь суток ареста!!!

И последнее, что я услышал:

– Пятнадцать минут на сборы! Лейтенант, уведите!
…Только через двадцать лет после моей демобилизации я узнал, что для того, чтобы поместить кого-нибудь на переполненную Владивостокскую кичу, тамошнему коменданту гауптвахты, старшему мичману Левицкому офицеры давали взятки в виде «шила» (спирта), краски или какого-нибудь другого нужного, но дефицитного товара. А с нашего крейсера на кичу месяцами никого не брали из-за того, что Большой Зам однажды обманул коменданта, не додав обещанного. Что тогда Паша Сорокопут всучил за меня Левицкому, я не знаю, но это, наверняка, было что-то очень хорошее. Меня, зеленого карася, по личному звонку Большого Зама, оформили на переполненную гарнизонную кичу через час после объявления ареста.

Полупидор

Если ему как следует дать по башке, и оттуда ничего хорошего не вылетит, кроме соплей, то сразу видно – или режимщик, или политработник.

(Фольклор)

Справка : Форма № 5 – зимняя – Шапка-ушанка, фланелевая рубаха, форменная рубаха, тельняшка, черные брюки, однобортная шинель, галстук, черные ботинки, поясной ремень, перчатки. (Выписка из Правил ношения военной формы одежды)

По прибытии на кичу сопровождающий офицер провел меня тёмным пахнущим сыростью коридором до обшарпанного казенного кабинета и передал с рук на руки коменданту гауптвахты – старшему мичману Левицкому.

– К Полупидору повели, – услышал я негромкий голос из глубины коридора.

Так я впервые в своей жизни столкнулся с этим персонажем, с маленькими бегающими глазками, упивающимся своей властью над людьми и известным всем сидельцам Владивостокской кичи по кличке «Полупидор». Почему «Полу», я не знаю, но есть догадка, что он был настолько «П****», что даже звания «целого» не заслуживал.

Одетый в шинель под ремень и черную шапку-ушанку, с мешком сухого пайка в руке, я стоял в полутемном тюремном коридоре перед комендантским кабинетом, ожидая своей участи. Полупидор сидел за облезлым письменным столом и медленно писал что-то в потрепанном вахтенном журнале при свете зелёной библиотечной настольной лампы. Прошло две минуты, прежде чем комендант соизволил поднять на меня свои мутные с красными прожилками глаза:

– Оборзел, дух. Нехорошо это, – медленно, с расстановкой сказал Полупидор. – Моя фамилия старший мичман Левицкий. Запомни.

Я запомнил.

– Форма одежды – трусы – прогары! – рявкнул вдруг комендант.

От неожиданности я растерялся и не двигался.

– Ты что, совсем мутный? Только когда по кумполу бьют, понимаешь?

– Я думал….

– А вот думать-то как раз не надо. Я сказал: форма одежды – трусы – прогары!.. Время пошло!

Я бросился расстегивать ремень. Пальцы путались в пуговицах шинели. На пол полетели шапка, штаны, голландка. Через минуту я уже стоял перед мичманом по стойке «смирно» в синих уставных, семейных трусах и ботинках-прогарах.

Полупидор скучающе смотрел на меня:

– Не уложился. Форма одежды номер пять!

Я снова бросился исполнять приказание и через короткий промежуток времени, запыхавшись, стоял, перед комендантом в шинели и зимней шапке.

– Форма одежды – трусы – прогары, – лениво скомандовал старший мичман, не поднимая глаз от журнала.

Я снова стал расстегивать шинель…Я потерял счет командам. Я раздевался и одевался, а комендант, деловито позевывая, писал что-то в своём журнале. Минут через двадцать Полупидор угомонился:

– Головко! – крикнул он в коридор.

На пороге кабинета тотчас появился матрос с пышным чубом на гладко выбритой голове.

– Тебе, дух, чуб по статусу не положен, – сказал Левицкий, обращаясь ко мне. – Наголо его! – кивнул он матросу.

Головко принёс стул, собственноручно усадил меня в коридоре напротив раскрытой в комендантский кабинет двери и стал тупой ручной машинкой для стрижки волос выдирать с корнем мои волосы.

– В камеру – к карасям! – скомандовал Полупидор, когда моя голова приобрела неровно оболваненный лысый вид.
– Пошли, дух, – Головко подтолкнул меня в спину и повел по тюремному коридору в камеру.

Камера

Плохая примета – ехать ночью … в лес … в багажнике.

(Фольклор)

Обшарпанная железная решетка с лязгом задвинулась за мной, и я оказался в камере. В нос ударил кислый запах сырости и мочи. Прищурившись, я огляделся. Зарешеченное двойной решёткой окно, утопленное в стене, как в бойнице, почти не давало света и лишь тускнело из глубины желтым пятном с грязными разводами. Одинокая лампочка под потолком скудно освещала испещрённый нацарапанными изречениями длинный деревянный стол. Этот стол, тянулся от окна до двери и делил камеру на две равные части. Кроме стола меблировку камеры дополняли только четыре трубы. Две из них тянулись по обеим сторонам стола, заменяя скамейки. Две другие тянулись параллельно им, вдоль стен. Оригинальное бытовое назначение последних мне стало понятно чуть позднее.

– Проходи, зёма! – раздалось из полумрака.

Я сделал шаг вперёд. Навстречу мне поднялся паренёк в помятой матросской форме.

– Саша, – протянул руку я.

– Лёха.

Мы обменялись рукопожатиями.

В камере, кроме Лёхи, оказалось ещё два обитателя. Они особнячком сидели по другую сторону стола.

– Саша, – протянул я руку ближнему из них. Тоскливого вида паренёк нерешительно привстал, опасливо косясь на Лёху. Лёха вдруг спохватился и поспешным движением отвёл мою руку в сторону:

– На этих духов, Санёк, внимания не обращай, – брезгливо сказал он. – Это «сапоги». Мы, моряки, здесь верх держим. Я их тут до тебя один строил, ну и годки из соседней камеры помогали немного. Теперь мы их вместе держать будем! – радостно заявил Лёха.

Только теперь я заметил на Лёхиных соседях солдатскую форму. Я чувствовал себя неудобно перед привставшим солдатом, но всё же опустил руку и понимающе кивнул: мол, без проблем, Лёха, конечно, будем держать, и как это меня угораздило этим чухонам ещё и руку подать…

Солдат понуро опустился на место.

– Караси сапогов строят! – донеслось до меня одобрительное гудение чубатых годков наблюдавших за происходящим через решётку камеры на другой стороне коридора. Слышать это мне было приятно, но на душе противно.

Я присел за стол, на трубу рядом с Лёхой, и он принялся посвящать меня в замысловатые правила тюремной жизни:

– Нас, карасей, здесь держат отдельно от годков, чтобы не зверковали, – пояснял он. – Поссать захочешь – стучи в решётку, конвойные отведут в гальюн. Правда, обоссышься пока достучишься, – посетовал он. – Вон эти суки, – Лёха кинул на понурых солдат на другой стороне стола, – всю камеру уже зассали…

Принюхавшись к едкому запаху мочи, я, вторя ему, осуждающе покачал головой.

– Если положишь руки на стол, голову на них не клади – дополнительные трое суток дадут, – продолжал наставлять Лёха. – Спичку на тебе найдут – сутки добавят, за сигарету – неделю…

– Да я, в общем, не курю.

– А тебя за чё к нам сюда упекли? – поинтересовался Леха.

– Неповиновение приказу. Макароны годкам нёс. Замполит прихватил, а я от него смылся…

– Понятное дело.

– А тебя за что?

– Самоволка. Годки за водкой послали. Я на подлодке служу. Здесь недалеко. Ну, они среди ночи меня подняли и говорят: иди – водку рожай. Сунули две банки компота чтоб сменял. Я из завода выбрался, темнота хоть глаз коли. Через стену перелез, до города добрался. А там на патруль напоролся. А патруль – морпехи – «сапоги», суки быстро бегают, злые, как волки… Леха недобро покосился на солдат по другую сторону стола. – Догнали. Меня сюда запихали, а компот спёрли гады.

– Сядь! – вдруг прикрикнул он на тоскливого вида солдата, который поднялся с трубы и начал ходить взад-вперед вдоль стены камеры. – Не мельтеши! Думаешь, если ходишь, то не сидишь!

Солдат покорно присел на другой конец трубы.

– За вертолётами – стройся! Быстро! – конвойный со скрежетом сдвинул в сторону решётчатую дверь, прерывая Лёхино повествование.

За какими такими вертолётами строится, спрашивать было некогда.

– Давай за мной! – на ходу бросил Лёха и кинулся в коридор.

Я рванул за ним. Солдаты-сокамерники зашуганно пропустили нас вперёд и выбежали только вслед за нами. Из коридора конвой выгнал нас в каменный колодец внутреннего двора кичи. Заснеженный плац со всех сторон окружали буро красные кирпичные стены, увенчанные спиралью колючей проволоки. По углам – сторожевые вышки. На вышках в свете ярких прожекторов в тяжелых зимних тулупах, ёжась от холода, топтались вооружённые «калашами» часовые. «Как в кино!» – мелькнуло у меня в голове.

Влекомый толпой, я побежал к кладовке. В тускло освещенном помещении к стене были прислонены странные конструкции из неструганных досок. Грубо сбитые вместе, по две доски, эти сооружения напоминали мостки, которые обычно кладут через лужу. Почему «вертолеты»? – подумал я. Но разбираться, что к чему, было некогда. Следуя примеру своих товарищей, я выбирал свой «вертолет» пошире и «понезанозистей».

– Положишь между труб в камере, вместо нар, – пояснил Лёха.

Так объяснилось назначение «камерных» труб. А почему «вертолёт»?

– По вертолётам! – отрывисто рявкнул закутанный в тулуп Полупидор.

Толпа заключенных стала торопливо закидывать на плечи доски, обхватив их сверху руками, как держат коромысло. Доски торчали в разные стороны, как крылья.

– Сегодня, орлы, бежим зигзугом! – приказал Полупидор.

– Зигзагом, – в полголоса поправил кто-то в толпе.

– Что?! Как я сказал, сынки, так и побежите!

И вся толпа, спотыкаясь, налетая друг на друга и ударяясь «крыльями», стала носиться «зигзугами» по периметру двора.

– Не слышу рева моторов! – подбадривал Полупидор.

Со всех сторон раздались бодрые звуки: – «Жжж-жжж». Моё хилое «жжж» безнадежно потонуло в общем жужжании.

По всему было видно, что эту процедуру с «вертолётами» Полупидор придумал сам, и что он очень гордится своим изобретением. Полупидор стоял посреди двора, ощущая себя не иначе как командиром авиационного звена, а то и целой эскадрильи. Минут через двадцать, он начал, однако, терять интерес к происходящему. Тем, кто кричал «жжж-жжж» громче всех, он давал команду на посадку и благодушно запускал их обратно в камеру. После нескольких неудачных попыток и моё «жжж-жжж» было оценено по достоинству, и я был с мороза отпущен в тёплую камеру.

На ночлег, по подсказке Лёхи и как полагалось моряку по статусу, я расположился на почётном месте – около тёплой и лишь слегка обоссаной стены. Я стал стягивать с себя «голландку». Острая боль заставила меня скривиться. Чёртов ожог! – я получил его неделю назад на корабле, когда припаялся плечом к медной паровой трубке. За неделю в этом сыром чилимском климате ожог не то что не зажил, а наоборот загноился. За день рана пропитывала гноем рукав «голландки», рукав подсыхал на ветру и сращивался с ожогом, образовывалась сладковато пахнущая бугристая корочка, и каждый вечер, ложась спать, я, поневоле скрипя зубами, отдирал от тела «голландку» вместе с корочкой и мясом. Хорошо ещё, что здесь, на киче, перепачкать сочившейся из плеча кровью простыню или пододеяльник беспокоиться не приходилось. За отсутствием таковых.

Но всё это были мелочи. Главное, здесь можно было спать. Семь часов в сутки! Без перерыва! На корабле, если ты ещё карась, об этом даже и не мечтается. Я растянулся под тёплой шинелью на пахнущих смолой не струганных досках и ощутил истинное блаженство. Не прошло и минуты, как я погрузился в сладкое забытьё. Оно лишь немного омрачилось тем, что в середине ночи, после нескольких неудачных попыток достучаться до конвойных, лёжа на боку на досках и чувствуя себя противно и виновато, я втихаря и порциями стравил под себя, на пол, переполненный мочевой пузырь.

Сигарета

Люди делятся на две половины: те, кто сидит в тюрьме, и те, кто должен сидеть в тюрьме.

(Марсель Ашар)

Ровно в шесть часов утра, с лязгом отодвинулась в сторону решетчатая дверь камеры и крик конвойного вывел меня из сладкого забытья:

– Подъём! Строиться с «вертолётами!»

Мы поспешили на плац для сдачи «вертолётов». Вся процедура на этот раз происходила куда более буднично, без «жжж-жжж» и прочей романтики. Мы просто свалили «вертолёты» в штабеля в специальной комнате.

Оказалось, что Полупидор решил апробировать новый метод перевоспитания.

– Бойцы, на дембель хотите? – с кривой ухмылкой спросил он, обведя взглядом понуро молчащий строй и скомандовал:

– Разбирай дембельские дипломаты!

Перст Полупидора указал в сторону штабеля бетонных плиток для мощения дорожек. Каждому полагалась две штуки. По одному бетонному «дипломату» в каждую руку.

– А теперь, сынки, побежали! По кругу! Резвее! Резвее! – захлопал в ладоши Полупидор.

Мы, пригибаясь под тяжестью ноши, стали нарезать круги по заснеженному плацу.

– А ты, читай, давай! – приказал Полупидор арестованному за пьянку молодому лейтенанту (офицеров содержали отдельно от рядовых заключенных). – Газету «Правда» от заглавной буквы «П» до тиража и типографии. Громко. Вслух. Чтобы все слышали. Пока до конца не прочитаешь, бег не останавливать! Поехали! Поехали! – и Полупидор ещё азартней захлопал в ладоши.

Лейтенант бегло, как мог, проглатывая слова, читал про очередной съезд Коммунистической партии, про закрома Родины, о вселении трудящихся в новые квартиры, а мы всё кружили и кружили по плацу, сжимая «дипломаты» отваливающимися от усталости руками.

– …главный редактор В. Г. Афанасьев, тираж десять и шесть десятых мэлэнэ экземпляров.» – скороговоркой закончил наконец читать лейтенант.

– Дипломаты в исходное! – скомандовал Полупидор. – Разобрать лопаты! Очистить плац от снега!

Запыхавшиеся, мы с облегчением бросились избавляться от «дипломатов» и стали разбирать деревянные лопаты.

– Бери больше, кидай дальше, а пока летит, отдыхай!

Работа была не сказать, что уж очень умственная, но она и не особенно напрягала, да и можно согреться на морозе. Только вот ныл начавший уже обрастать свежей корочкой ожог. Минут через двадцать мы очистили плац от ночного снега, а Полупидор, который по совести должен был на здоровом утреннем морозце следить за нашей работой, всё ещё грелся в тёплой дежурке. Наступил редкий момент, когда мы остались на плацу одни, без присмотра. Часовых чурок, ёжившихся на вышках, мы за людей не считали; впрочем, как мы поняли позднее, и они нас тоже. Но сейчас надо было ловить момент, и Лёха, мой сосед по камере, вместе с ещё одним морячком-карасём не преминули этим воспользоваться. Выудив из глубины потайных складок штанов неизвестно каким трудом и способом добытые папиросы, они шустро юркнули за угол, чтобы их не заметило мичманское око. Для этого им понадобилось переступить через ограничительную черту, проведенную по всему периметру плаца и проглядывающую сквозь остатки снега. Лёха закрылся от ветра, чиркнул спичкой, оба прикурили и с наслаждением затянулись сладким дымом запретного «Беломора».

– На, Санёк, тягни, – Лёха по-братски протянул мне раскуренную папироску.

Спичку найдут – сутки, сигарету – неделя… – промелькнуло у меня в голове Лёхино наставление. Я, не раздумывая, переступил черту и присоединившись к дружкам, тоже затянулся горьковатым дымом. И, еле-еле сдерживая подступивший к горлу кашель, протянул: «Кайф!»

– Назад! За черта! Стрилать буду! – как гром среди ясного неба, раздалось с ближайшей сторожевой вышки. Опешив от неожиданности, мы задрали головы.

– Ладно, братан, не бузи, дай покурить, – не веря в серьёзность ситуации, воззвал я к совести часового.

Раздался щелчок затвора. Чурбан на вышке старательно целил в меня из автомата.

– Стрилать буду!

Ситуация была нереальная, как в фильме про побег из немецкого концлагеря. Только сейчас это происходило наяву со мной и с моими друзьями. Мы оцепенели. Первым оценил всю серьезность намерений часового Лёха. Толчком в бок он вывел нас из оцепенения, мы с досадой побросали в снег недокуренные папиросы и рванули обратно за черту.

– Вот, блин, чурка, – оторопело процедил Лёха, оглядываясь на вышку.

Я даже поёжился от осознания того, чем всё это могло кончиться. Я ни минуты не сомневался в том, что это сторожевое дитя гор не замедлило бы подтвердить свои слова делом.

– Сука, – выругался Лёха. – Ведь пальнул бы. А что ему, по уставу можно, а троих завалит – ему ещё и почетную грамоту дадут.

– А чего с него взять, он же по-русски не рубит, он с гор, наверное, за солью спустился, а его в военкомат загребли, – поделился своими соображениями морячок-карась.

Мы понимающе закивали головами.

Свинарник

Опоздавшему поросенку – сиська у попки.

(Правда)

Арестанты сгрудились на заснеженном плацу во дворе кичи.

– Становись! – пронеслась команда.

Мы бросились строиться для развода на работы. Развод происходил до смешного похоже на знаменитые «Приключения Шурика». Разводящий мичман, тоже, видимо, знакомый с этим шедевром отечественного киноискусства, подражая артисту Басову, только более приблатненным голосом протянул: – Ну, граждане алкоголики, тунеядцы, дебоширы, кто хочет поработать? На сегодня наряды (он зачитал по бумажке): овощная база – 6 человек, прачечная – 4 человека, хлебозавод – 5 человек, свинарник – 7 человек…

После оглашения всего списка, годки, как положено по статусу, попали на хозяйственные объекты для привилегированных флотских сословий: на овощную базу и хлебозавод. А нас, карасей, определили на то, что осталось, в моем случае – на чистку свинарника. По этому поводу я не особо переживал. Не плохо, конечно, на овощной базе арбузы погрызть, но говно за свиньями чистить – тоже органика. Мне даже стало как-то любопытно, вроде как экскурсия в зоопарк.

Нас погрузили на машину и под конвоем одного рябого карася из дежурного караула повезли на свинарник. Задача, которую поставили перед нами по прибытии на место, была предельно проста: шлангом отмыть деревянные загоны от поросячьего «помёта».

Рябой караульный, скучая, наблюдал за нами, брезгливо морщась от естественного запаха. Он расположился на ящике из-под бутылок, прислонив рядом свой автомат. Караульный оказался безобидным малым, не то, что тот отмороженный «чурка» на вышке. Он не тыкал в нас автоматом, но иногда всё же неуверенно возражал, когда мы курили или стреляли сигареты про запас у привыкших к нашей наглости работяг.

– Не положено. Если проверяющий заметит, меня же к вам посадят, – занудно ныл он.

– Не ссы, салага! Будешь гундеть, тебя точно завтра к нам посадят, как того, кто тут гундел до тебя… – ткнул ему кулаком в грудь старожил кичи, годок.

Этот годок почему-то, к нашему недоумению, попал не на овощную базу, а с нами на свинарник. Нам, карасям, он сразу же разъяснил: – На овощной базе машины разгружать надо, а там одни годки, напрячь некого. А здесь карасей море. Вот вы здесь за меня план перевыполняйте пока, а я отдохну малость…

Он уселся рядом с рябым караульным. Спорить с ним никто и не собирался.

– Эй ты, дух! – закричал вдруг годок на бледного долговязого морячка. – Ты что дерьмо на переборках оставляешь?

– Голова болит, – промямлил Бледный.

– Причём тут, сынок, свинячье дерьмо и твоя голова? Заболел он. Ты что, доктор Айболит?! Драй, давай!

Работа на свинарнике оказалась несложной, растолкай свиней, разбрызгай шлангом фекалии по стенкам и все дела. В общем лафа, как в санатории! Да ещё сердобольная свинарка, у которой сын, как оказалось, тоже где-то служит в армии, принесла в конце работы на всю ораву огромный песочный торт! Я с удовольствием откусил сочный кусок от своей доли угощения: Вкуснота!..

Отчаянный визг, похожий на душераздирающий нечеловеческий вопль, прервал наше пиршество. Мы подскочили побежали на шум. Два мужика тащили по узкому проходу свинарника здоровенную свинью. Тащили на забой. Обречённая свинья отчаянно упиралась, явно чувствуя, что туда ей идти было никак нельзя. Она билась, визжала, не соглашаясь идти той привычной дорогой, которой до этого безропотно ходила каждый божий день своей жизни. Но силы были не равны. арканом, пинками и криками её, упирающуюся, в конце концов выволокли на двор. И тут я увидел, что наш годок напросился это дело исполнять. Ехидно улыбаясь, он подошел сбоку к зажатой в угол неожиданно притихшей свинье и сильным ударом воткнул ей в сердце здоровенную заточку. Свинья корчилась в луже крови, а он, довольный, торжествующе посмотрел в нашу сторону. Мы, как по команде, отвернулись от него и молча разошлись по своим местам. Доедать торт мне уже не хотелось.

Вскоре наступило время ехать назад – на кичу. Только тогда мы хватились – нет рябого караульного. Кинулись искать. Нашли быстро: бедолага пригрелся на зимнем солнышке и уснул там, где сидел, на ящике, откинув голову на стену свинарника. «Калаш» сиротливо лежал рядом.

– Карася надо проучить… Будет знать, как из-за сигарет гундеть, – с деловитым оживлением предложил неугомонный годок, уже освободившийся от живодёрской работы. Он осторожно поднял с земли лежавший у ног караульного автомат, отошел в сторону и спрятал его в разбросанном на земле сене. Закончив с автоматом, он вернулся и заботливо потрепал за плечо тихо посапывающего стража:

– Эй, зёма…братан…брата-а-ан… подъём! – ласково протянул он.

Рябой карась очнулся и какое-то время оторопело обводил всех заспанными глазами, соображая, что с ним произошло. Вдруг его как будто подбросило. Он начал метаться между нами с перекошенным от ужаса лицом.

– Чё, зема, потерял чего что ли? – заботливо спросил годок, по-отечески кладя руку на плечо карася.

– А-а-автомат… – заикался караульный.

– Не понял… – участливо склонил к нему ухо годок.

– Автомат не видели?..

– Чё?

– Автомат?!.. Не брали?… – по щекам рябого караульного уже катились слёзы.

– Ты, чё, блин, братан, автомат просрал?! – годок до предела выпятил из орбит и без того луповатые глаза.

На карася было жалко смотреть. Еще теплящаяся надежда покидала его лицо, уступая место голому ужасу.

– Ну, теперь тебе писец, братан, – добил карася годок: – Потеря оружия, сон на боевом посту. От двух до пяти лет дисбата. Это, если не расстреляют… Выведут в чисто поле, поставят лицом к стенке и пулю в лоб двумя очередями… Вешайся, дух…

У караульного подкосились ноги. Он пошатнулся и точно бы шлепнулся на землю, если бы мы не подхватили его. С него было достаточно, а то ещё хватит инфаркт, отвечай потом. Отойдя в сторону, годок лениво ковырнул ногой сено: – Слышь, братан, я тут нашел кое-что, погляди-ка?…Не твой?

– Мой!!! Мой автомат!!! Ребята, спасибо! Мой!!! – просиявший карась прижал автомат к своей груди, готовый обнять и расцеловать своего спасителя.

Годок благодушно осадил его порыв и, потрепав по плечу, добавил:

– Че б ты без меня делал, салага. Последний раз тебя спасаю. Ладно, помни мою доброту. Чтоб больше я не слышал, что ты из-за сигарет здесь гундишь и к завтраму пачку родишь, понял?

Благодарный карась понял. Он хлопал глазами и только счастливо кивал, даже не думая возражать.

Морпех

Матрос должен быть ближе к кухне, дальше от начальства, а когда что не ясно – ложиться спать.

(Поговорка)

На киче пребывало два контингента арестантов. Большинство, такие же как и я, сидели здесь по всяким мелочам: за водку, за макароны, за самоволку, но дальше по коридору были другие. Там в угловой камере сидели настоящие зэки, военнослужащие-уголовники, попавшие сюда за уголовные преступления: разбой, грабежи, избиения, убийства. Они сидели здесь, дожидаясь суда, транспортировки в тюрьму или «касатки», то есть решения по своей кассационной жалобе. Это были серьезные ребята. Они сидели здесь не как мы – сутки, неделю, от силы две, они сидели месяцами. Большинство из них ждала зона, и им было всё «по-барабану»: и годки, и конвой. Они-то по-настоящему и держали кичу. Их не пускали ни на двор, ни на работы. Из камеры их выводили разве что на допрос или в гальюн. Но они использовали эти моменты относительной свободы на всю катушку для утверждения на киче своего главенствующего положения.

В тот день я был в наряде на кухне. После свинарника кухня казалась санаторием с большой буквы: и еды навалом, и работа не в напряг Еду на киче не готовили, её привозили с воли, и вся наша работа заключалась в том, чтобы разложить по мискам и развести по камерам привезенную провизию, а затем собрать и вымыть грязную посуду. В дополнение ко всему я еще выполнял функции хлебореза. Мне доверяли нож, и в мою задачу входила еще и нарезка хлеба. На кухне нас было трое: два карася и годок. Естественно, при таком раскладе мы вдвоём делали работу за троих. Но даже вдвоём мы обычно укладывались до того времени, когда народ привозили с работ, и у нас ещё оставалось минут сорок или полчаса свободного времени, чтобы посидеть, ничего не делая, с полузакрытыми глазами, блаженно откинувшись на обшарпанную кухонную стену или хлебный стеллаж.

В тот момент, когда от пинка распахнулась обитая железом камбузная дверь, шли как раз те самые заветные полчаса. Мы подскочили от неожиданности. На пороге стоял зек, небритый, с испорченным оспой лицом. У него за спиной что-то робко лопотали два конвойных карася. Видно, они сопровождали зека по коридору в гальюн, а сейчас возвращали его назад, в камеру. Зеку на них было ровным счетом наплевать. Он их просто не замечал.

Презрительно прищурясь, он обвел нас троих быстрым пытливым взглядом, ища главного. Скользнув по нашим бритым наголо карасевским головам, его взгляд остановился на рыжем чубе, оставленном Полупидором на голове нашего годка. Лицо переписавшегося старшего по камбузу стало белое, как мел. В эту секунду он бы многое отдал за то, чтобы у него на голове не было бы сейчас этого статусного чуба. Сделав свой выбор, зек левой рукой сгреб годка за грудки, а правой ударил его в нос. Удар был такой силы, что годок отлетел назад, опрокидывая на своем пути стеллажи и полки. Размазывая по лицу кровь и сопли, годок, кажется, не понимал, за что его бьют. Он сделал неуверенную попытку подняться, но второй удар в челюсть снова отбросил его назад. Годок шмякнулся головой об пол. Зек наклонился и презрительно потрепал тупо моргающего годка за перемазанную кровью щеку:

– Ещё раз, сука, мало мяса положишь – убью. И курева чтобы родил.

Не говоря больше ни слова, зек развернулся и вышел, уводя за собой наделавших в штаны конвоиров. Как я потом узнал, подобные процедуры зеки проводили регулярно, при каждой смене кухонного начальника. Как бы то ни было, но с этого момента зеки стали получать от нас двойную порцию мяса и сахара, а от других, через нас, вместе с едой и часть сигарет, настрелянных на свинарнике и во время прочих работ.

Того морпеха привезли к нам вечером этого же дня. По киче пошёл базар, что кого-то посадили за изнасилование. До полного разбирательства его поместили в камеру предварительного заключения, к зэкам. В ту же ночь его «опустили». Сопротивляться одному против пятерых было бесполезно. Зеки драли его по кругу, всей камерой, заткнув ему кляпом рот и перекинув через трубу около стены. Драли, кто как: кто символически, а кто по-взрослому, на глубину. В ту ночь я долго не мог заснуть: прислушивался к приглушённым звукам, возне и сопению из глубины коридора. Наутро Полупидор, узнав о происшедшем, отсадил морпеха в одиночку. Но это уже ничего не меняло. С этого дня у нас на киче появился свой Пидор.

Для нас работавших на кухне это означало новые правила, которые были в срочном порядке доведены до нас зеками через подручные средства связи:

1. Пидору выделялись отдельные гнутые вилка и ложка, отдельная щербатая миска и отдельная зелёная эмалированная кружка;

2. Посуда пидора должна храниться отдельно от прочей посуды, ни под каким видом нельзя даже подумать о том, чтобы помыть её в одной мыльной воде с общей посудой;

3. Каша ему полагалась без масла, суп без гущи.

Все эти правила нами неукоснительно соблюдались.

Через пару дней я раскладывал еду по подносам, старательно наваливая мясо годкам и также старательно нацеживая жижицу в отдельную щербатую миску на отдельном подносе. Поглаживая нывшую скулу, наш кухонный годок следил за строгим выполнением ритуала. Последним делом я запрятал под кусками хлеба десять сигарет, их передали для зеков караси из свинарника. Я погрузил подносы на тележку и выкатил её в коридор. Выйти в коридор без конвойного – одна из привилегий тех, кто работает на кухне. На полпути к зэковской камере я в первый раз увидел нашего Пидора. Это был белесый пацан в морпеховской форме с сержантскими лычками. Он стоял в одиночной камере, припав лицом к решетке, и улыбался жалкой белозубой улыбкой.

Я остановился и, стараясь не дотрагиваться до него, как будто он прокаженный, осторожно протянул ему поднос с едой через специальный вырез в решётке камеры. Морпех заметил мое к нему отношение и, окинув взглядом поднос с жижицей, не переставая жалко улыбаться, попросил:

– Слышь, паря, скажи ребятам, чтобы не дурили…

– Я не могу, я еду не разливаю, я хлеборез, – соврал я, поспешно отводя глаза от его заискивающей улыбки; толкнул тележку и покатил по коридору к следующей камере.

– Хлеборез, эй, хлеборез! – взывал он ко мне вслед, прильнув к ржавой решётке камеры.

Я не обернулся.

В тот вечер у нас на кухне случилось ЧП. Карась, который дежурил со мной вместе по кухне, по ошибке запустил зелёную пидорскую кружку в общий бак с мыльной водой.

Лицо годка пошло красными пятнами. Он знал, что ему за это будет от зеков.

– Ты, чё, сука, сделал!!! – он с треском залепил карасю здоровенную оплеуху. Карась даже не думал защищаться или оправдываться, это тебе не мяса зекам не доложить, это серьезно – закон зоны.

Надо было думать, что делать. Мы покумекали и всё-таки нашли выход. На наше счастье, эмалированные кружки у нас были двух цветов: белые и зелёные.

– Короче, – полушёпотом протянул годок, – пидорская кружка была зелёная, мы выберем ему новую зелёную кружку, но с этой минуты зекам будем наливать только в белые. Секете?

Мы секли.

– Мы, трое, тоже, естественно, будем пить только из белых, – продолжал годок.

Этого он мог и не говорить.

– И последнее: то, что здесь произошло, останется между нами, никому ни слова.

Об этом нам тоже можно было не напоминать.

* * *

Я просидел на киче две недели, ровно в два раза больше, чем средний закоренелый пролетчик. Дополнительные семь суток мне добавил Полупидор за то, что при досмотре у меня в кармане нашли сигарету. По возвращении с кичи на корабль меня, карася, с уважением сажали в круг годков и расспрашивали, как там и что. Слушали с раскрытыми ртами все, что я имел сказать. Я рассказывал всё, как было на самом деле. Не упоминал только про упущенную пидорскую кружку и о том, что дополнительную неделю на киче я получил по моей же собственной просьбе. Я сам упросил старшину кичи сказать Полупидору, что он, как будто бы, нашел у меня при досмотре в кармане сигарету. Упросил, потому что жизнь на киче, если сравнивать с жизнью карася на корабле, просто лафа. На киче я мог спать. Спать ночью семь часов, без перерыва и побоев. А чего ещё надо! Жалко только, что к концу второй недели за еще одну «случайно найденную» сигарету, Полупидор суток мне уже не добавил. Заподозрил неладное, скотина.

Чилим

Положительные эмоции – это эмоции, которые возникают, если на все положить.

(Фольклор)

Электрик БЧ-5 Жека Видовский, по кличке Чилим, появился на нашем крейсере в 1985 году. Его перевели с другого корабля, как это обычно бывало, за пролёты. Жека был местный, Владивостокский парень, с Чилимы, за что, собственно, и получил свою кличку. Через своих многочисленных знакомых в Дальзаводе он сразу же наладил поставку на корабль горячительных напитков и даже «особой травки» к большой радости сослуживцев, которые тут же и с большим удовольствием вместе с ним всё, что поставлялось, и приходовали. Чилим любил жизнь во всех её проявлениях, за что, собственно, и платился. В связи с некоторой разницей в мировоззрении, он не слишком сошелся характером с Большим Замом. Этим обстоятельством во многом и объяснялся тот факт, что за широкими плечами Чилима числилась не одна ходка на центральную Владивостокскую кичу.

Однажды, с легкой руки Большого Зама, Жека в очередной раз чалился на киче. Его соседями по камере оказались трое: щуплый морячок по имени Костик, сидевший за «самоход», и два «сапога»-узбека, попавшихся на распитии одеколона. Центральная Владивостокская кича и в царское время была тюрьмой. Как свидетельствовала табличка на облупленной кирпичной стене, камера, в которую Жеку угораздило попасть, соседствовала с исторической камерой, где в свое время сидел революционер Сергей Лазо.

– А Лазо этого, говорят, японцы в паровозной топке сожгли, – задумчиво проговорил Костик, обращаясь к своему новому сокамернику Чилиму

– А… так это про него в песне поётся: Бьётся в тесной печурке Лазо…?

– Ну да, бьётся.

– Не повезло парню… – глубокомысленно заметил Чилим. – Крутой перец был. Но не моряк… – это факт.

– Это да. Я, однако, смекаю, что здесь он, похоже, в лучших условиях сидел чем мы сейчас. Тогда ведь здесь всё новенькое, только что построенное было, – Костик обвел взглядом сырые обшарпанные стены, – а тут почти сто лет без ремонта прошло…

Со стен по облупившейся штукатурке медленно стекал конденсат. Разговор особо не клеился. Сидеть вот так, на трубах вдоль около деревянного стола, перекидываясь периодически фразами про товарища Лазо, становилось немного скучновато.

– А не посмотреть ли нам телевизор? – вдруг предложил Чилим.

– А это как?

– Сейчас увидишь. Ты какую программу любишь?

– Ну, «Время», – не вспомнил ничего лучшего Костик.

– Ну, «Время» так «Время»…

Чилим подошел к сидевшим по другую сторону стола сапогам-узбекам и некоторое время что-то вполголоса им деловито объяснял. Для убедительности он периодически похлопывал одного из них, мордатого, по плечу своей увесистой ладонью. Узбек понимающе кивал. Видимо, договорившись, Чилим вернулся на место и присел на трубу рядом с Костиком: – Ну, брат, смотри…

– Программа «Время»! – объявил Чилим и хлопнул в ладоши.

Мордатый узбек с дальнего угла неуверенно спросил: – А чё делат-та?

– Я же тебе ясно объяснил. Садись на «баночку» и вещай! То есть блин, по-вашему – на стул.

Узбек отошел к стене, сел в полуприсед на воображаемую «баночку»: – Чё говорить-та?

– Ну что, что?! Тебе же русским языком сказали: программа «Время».

Узбек непонимающе смотрел на Чилима.

– Блин! – Чилим стал терять терпение. – Что там у вас в Узбекистане народ в основном делает?

– Хлопка убирает…

– Ну вот, а говоришь, что не знаешь. Давай, докладывай: Вести с полей…

Узбек улыбнулся. Он понял. И, набрав в грудь воздуха, стал монотонно декламировать.

– Слушай, люди идёт да… хлопка мешок собирай многа многа… Собирай – ба-а-лшой – куча… Неси машина… Да…

– Ну вот! Шаришь, боец! – похвалил солдата Чилим и подмигнул Костику. – Совсем другое дело!

Костик улыбнулся. А диктор уже вошел во вкус. И докладывал об успехах сельского хозяйства и, жестикулируя, как рыбак после рыбалки, показывал «оченя бо-о-лшая урожая этова года…» Даже второй, долговязый узбек, начал осторожно подхихикивать. Но через пару минут фантазия диктора начала иссякать, Он начал повторяться: … Ба-алшой куча…многа многа…

– Чего-то мне эта программа поднадоела, – зевнул Костик, обращаясь к Чилиму, – Закажи другую…

– Эй, джигит! Вторая программа! – крикнул Чилим.

Мордатый узбек с удовольствием воспользовался моментом, чтобы встать и разогнуть колени.

– Сьлюшай, Женя, а чё второй программа-то?

Чилим почесал голову. Тут он заметил подхихикивающего долговязого джигита.

– Дык это…, блин, как его – Узбекские танцы! – придумал Жека и, обращаясь к долговязому, добавил: Только, теперь, «длинный», это твой выход. Урок тебе – не смейся над товарищем.

Долговязый понял свою ошибку. Улыбка исчезла с его лица, но было уже поздно. Под одобрительные ритмичные хлопки Чилима, Костика и присоединившихся к ним через коридор ребят из соседней камеры «длинный» сначала нехотя, а потом, входя в ритм, начал отплясывать национальный танец, двигаясь вокруг стола.

– Ай, давай, давай! – подбадривала толпа.

Узбек ритмично цокал каблуками по серому цементному полу и в такт шагам, вскидывал и опускал руки.

– Атас! – крикнул кто-то из глубины коридора.

Но было уже поздно. Неожиданно, как из-под земли, напротив решетки камеры, вырос силуэт коменданта Полупидора.

– Развлекаетесь? – не предвещающим ничего хорошего голосом, спросил комендант.

Узбек замер с поднятыми руками, не закончив своего выразительного последнего «Па».

– Руки опусти, чурка, – толкнул его в бок Костик.

– Совсем оборзели, – проскрежетал Полупидор. – Ну, ничего, ничего. Не таких борзых обламывали… – Для начала вы у меня завтра на свинарнике, на чистке говна поразвлекаетесь!.. А потом с вами двумя… – Полупидор указал пальцем на Чилима и Костика, – …я отдельно поговорю. По душам. Чтоб дошло, как говорится, до ума, до сердца, а если надо, то и до печенок. Есть один способ…

Комендант развернулся и пошел в свою каморку в конце коридора.

– Ну, попали! – Костик с досадой пнул ногой ножку стола.

– Да, не ссы, братан, прорвёмся. Ни хрена эта половина пидора нам не сделает, – попытался успокоить кореша Чилим…

Утром, как Полупидор и обещал, Чилима с Костиком вместо обычной для годков овощебазы отправили на свинарник.

В караул в тот день заступили курсанты морского училища. Одному из них, рыжему, остроносому пареньку, вооруженному, как в старые добрые революционные времена Сергея Лазо, карабином СКС, досталось счастье сопровождать двух моряков на свинарник.

По прибытии на объект Чилим оглядел окрестности и с сожалением в голосе отметил, обращаясь к своему сокамернику:

– Эх-ма! У меня же тут, брат, дом в двух километрах отсюда. Пять минут на попутке. Может, смотаемся, а? – обратился он к насторожившемуся рыжему караульному.

– Э, не-е-е… Вы чё, ребята? – забеспокоился рыжий, крепко сжав тонкими пальцами карабин.

– Ладно, не дрейфь, паря, – сладко потянулся Чилим, разводя в стороны руки, – всё будет в ажуре. Где тут у вас эти свиноматки?

Однако ковыряние в навозе быстро надоело Чилиму. Мысль о близком отчем доме не давала ему покоя. Перекладывая из руки в руку лопату, он разрабатывал в уме план действий. Через полчаса после прибытия на свинарник Чилим заметил, что расслабившийся караульный очень неосмотрительно оставил свой карабин без присмотра прислоненным к стенке сарая. Долго не раздумывая, Чилим, кинув пару слов Костику, приступил к активным действиям. Пока Костик отвлекал внимание караульного, Жека осторожно вытащил из бесхозного карабина блестящий в масле затвор. Отойдя за угол, он надежно припрятал изъятую деталь под куском валявшегося на земле шифера. Вернувшись, Чилим, как бы ненароком, указал караульному:

– Что-то, брат, у тебя с винтарём, вроде, как не в порядке. Или у вас так и должно быть?

Когда у курсанта прошел первый приступ паники, Чилим перешел ко второй фазе плана.

– Значит так, пацанчик, затвор ты просрал. Это факт. Аккуратнее с вверенным тебе государством оружием надо обращаться, паря. Дисбат тебе светит. Это второй факт…

Караульный сглотнул слюну и приготовился заплакать.

– Однако, – Жека жестом остановил начавшего всхлипывать караульного и продолжил – Так как ты, парень, я смотрю, ничего – есть один вариант. Мы с товарищем сейчас сходим в город отдохнуть… До вечера. Там и затвор поищем. Сходим, сходим. Это, брат, сейчас уже не обсуждается, – упредил попытавшегося было возразить караульного Чилим.

– А как же я – тут вас ждать буду, что ли?

– Зачем ждать? Ты, друг ситный, тут не ждать нас будешь, а говно убирать. Понял? И не просто убирать, а делать это качественно и на совесть. Мы же с Костиком не халтурщики какие-нибудь… – Чилим подмигнул другу, – …и если всё хорошо сделаешь, мы тебя от двух лет дисбата за утерю части оружия избавим. Найдём тебе твой затвор. Сечешь?

Караульный еле держался, чтобы не заплакать, но послушно кивал.

– К вечеру вернёмся… Пошли, Костик.

Чилим торжественно вручил караульному лопату и вместе с Костиком деловито направился к воротам.

– Да не ссы ты, брат! – обернулся Чилим, – если всё в ажуре будет, найдём тебе этот затвор… Нам он, как ты сам понимаешь, без надобности.

Чилим с Костиком свернули за угол и пропали из виду. Караульный припрятал карабин и, заменив его на лопату, понуро поплелся в свинячий загон. Солнце было ещё высоко. А перед ним неожиданно развернулся широкий фронт навозных работ.

Словив попутку, ребята уже через десять минут были около дома Чилима. Жека наприглашал подруг, достал спиртного, и они вместе с Костиком до вечера гудели и развлекались по полной молодецкой программе. К вечеру один из местных друзей-приятелей подвез еле-еле вязавших лыко беглых арестантов обратно к свинарнику и сдал на руки перепачканному в навозе караульному.

Чилим, хотя еле-еле держался на ногах, первым делом пошел принимать у рыжего его работу:

– Ты…, рыжий, п-п-правильный п-пацан… – выдавил из себя Чилим, придирчиво оглядывая вычищенные до блеска загоны.

Язык у Чилима едва-едва ворочался:

– Ты… всё здесь… очень… х-х-хорошо… – Жека поправил караульного за плечи, – очень… ч-ччисто убрал… Хвалю.

Караульный смотрел на Чилима просяще, хлопая полными слез глазами.

– На… держи, брателло, – Чилим достал из кармана затвор. – Пацан сказал – пацан сделал…

Пока счастливый караульный прилаживал затвор к карабину, подоспела машина с кичи. Офицер караула, унюхав амбре, исходящее от арестантов, попытался было устроить Чилиму с Костиком разнос, но вскоре понял бесполезность своей затеи. Арестантам было так хорошо, что все его «громы и молнии» были в эту минуту для них ничем иным, как общим шумовым фоном.

– А хрен с вами! – плюнул с досады офицер. – Сдам вас, таких хороших, коменданту, он разберется, – мстительно добавил он и сорвал свой гнев на караульном, объявив ему семь суток ареста.

Всю дорогу до кичи рыжий лил слезы и клял свою судьбу. Он до смерти боялся того, что могут с ним сделать заключенные в камере, когда узнают о том, что он их бывший караульный.

– Нехорошо получилось… Подставили парня, – с искренним сожалением посетовал, наклонившись к Чилиму, чуть протрезвевший Костик.

– Ты, братан, не боись, – хлопнул Жека по плечу заплаканного караульного. – Если что, просись к нам в хату. Мы тебя в обиду не дадим. И по другим хатам тоже объявим, что ты правильный пацан…

По прибытии на кичу рыжего куда-то увели, а пошатывающихся и поддерживающих друг друга Чилима и Костика караульный офицер, злорадно усмехаясь, представил лично Полупидору.

Комендант, ожидавший чего угодно, но только не этого, даже не сразу нашел слова, чтобы грязно выругаться. Правда, его замешательство длилось недолго. Очень скоро он дал волю своей словесной экспрессии и многоэтажной фольклорной аранжировке. Как раз сменился караул. Вместо хлюпиков курсантов в караул заступили морпехи. А с этими зверями, как в песне поётся:

Вагон столыпинский.

Кругом решеточки.

Конвой из Вологды.

Не до чечёточки»…

– Этих двух педерастов в карцер! – перешел к активным действиям Полупидор.

– За базар ответишь, – огрызнулся молчавший до сих пор Костик.

– Разговорчики! – выросший как из-под земли командир морпеховского конвоя, старлей (старший лейтенант), не церемонясь, подтолкнул Костика в нужном направлении.

Двое конвойных-морпехов, ловко управляясь прикладами автоматов, повели трезвеющих на глазах моряков по коридору. Чилим знал: там, в конце коридора, карцер. От других арестантов слышал, что туда лучше не попадать.

– Стой здесь! – скомандовал арестантам старлей.

Угрюмый в заломленном на затылок черном берете морпех отворил железную с крохотным зарешеченным окошком дверь. В этом холодном каменном шкафу карцера и одному не особо было где развернуться, а двоим и подавно.

– Заходи! – скомандовал старлей, подталкивая Костика в спину.

Костик сделал шаг, но вдруг встал, как вкопанный, в дверном проёме.

– Я туда не пойду, – тихо сказал Костик, оборачиваясь, – там хлорка…

– Что ты сказал?! – угрожая, подступил старлей.

– Не пойду, – всё так же тихо, но твёрдо повторил Костик

На полу карцера толстым слоем бугрилась хлорка. Резкий удар старлеевского сапога пришелся аккурат в поясницу. Лёгкий Костик влетел в карцер, больно стукнувшись головой в каменную стену.

– Су-ука! – только и сумел выдохнуть Костик.

– А ты говоришь «не пойду», – усмехнулся старлей. – Ну, а теперь ты, клоун, – офицер ткнул пальцем в широкую грудь Чилима.

– Хрен тебе! – Жека уперся расставленными руками в боковины дверного проёма. – Я вас сам троих туда засуну…

Старлей попытался впихнуть Жеку проверенным на Костике способом, но Чилим оказался в плечах шире дверного проёма. Морпехи повисли у него на руках. Старлей пинал Чилима то правым, то левым сапогом, но Жека расставил руки и ноги и не двигался с места. Трое морпехов, как ни старались, не смогли продвинуть его в карцер ни на сантиметр…

Выстрел грянул у самого уха Чилима оглушительно и неожиданно! Жеку передернуло. С потолка на него сыпалась отколотая пулей штукатурка. Чилим машинально опустил руки и повернул голову. Взбешённый старлей сжимал в правой руке пистолет Макарова и что-то кричал ему в лицо перекошенным бешенством ртом. Оглушенный выстрелом Жека ничего не слышал. Сильнейший удар сапогом в спину вдавил Чилима в камеру. Железная дверь с лязгом захлопнулась. Под ногами, как снег, хрустела хлорка. Белая пыль щипала ноздри и глаза. Чилим глянул наверх. Под потолком виднелось маленькое зарешеченное окошко, из трещины в стекле тянуло зимним холодом.

– Ну, брат, попали мы с тобой. Теперь держись… – сказал Костик, протирая чешущиеся от хлорной пыли глаза.

Не успел он договорить, как дверь в камеру распахнулась и кто-то из морпехов плеснул им в лицо ведро ледяной воды. Моряки даже не успели отвернуться. А железная дверь тут же с грохотом захлопнулась, и лязгнул засов.

– Убью!!! – заорал Чилим и дернулся к двери, но было уже поздно.

– Не шуми. Это чтобы вам там жизнь медом не казалась! – послышался из коридора мстительный голос Полупидора. – Отдыхайте, ребята…

Намокшая хлорка пузырилась под ногами. Камера стала быстро заполняться едкими хлорными испарениями. Глаза резало, с каждым вдохом к горлу подступали колики. Костик и Чилим, не сговариваясь, привстали на цыпочки, чтобы хоть чуть-чуть приблизиться к маленькому тусклому окошку под потолком, к той единственной отдушине, из которой тянуло хоть холодным, но все же чистым воздухом.

Стоять так дальше становилось невыносимо. Плотно зажмурив, заполненные слезами, красные как у кролика, глаза, Чилим стал колотить ногой в дверь камеры – бесполезно. Костик начал задыхаться и кашлять.

– Слушай, – прохрипел Чилим, – давай поднимать друг друга и дышать из окна по очереди. Иначе сдохнем оба… Давай, карабкайся на меня. Ты первый…

Чилим встал, расставил ноги, уперся руками в стену и чуть присел, чтобы Костик мог взобрался ему на спину, а затем встать на плечи. Костик, стоя на цыпочках, на плечах друга, тянулся к окну и жадно глотал струйки свежего воздуха. У Чилима, внизу, из зажмуренных глаз ручьём текли слезы. Он хрипло кашлял и с отвращением через силу вдыхал в себя едкие испарения хлюпающей под ногами хлорной жижи.… Через пять минут Чилим не выдержал и, хлопнув ладонью стоявшего у него на плечах Костика, прохрипел:

– Всё, брат, не могу больше. Твоя очередь…

Костик спрыгнул в хлюпающую хлорную кашу, и подставил здоровяку Чилиму свою тощую спину.

– Потерпи, брат, – извинялся Чилим, карабкаясь на шатающуюся спину Костика.

Костик скрипел, ноги его дрожали, но он держался. Чилим, балансируя на худых плечах друга, приподнялся на цыпочки и жадно, большими глотками втягивал ртом морозный воздух. На промокшую одежду ни один из них внимания не обращал. Когда нечем дышать, тут не до мокрой робы.

Прошло нескончаемых часа полтора, а может быть, два, пока Полупидор не приказал, наконец, конвою перевести задыхающихся, кашляющих и полуослепших матросов в другую камеру. Если бы было возможно, то Полупидор, несомненно продержал бы ребят в карцере и подольше, но он перестраховался. Вдруг сдохнут, проверяющие понаедут, объяснительными замучают.

Новая камера по габаритам оказалась такой же, как та, где они смотрели «узбекский» телевизор. В ней, однако, был один бо-ольшой минус – это был холодильник. В окне под потолком камеры были выбиты все стекла. Даже нарисованная на одной из стен камеры, как очаг в сказке про Буратино, раскалившаяся докрасна отопительная батарея покрылась инеем. У ребят посинели губы, мокрая одежда начала дубеть. Чилим с Костиком прыгали и бегали по промерзшей камере, чтобы хоть как-то, хоть чуть-чуть согреться, но это слабо помогало.

– Сдохнем здесь, как Карбышевы! – прохрипел осипшим голосом Чилим.

И вдруг из-за решётки послышался до боли знакомый голос:

– Ну как? Перевоспитались маленько? Зла на меня не держите. Вам же за дело досталось. У вас всё нормально?

– Нормально, – прохрипел Чилим, – только малость холодновато…

– Холодновато?! – удивился Полупидор. – Да вы что, ребята?! Вон у вас батарея уже докрасна раскалилась – грейтесь!

Маска доброжелательной заботливости сошла с лица Полупидора. Мстительно сверкнули в темноте коридора его колючие глаза. Он повернулся спиной и медленно вразвалочку направился в свой кабинет.

* * *

Чилим просидел тогда на киче, в полной власти Полупидора, около двадцати суток. Костик десять. Однажды после очередного бега с дембельскими бетонными дипломатами Полупидор построил запыхавшихся арестантов на плацу и сам неожиданно рассказал им одну свою маленькую историю:

– Собрался я однажды в отпуск, – начал Полупидор, – …иду по Москве, по улице Горького. Красивый такой, при полном параде, медальки на груди позвякивают. И погода прекрасная, солнышко сияет. Вдруг навстречу идет морячок с дембельским дипломатом, значки, бескозырка, тоже весь такой из себя – с иголочки. Смотрю, и он меня приметил, улыбнулся, плечи расправил и дипломат из правой руки в левую переложил – честь готовится отдать. Ну, я естественно, тоже выпрямился, иду чуть ли не строевым шагом, по субординации ожидая, чтобы он мне первый честь отдал, и я тогда тоже «козырну». Поравнялись с ним. Ну, его рука вверх пошла, и я «к козырьку». Вдруг удар! Мне в морду! Да такой силы, что я об тротуар затылком грохнулся…из глаз искры… всё потемнело… а, когда очухался и фуражку нашел, морячка и след простыл. Видать у меня сидел, – подумал я…

Полупидор закатил кверху глаза, улыбаясь нахлынувшим воспоминаниям.

Часть 4 Госпиталь

Палата

Корабельный медик разламывает таблетку аспирина на две части и протягивает обе половинки матросу:

Это от головы, а это от жопы. Смотри не перепутай!

(Фольклор)

Коля Кондрашов сидел на пайолах в электростанции и, засучив штанину, с интересом изучал леопардовую шкуру из гнойников, пятнами рассыпанных по его ноге.

– Ух ты, пол пальца проваливается! – несколько удивленно произнёс Коля, вытаскивая палец из гнойной дыры, зиявшей у него на голени.

– Может, тебе к медику? – посоветовал я, принюхиваясь к сладковатому запаху исходившему от Колиной ноги, хотя и сам не верил в целесообразность своего предложения.

– Да ну его на хрен, Шура. Мазь Вишневского даст. От него толку, сам знаешь… У тебя самого вон пальцы не гнутся…

Я присел рядом с Колей, поставил перед собой кандейку с горячей водой. Попробовал пальцем температуру и с наслаждением опустил в неё воспалённые обсыпанные мелкими гнойниками руки:

– Кайф!

– Отмачиваешь? – усмехнулся Колян.

– Чилима. Здесь каждая царапина месяцами заживает. Вон, месяц назад палец иголкой уколол, так до сих пор…

– А что ты хочешь: без витаминов, на перловке и укропной эссенции. Ладно, еще не отваливаются. Тебя медик от камбуза освободил? Тебе же в наряд надо? – спросил Коля, терпеливо возясь с корочкой очередной язвы.

– Я ещё не ходил. Без толку.

– Попробуй. Хрен его знает, может получится. С твоими руками тебе на камбузе делать нечего.

Корабельный медик Головко, или «Головка», как мы его звали между собой, если что и знал по медицине, то ловко это скрывал. От всех болезней у него было два лекарства: аспирин и мазь Вишневского. Иногда создавалось впечатление, что других лекарств ему по какой-то причине их просто не завезли. В медкаюту к нему шли только тогда, когда уж совсем припрёт.

Когда я подошел к медкаюте, меня буквально на шаг опередил наш крысолов-любитель, хохол Прокопенко.

– Разрешите, товарищ лейтенант? – Прокопенко приоткрыл дверь медкаюты и просунул в щель свою стриженую голову.

– Ну, чего тебе? – раздался голос начмеда.

– Хвосты принёс. Запишите?

Головка поморщился. После приказа об отпуске за пойманных крыс, на него, как на крайнего, повесили вести учёт свежеотрубленных крысиных хвостов. Его утонченная натура бунтовала, но приказы не обсуждаются. И с отвращением высыпав покрытые редкой шерстью задубелые хвосты на кусок газеты, Головка стал брезгливо пересчитывать серую топорщащуюся во все стороны кучку, вороша ее палочкой для осмотра горла.

– Один, три… шесть… Шесть.

– Там семь было! – запротестовал хохол, подглядывая из-за плеча медика за его махинациями.

Лейтенант скривился.

– Хвосты учёт любят, товарищ лейтенант.

Одарив хохла недобрым взглядом, Головка снова стал с омерзением ворошить хвосты деревянной палочкой.

– Шесть с половиной, – Головка язвительно покосился на хохла. – Этот мелкий какой-то, – проговорил он, присматриваясь к самому короткому:

– Ты чё! Один напополам разрезал что ли!?.

– Никак нет, тащ лейтенант. Я крысёнка поймал! – захлопал глазами хохол.

– Ты кому заливаешь, Прокопэнко. Крысёнка! Вот сейчас всю партию забракую и…

– Что вы, товарищ лейтенант, – перепугался хохол, – я не специально. Может, один случайно надрезался?

– Случайно. В следующий раз все повычеркиваю. Усёк?

– Так точно тащ-лейтенант! Случайно надрезался.

– Всё. Свободен. Шесть записываю. – медик раздраженно сделал соответствующую отметку в учётной книге.

Головка брезгливо приподнял двумя пальцами согнутую вдвое газету с крысиными хвостами и, открыв иллюминатор, с облегчением вышвырнул и газету, и содержимое в далеко не лазурные воды бухты Золотого Рога.

– Товарищ лейтенант! – Прокопенко всё ещё топтался около двери медкаюты.

– Что ещё?

– Вот, грибок на ноге: дайте чего-нибудь!

– Где грибок?

– Да вот… – скинув правый прогар, хохол, с трудом стянул с ноги липкий носок.

Головка отдернул руку и отшатнулся. В нос шибануло приторно-кислым запахом.

– Это грибок!? У тебя же пол-ноги нет! Ты что, ноги-то вообще не моешь?!

– Я мою… Понемногу началось…. Дайте чего-нибудь, тащ– лейтенант!

Морща нос от заполнившего медкаюту запаха, медик принялся рыться в своём лекарственном шкафчике.

– С крысами надо меньше возиться, – зло проговорил медик, вытаскивая из лекарственных глубин вездесущую мазь Вишневского. – На, лечись. Прогар паром пропарь, чтоб всю гадость поубивать. А носки выкинь! Они у тебя уже шевелится!

Опустив голову и зажав в руках бутылёк с мазью, Прокопенко заковылял по коридору бормоча себе под нос: «Выкинь… А где я другие носки возьму… Рожу…»

Проводив хохла взглядом, я просунул голову в медкаюту:

– Товарищ лейтенант!

– А тебе чего?

– Вот, руки…Экзема…А меня в наряд, на камбуз, – я вытянул вперёд расчёсанные до крови руки.

– Ещё один, – Головка брезгливо приподнял двумя пальцами меня за край рукава мою руку и окинул её подозрительным взглядом. – Похоже на чесотку…

– Нет. Это у меня раздражение, тащ лейтенант, от кислот, грязной воды… С детства такая фигня… Освободите от наряда по камбузу.

Головка недоверчиво покосился на меня.

– Ушлый больно. Всё освободи, да освободи. Ничего с тобой не случится. На серную мазь. Будешь мазаться. На всякий случай, если чесотка.

– Да не чесотка это, я же знаю, у меня с детства это… От серной мази кожа сохнет. Может, в госпиталь показаться?

– Что, в город захотел? Мажься серной. Разговор окончен.

Другого от Головки, в общем-то, я и не ожидал. Месяца два назад на корабле была эпидемия дифтерии (ну это когда горло распухает и дышать непросто); правда, заболел только один матрос. Но на всём корабле на месяц объявили карантин. Понаехало проверяющих – не протолкнёшься, пропаривали паром всё бельё, подушки, матрасы. Головка носился месяц туда-сюда, как ошпаренный. Суеты и проверок теперь ещё и на случай чесотки ему явно не хотелось.

Через час я был на камбузе, голыми руками перекладывал квашеную капусту из одной бочки в другую, а еще через полчаса Головко вёз меня в госпиталь с обострением. Кисти рук раздулись так, что, казалось, если бы я сейчас проткнул палец иголкой, то он бы просто-напросто лопнул.

В госпитале врач осмотрел мои руки и удивленно цокнул языком:

– Н-да-а… Это страшно… – медик сделал эффектную паузу – …Но не смертельно. Экзема. Мы его тут подержим недельку-другую. Вы не возражаете, лейтенант?

Довольный, что не чесотка и не карантин, Головка не возражал. Меня определили в кожно-венерическое отделение. А у таких отделений везде одна репутация – подозрительная… Не зная, с чем можно столкнуться в таком заведении и с такими соседями, я с некоторой опаской преступил порог палаты. Она тускло освещалась вечно мигающими лампами дневного света. Пахло лекарствами и хлоркой. На двухъярусных, в два ряда, койках сидело человек десять. Один из них, коренастый пацан, поднялся и подошёл ко мне.

– Моряк? – оценивающе спросил он.

Я кивнул.

– Сколько отслужил?

– Два.

Коренастого ответ удовлетворил.

– Ну, проходи, подгодок флота российского, располагайся вон там, на нижнем ярусе. По статусу. «Сапога»-узбека загони наверх.

В дальнем углу палаты щуплый узбек в полосатой пижаме, напоминавшей узбекский халат, угрюмо прислушивался к нашему разговору.

– Меня Сёма зовут, – продолжал коренастый. – Я – годок. Здесь за старшего палаты. – Он протянул мне руку, но заметил мои забинтованные кисти и остановился: – А-а, ты с руками, а я думал герой-любовник.

– Эй, чурка! – окрикнул Сёма узбека. – Не слышал что ли? Освобождай шконку!

Узбек начал неторопливо скатывать свой матрас.

– Пошевеливайся!

– Слушай, а тут у вас с чем лежат?

– Не дрейфь, Шура, сифилитиков здесь нет, а триппер – французский насморк. У нас тут, кроме тебя, ещё трое кожников. А остальные все с трипаком. Кто как подцепил. Татарин вон в увольнительной, я – в самоволке. А тот, – Сёма указал на узбека, – по дороге в отпуск, в поезде, за 25 рублей. Чурка!

– Эй, джигит, а ну подскочил сюда! – Сёма снова окрикнул узбека, закончившего рокировку матраса: – Давай, зашурши приборку.

Узбек понуро поплелся мимо нас за шваброй. Сёма остановил его:

– Что сказать надо, когда перед тобой годок и подгодок флота российского?

– Можно пройти?

– Можно Машку за ляжку и козу на возу! На флоте – добро! Сапожина хренов.

– Добро пройти?

– Шевелись, чурка! – Сёма пинком под зад придал узбеку начальное ускорение.

На флоте такой закон: или ты, или тебя…

Вечером, перед отбоем, народ собрался вкруг, травили байки, и мне удалось немного поближе познакомиться с другими обитателями палаты. Один из кожников, по кличке: «Серый», – парень лет девятнадцати, с лысой, как бильярдный шар, головой, сидел на кровати около окна и вертел в руках какой-то бутылёк. В лице у парня было что-то странное.

– Саша, – представился я.

– Сергей, – сказал он и поставил бутылёк на прикроватную тумбочку: – Эфир. По случаю достал. Сегодня отъезжать будем. Если хочешь – с нами.

Я неопределенно кивнул.

– У тебя что с руками?

– Да так, экзема, раздуло.

– Ага.

– А ты с чем?

– Да вот, – Серёга погладил себя по лысой голове. – Я с подлодки. Мы реакторный отсек чистили, на следующее утро встаю, а волосы на подушке лежат. Сейчас на всём теле ни одного волоска…

Только тут я понял, почему лицо Серёги мне показалось странным: у него не было ни бровей, ни ресниц.

– Ничего себе! А я думал, что нам хреново…

– Да я ещё ладно, – Серёга махнул рукой, – вот Димка, так тот вообще, с увяданием кожи попал.

– С увяданием!? – Я повернулся и посмотрел на сидящего невдалеке паренька с дряблым, земляного цвета лицом, покрытым мелкими морщинками,

– Он тоже с подлодки… Облучился.

– А остальные, что все с трипаком?

– А ты думал. Все, кроме, вон, Паши – «сапога», у него псориаз.

На кровати недалеко от меня сидел почти мальчишка: маленького роста, веснушчатый.

– Он вообще отдельная история, – продолжал Серёга, – сначала в госпиталь с сотрясением мозга попал. Ему в части табуреткой голову пробили. У него, чудака, от удара язык отнялся. Говорить перестал. Травму и сотрясение подлечили, а говорить так и не начал… А тут ещё у него псориаз нашли, ну его к нам, в кожно-венерическое, долечиваться…

– Он так и не говорит?

– Э-э, тут другая история, – Серёга повернулся и показал на парня с увяданием кожи.

– Вон, Димон, до службы гипноз изучал. Вот он и попробовал Пашу вылечить через гипноз, ну, загипнотизировать…

– Ну и как?

– Врачи за три месяца ничего не добились, а у Димона он за два сеанса заговорил!

– Заливаешь?!

Серёга не особо пытался меня убедить.

– После отбоя, когда врачи уйдут, сам посмотришь. Димон будет его учить за себя постоять.

– Не понял?

– Он думает, что сможет помочь ему стать поуверенней в себе, чтобы, короче, смог по морде в ответ съездить. Ему же обратно в часть возвращаться.

Серега не соврал. После отбоя, когда всё утихло, Димон усадил веснушчатого Пашу на кровать для гипнотического сеанса. Мы все столпились вокруг и с любопытством наблюдали.

– Короче, Паша, твоя проблема в том, что ты добрый, ты не можешь за себя постоять. Понял? – начал Димон.

Паша кивнул.

– Я попробую тебе помочь. Ложись на спину. Закрой глаза.

Паша доверчиво откинулся на подушку.

– Расслабься… твои руки наливаются теплом… тепло разливается по всему телу…

Обступив Пашину кровать, ребята во все глаза смотрели за происходящим.

– Я буду считать до десяти… на счет десять ты уснёшь… Раз… Ты засыпаешь… Два… Засыпаешь… Три… Десять!

Паша уже лежал не двигаясь, закрыв глаза и ровно дышал. Внешне мало что изменилось. А Димон продолжал:

– Ты идёшь по дороге… у тебя на плече лопата… возьми лопату…

Рука Паши, вытянутая вдоль тела, повернулась ладонью вверх и сжалась в кулак. Мы недоуменно переглянулись.

– У тебя на плече лопата… ты идешь по дороге… за тобой идёт человек… он хочет тебя ударить!

Паша дернул головой и ещё крепче сжал и без того сильно сжатый кулак.

– Человек начинает тебя бить! Защищайся!

Сжатая в кулак рука поднялась.

– Бей его! Бей!.. Бей! – настаивал Димон – Он тебя бьёт! Бей его!

Кулак сжался до белизны в пальцах, но, несмотря на требования Димона, ответного удара не последовало. Рука Паши безвольно опустилась вдоль тела. Димон решил поменять тактику. Он вспомнил, что у Паши есть младшая сестра, в которой, тот, души не чаял.

– Ты идёшь по дороге… у тебя на плече лопата… вместе с тобой идёт твоя младшая сестра… за вами идёт человек… он замахивается лопатой!.. он хочет ударить твою сестру!

Паша задергал головой и поднял сжатую в кулак руку.

– Человек начинает бить твою сестру! Защи…

Димон не договорил. Паша яростно колотил кулаком по матрасу…Мы испугались, что стук мог всполошить дежурную по коридору. Надо было постепенно выводить пациента из транса.

– Всё спокойно… человек убежал…. твоя сестра в порядке… в порядке…

Паша, расслабившись опустил руку.

– Я буду считать до пяти… на счет пять ты проснёшься… всё будет в порядке…только у людей будут красные руки и зелёные лица…

Мы с Серегой переглянулись.

– Раз… ты просыпаешься… два…три… четыре… ты просыпаешься… пять! – Димон щелкнул пальцами.

Все глаза устремились на Пашу. Он открыл глаза и с удивлением оглядел столпившихся вокруг его кровати людей.

– Ты ничего не замечаешь? – спросил Пашу Димон.

– Нет.

– Руки у всех нормальные?

– Да.

Несколько разочарованный, Димон пожал плечами. Тут Паша посмотрел на Серегу и удивленно спросил.

– Серый, а чего это ты лицо зеленкой вымазал!?

Наступила немая пауза. У меня не было слов. Вот тебе и гипноз. Вот тебе и Димон. А Паша каков: себя защитить не мог, а за младшую сестренку горой. Однако в части ему плохо придётся…

Узбек

Любое дело можно сделать тремя способами: правильно, неправильно и так, как на флоте

(Поговорка)

Около пяти часов утра я вместе с остальными обитателями палаты проснулся из-за странного шума. Единственное и вечно закрытое окно, выходившее на двор, было распахнуто настежь… Почуяв неладное, мы подбежали к окну. Под окном, на асфальте, угадывались смутные очертания лежащего человека. Но с высоты третьего этажа, да ещё в предрассветных сумерках, было трудно разобрать точно. Дверь в палату распахнулась и к нам с криком ворвалась перепуганная санитарка:

– Кто отсутствует!? Разойдитесь – каждый к своей койке!

Мы уселись по койкам, оглядываясь по сторонам и пытаясь понять, кого же у нас не хватает.

– Узбек! – первым сообразил Димон.

Мы все как один повернулись в сторону койки узбека-«сапога». Она была пуста.

– Умаров! – крикнула санитарка и выбежала из палаты. Как только она вышла, мы бросились к окну. Человека под окном уже не было, но на асфальте, там, на месте головы, виднелось какое-то чёрное пятно.

– Да он чё, ребята, из окна что ль бросился? – Серёга с недоумением пожал плечами.

– Чего это он?

– Не понимаю, я с ним вчера вечером говорил, он вроде нормальный был.

– Умаров, – протянул Димон, – А я его фамилии и не знал, всё «сапог», да «чурка»….

– Ну, теперь, ребята, писец, – сказал Сёма, старшина палаты.

– А чё так?

– Чё так!? Самоубийство! Сейчас крайнего искать будут! Скажут, что он из-за годковщины себя жизни лишил! – Сёма нервно ходил взад-вперед по палате. – Посадят. Как пить дать.

– Так мы же вроде не зверковали, – оторопело сказал я, – ну, пнул кто разок-другой, для порядка, как без этого?…

– Ты это, Шура, следователю объясни. Им дело закрыть нужно. Я здесь старший, ты подгодок, Серёга – дед. Вот все трое и пойдем под трибунал. Два года, как пить дать, и это, если повезёт!

Я не знал, что сказать, что думать. Сёма прав, если захотят посадить, посадят. И чего он, мудак, выбросился… Дисбат. Точно…

К вечеру приехал следователь. Капитан второго ранга из городской прокуратуры. Началось – Сёма как в воду глядел. Нас по очереди вызывали на допрос. Сначала Сёму. Его мурыжили около часа. Он вышел из кабинета белый как мел, пальцы дрожали.

– Федотов! К следователю.

На негнущихся ногах я поплёлся в кабинет главврача, где расположился представитель прокуратуры. Я не знал, что говорить. Над узбеком особо не измывались, но, может, ему этого и хватило? Люди-то разные бывают. Что лично я-то сделал? – я стал лихорадочно перебирать в памяти, что я сделал плохого узбеку. Кровать его занял, как пришёл, а его на верхний ярус выселил – годковщина. С Сёмой рядом стоял, когда он его за приборку пинал – пособничество. А вдруг это последней каплей было? А вдруг посадят?..

– Разрешите? – я осторожно приоткрыл дверь кабинета.

– Проходите

Следователь, седеющий мужчина лет пятидесяти, сидел за столом главврача и что-то записывал в школьную тетрадку.

– Садитесь.

Я осторожно опустился на стул.

– Имя. Звание.

– Старший матрос Федотов. Александр.

– Как давно в палате?

– Неделя.

– Почему Умаров покончил жизнь самоубийством? Соображения есть?

– Сам не могу понять. Не знаю.

– Не знаешь? Ну-ну. Зачем ты его бил?

– Его никто не бил.

– Не бил. Точно? Ты сколько отслужил?

– Два года.

– Подгодок значит. И не бил?

– Никак нет.

– А вот Семён говорит, что бил. Что скажешь?

– Никак нет, товарищ капитан второго ранга.

– До тебя кто на твоей кровати спал?

У меня ёкнуло в груди.

– Не помню точно, по-моему – узбек… То есть – Умаров.

– Ты его с кровати согнал?

– Не помню. Он сам перешёл.

– Не помнишь, – следователь усмехнулся. – Вы до чего парня довели! Кто его больше бил: ты или Семён! Сейчас решается, кто из вас пойдёт пособником, а кто главарём. Отвечай, быстро!

– Мы не били.

– Ты знаешь, что бывает за дачу ложных показаний?! – следователь подался вперёд, привстал на стуле и обеими руками широко упёрся в тяжелый дубовый стол.

– Мы не били… – перед глазами у меня всё поплыло.

Некоторое время следователь испытующе глядел мне в глаза, а потом опустился на стул и начал чиркать что-то в своей тетрадке. Потом после каждого моего ответа он делал у себя какие-то пометки. Мой мозг работал на выживание. Следователь спрашивал, а я отвечал: кратко, стараясь никого не заложить и самому не подставиться.

Два дня нас по очереди мурыжили, а на третий день пришло известие, что нашли предсмертную записку Умарова. Он её написал на узбекском, ещё день её переводили на русский. Этот день – самый длинный день в моей службе. К концу дня стало известно, что написал узбек. Он просил никого не винить, сказал, что сделал это потому, что ему стыдно возвращаться в аул после того, как получил триппер за двадцать пять рублей, в поезде. Никого из нас он в записке не назвал. Вот тебе и узбек-«сапог». Поступил как мужик, никого не подставил. Одно слово в его записке могло сломать каждому из нас жизнь.

Вася

Если вам кажется, что ситуация улучшается, значит, вы чего-то не заметили.

(Следствие второго закона Чизхольма)

Справка : Швартовый (конец): канат которым корабль привязывают к причалу.

Из всех ребят в госпитале мне больше всех запомнился один: он отдал флоту год жизни и две ноги. Его Вася звали.

Однажды я стоял в очереди в парикмахерскую, здесь же, при госпитале. Симпатичная девчонка-парикмахерша отошла на обед. Мне торопиться было некуда, и я присел при входе на ступеньку. Грело полуденное солнце, пели птицы, я даже зажмурился от удовольствия: как дома, на гражданке! И тут странный звук вывел меня из состояния блаженного транса. Я повернул голову. Молодой парень в пошарпанной инвалидной коляске гнал по дорожке, изо всех сил крутя руками тугие прорезиненные колеса. Штаны он закатал до колен, а из заворотов торчали густо обмазанные зелёнкой культяпки. Он поравнялся со мной, лихо заломил вираж и, придержав руками колёса, притормозил.

– Закурить есть?

– Не курю.

– Блин, курить охота, – с досадой протянул он: – Ждёшь?

– Ну.

Я старался не смотреть на его ноги.

Меня так и подмывало спросить, как и что с ним произошло, но я поборол свое любопытство. Парень, похоже, это оценил.

– Вася, – протянул он руку.

– Саша.

– Ты флотский? – спросил Вася, так как по больничному халату было невозможно определить мою войсковую принадлежность.

Я кивнул.

– Где служишь?

– На ракетном крейсере.

– Слушай, у вас ядерные ракеты есть? – вдруг заинтересовался он.

– Да. Сейчас правда только четыре штуки, а вообще может быть шестнадцать.

– А дальность какая?

– Километров триста. По городу бить, ну, это если близко подойдем, а так, в основном, по авианосцу с сопровождением.

– Круто!

Вася полез в карман и достал помятую фотографию.

– А это мой. Артиллерийский крейсер.

– Тоже неплохо, – сказал я, рассматривая блёклое черно-белое изображение.

– Угу, – ухмыльнулся Вася. – У нас главный калибр как шандарахнет, мало не покажется.

Я понимающе кивнул.

– Чё с руками?

– Так, экзема. Распухли. Сейчас уже получше, – я махнул забинтованной рукой.

– А я, вот видишь, покруче залетел, – грустно усмехнулся Вася, шевельнув измазанными зеленкой культяпками.

Он сам затронул эту тему.

– Как это тебя?

– Швартовым.

– Лопнул!?

Вася ухмыльнулся:

– При проворачивании механизмов. Я в боцманской команде служу. Ну, мы каждое утро на стенке за швартовыми концами смотрим, когда винты проворачивают. Ну, я швартовый на кнехт набросил, стою рядом, жду. Холодно, с ноги на ногу переминаюсь, – Вася опять грустно усмехнулся. – Тут, Командир на мостике дал в машину команду: винты провернуть!.. Сначала всё тихо было, а потом корабль как рванёт вперёд! Кореш мой сразу назад отскочил, а я замешкался, попытался, дурак, швартовый скинуть. Какой на хрен скинуть! Корабль концами к двум кнехтам был привязан. Кнехт слева от меня сразу вырвало на хрен. Чугунную болванку на полтонны из причала выкорчевало, как цветок из горшка. Сейчас, думаю, мой кнехт рванёт. Швартовый, кулака в два толщиной, натянулся, как струна, но мой кнехт крепчей оказался. Я даже не помню, как он лопнул, слышу только щелчок: чпок! и удар по ногам, как обожгло. Ноги куда-то вбок. Упал, вырубился. Очнулся уже в госпитале…

Я молчал.

– Закурить есть? – спросил Вася, отгоняя муху, пытавшуюся сесть на замазанную зелёнкой рану.

– Да не курю я, – с сожалением сказал я и протянул Васе обратно его фотку.

– А, да. Жаль.

Вася с какой-то непонятной ухмылкой посмотрел на фотку своего корабля.

– Как потом расследование показало, у этих сволочей-машинистов вентиль подачи пара ещё с прошлого дня открыт был вместо «стоп машина» на «малый вперёд». Они его, гады, закрыть до конца забыли. Когда кэп команду дал, пар подали, и он через приоткрытый вентиль прямо на турбину пошёл. Вот корабль и рванул…

Вася аккуратно засунул фотку в карман халата и неторопливо развернул коляску:
– Там кому-то за это пять суток ареста дали, – усмехнулся он. – А я зато теперь домой поеду. Досрочно! – он крутанул колеса и покатил вдаль по потрескавшемуся асфальту госпитальной дорожки.

Часть 5 Визит генсека

Простое решение

Где совок – там и мусор.

(Фольклор)

25 июля 1986 года, в канун дня ВМФ, ожидался приезд во Владивосток Генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Сергеевича Горбачёва. В преддверье этого знаменательного события город стоял на ушах. Уже месяц побледневшее и осунувшееся флотское начальство бегало с выпученными глазами, выкрикивая осипшими голосами разнообразные распоряжения по подготовке торжественной встречи. Надо было охватить всё. Никто точно не знал, что захочет посетить Генеральный секретарь. Ходили разные слухи. Ну, торжественный парад – это наверняка, какое начальство не любит, удобно расположившись на трибуне, понаблюдать за стройными рядами матросов, чеканящих шаг на солнцепёке. А что ещё? Неожиданно пошёл слух, что высокий гость может удостоить своим посещением Дальзавод. Тот самый завод, где в разномастном ряду ремонтирующихся разнокалиберных судов стоял, прилепившись ржавым бортом к стенке (причалу), наш ракетный крейсер.

«Для матроса праздник, что свадьба для лошади: голова в цветах, а спина в мыле», – говаривали бывалые моряки. Нам, карасям, эта истина стала наиболее близка и до боли понятна, когда к нам на корабль взбежал по трапу запыхавшийся представитель флотского начальства: – Корабль привести в порядок! Убрать! Покрасить! Два дня! Исполнять! – рявкнул сиплым голосом офицер и слетел вниз по трапу в направлении очередной жертвы.

Командир корабля вытер с ушей испарину и вызвал боцмана: – Всё убрать! Покрасить! Построение команды! Большой сбор! Аврал!

Какой к черту аврал!? На корабле за семь лет ремонта строительного хлама накопилось, мама не горюй. От ракетного крейсера осталось одно название да начищенная до блеска медная рында на юте, возле рубки дежурного. Везде торчат сварочные кабели, паровые шланги, доски, кандейки (вёдра), арматура – завал, в общем! Два дня – срок нереальный. Что делать? Командир матерится на боцмана, боцман на команду, но понимают: тут и за месяц не управишься. Командир чешет репу и принимает волевое и гениальное по своей простоте решение: корабль стоит к стенке правым бортом, значит только правый борт и будем убирать и красить. Всё строительное барахло убрать с корабля, конечно, возможности нет, а перетащить за два дня с правого борта на левый можно, если поработать ночью, конечно. Левый борт со стенки не видно. На левом борту бардак, конечно, удвоится, но это ничего, пока Генеральный секретарь здесь, недельку потерпим, а потом обратно по всему кораблю рассортируем. Главное, чтобы Горбачёв на корабль подняться не надумал или со стороны бухты Золотого Рога на катере не решил подойти. Тогда – попа. Но это маловероятно – прорвёмся. И закипела работа.…

К слову сказать, Горбачёв в «Дальзавод» так и не заехал. Зато наш корабль своим выкрашенным правым бортом почти месяц радовал глаз проходившим мимо работягам.

Буксир

Что такое флотское счастье? Это когда по тебе промахнулись.

(Поговорка)

Перед визитом во Владивосток Михаила Горбачёва планировались артиллерийские стрельбы. Маленький, но резвый буксир «Бурный» принимал в этих стрельбах самое активное участие – он тащил мишень. Мишень – ржавую баржу, прикрепили на длиннющем тросе к юту (корме) буксира. А стрелять по мишени предназначалось флагманскому артиллерийскому крейсеру.

Первый залп всегда самый оглушительный. Второй… Третий… Десятый… Огромный артиллерийский крейсер покачивается от отдачи орудий, как игрушечный. Наконец, долгожданный приказ: уничтожить мишень! «С-с-сссс!» – весело свистит первый учебный снаряд.

Как говорил командир одной артиллерийской боевой части: «Снаряд летит сначала по параболе, а потом по инерции». И вот, судя по свисту, этой инерции сейчас ощущалось куда больше, чем следовало. На буксире вдруг напряглись.

«Буххх!» – первый снаряд вырывает огромный столб воды в двадцати метрах впереди буксира. Экипаж и охнуть не успел, как второй снаряд со зловещим хлюпом поднял столб воды в метрах десяти за кормой. Ветер обдал экипаж брызгами.

Холодный душ вывел капитана буксира из оцепенения. Он бросился к радиопередатчику, и как раз в тот момент стальная болванка третьего учебного снаряда с грохотом и скрежетом ударяет по корме буксира, вырывая рваные куски металла из палубы и обшивки правого борта.

– Отцепить баржу на х..!!!! – орёт капитан мокрой от брызг команде – С-а-а-амый полный вперёд!!!

Долго упрашивать никого не пришлось. Тут же в воду падает буксирный тяжёлый трос, а в эфире ещё долго ведутся переговоры крейсера и буксира с использованием неуставных оборотов и выражений. Ну, а потом буксир пришвартовали левым бортом к стенке так, чтобы дыра оказалась с другой стороны. На всякий случай. Подальше от Генсековских глаз.

Большая приборка

Если оно движется – отдай ему честь. Если нет – помой его или покрась.

(Флотская поговорка)

Во время исторического визита во Владивосток Михаила Сергеевича Горбачёва, туда же, на встречу с Генсеком, прибыл и Войцех Ярузельский – Председатель Государственного совета Польской Народной Республики. И нам всё бы ничего, но польский товарищ выразил желание на досуге посетить один из боевых кораблей Тихоокеанского флота…

Такому дорогому гостю отказать было никак нельзя. И флотское начальство бросилось сломя голову подыскивать подходящий по статусу и по состоянию корабль, чтобы не стыдно было показать высокой иностранной делегации…

Наш ракетный крейсер «Адмирал Фокин», слава богу, в расчёт даже не принимался: он шестой год стоял в заводе на ремонте и, обвешанный шлангами и кабелями, больше напоминал больного в реанимации… А вот Ордена Красного Знамени Большому Противолодочному Кораблю (БПК) «Маршал Ворошилов», где служил мой друг Дима Голиков, повезло меньше. Этот БПК оказался в полной боевой и смотровой готовности, и лучшего кандидата для визита товарища Ярузельского было просто не найти. Вот тут-то и свалились на матросов славного БПК «Маршал Ворошилов» вместе с честью оказанного им доверия все тяготы и лишения, связанные с подготовкой визита большого начальства.

В штабе флота созвали экстренное совещание командования, на котором в мельчайших подробностях разработали маршрут следования товарища Войцеха Ярузельского по кораблю. Продумали каждую мелочь, каждую деталь, хотя, понятное дело, в данной ситуации мелочей не бывает. Утверждённый маршрут передали командиру корабля, и прозвучал приказ: – Выполнять!

Командир взял под козырёк и устремился на корабль. Времени на подготовку к встрече польского гостя оставалось всего ничего – восемь дней…

И пошло-поехало!

– Ту-ту-тууу – каждое утро сигналит горн из репродуктора.

– Большой сбор! Экипажу корабля построиться на вертолётной площадке! Форма одежды – рабочая! – хрипит динамик.

Протирая заспанные глаза, экипаж выползает на утреннее построение. На лицах матросов усталость и безысходность. Уже неделю на корабле аврал. Уже неделю с утра до вечера идёт одна бесконечная большая приборка. Корабль замыливается от киля до клотика. Уже надраены до дыр все попавшиеся на глаза проверяющим медные детали, уже весь корабль провонял гуталином и краской, уже силы и терпение матросов на исходе.

– Смир-р-рно! Равнение на-а-а флаг! Флаг и гюйс… по-о-днять! – командует дежурный по кораблю.

Экипаж, как завороженный, следит, как под звуки горна белое с синей полосой, красной звездой, серпом и молотом полотнище, колыхаясь как на волнах, медленно поднимается к вершине флагштока. Одновременно на баке (носу корабля) дежурный матрос поднимает красный с белым контуром звезды гюйс.

– Вольно! – командует дежурный по кораблю и делает шаг назад.

Вперёд выходит командир корабля. Он медленно обводит экипаж красными от недосыпа глазами.

– Ворошиловцы! – в какой уже раз начинает он: – На нас возложена высокая честь. Нашему кораблю поручено представлять…

Матросы стоят, ёжась на утренней прохладе. Одни, шевеля губами, повторяют про себя с опережением на несколько слов выученную наизусть речь командира. Другие думают о своём, старательно изучая разводы гуталина на натёртой палубе…

… – Сегодня последний день… – вещает командир, – последний день перед визитом товарища Ярузельского…

Последний! Слава тебе, господи… По строю проходит некоторое оживление…

… – Сегодня у вас есть последний шанс перед визитом Председателя Государственного совета Польской Народной Республики навести образцовый порядок на своих объектах приборки. Сегодня на ваши объекты придут проверяющие. Ворошиловцы, сделаем так, чтобы можно было гордиться нашим родным кораблём!

Командир, заметно осунувшийся и постаревший за последнюю неделю, делает шаг назад. Вперёд выходит дежурный по кораблю:

– На большую приборку разойдись!

Охрипший репродуктор сигналит аврал. Матросы устало разбредаются по своим объектам.

По корабельному расписанию каждый участок корабля закреплён на время приборки за кем-нибудь из матросов. Так получилось, что моему другу Димке Голикову достался, пожалуй, один из самых ответственных участков на всём утверждённом маршруте следования высокого гостя. Согласно штабной разработке, чтобы с верхней палубы корабля попасть в каюту командира, Войцех Ярузельский должен открыть овальную броняшку, перешагнуть через комингс (стальной бортик, ограждающий вход от попадания воды внутрь помещения), войти в маленький тамбур, спуститься вниз по парадному сверкающему медными деталями трапу и пройти несколько метров по небольшому коридору до двери командирской каюты. Так вот – за этот участок, от броняшки до двери каюты командира, и отвечал мой друг, карась Голиков. За последнюю неделю он уже успел сродниться с этим трапом, с этим коридором, с этим тамбуром, он здесь жил, знал каждый выступ, каждый заусенец. За неделю он измылил на этот участок не один ящик хозяйственного мыла и истёр на медных леерах и балясинах (ступеньках) трапа не один кусок зелёной полировальной пасты ГОИ. Эта паста, получившая изначально своё название от Государственного Оптического Института, ввиду непонятности аббревиатуры, на корабле часто именовалась просто «пастагоем».

Прошло несколько часов с момента начала приборки. Всё уже было по несколько раз намылено, вымыто, вычищено, на сверкающий трап было больно смотреть без солнцезащитных очков, с палубы можно есть… Матрос Голиков вытер со лба пот. Он с чувством выполненного долга оглядел трап, нежно погладил рукой надраенные медные балясины и улыбнулся. Ему было чем гордится! Никому другому никогда не удавалось довести эти балясины до такого сияния. А всё потому, что он творчески подошел к заданию. Вместо того, чтобы драить балясины вручную, он их отвинтил (благо, крепились они всего на нескольких болтах), отнёс в мастерскую и там, намотав войлок с «пастагоем» на станочное сверло, за полчаса отшлифовал медные пластины так, что в них можно было смотреться, как в зеркало!..

Скрип открывающейся наверху броняшки вывел Голикова из состояния улыбчивой задумчивости. В тамбур вошли и спустились по трапу старпом (капитан третьего ранга) и помощник старпома (капитан-лейтенант) – проверяющие.

– Товарищ капитан третьего ранга! Ответственный за уборку трапа и коридора офицерского состава, матрос Голиков! – лихо выкрикнул Дима, вытянувшись по стойке «смирно».

Старпом, невысокий, усатый, лет сорока пяти, с энергичным скуластым лицом, придирчиво оглядел трап, коридор, переборки, поднялся наверх и осмотрел тамбур. Он старательно искал к чему придраться…, но не находил. Вдруг глаза старпома вспыхнули. Остановившись перед трапом, он медленно достал из кармана кителя аккуратно сложенный белый платок, деловито развернул его и, прищурясь, торжествующе посмотрел на замершего по стойке «смирно» матроса. Лицо матроса не изменило выражения. Старпом ухмыльнулся и, присев на корточки, засунул руку с платком под трап. Некоторое время он, кряхтя, водил платком, усердно вдавливая его в щель между трапом и палубой. Выудив руку из-под трапа, он, ухмыляясь, развернул платок и долго всматривался в него, силясь обнаружить хоть какие-либо следы грязи… Но платок был девственно чист.

Старпом хмыкнул, передёрнув усы. В глазах матроса промелькнула лёгкая тень улыбки. Ещё три дня назад он зубной щеткой вычистил здесь каждый сантиметр, пройдясь по несколько раз по этой и многим другим подобным щелям и выемкам, и не только под трапом.

Старпом поднялся с корточек и огляделся. Уйти, не отдав дельного указания, теперь было бы не солидно. Вдруг он заводил ноздрями и стал обнюхивать трап.

– Что это за запах? – с силой втягивая носом воздух, спросил старпом, оборачиваясь.

Голиков встревожено наклонился к трапу и понюхал: ничего особенного… Он наклонился ниже, почти коснулся носом ступенек и снова глубоко втянул в себя воздух. Выпрямившись, Голиков посмотрел на старпома и только пожал плечами. Он решительно не находил в этом запахе ничего необычного…

Старпом снова повёл ноздрями.

– Хозяйственным мылом воняет… – заключил он.

Такого подвоха матрос не ожидал: – Так ведь им же и мою! – недоумевая проговорил он.

– Отставить мыть трап хозяйственным мылом!

– Так чем же его мыть-то, товарищ капитан третьего ранга?

– Детским.

– Как детским?! А где его взять-то… детское мыло!? – захлопал глазами Голиков.

– Зайдёшь ко мне, выдам… – старпом кивком головы пригласил матроса следовать за ним и стал деловито подниматься по трапу.

Старший помощник командира корабля оказался мужиком запасливым. В своей каюте он предусмотрительно хранил внушительные запасы всех тех разнообразных вещей, которые только могли понадобиться человеку во время дальнего похода. В холодильнике – вместительная фляга со спиртом и запас непортящейся закуски. Около шконки – рундук (тумбочка), где каждой твари по паре: две зубных щетки, два тюбика зубной пасты, два флакона тройного одеколона и несчётное число пар других полезных вещей; а сигарет, так тех-без малого сорок блоков!

Порывшись в рундуке, старпом выудил оттуда кусок душистого детского мыла и, не без сожаления, протянул его матросу.

– На, держи. Из личных запасов, – важно сказал он. – И чтоб сейчас же весь трап перемыл. Действуй!

Выйдя из каюты, Голиков бросился исполнять приказание. Меньше чем через час, заново намыленный, вымытый и высушенный трап благоухал нежным парфюмерным ароматом. Матрос бросил ветошь в кандейку, вытер со лба испарину и устало прислонился к переборке…

Тут броняшка распахнулась и в коридор спустились новые проверяющие: помощник старпома, старпом и командир корабля – капитан первого ранга. Командир, упитанный, широкоплечий, черноволосый, с осунувшимся и немного посиневшим лицом, внимательно обошел объект приборки, осмотрел тамбур, трап и коридор… Наконец он остановился, продолжая придирчиво оглядываться… Уйти, не дав дельный совет, он не мог, но этот совет пока никак не приходил ему в голову. После некоторой паузы Командир проговорил, серьезно и деловито придавая значение каждому слову:

– Матрос, молодец, всё хорошо, и трап, и палуба, но вот… переборки… – командир помедлил, ещё раз обводя взглядом коридор с уставными серыми переборками, – переборки надо отмыть…

Сопровождающие командира переглянулись и утверждающе закивали.

– Есть, товарищ капитан первого ранга! – отчеканил Голиков: – Чем отмывать? Детским мылом?

– Зачем детским? – опешил командир корабля: – Хозяйственным…

– Но, товарищ капитан первого ранга, запахи смешаются…

– Какие запахи?! – командир недоумевая обернулся к стоящему немного позади старпому.

Старпом как ни в чём не бывало пожал плечами.

– Това… – начал было Голиков, но, заметив высунувшийся из-за спины командира выразительный старпомовский кулак, осёкся на полуслове.

– Есть мыть хозяйственным мылом! – поправился он.

– Н-да… Хорошо… – командир корабля почесал затылок и, уже поднимаясь по трапу, оглянулся на старпома:

– Ты тут разберись… – тихо сказал он, выразительно кивая он на матроса, – похоже крыша поехала…

– Обязательно, тащ командир… – понимающе закивал головой старпом. – Переутомились бойцы, бывает.

Командир вышел в тамбур. Выждав момент, Голиков решился наконец, переспросить старпома: – Так чем мыть-то?

– Чем я сказал, тем и мой, – прошипел старпом, наклоняясь к самому уху матроса, и поспешил наверх по сверкающему трапу.

– Есть! – донеслось ему вдогонку.

Голиков взял смыленный наполовину кусок детского мыла и, вздохнув, начал взбивать губкой мыльную пену в кандейке. Два часа ушло на очередное замыливание и отдраивание всех переборок офицерского коридора. Матрос тёр их не на страх, а на совесть, до боли в суставах. «Ну, теперь-то не может не понравится», – подумал он, смывая мыльную пену.

Он отступил на шаг, поднял глаза и… вздрогнул. То ли из-за того, что тёр он эти переборки с излишним усердием, то ли из-за того, что мыл он их детским мылом, но переборки изменили цвет. Вместо уставного, серого шарового, привычного цвета, они теперь предательски отливали нежно розовым оттенком.

– Во попал! – матрос устало опустился на сверкающую балясину трапа.

Наверху послышался шум. Голиков вытянулся по стойке «смирно». По трапу в коридор спускались: помощник старпома, старпом, командир корабля и командир эскадры (комэск) – капитан первого ранга.

Перепачканный, взмокший от пота матрос Голиков затаил дыхание. «Только бы не заметили», – билась в голове одна единственная мысль.

Командир эскадры, невысокий, лысый, лет пятидесяти, с круглым животиком и круглыми как пуговки глазками, первым делом осмотрел трап. Тот благоухал детским мылом, отражая всеми своими надраенными плоскостями, многочисленные начальственные физиономии. Комэск остался доволен:

– Ловко, ловко, – проговорил он, проводя пальцем по медной балясине трапа.

Вдруг, брови над его круглыми глазками вздрогнули и поползли вверх, взгляд комэска остановился на нежно розовых переборках, фуражка подпрыгнула на его лысой голове…

– Что это? – выдохнул комэск.

Голиков испуганно молчал, хлопая глазами.

– Матрос, что это?! – сдавленным голосом повторил комэск, не отрывая взора от переборок.

– Где что это? – включил дурака Голиков.

И тут комэск взорвался. Чуть не пробив дыру в розовой переборке, он ткнул в неё своим пухлым пальцем и заорал так, что присутствующие вздрогнули: – ЧТО ЭТО!!!

– П-переборка… вымытая мылом… – тихо пролепетал Голиков, косясь на белого, как смерть, старпома и соображая, что про детское мыло в этот раз, пожалуй, лучше не упоминать.

– Оно было серым, – сглотнув слюну, выдавил из себя старпом.

– А почему оно сейчас розовое! – задыхаясь от переполнявших его чувств, бил пальцем в переборку комэск.

– Я подтверждаю, оно было серым, – тихо проговорил командир корабля.

– А почему ОНО… СЕЙЧАС… РОЗОВОЕ!!! – срывающимся голосом заорал комэск, глядя снизу вверх на командира.

– Да… матрос, почему оно розовое? – перевёл стрелки командир на вжавшегося в розовую переборку Голикова.

– Товарищ командир, отмылось, – пробормотал матрос.

Наступила немая пауза. Никто не находил в себе мужества поднять глаза на комэска.

– Закрасить! Шаровой краской! – рявкнул, придя в себя, комэск.

– Есть! – вытянулся по струнке матрос Голиков, но тихо добавил, – только… она не высохнет…

– Что не высохнет?! – комэск вытаращился на матроса.

– Ну краска… не высохнет она… Товарищ Ярузельский подкраситься может…

Комэск запнулся. Он некоторое время стоял молча, что-то соображая. Перспектива покрасить товарища Ярузельского никак не входила в его планы. От представившихся возможных последствий заныл больной зуб. Ситуация требовала дополнительной обмозговки. Поморщившись, комэск повернулся к своему сопровождению и уже без прежней твердости в голосе спросил: – Ну? Вы-то что думаете? Высохнет или не высохнет?

Свита некоторое время совещалась.

– Высохнет, – не очень убедительно, сказал наконец командир корабля: – …Должна высохнуть.

– Да не высохнет она, – выдал своё мнение старпом.

– Может высохнуть, а может и нет, – внёс свою лепту молчавший доселе помощник старпома…

После дополнительных обсуждений, так и не придя к общему мнению, было решено вызвать мичмана, начальника боцманской команды.

– Начальнику боцкоманды прибыть в коридор офицерского состава к командиру эскадры! – приказывает репродуктор.

Через две минуты запыхавшийся боцман, мичман Прокопенко, слетел вниз по трапу в коридор:

– Товарищ капитан первого ранга, мичман Прокопенко по вашему приказа… – резво рапортует боцман, вытягиваясь по струнке…

– Мичман, – теряя терпение, перебил его комэск, указывая на розовые переборки, – что ты думаешь: если закрасить шаровой краской, высохнет, бл…, эта краска до завтра или, бл…, не высохнет?

Хохол мичман деловито прошелся по коридору, обвёл глазами нежно розоватые переборки, потрогал их указательным пальцем и спокойно, глядя на комэска, заключил:

– Не гарантирую, тащ… нет, не высохнет. Паршивая у нас краска. Кстати, насчет товарища Ярузельского… В прошлом году к нам польскую шаровую краску пригнали, так та б высохла. А у нас наша краска, так вот она, точно, не высохнет. Так вот если б у товарища Ярузельского… по дружбе наших братских стран…

Комэск поморщился: – Ладно, отставить. Пущай розовая будет. Хрен с ней! – и, мотнув головой, направился вверх по трапу. За комэском потянулась и вся группа сопровождения.

«Пронесло…», – выдохнул Голиков. Но не прошло и пятнадцати минут, как по надраенному трапу застучали шаги очередной делегации! В коридор к матросу Голикову спускались: старпом, командир корабля, комэск и тучного вида контр-адмирал… Помощнику старпома места в этой свите уже не нашлось…

При виде шитой адмиральской звезды на погонах на фоне розовых переборок матросу Голикову стало нехорошо. Но контр-адмиралу понравилось решительно всё: и трап, и тамбур и переборки. Он объявил Голикову благодарность и, уходя, обещал наградить грамотой за подписью командующего флотом.

«Чёрт с ней, с грамотой», – подумал Голиков, – «пожрать бы дали». Он вдруг почувствовал, что ужасно проголодался. Следующие полчаса он ходил взад-вперёд по коридору, с надеждой поглядывая на репродуктор. Наконец динамик хрипло прокричал: – Экипажу корабля прибыть в столовую команды для приёма пищи!

Ну, наконец-то, вздохнул Голиков и взялся за медные леера трапа. Но тут броняшка со стуком отворилась и по балясинам трапа грузно застучало множество офицерских каблуков. В коридор гуськом спускались старпом, командир корабля, комэск, контр-адмирал и ещё один холёный офицер, немного напоминавший командующего флотом с газетной фотографии! От количества адмиральских звёзд на погонах гостей зарябило в глазах.

– Товарищ… – Голиков запнулся, подбирая подходящее звание к двум шитым звёздам на погонах нового проверяющего, – …вице-адмирал! Дежурный…

Вице-адмирал ленивым взмахом руки остановил его: – Вольно, вольно, боец. Расслабься.

Командующий флотом с серьёзным видом осмотрел объект. Он прошелся по коридору, потрогал переборки, присев, заглянул под трап – и остался доволен. Ему понравилось решительно всё, даже нежно-розоватые переборки.

– Благодарю за службу! – деловито сказал наконец командующий.

– Служу Советскому Союзу!!! – рявкнул голодный Голиков, до хруста в позвоночнике выпячивая грудь.

Командующий флотом кивком головы оценил служебное рвение молодого матроса и, повернувшись, стал степенно подниматься по трапу. При выходе он вдруг зацепился ботинком за комингс и остановился. Произошла заминка. Вице-адмирал внимательно разглядывал предмет, за который зацепился его начальственный ботинок. Видимо, он уже давно не ходил по кораблям и забыл, что у всех броняшек имеются вот такие порожки-комингсы и что ноги, вообще-то, приподнимать надо, когда в броняшку проходишь. Вице-адмирал сосредоточенно изучал комингс, и сопровождающие его офицеры, столпившись в тамбуре и мешая друг другу, тоже сосредоточенно изучали этот чёрный порожек между палубой и броняшкой. И тут командующий заметил, что при ближайшем рассмотрении краска на комингсе местами была в маленьких тонких трещинках. Вице-адмирал поднял голову и вдруг скомандовал стоящему внизу матросу Голикову: – Матрос, комингс покрасить! – и пошел дальше продолжать осмотр…

Посыльный из боцманской команды тут же прибежал с банкой чёрной краски. По-хорошему, надо бы красить аккуратно, кисточкой, по чуть-чуть. Но кисточки не было, не было даже обыкновенной губки. Надо было что-то придумывать. Соображалось с трудом, усталость давала о себе знать. Очень хотелось есть. От голода в животе урчало, а от бесконечной приборки голова шла кругом. Одна мысль билась в голове – «скорее бы это всё кончилось!» И тут Голиков решительно взял банку с краской, накренил её и стал поливать вонючей, густой, как смола, чёрной жижей злосчастный комингс. На подобный способ покраски ушло полбанки.

«Должно высохнуть», – неуверенно подумал Голиков, наблюдая за тем, как расползается вокруг комингса блестящая лужица краски. Присев на корточки, матрос аккуратно обложил комингс ветошью, чтобы краска не растекалась уж слишком далеко по палубе. Он уже собрался было подняться, как вдруг прямо перед собой, на палубе, увидел несколько пар надраенных до блеска офицерских ботинок. Голиков вскинул голову. Над ним стоял командующий флотом со своей свитой.

Вице-адмиралу достаточно было только одного беглого взгляда на бортик из ветоши, лужу черной краски и растерянное лицо молодого матроса, чтобы тут же пожалеть об отданном сгоряча приказании. Его холёное гладко выбритое лицо сделалось вдруг жалким:

– Сынок, зачем же ты столько краски вылил-то? – с нескрываемой душевной болью проговорил он. – Теперь и за три недели не высохнет…

Командующий флотом в сердцах махнул рукой и направился к сходням. Свита, испепеляя матроса взглядами, поспешила следом.

– Спать не ляжешь, пока всё здесь не высушишь, – прошипел, проходя мимо, старпом: – Чтоб до утра… – и бросился догонять своих начальников.

Несмотря на все ночные старания матроса Голикова, к завтрашнему утру комингс не высох. Не высох он и через три дня. Но это было уже неважно. Войцех Ярузельский передумал посещать Ордена Красного знамени Большой противолодочный корабль «Маршал Ворошилов».

Рыбалка

Одна голова хорошо, а две уже некрасиво.

(Фольклор)

У причала живописной вьетнамской бухты, покачиваясь на волнах и поскрипывая на швартовых, в то лето теснилось десятка полтора разномастных военных судов – небольшая часть военного контингента в Камрани, крупнейшей советской военной базы за рубежом. Общая площадь под сто квадратных километров! Американцы построили её в 60-х годах уже прошлого века для войны против Северного Вьетнама. В 1974 году Северный Вьетнам при поддержке Советского Союза вышиб американцев, и базу обещалось сразу передать СССР в знак искренней благодарности. Но у вьетнамских коммунистов появились свои виды, и только через шесть лет, после того, как СССР поддержал Вьетнам уже во время китайско-вьетнамского конфликта, базу наконец передали СССР в бесплатную аренду на 25 лет.

Большой противолодочный корабль (БПК) «Маршал Ворошилов» уже второй месяц стоял у причала Камрани. На берег никого не пускали, и экипаж томился на корабле: из развлечений по выходным – кинофильмы (в основном, почему то про оленёнка Бемби), перетягивание каната, ну и, конечно,… политзанятия.

Будние дни коротали, кто как мог. У карасей выбор занятий был невелик: или приборка «малая», когда с мылом мыли только палубу, или приборка «большая», где замыливалось всё от палубы до подволока. Караси, естественно, предпочитали вариант первый, но, к сожалению, их мнение и мнение годков не всегда совпадало, и молодые защитники отечества, вздохнув, начинали обреченно взбивать мыльную пену в разномастных пошарпаных кандейках (вёдрах).

У годков и полторашников набор возможных вариантов, как скрасить казённые будни, был несколько больше: тут и картишки, и наколка татуировок, и питьё одеколона… Но ничто так не развлекало матросов в тропических морях, как рыбалка.

Рыбачили, конечно, не для еды. Еды на боевой службе хватало. Рыбу ловили, в основном, из спортивного интереса, подстрекаемого любопытством. Очень интересно было узнать, что же таили в себе эти тропические воды, кишащие великим разнообразием морских обитателей. Никто даже не думал всерьёз принимать во внимание страшилки корабельного медика, предупреждавшего, что в этих местах к рыбе даже прикасаться опасно. Из двухсот пятидесяти видов местных рыб… двести ядовитых!

Но для обросших ракушками годков флота российского жизнь без риска, что еда без морской соли. И, как только представился случай, на площадке около скорострельных корабельных пушек – «вымпелов» расположились порыбачить два друга-полторашника: матрос Голиков и старшина Петренко. Был полдень – адмиральский час. Надраенная гуталином палуба раскалилась на немилосердном вьетнамском солнце так, что на ней запросто можно было жарить яичницу. Эта площадка, как место для рыбалки, была выбрана неслучайно: она располагалась по левому борту в пяти метрах над водой и, что немаловажно, была надёжно скрыта от назойливых офицерских глаз.

Голиков уважительно погладил кожух шестиствольного скорострельного орудия. Ещё бы! Эта штука выпускала до пяти тысяч крупнокалиберных зарядов в минуту! Однажды, на учебных стрельбах, из неё одной очередью буквально разрезали напополам мишень – старый американский десантный катер. Перед учениями его два дня и с великими сложностями специально поднимали со дна залива. А тут с одного залпа катер разломился на две половинки, как скорлупа от ореха, булькнул и затонул в считанные секунды к большому разочарованию командования, рассчитывавшего на долгое и красочное пиротехническое шоу…

Отвлёкшись от пушек, Голиков обернулся к Петренко. Старшина неторопливо насаживал небольшой кусок мяса на нехитрую рыболовную снасть из лески, самодельного крючка и ржавой гайки в роли грузила. Намотав леску на палец, Петренко забросил крючок за борт и, уставившись в воду, стал ждать поклёвки, периодически подергивая пальцем наживку.

– А ядовитую подцепить не боишься? – шутливо спросил Голиков.

– Подцепляют триппер, – невозмутимо ответил Петренко. – Не боись, я с детства рыбак…

В ту же секунду резкий рывок вниз чуть не лишил «рыбака с детства» указательного пальца.

– Есть!!! – охнул Петренко, морщась от боли и двумя руками, что было силы, рванул на себя свою добычу. – Ничего себе!

С громким характерным чмоком, как пробка от шампанского, из тропических вод выстрелило вверх странное существо размером с водяную грелку.

– Во! Гоблин! – прошептал Голиков, заворожено наблюдая, как корявая рыба, усыпанная шипами и бородавками, плавно описывает дугу в воздухе и, сверкнув на солнце своей уродливой бугристой чешуёй, зависает перед самым носом Петренко.

Замерев на долю секунды в воздухе, рыбина вдруг распахнула невероятных размеров пасть, ощетинилась частоколом хищных зубов и, изогнувшись, рванулась в сторону лица своего обидчика…

Петренко отшатнулся назад, с силой дёрнув на себя леску. Крючок порвал рыбе верхнюю губу и отлетел куда-то под скорострельные пушки. Получившая неожиданную свободу рыба, хлопком расправила утыканный гигантскими иглами уродливый веер спинного плавника, перевернулась корявым брюхом кверху и рухнула вниз, пригвоздив ногу Петренко к его же собственным резиновым шлепкам.

– А-а-а-а!!! – дикий вопль старшины сорвал стаю чаек с окрестных мачт.

Рыба злорадно глядела на Петренко мутными глазами, размеренно покачиваясь на толстых иглах впившегося в ногу спинного плавника. Старшина судорожно дёрнул ногой. Существо отлетело в сторону, шлёпнулось на палубу, подпрыгнуло, оставляя мерзкую слизь на черном металле, и, блеснув в последний раз своей облезлой чешуёй, плюхнулось за борт в мутные воды вьетнамской бухты.

Из созвездия дырок в ступне Петренко лениво забили фонтанчики крови.

– Твою-ю ма-ать! – старшина медленно опустился на палубу, обхватив рукой кровоточащую ступню.

Кровь сочилась между пальцев, капли падали на палубу и тут же запекались на раскалённом металле.

– Тебе б к медику надо… – тихо проговорил Голиков, видя, как ступня друга синеет, распухает и, принимая шарообразную форму, уже не вмещается в резиновой шлёпке.

– Гадина-а-а-а!.. – Петренко протяжно застонал.

– Ядовитая, похоже … – проявил наблюдательность Голиков – Пошли скорее.

Подставив приятелю плечо, чтобы тот смог опереться, и обхватив его рукой за пояс, Голиков стал торопливо спускать друга вниз по трапу…

Корабельный медик обвёл неласковым взглядом бесформенную, распухшую ступню и уничтожающе посмотрел на Петренко:

– Рыбку решил половить?

Петренко молчал, виновато понурив голову.

– Экзотики захотелось? Жить надоело? Ты про здешнюю рыбу тю стэп слышал?

– Тю стэп?

– По-английски – два шага…

– Почему – два шага?

– Потому что после её укола только два шага и успевают сделать. Ты сколько шагов уже сделал?

Петренко захлопал глазами и сглотнул слюну…

– Пятый рыболов за неделю! – доктор рывком достал из шкафа металлическую коробку с хирургическими инструментами и с грохотом швырнул её на стол. – Совсем нюх потеряли!

– А может, попробовать просто отсосать? – испуганно предложил Петренко, косясь на сверкающе скальпели.

– Отличная идея, старшина. Молодец. Обязательно воспользуюсь твоим предложением, но потом… – вздохнул медик, набирая в шприц лекарство…

Побледневший, как мел, Петренко закрыл глаза и безнадёжно подставил доктору вздувшуюся по самое колено ногу.

Медик смачно всадил иглу глубоко в посиневшую икру:

– Ну, вот и славно. Сейчас сама отвалится…

На Петренко было жалко смотреть. Доктор рывком выдернул одноразовый шприц и бросил его в мусорную корзину:

– Ты глаза только надолго не закрывай. И держись подальше от света…

– К-к-какого света?

– В конце туннеля.

Медик сел за стол, уткнулся глазами в свою ладонь, но после недолгой паузы поднял голову и устало проговорил:

– Ладно, иди ложись… на нижнюю шконку. Жить будешь… Наверное.

Выйдя из медкаюты, Голиков медленно, как на автопилоте поплелся, по кровавым следам, на верхнюю палубу. В голове снова и снова прокручивалось недавнее происшествие, Он и сам не заметил, как снова очутился на злополучной площадке. Рыболовная снасть валялась там же, под скорострельными пушками. Голиков поднял леску. На крючке ещё болталась старая наживка. Покрутив леску, как лассо, он, не особенно отдавая себе отчёта в том, что делает, закинул крючок в воду…. Тут же последовала поклёвка. Матрос машинально со всей силы дернул леску на себя… Из тёмной, пахнущей водорослями и солью морской воды выстрелило вверх бугристое существо. Описав дугу в воздухе, оно на мгновение зависло перед лицом Голикова.

– Дежа-Вю, – промелькнуло в мозгу.

И прежде чем Голиков успел опомниться, рыбина рванулась, хлопком расправила веер игл колючего плавника, освободилась от крючка и рухнула вниз.

«Только не в ногу», – успел подумать Голиков, всем телом шарахаясь назад. Чтобы увернуться, ему не хватило совсем чуть-чуть, какого-то сантиметра. Пробив толстой, как зубочистка, иглой розовую пластинку ногтя, рыба эффектно воткнулась ему в большой палец правой ноги…

– Твою М-а-а-а-ть!!!!

Боль волнами полилась по телу. Матерясь, он упал на колено и брезгливо попытался освободиться от мокрого гада, но тут же, вскрикнув, отдёрнул окровавленную руку… Машинально облизнув пораненные пальцы, Голиков вдруг почувствовал, странный кисловатый привкус, и у него сильно защипало нижнюю губу, та, стала на глазах распухать, обгоняя по темпу посиневшие пальцы… Лицо матроса, независимо от его желания, приняло обиженно дутое выражение. А морская тварь завалилась набок и, широко разинув усеянную рядами колючих зубов пасть, ехидно уставилась на Голикова… И только теперь он заметил, что у рыбы разорвана верхняя губа… Неужели та самая?! …А рыбина, подмигнув ему на прощанье своим мутным глазом, лениво подпрыгнула на палубе и неуклюже перевалилась за борт.

Послышался негромкий всплеск.

– Ну, пля фоопще!.. – прошамкал раздувшейся губой матрос.

Когда частями деформированная физиономия Голикова во второй раз за день просунулась в дверь медкаюты, медик на секунду потерял дар речи.

– А… снасть разыскал! – вдруг радостно догадался доктор и, кивнув на отвисшую губу, добавил. – Ты эту рыбу головой бодал что ли… – но увидев убитое выражение глаз матроса, решил не продолжать. – Садись колоть будем…

Впрочем, на счет уколов медик потом признался, что и сам не знал, как и чем лечить в таких случаях. Да и никаких специальных лекарств, собственно говоря, у него в аптечке не имелось. Он вкалывал какой-то безвредный витаминный раствор больше для психологического воздействия и надеялся, что всё обойдётся. И, правда, на этот раз обошлось…

* * *

Для справки скажу, что вначале девяностых Вьетнам потребовал плату за аренду стареющей базы, угрожая, в противном случае, передать её китайцам или американцам. Из-за экономических трудностей Россия платить не захотела и летом 2001 года отказалась от аренды Камрани. В мае 2002 года весь российский военный контингент покинул вьетнамскую базу.

Писарь, боцман и дембель

– Что хуже дурака?

– Дурак с инициативой.

(Правда)

Даже если тебя съели, у тебя все равно есть два выхода…

(Девиз оптимиста)

Начальник корабельной строевой канцелярии старшина второй статьи, годок Дима Голиков сидел у себя в уютной писарской каморке. Лихо сдвинув полинялый рабочий берет на стриженный затылок, он деловито выстукивал двумя пальцами на видавшей виды пишущей машинке. В углу два карася, недавно назначенных к нему в помощники, сидя на корточках, раскладывали по аккуратным стопкам различие приказы и квитанции.

– Старшему писарю канцелярии простого делопроизводства Голикову прибыть в каюту старшего помощника командира корабля!

Дима передвинул каретку печатной машинки, прислушиваясь к голосу из репродуктора. «Новый старпом вызывает», – кивнул он карасям и неторопливо поднялся из-за стола. Взгляд его задержался на переборке. На ней висел календарь, там сверху жирными серебристыми цифрами было выведено – 1989. В этом календаре его караси аккуратно зачеркивали черным фломастером клеточки с датами. Вели счет дней оставшихся до Приказа. Сам день Приказа – 28 Марта был обведен жирным красным кружком. Все числа до этой даты уже были зачеркнуты крестиками. 28 марта было сегодня! Сегодня вышел Приказ министра обороны об увольнении в запас весеннего призыва. Его призыва! С той далёкой весны восемьдесят шестого, мама родная, прошло уже три года! Сегодня он добрался наконец до самой вершины неофициальной флотской иерархии. Из годка стал гражданским. Скоро домой… Дима улыбнулся и, выйдя из канцелярии, пошел к каюте старпома.

Старпом, капитан третьего ранга Кандыба, был переведён к ним на Большой Противолодочный Корабль (БПК) «Маршал Ворошилов» два месяца назад. До этого он служил старшим помощником на ремонтирующемся в «Дальзаводе» небольшом Сторожевом Корабле (СКР). На том СКРе он так усердно наводил дисциплину и порядок, что от его бесконечных смотров и построений взвыли не только матросы, но и офицеры. Вскоре в штаб эскадры от офицеров на него полетели жалобы.

Командир эскадры, капитан первого ранга Туча, хмуря брови, долго изучал сложенные в отдельную стопку присланные на Кондыбу донесения и рапорты. Вывод был один – такого строгого офицера, который весь экипаж в ежовых рукавицах держит, надо… поощрить. И комэск дал Кандыбе повышение, снял его с заводской рухляди и назначил старпомом на образцовый боевой корабль первого ранга – БПК «Маршал Ворошилов».

Командир, он хоть и главный на корабле, но он занимается общим руководством, включая отношения с флотским начальством. За повседневную деятельность боевых частей и служб корабля отвечает старпом. Новый старпом, прибывший на «Ворошилов», оказался человеком недалёким, но зато властолюбивым и с инициативой. Прибыв на новое место службы, он с упоением и полной самоотдачей бросился оправдывать оказанное ему высокое доверие. Образцовый порядок на БПК наводился по ускоренной авральной программе, испытанным на СКРе способом. Старпом, не задумываясь, крушил устоявшиеся порядки и традиции. Входил в контры со строевыми офицерами, не внимал никаким отличным от его мнения доводам и не думал о последствиях…, которые впрочем не заставили себя долго ждать…

Служба на ремонтирующейся в заводе ржавой посудине и на боевом корабле – это, как говорят в Одессе – две большие разницы. На одном надо строительный мусор вовремя выносить, а на другом – подводные лодки шестого флота США разгонять. Тут без взаимопонимания и поддержки со стороны строевых офицеров, будь ты хоть семи пядей во лбу, не вытянуть. А тут вместо пядей, только след от фуражки… И затурканные бестолковой муштрой и придирками демотивированные командиры боевых частей и служб стали постепенно «забивать» на службу. Показатели некогда образцового корабля резко пошли вниз.

– Разрешите войти, товарищ капитан третьего ранга? – Дима просунул голову в каюту старпома.

– А писарь! Заходи, заходи. Прикрой дверь. Дело к тебе.

Старпом сидел за баком (столом), раздраженно чиркая что-то на разбросанных перед ним листках бумаги. Его вечно оттопыренная нижняя губа нервно подрагивала, проговаривая текст резолюции.

– Значит так, – старпом отложил авторучку и поднял голову, – вот возьми.

Он протянул Диме несколько листков бумаги, исписанных аккуратным почерком.

– Это рапорт старшего лейтенанта Сергуни о причинах невыполнения им моего приказа. Тебе нужно срочно напечатать приказ о его наказании. «Выговор с занесением». Действуй!

Старпом снова взял авторучку. Но Дима медлил уходить.

– Товарищ капитан третьего ранга…

– Ты ещё здесь?

– Товарищ капитан третьего ранга, я не имею права…

– А ну, повтори, сынок.

– Не имею права. У меня к офицерским личным делам даже доступа нет.

Старпом привстал из-за бака.

– Товарищ старшина второй статьи! Я вам приказываю! Немедленно. Написать приказ о наказании старшего лейтенанта Сергуни! Кру-у-гом!

– Товарищ капитан третьего ранга, я писарь простого делопроизводства. Приказы о наказании офицеров, печатаются в секретной канцелярии. Я не имею пра…

– Ты что, сынок! Учить меня жизни будешь?! Не хочешь писать приказ о наказании Сергуни, напишешь приказ о разжаловании себя в матросы и переводе из писарей в боцмана. На это ты имеешь право?!!

– Так точно! Разрешите идти?

– Иди. Не имеет он права. Всё. Хватит штаны в писарях протирать! Сегодня же сдать все дела в канцелярии! И в боцмана. Корабль красить!

Дима, по-строевому, развернулся и вышел из каюты.

– Чистоплюй! Твою мать! Жизни учить меня будет. Ты у меня на дембель последним сходом сойдёшь! – неслось ему вдогонку.

– Ну, пацаны, всё. Иду в боцмана, – кивнул Дима своим писарским карасям.

Покачав головой, он сел за машинку и привычным движением ударил по клавишам. Сначала Дима аккуратно отпечатал приказ о своём разжаловании в матросы, потом о переводе в боцмана. Затем, так же аккуратно (что-что, а за три года службы законы флотской бюрократии он выучил досконально) он напечатал акт приёма/передачи всех дел строевой канцелярии. В трёх экземплярах. Первый себе, второй для корабельной канцелярии, а третий в канцелярию эскадры. В тот же вечер он подписал у старпома приказы и экземпляры актов и сдал по описи все дела. Под конец он торжественно передал двум бывшим своим карасям ключ от канцелярии:

– Ну, всё. Бывайте. Чую, однако, тяжко вам придётся…

Караси растерянно глядели на него из двери канцелярской каморки. Этих ребят ему дали в помощники всего месяц назад. И то, только после того, когда он лично, в сотый раз напомнил об этом старпому. «Тащ, мне на дембель скоро. Неплохо бы подумать о передаче канцелярского наследства».

До этого он почти полтора года в одиночку тянул на себе писарскую лямку. С того самого момента, когда дембельнулся его годок, старший писарь старшина первой статьи Григорьев. Вытянуть дела Диме помогла выучка. Григорьев был образцовый писарь, аккуратист и посему любимчик командира. Все первые полтора года он терпеливо натаскивал своего нового карася, обучая витиеватым премудростям канцелярского дела:

– Канцелярия она точность любит, – часто говаривал Григорьев – Это тебе не трюма от говна чистить. Ты думаешь, велика сложность – по машинке пальцами тыкать, «снял с довольствия», «поставил на довольствие»… А это, брат, деньги. Подотчетная вещь. Пред штабом эскадры отчитываемся. А те – перед штабом флота. Ты рубль потеряешь, а кэп за это – звездочки на погонах…

«Нда… На подготовку смены у Григорьева полтора года было… А у меня – месяц», – почесал голову Дима. – «За месяц клавиши на машинке не изучишь, не то, что делопроизводство… Хорошо у одного карася хоть мать учительница была, он печатную машинку издали видел… Другой, вообще, – помощник машиниста. На паровозе свистел…»

– Не успел… – вырвалось вслух у Димы. – Поздно мне вас дали. Ну, если что, спрашивайте, конечно. Помогу чем могу. Но я вам, по любому, не завидую… Мудак – этот старпом…

Караси стояли в полной растерянности. Они точно ещё не решили, грустить им или радоваться, что так рано теряют своего годка.

Являясь по своей натуре человеком трудолюбивым и неконфликтным, Диме, даже будучи «гражданским», было не западло заниматься ежедневной боцманской работой по покраске и починке корабля. Даже наоборот. Он закис там у себя в канцелярии. Закопался в бумажной могиле. А здесь мозг отдыхает. Работа на свежем воздухе. Лафа, да и только. Узбеки из боцкоманды боялись высоты, как огня. А бывшему писарю ничего не стоило, болтаться за бортом на подвешенной на верёвке дощечке и, греясь на солнце, неторопливо мазать по борту шаровой краской…

Хотя, если разобраться по серьёзному, если ему чего-то по-настоящему не хотелось делать, он мог спокойно вообще забить на эту работу. Караси в боцкоманде были воспитаны правильно. Всю грязную работу брали на себя сами. Добровольно-принудительно. Дима не возражал. После писарской канцелярии, где дел было невпроворот, он вдруг неожиданно почувствовал себя свободным человеком. В писарях хорошо служить по карасёвке. Спишь себе в отдельной канцелярии, а не в кубрике на шестьдесят персон, двадцать из которых – скучающие без дела годки. Вместо чистки мазутных цистерн, строчишь себе бумажки. Красота… Одна проблема, под дембель годки-боцмана мазутные цистерны уже не чистят. На это карасей хватает. А годок-писарь также сидит в канцелярии и строчит бумажки. Подотчетные денежные дела на карасей так просто не свалишь. Вот и выходит, что со сроком службы работы у писарей не убывает. А тут в боцманах – лафа! Настоящая годковская жизнь! Не жизнь даже, а именины сердца. Прошел второй месяц, как Дима был в боцманской команде. Начался июнь.

В этот день на корабле шла малая приборка. Караси шуршали, делая своё дело. Дима лежал в полудрёме на шконке в боцманском кубрике и грустил. Сегодня он под «Славянку», проводил на сход ещё пятерых своих однопризывников. Ждать обещанного старпомом последнего схода без старых друзей становилось всё тоскливее.

Тут Дима почувствовал, что кто-то трясёт его за плечо. Он хотел было отмахнуться, как от назойливой мухи, но открыв глаза, разглядел лицо своего старого знакомого, начальника канцелярии эскадры старшего мичмана Ганимана. Дима неторопливо слез со шконки.

– Так, так… на корабле «малая приборка» идет, а ты я смотрю, тут неплохо устроился, – с шутливым недовольством проговорил старший мичман. – Вот, не нашел тебя в канцелярии…

– Да меня, тащ, в боцмана перевели.

– Да, я уже знаю. Я в отпуске был. Возвращаюсь, а мне акт показывают, что тебя в боцмана. Что такое? Хоть бы со мной кто посоветовался. Ну, я сразу сюда с проверкой. Поговорил с твоими карасями, сказали, где тебя искать.

– Такие дела.

– Что, дела… Я к вам с проверкой. А у вас в канцелярии сам черт ногу сломит. Дима я с тобой три года работаю. У тебя же всегда раньше образцовый порядок был. В пример ставили. А тут ни хрена не разобрать. Полный бардак. И это ещё мягко сказано. Караси твои вообще ничего не в курсе. Из-за вашего корабля в эскадре итак все показатели к черту. А тут ещё это. У нас проверка из штаба флота на носу, – Ганиман перевел дыхание и продолжал:

– Я понимаю, что это старпом за канцелярию отвечает, но и вашему Командиру от комэска мало не покажется. Какого хрена тебя перевели?

И матрос Голиков кратко поведал своему давнему знакомому про старпома, про отказ писать приказ о наказании офицера и о последствиях. Старший мичман слушал внимательно, не перебивая.

– А чего не жаловался в эскадру, замполиту? – после некоторой паузы спросил Ганиман, когда Дима замолчал.

– А что уроду доказывать. Бесполезно.

– Так. Понял. Я поговорю с комэском.

– Да что вы, тащ. Не надо. Мне в боцманах спокойнее. За три года хоть отоспаться можно.

– Тебе, Дима, может быть и спокойнее, а вашему Командиру за такой бардак головы не сносить. Ещё месяц и совсем пропала канцелярия. Так что это не тебе, а ему надо. Ну и мне, конечно. Я же за канцелярию отвечаю. Так что, ты спи пока, а я с вашим кэпом и с комэском пообщаюсь, объясню обстановку.

Ганиман помахал перед Димой актом проверки с пятью листами замечаний.

Старший мичман сдержал слово. Выбрав правильный момент, он подробно доложил комэску о создавшейся на «Ворошилове» ситуации. Он сделал это как раз тогда, когда Туча получил очередную порцию разгромных результатов проверок по двум другим боевым частям с БПК. Комэск, сам выходец «Ворошилова», ситуацию на родном корабле принимал особенно близко к сердцу. Он и Кандыбу туда назначил, исключительно из лучших побуждений. А тут провалы по результатам проверок, новые жалобы от офицеров… Доклад о бардаке в канцелярии был последней каплей.

«Ну жалобы ладно, положим, кто-то просто завидует. Заваленные проверки – может старпом ещё не освоился… Но этот бардак уже ни в какие ворота не лезет. Это уже слишком!» – Комэск чуть не проткнул пальцем кнопку селектора: «Командира и старшего помощника с «Ворошилова» ко мне на связь! Немедленно!»

Корабельные офицеры с БПК «Ворошилов» знали все детали истории с Диминым разжалованием. И между собой решили: парень за правду пострадал. Отказался писать приказ о наказании их брата-офицера. И поэтому относились к нему, как к декабристу. Старались помочь, чем могли. К тому же из-за специфики Диминой должности многие из них его хорошо знали и он многим из них помогал, не в службу, а в дружбу советами по разным формам, отчетам и приказам. Ввиду этого офицеры относились к нему не как к простому матросу, а как к своему. Делились с ним информацией, советовались, помогали. По-человечески. На этот раз, не без доли злорадства, один из офицеров поведал Диме о деталях разговора комэска со старпомом.

В течение тридцати минут Туча высказывал старпому все, что он о нем думает. Оказалось, что он находился в близких интимных отношениях с методами Кандыбы, с матерью Кандыбы и с самим Кандыбой. В конце комэск перевел дыхание и объявил: «За канцелярию ты несешь личную ответственность. Если в течении трёх дней она не будет приведена в образцовый порядок, то дослуживать будешь в Арктике, на буксире…»

Во время всего разговора у Кандыбы был такой вид, будто он ёжиков задницей рожал…

– Старшему писарю Голикову прибыть в каюту старшего помощника командира корабля, – прогремел динамик после утреннего построения.

«Ну, началось», – подумал Дима. – «Опять писарем объявляет. Похоже, решил: как снял, так и обратно назначит. Не к добру», – и он нехотя поплёлся к старпому.

– Разрешите, товарищ капитан третьего ранга?

– Заходи.

Мешки под глазами подчеркивали серость старпомовского лица.

– Матрос, вы сейчас пойдете и примите строевую канцелярию. Напечатаете приказ о переводе вас из боцманов в писаря. И в срочном порядке, за три дня, подготовите канцелярию к проверке из штаба флота. Развели там бардак.

– Товарищ капитан третьего ранга, у меня все дела в порядке были.

– В порядке. На вон почитай акт проверки. Ганиман на пять страниц расписал, как у тебя там все в порядке. Теперь мне расхлебывать за тебя приходится.

– Я товарищ капитан третьего ранга, строевую канцелярию в полном порядке, сдал. По акту.

– По какому акту?

Дима протянул старпому сложенный вдвое листок бумаги.

– Вот акт. Вот ваша подпись. Когда канцелярию в порядок приведут я, конечно, приму.

Старпом некоторое время хлопал оттопыренной губой, набирая воздух для ответа.

– Я тебе сейчас такой акт устрою! Половой!

Он разорвал документ в клочки и швырнул обрывки бумаги в лицо матроса:

– Всё. Нету твоего акта! Принять канцелярию! Немедленно. И чтоб за три дня. Понятно?!

– Так точно, товарищ капитан третьего ранга, понятно. Только ещё две копии акта есть. Одна в строевой канцелярии, а другая – у начальника канцелярии эскадры старшего мичмана Ганимана

Старпом стоял с таким видом, как будто его только что огрели обухом по голове.

– Я не понял, матрос, вы отказываетесь выполнять приказание?!

– Товарищ капитан третьего ранга, в таком состоянии я канцелярию не приму. Я не хочу, чтоб меня потом крайним сделали. И весь этот бардак повесили. Мне на дембель скоро.

– Ну, положим, пока я здесь, на дембель тебе не скоро. Про последний сход не забыл. А вообще, тебе не о дембеле, а о дисбате сейчас думать надо! Два года за невыполнение приказа. Устав помнишь? Матрос сначала обязан выполнить приказ, а потом только обжаловать. Я тебе в последний раз…

Кандыба выпрямился по стойке смирно и командным голосом пробасил:

– Матрос Голиков, я вам приказываю, принять строевую канцелярию и в срочном порядке, за три дня, подготовить ее к проверке из штаба флота! Приказ ясен?!

– Так точно, товарищ капитан третьего ранга.

Дима тоже вытянулся по стойке смирно и добавил:

– Я приму канцелярию, но у меня два условия…

– Ты мне, что?! Ещё условия ставить будешь?!!!

– Тащ, вы мне приказать можете, но заставить меня успеть за три дня – нет. Если вы хотите, чтоб я успел. То у меня два условия.

Старпом выдохнул.

– Ну! Какие у тебя условия?

Кандыба тяжело дышал. По всему было видно, что эта сдержанность даётся ему с очень большим трудом.

– Первое: я буду принимать канцелярию по инструкции. Актировать все недостатки…

– Актируй, хоть всё говно в гальюне. Но канцелярию принимай.

– И второе: товарищ капитан третьего ранга, сейчас пора отпусков и дембелей. На самолет билетов уже нет. Даже на поезда уже всё почти забронировано. Я рискую вообще без билетов остаться. Мне нужно заранее купить билеты домой. Условие такое: я помогаю вам навести порядок в канцелярии, а вы мне сейчас оформляете воинские перевозочные документы (ВПД). И я на них завтра покупаю билеты. И я не хочу последним сходом…

– Да ты в конец ох… ренел! Вон отсюда!!! – взревел старпом – Ты у меня из трюмов не вылезешь! Из них и на дембель самым последним сходом сойдёшь! 31 Июня! В 24:00! Писарь хренов!..

Наутро, к великому Диминому удивлению, старпом ВПД подписал. Дима даже не знал, что об этом думать. «Наверное, старпом решил, что у него просто нет другого выхода.» Но оказалось, что на него повлиял начальник одной из служб БЧ-7. Он тоже знал о причинах Диминого разжалования. «Ты подумай», – сказал он старпому, – «ты хочешь, чтоб он тебе помог, но и он тоже, в общем-то, человек. Ему тоже мотивация нужна. Кнут и пряник, понимаешь. А у тебя один кнут, так ни хрена не сделаешь. Он просто досидит месяц до дембеля, ни хрена не делая, и всё. А потом – поминай, как звали. После 31 июня ты его всё равно держать не сможешь. Так что подпиши ты ему эти ВПД, а он порядок в канцелярии зашуршит. А через две недельки ты его спустишь, и всем хорошо будет. Полная гармония».

Неизвестно, что ещё говорил начальник службы БЧ-7, но факт тот, что в то историческое утро 5го июня 1989 года старпом лично подписал и выдал матросу Голикову его Воинские Перевозочные Документы.

ВПД представляли из себя талоны, которые заменяли деньги. Их можно было поменять на билеты, соответственно прописанной в них стоимости. Матросам ВПД выдавали только на поезд. Так было дешевле. Приходилось просить родителей прислать рублей семьдесят – сто, чтобы можно было доплатить и купить билеты на самолёт. А что делать? С матроской зарплаты Диме удалось скопить только десять рублей пятьдесят шесть копеек. Этого на самолет не хватало, а полмесяца трястись в поезде из Владивостока в Ленинград, через всю страну, уж очень не хотелось.

Димины родители деньги ему ещё полгода назад прислали по частям. Хотели сразу всю сотню прислать, но он их остановил: «Присылайте лучше пять раз по двадцать. Мне тогда в город в увольнение за денежными переводами в пять раз больше ходить придётся»…

Получив от старпома ВПД, тут же встал вопрос о покупке билетов. По счастливой случайности, Дима столкнулся на юте с капитан-лейтенантом Гребешковым, которому он не раз помогал по писарской части. Услышав от Димы, что тот получил ВПД и что за неимением возможности купить билеты на самолет, собирается приобрести билеты на поезд, Гребешков тут же вызвался помочь.

– Ну, Дима, тебе повезло. Я неделю назад тут с одной местной кралей познакомился. Людой зовут. Пальчики оближешь, – капитан-лейтенант сделал руками в воздухе выразительную фигуру в форме песочных часов. – Она как раз в авиакассах работает. Должна помочь. Только ты давай так: бери ВПД в зубы и сегодня же вечером к ней. Она послезавтра в отпуск уезжает. Я ей позвоню. Записывай адрес…

Дима по инструкции Гребешкова, встретился с его зазнобой и передал ей ВПД и деньги. Оставалось только ждать.

Отдав ВПД, Дима, как и обещал старпому, отправился в строевую канцелярию наводить порядок. Он просидел с карасями до поздней ночи, составляя им план исправления замечаний.

На следующий день, 6го июня, сразу после утреннего построения, Диму подозвал к себе Гребешков:

– Хорошая новость. Люда звонила. Удалось выписать билеты на самолёт. Быстро дуй за увольнительной и к ней.

Диме не надо было повторять это дважды. Сказав карасям, чтоб пока продолжали без него, в 11:00 он был уже у Люды, а в 11:15 он уже выходил из её дома с билетами. Он не верил своему счастью. У него в руках были билеты домой!!! Дима развернул авиабилет и посмотрел дату и время рейса. Там красным по белому было пропечатано: Рейс: SU 321 Владивосток – Ленинград. Время вылета: 23:59. Дата вылета: 6 июня… Цифры запрыгали у него перед глазами. Дыхание перехватило. Сегодня!!! Такого подвоха он не ожидал. Ему захотелось куда-нибудь спрятаться. По крайней мере от старпома. Он ведь канцелярию даже принять не успел… ВПД и деньги потрачены. Других нет и не будет. Выхода не было – надо идти сдаваться.

«В конце концов, до вечера есть время. Посижу с карасями, до упора, может что успею…», – мельтешили в голове мысли. – «Но сначала… сначала надо было купить билет на автобус».

Аэропорт был расположен в полутора часах езды на автобусе, в городе Артёме. На ватных ногах Дима поплелся к автобусной кассе. Последний автобус-экспресс уходил в Артём в 13:00. Дима безнадежно посмотрел на часы – стрелки показывали 11:30. Голова закружилась. Перед глазами поползли радужные круги. До последнего автобуса в аэропорт оставалось полтора часа…

Трясущимися руками на последние деньги Дима купил билет. Ну, теперь… береженого бог бережет… Не чуя под собой ног он помчался обратно на корабль. Голова соображала плохо. Он действовал больше автоматически. Как шарик, катящийся и отскакивающий от препятствий в аркадной игре. В голове у него не было никакого плана действий. Но и другого выхода у него тоже не было. О реакции старпома только вчера вечером выдавшего ему ВПД, он старался даже не думать.

Когда Дима вбежал в коридор и увидел перед собой дверь каюты старпома, он вдруг почувствовал, как земля медленно уходит у него из-под ног. После минутной заминки он наконец нашел в себе смелость приоткрыть дверь:

– Разрешите, тащ… – пересохшими губами проговорил он.

Старпом сидел за столом, в своей обычной позе и, оттопырив нижнюю губу, писал что-то карандашом на листке бумаги.

– А, писарь, входи, входи. Ну как дела в канцелярии? Давай исправляй всё в авральном порядке. Надо успеть.

– Вот, тащ, билеты у меня.

– Ну?

– Я попросил купить… Мне взяли на самолет… В общем… автобус, в аэропорт через час. Собираться надо…

Хруст сломанного пополам карандаша, прозвучал в наступившей тишине, как револьверный выстрел…

– Повтори…

Проходивший мимо старпомовской каюты посыльный командира корабля отпрыгнул от двери. От раскатов старпомовского баса завибрировали иллюминаторы…

– Ты что-о!!! Ки-и-инуть меня решил!!!

Белый, как смерть, матрос Голиков стоял по стойке смирно. Волосы на его голове колыхались от раскатистого рёва начальника. Странное дело, но с каждой секундой Диме вдруг становилось легче и спокойнее. Так иногда бывает, когда трудное, мучительное решение, наконец, принято и обратного пути уже нет. Остаётся чистая механика. Нужно просто двигаться дальше. Здесь самое страшное было – это сказать старпому. А теперь что: ВПД потрачены. Денег нет. До автобуса час. Терять нечего. Хуже не будет.

– Порву-у-у-у-у!!! – срываясь на визг, гудел старпом, тряся кулаком над головой Голикова – Билеты сюда! Живо!

– Билеты не дам, – тихо сказал Дима.

Он предусмотрел такое развитие событий и надежно спрятал билеты в кубрике, в рундуке своего друга.

Смахнув испарину со лба, старпом вызвал к себе начальника боцкоманды мичмана Ничипорука. Мичман Ничипорук пользовался заслуженным уважением всего экипажа. Во-первых, он с матросами всегда как с людьми обращался и перед начальством не гнулся. Во-вторых, дело своё знал. А в-третьих, он каждое утро начинал зарядку с разводки (от груди) своими самодельными гантелями, каждый шар у которых был сделан из пудовой чугунной гири. Однажды Ничипорук так крепко обнял своего вернувшегося из отпуска земляка, что чуть-чуть не рассчитал на радостях. Земляк загремел в госпиталь с переломами двух ребер.

– Мичман, – проревел старпом, когда Ничипорук открыл дверь его каюты, – я вам приказываю взять это долбанное тело, поехать с ним в Артём, и сдать билеты!

– Есть, – четко по-военному ответил начальник боцкоманды.

– О выполнении доложить, мне лично.

Два боцмана, – матрос и мичман, вышли из каюты.

– Тащ мичман, дайте мне двадцать минут разобраться с ситуацией, – попросил Дима. – До автобуса ещё 50 минут. Может, что получится.

– Давай, Дима, – понимающе сказал Ничипорук, хлопнув его по плечу. – Только советую сразу к Кэпу.

Дима и сам это понимал. Тут или пан или пропал. И он уверенно зашагал к каюте Командира корабля. Командира Дима знал давно, хотя служил с ним немного. Месяц в начале службы и четыре месяца в конце. И Командир, капитан второго ранга, его тоже хорошо знал и помнил. Когда Дима только пришел карасём на корабль, Кэп лично утверждал его назначение в писаря. Правда, тогда он ещё старпомом был и капитаном третьего ранга. Он собирался на учебу в Военно-Морскую академию. В Ленинград. Без академии нельзя было стать Командиром. Запомнилось, как Кэп пошутил: «Вот, Дима, ты из Питера, а я в Питер»… Диме повезло кэп был на месте.

– Разрешите, товарищ капитан второго ранга, – постучал Дима в дверь каюты.

– А, Дима, входи, – улыбнулся Командир.

Он сидел за столом, изучая какой-то вахтенный журнал и был в приподнятом настроении духа.

– Ну, что скажешь?

Матрос Голиков, как на духу выложил перед Командиром всю свою историю в подробностях. Про разжалование, про канцелярию, про потраченные ВПД, про билеты, и про оставшиеся 40 минут до автобуса… Кэп слушал внимательно, не перебивая, только, когда Дима про автобус сказал, у него слегка приподнялась правая бровь.

– Товарищ Командир, я, конечно, могу сдать билеты. Но пропадут деньги. Я большую часть из них потеряю. Мне их никто назад не вернёт. Больше денег у меня нет. А про то, что вылет сегодня будет, я, честное слово, не знал. Даже не подумал… Если вы мне все-таки прикажите сдать билеты, то я их, конечно, сдам, но мне не останется никакого другого выхода, как написать рапорт замполиту эскадры. Описать всю ситуацию. Ганиман передаст. Я, честное слово, не хочу. Но у меня просто нет выхода. И денег…

Некоторое время Командир сидел молча.

– Ганиман передаст… это точно, – протянул Командир и потянулся к телефону – Вызови ко мне старпома…

После выслушивания сокрушительной речи Кандыбы, Командир вздохнул и тихо спросил:

– ВПД ты подписывал?

– Так точно.

– А какого хрена!

– Я…я… думал..

– Думал он! Спиноза хренов! Ты бы раньше думал, когда единственного толкового писаря в боцмана переводил! Если деньги за билеты пропадут, ты их что ли из своего кармана возмещать будешь?!!

Старпом вращал налитыми кровью глазами, тяжело дышал, но не говорил ни слова…

– Служить с тобой полная жопа! – Командир в сердцах ударил кулаком по столу. – Всё. Подписывай приказ об его увольнении. Отпускай. У него автобус через 40 минут.

– Спасибо, товарищ Командир! – по неуставному просиял Дима, чувствуя, как неподъемный груз сваливается с его плеч.

Командир повернулся к нему и устало протянул ему руку:

– Благодарю за службу.

– Служу Советскому Союзу!!! – рявкнул Дима так, что вода в графине на столе Командира пошла кругами.

Он крепко, от души, пожал протянутую руку своего Командира.

– Иди, переодевайся. Опоздаешь.

– Спасибо вам!

Развернувшись через левое плечо, Дима вылетел из каюты. До отхода последнего автобуса в аэропорт оставалось 35 минут.

Первым делом Дима побежал в строевую канцелярию. Растолкав карасей, он сел за машинку, печатать приказ о своём увольнении в запас. Машинка стучала, как пулемет. Караси даже забеспокоились, как бы клавиши не отлетели.

– Учитесь, караси, как надо увольняться на дембель годку флота российского! – крикнул Дима, выхватывая лист с приказом из чрева машинки. – Не поминайте лихом…

Он уже летел в кубрик переодеваться и собирать вещи. Щегольской пластиковый черный дембельский дипломат, с парадной, «замаклаченной» неуставной, формой, был у него уже давно собран. Но Дима не торопился в эту форму переодеваться. Он понимал, что так просто его старпом не спустит. Придраться и к столбу можно. А к дембельской форме тем паче. Там же одни нарушения. И ленточки длиннее, и значки с блестящими вставками, и брюки ушитые, и бляха самопальная… Он решил не пытать судьбу. На сход Дима надел свою старую потрепанную форму. А бескозыркой даже с карасём поменялся. Ему отдал свою, с новой золотой тисненой ленточкой, а сам взял его корыто с потертой «несолидной» бронзовой. Всё равно выкидывать. В дипломате у него другая бескозырка припасена была. Так пусть хоть карась радуется. Дима взял заранее приготовленный старый обшарпанный фанерный чемодан и сложил туда рваные трусы, караси и другое старое тряпьё, которое попалось под руку.

Оставалось решить проблему со сносом дембельского дипломата на берег. Это надо было сделать быстро и незаметно от старпома. Но эта проблема разрешилась сама собой. Пропагандист корабля капитан третьего ранга, сам подошел к нему и предложил: «Дима давай я тебе дипломат вынесу. Знаешь же, что Кандыба шмонать будет»…

Дима не возражал. Поблагодарив пропагандиста, он передал ему дипломат и побежал в каюту старпома за военным билетом. Старпом сидел за столом. Склонившись над Диминым военным билетом, он старательно вычеркивал оттуда все строчки о наградных значках. Это было то немногое, что он ещё мог сделать в оставшееся время.

– «Отличник ВМФ», на хрен, – старпом чиркнул ручкой – «Первый класс» – на хрен – «За дальний поход» – на…

– А вот это нет, – твердо проговорил Дима – «ЗДП» мне приказом из штаба флота дали. Не имеете права.

Старпом помедлил в нерешительности и отложил авторучку. Пойти против приказа из штаба флота у него не хватило духа…

На юте, перед рубкой дежурного, Кандыба долго придирчиво осматривал Димину форму одежды на предмет неуставных дембельских доработок. Тщетно. Дима стоял перед старпомом строго по-уставному. В надвинутой на уши гигантской карасевской бескозырке и улыбался. Он был спокоен, как танк. Пропагандист, с дембельским дипломатом, уже давно поджидал его у выхода из части.

Собравшиеся вокруг рубки дежурного офицера матросы умирали от бесшумного смеха, наблюдая за этим спектаклем. Старпом открыл старый Димин чемодан. Крышка откинулась и на палубу выпали полинялые рваные уставные трусы. Кандыба брезгливо захлопнул крышку.

– Спускай, – он дал вялую отмашку дежурному офицеру.

Старпом отвернулся от Димы и, с досады пнув ногой фанерный чемодан, не оборачиваясь, пошел к себе в каюту. Друзья окружили своего уходящего домой товарища, хлопая его по плечам, прощаясь. Все обещали приехать, встретиться, совали записки с адресами, старались верить, что еще встретятся. От взглядов друзей у Димы запершило в горле. Он двинулся к трапу.

– Погоди, Дим, старпом подальше отойдёт, мы тебе Славянку поставим, – тихо сказал дежурный офицер…

Заиграла Славянка. Сойдя на берег, Дима обернулся и помахал друзьям на прощание бескозыркой. Постояв несколько секунд, он решительно зашагал к выходу из части. Увидев ожидавшего его пропагандиста, Дима забросил в ближайший мусорный бак свой фанерный чемодан и улыбнулся. Впереди его ждала семья. Родной город. Он шел начинать новую счастливую гражданскую жизнь.

«Славянка»

Снова даль предо мной неоглядная,

Ширь степная и неба лазурь.

Не грусти ж ты, моя ненаглядная,

И бровей своих темных не хмурь!

Песня-марш «Прощание славянки»

Музыка В. И. Агапкина, слова А. Галича.

Есть на флоте одна замечательная традиция – когда увольняющиеся в запас сходят с корабля на берег и в последний раз отдают честь флагу, играть марш «Прощание славянки». На торжественные проводы на юте выстраивается весь экипаж. Командир корабля лично жмёт руку каждому увольняющемуся в запас и благодарит его за службу. В это время в рубке дежурного офицера ставят пластинку со «Славянкой». И когда из репродуктора начинают литься звуки этой вечной и прекрасной мелодии, то забываются все обиды, все тяготы и лишения службы отступают на второй план. Ты видишь лишь лица друзей, колыхающийся на просоленном ветру военно-морской флаг и ощущаешь, что на этом корабле остаётся частичка твоей жизни и в твоём сердце навсегда остаётся частичка этого корабля.

Этого события, этой минуты матросы ждут три долгих года службы, и запоминается оно на всю жизнь. Большой Зам, прошедший курс военной педагогики и психологии в Киевском военно-политическом училище, понимал этот тонкий психологический момент, возможно, лучше других на корабле. И поэтому, на этот раз он решил использовать его в целях своей личной вендетты…

По уставу, после оглашения приказа об увольнении в запас, матроса разрешалось держать на корабле до трёх месяцев. И Большой Зам, само собой разумеется, пользовался этой возможностью по максимуму. Своих самых заклятых врагов он мариновал на корабле до упора, все разрешенные по уставу месяцы. Попавшие к нему в немилость томились на корабле, провожая одного за другим на сход всех своих друзей-однопризывников… Одного паренька из осеннего призыва Большой Зам отпустил 31 декабря в 23:55, за пять минут до Нового года. Матрос сошел по трапу, постоял на стенке, почесал затылок и снова поднялся на борт: «Куда я, братцы, сейчас, среди ночи, пойду? Я лучше здесь с вами Новый год встречу, а там уж наутро и домой, на Тамбовщину»

Служить по четвертому году лишние три месяца само по себе жестокое наказание, но на этот раз Большому Заму и этого показалось недостаточно. Мстительный Паша Сорокопут приготовил своим последним дембелям-залетчикам ещё одно тонко рассчитанное психологическое унижение. Он решил лишить ребят «Славянки».

– Хрен им, а не «Славянка», – процедил сквозь зубы Большой Зам, забирая за день до назначенного схода из рубки дежурного офицера заветную пластинку.

По счастливой случайности, проходивший мимо дежурный по юту матрос застал Большого Зама за этим занятием и немедленно сообщил годкам. Дембеля тут же собрались на совет. Церемония увольнения в запас была назначена на завтрашнее утро после подъема флага. Сходить на берег без «Славянки» было никак не по понятиям. На этот раз Большой Зам посягнул на святое! Надо было срочно искать выход из положения…

Утром следующего дня весь экипаж ракетного крейсера «Адмирал Фокин» построился на юте для подъёма флага и торжественных проводов увольняющихся в запас. Последние пятеро матросов из весеннего призыва трёхлетней давности, отглаженные, сверкающие значками, с черными дембельскими дипломатами в руках, замерли у флагштока. Бывшие грозные годки стояли парадные, торжественные и взволнованные, как первоклассники на своей первой школьной линейке… Началась торжественная церемония проводов.

– Спасибо, Севрюгин, – сказал Командир, пожимая руку первому из них.

У бравого пролетчика Севрюги глаза вдруг стали на «мокром месте». Он стоял, белобрысый, веснушчатый, переполненный чувствами и эмоциями, и видно было, как комок подкатил у него к горлу, когда он, по-детски улыбаясь, жал руку Командиру. Севрюгин отдал честь флагу, задержав руку у бескозырки чуть дольше обычного. Он в несвойственной ему манере, по-строевому, четко повернулся и направился к трапу…

Экипаж затаил дыхание…, но вместо привычной торжественной, берущей за сердце мелодии, из корабельного репродуктора неслось только гробовое молчание. Матросы, в своём большинстве пребывавшие в неведении о мстительной задумке Большого Зама, недоуменно крутили головами, оглядываясь на онемевший репродуктор… Тишина стояла такая, что было слышно, как плещутся о борт корабля волны бухты Золотого Рога.

Большой Зам растянул свои лоснящиеся щеки в ехидной улыбке. Он даже и не думал скрывать своего злорадства. Всё его существо наслаждалось кульминацией унижения. «Чтобы другим неповадно было!» – так и читалось на его лице, когда он обводил торжествующим взглядом экипаж. В полной тишине слышался только стук шагов Севрюгина по деревянному трапу. Было видно, как он чуть замедлил шаги, видимо ещё отчаянно на что-то надеясь… И вдруг с мачты соседнего легкого крейсера «Дмитрий Пожарский», как гром среди ясного неба, грянули аккорды «Славянки»!

«Ту – ту – тууу – тут – ту – туу – тут – ту – ру – ту!!!!!!..» – заиграли медные трубы корабельного оркестра!

Большой Зам вздрогнул, как укушенный. А Севрюгин просиял широкой счастливой улыбкой и на мгновение застыл на трапе. Несколько секунд он смотрел полным благодарности счастливым взглядом на мачту «Дмитрия Пожарского», а потом ещё раз лихо козырнув флагу, сбежал по трапу на стенку…

«Там, тарам, там тарам, там тарам, там!..» – грохотали мачты «Пожарского». Дембеля у флагштока воспаряли духом. Их спины распрямились. Как оказалось, они вчера встретились с ребятами с «Пожарского», объяснили им ситуацию и те обещали что-то придумать. И вот они придумали! Немного сбивчивая, чуть нестройная, но такая милая сердцу мелодия русского патриотического марша в исполнении слепленного на скорую руку сборного оркестра из четырёх музыкантов флотской самодеятельности была в этот момент для сходивших с корабля моряков дороже всего на свете!

– Прекратить!!! – визгливо заорал Большой Зам, подпрыгивая на месте.

Он судорожно тряс в воздухе кулаками и пугал музыкантов с «Пожарского» вращением своих маленьких выпученных глаз. Его самодовольную и ещё секунду назад такую торжествующую физиономию перекосило от ярости… А матросы с «Пожарского», раздувая щёки, только ещё громче задули в свои начищенные до блеска тубы и тромбоны. Их глаза смеялись… А угрозы какого-то странного, сердито прыгающего человека с соседнего корабля им были глубоко безразличны. У них есть свои командиры, и те им никаких указаний по поводу прекращения «внеплановой репетиции корабельного оркестра» не давали.

Музыка играла всё громче и громче. Перекричать её Большой Зам уже не мог. Матросы с «Адмирала Фокина» притоптывали в такт мелодии и, восторженно перешептываясь, крутили головами. Чем громче играла «Славянка», тем больше бился в бессильной ярости Большой Зам и тем четче печатали шаги дембеля, сходя по трапу и в последний раз отдавая честь военно-морскому флагу. Эта «Славянка» играла для них, и они за свои три года службы эту честь заслужили.

* * *

Через два года после этого случая, 13 Мая 1989 года, после трёх лет службы и я тоже навсегда покидал палубу этого корабля, где прошли три года и моей жизни.

«Та-та-та, та-та-та, та-тара-та!» – играла по громкой связи «Славянка». И у меня тоже вдруг закололо под ложечкой. Я навсегда покидал корабль и Военно-Морской флот. Я сходил по трапу в новый неведомый этап своей жизни… Скоро я буду идти по Ленинграду и не узнавать свой родной город. Всё изменилось. Кооперативные ларьки, хиппи, нищие. Ничего этого три года назад не было и в помине. Пока я служил, Горбачев объявил Перестройку. Шел последний год восьмидесятых. Мы были последние матросы СССР. Заканчивалось время этой страны. Я возвращался к гражданской жизни, как пережиток прошлого. На глаза у меня навернулись слезы. Я в последний раз оглянулся на развевающийся на юте ракетного крейсера «Адмирал Фокин» военно-морской флаг. На этом корабле осталась частичка и моей жизни. И в моём сердце навсегда осталась частичка этого корабля.

* * *

В 1993 году, в лихие девяностые, через четыре года после того как я уволился в запас, и всего через шесть лет после окончания капитального ремонта, продолжавшегося семь долгих лет и стоящего огромных средств государству и нечеловеческих усилий экипажу, ракетный крейсер «Адмирал Фокин» был разоружен, исключен из состава Военно-Морского Флота, расформирован и, как и десятки других боевых советских кораблей, продан на металлолом в Китай за 543 тысячи американских долларов…

Часть 6 Митька на севере

Харасавэй

По команде «отбой» наступает тёмное время суток.

(Правда)

Видавший виды вертолёт МИ-8 летел из Воркуты в Харасавэй – маленький поселок газовщиков и нефтяников, затерянный на полуострове Ямал, на берегу холодного Карского моря. Это север Западной Сибири. Край света. Дальше только Новая Земля и Северный Ледовитый океан. Мерно грохотали лопасти вертушки. В её недрах, забитых под завязку попутным грузом, расположилось на мешках с мукой три пассажира. Два солдата-новобранца Митяй с Генкой и сопровождавший их прапорщик.

Митяй, широкоплечий, светловолосый парень, призывавшийся из Ленинграда, сидел, закутавшись поплотней в шинель, и, припав носом к заиндевелому иллюминатору, смотрел вниз. Кокарда его серой солдатской ушанки мерно цокала по стеклу в такт вибрации двигателя. За стеклом проплывала вечная мерзлота, бесконечная пустынная и бескрайняя заснеженная тундра. Лишь изредка чернели внизу пятнышки нефтехранилищ и полузаброшенных поселков. Рядом с Митяем, тоже не отрываясь от иллюминатора, сидел его друг Генка, коренастый весельчак, катала из Брянска. Они встретились и подружились два месяца назад в учебке, в Воркуте. Время пролетело незаметно, и теперь начальник продовольственного склада прапорщик, молдаванин Рычану, вёз их в часть, к месту их дальнейшей службы…

Вертушка зависла в воздухе и медленно начала снижение. Прапорщик равнодушно лузгал семечки, сплёвывая шелуху в кулак. Митяй с Генкой, припав к иллюминаторам, изо всех сил старались разглядеть то, что ожидало их в этой заполярной глуши. За бортом светило яркое солнце. Посреди белой пустыни чернели разбросанные по побережью вагончики буровиков и низенькие серые здания посёлка. А чуть дальше, на берегу, виднелись гористые ледяные торосы и вмерзшие в лед разномастные суденышки.

Короткий толчок известил о том, что колёса вертушки коснулись посадочной площадки. Гул мотора стал потихоньку стихать. Выйдя из вертушки, ребята огляделись. Неровно расчищенная посадочная площадка окружена полутораметровыми снежными насыпями. Из углового сугроба торчит стойка с рваным полосатым ветровым носком. С одной стороны виднелись здания поселка и светились тоненькие газовые факелы, с других сторон – одна бесконечная белая пустыня и огромное синее небо.

– Прибыли! – сказал прапорщик. – За мной и не отставать!

Когда до поселка оставалось полторы сотни шагов, Генка вдруг вцепился Митяю в руку:

– Глянь!

Впереди, недалеко от занесенного по самую крышу строительного вагончика, косясь в их сторону, дорогу переходил белый медведь.

– Ну, чего стоим, – ухмыльнулся Рычану, – мишку не видели? Привыкайте.

Рычану закурил сигарету:

– Они сгущенку дюже любят, бывает, придёт к нам в часть, на задние лапы встанет и ревёт – выпрашивает… Кинешь ему банку, он хлоп лапой, банка всмятку, а он и давай вылизывать…

– Соображает! Силища – то какая!

– А як же.

Подождав, пока мишка пройдет, ребята двинулись дальше. Прапорщик сделал несколько затяжек и указательным пальцем отщелкнул окурок в сугроб:

– Довожу до сведения: Харасавэй, в переводе с ненецкого, означает «извилистая река». Она под нами. Сейчас, конечно, промерзла до дна…

– А до части далеко?

– Полчаса на гэтэтэшке … по тундре.

– На чем?

– На гэтэтэшке… гэ-тэ-тэ … гусеничный транспортер-тягач, гэтэтэшке короче. Кроме неё никакой другой автотранспорт туда не доберётся. Можно, конечно, как ненцы на оленях, но не солидно…

По дороге в часть Митяй пригрелся в утепленной гэтэтэшке и, закрыв глаза, облокотился на вибрирующую стенку. Ему вспоминалась учебка, монотонный ручеёк морзянки, льющийся из наушников, и… гаревое поле. Их учили на слух принимать и передавать азбуку Морзе. Если во время занятий кто-то из духов засыпал под этот убаюкивающий ручеёк, то деды выгоняли всех на гаревое поле и гоняли кругами, лупя того, кто отставал, ремнями по заднице или куда попадут. Так могло продолжаться полчаса, час, пока… деды не устанут…

Шум двигателя тягача стих.

– Ну, салаги, приехали. Вылезай, давай, – прапорщик хлопнул Митяя рукой по спине и добродушно добавил. – Вешайтесь!

Расчищенный в глубоком снегу проход вел вглубь территории части. Снежные отвалы, образующие стены узкого прохода, возвышались почти на двухметровую вышину. Друзья двигались по снежному лабиринту вслед за прапорщиком. Иногда из траншеи можно было различить редкие полузасыпанные снегом одноэтажные строения и торчащие из-под снега ржавые печные трубы. Вдалеке медленно вращались заиндевевшие здоровенные радары.

– Вот это и есть наша радиолокационная часть, – улыбнулся прапорщик, – по штату 150 человек, по факту 65. С этой точки наша Родина следит за происками всего мирового империализма…

Дверь ближайшего домика отворилась, и на пороге показался помятый заспанный чурбан в солдатской шапке-ушанке, лихо заломленной на самый затылок.

Митяй отметил, что дверь открывалась вовнутрь. Он слышал, что здесь, на Крайнем севере, все двери так открывались, чтобы можно было выбраться, если снаружи завалит снегом.

– Ду-ухи привезла! – вдруг хрипло восторженно заорал чурбан, приоткрыв толчком ноги дверь казармы.

Снег вокруг как будто зашевелился. Из разных дверей и нор, как по команде, из-под снега на свет стали вылезать фигуры в грязном отрепье, тулупах и облезлых ушанках. Это были чурки. Они, как зомби, выходили на свет. Митяй с Генкой переглянулись – картина нереальная! Апокалипсис!

– Писец. Приехали, – шепнул Митяй Генке.

– И откуда их столько?! Север всё же…

– Ну, принимай пополнение! – с плохо скрываемым злорадством обратился прапорщик к существам в тулупах.

Чурки радостно загудели:

– Эй, зэлёний салаги!

– Вэшайтесь!

– Сюда давай их, да!

– Они уже год без молодого пополнения. Все черпаки ещё «застегнутыми» ходят. Вот и истосковались, бродяги, – пояснил прапорщик.

В армии своя иерархия. До присяги ты – запах, от присяги до полгода – дух, от полгода до года – слон или Солдат Любящий Офигенные Нагрузки, от года до полутора – черпак. От полутора – дед, после приказа ты – дембель. Возведение в черпаки – переломный момент в службе. Черпакам уже можно почти всё: расстегивать воротничок, ослаблять ремень, гнуть бляху, растить усы и, главное, гонять духов… Но есть два «но». Чтобы всё это осуществилось, должны были выполниться два условия: первое – нужно молодое пополнение, чтобы переложить на них грязную работу и второе – деды должны были черпака «расстегнуть». И не все черпаки удостаивались такой чести. Во время церемонии «расстегивания» деды пробивали черпаку по заднице одиннадцать ударов солдатским ремнем и двенадцатый удар – бляхой – «Черпаческая печать». По удару за каждый месяц службы. Затем деды собственноручно ослабляли на новом черпаке ремень и надрывали у него воротничок. Теперь черпак считался «расстегнутым» и переходил в разряд неприкасаемых. Деды уже не могли его строить. Каждый из черпаков ждал свою «черпаческую печать» на собственную задницу, как манны небесной.

А здесь, в этой забытой людьми и Богом части, целый год молодого пополнения не было! Все черпаки застегнутые. Как же здесь истосковались по свежему мясу!

– Попали, короче… – сглотнул слюну Генка.

– Давай вместе держаться, – предложил Митяй.

– Само собой, зёма. Иначе не выжить, похоже…

В казарме среди ночи Митяй проснулся от тычка.

– Дух, вставай, да, дэ́душки завут, – «застегнутый» черпак – узбек тыкал его кулаком в бок.

Митяй сел на скрипучей пружинной кровати, протирая глаза и попутно соображая, как быть и что делать. Два ряда сдвоенных коек тянулись по обеим сторонам тёмной холодной казармы. Штук шесть кроватей пустовали, на остальных виднелись закутанные в шинели силуэты спящих тел. За окном выла снежная вьюга. Ледяная крошка била по заиндевевшему стеклу.

– Эй, ты дух, вставай, плят, – узбек трепал за плечо спящего на соседней койке Генку.

Чтоб не замерзнуть, Митяй с Генкой спали не раздеваясь. Так что одеваться не пришлось.

– Пашли, завут, – поторопил узбек и направился в сторону курилки.

Генка взглянул на Митяя и шепнул:

– Если что, выбери одного и меси. Теперь терять всё равно нечего…

Митяй молча кивнул. Здесь, на краю света, кроме жизни и здоровья терять было, действительно, нечего. Он отчетливо слышал, как удары сердца гулко отдаются в его голове. Ступая медленно плечом к плечу, они пошли вслед за узбеком. Из полутемной курилки доносилась приглушенная нерусская речь. Митяй с Генкой переступили порог курилки. В висках стучало. Ощущение было такое, как в детстве, когда входишь в тёмную незнакомую комнату. Или как, наверное, бывает у осужденного, когда он ступает на первую ступеньку эшафота. Черпак-узбек услужливо прикрыл дверь и, отойдя в сторону, поспешно растворился в темноте.

Ребята боковым зрением почувствовали, как со всех сторон их обступают мрачные, смердящие потом темные фигуры.

– Оборзел духи! Праписать нада, – выступил из полумрака узбек, с испорченным оспой лицом.

«Спина к спине!» – услышал Генка шепот Митяя и в следующий момент получил сильнейший удар кулаком в губы. Солоноватый привкус крови во рту вывел Генку из состояния оцепенения. Его рука сработала, как разжавшаяся пружина, и ответный боковой удар в челюсть впечатал рябого чурку затылком в стену. Генка почувствовал за своей спиной крепкую спину товарища и увидел, как кулак Митяя смачно приплюснул мясистый нос второго наседавшего чурбана. Кровь из расплющенного носа брызнула в стороны. … А от бокового удара в челюсть у самого Генки потемнело в глазах, он с разворота отмахнулся…

Наутро командир части обошел неровный строй разномастных бойцов. Двое славян-новобранцев и шестеро азиатов отсвечивали заплывшими кровоподтеками, разбитыми губами и носами. У рябого чурбана всё лицо было как одна большая спелая слива. Другой, с распухшим мясистым носом, стоял, неуклюже поддерживая сломанную руку.

– Н-да, – протянул, прохаживаясь вдоль недлинной шеренги, командир. – Я так понимаю: все шли строем и с лестницы упали…

Бойцы молча переминались с ноги на ногу. Митяй почувствовал тычок кулаком в спину.

– Сегодня, после отбой вешайся, дух! – Небритый чурбан, стоявший позади, выдохнул ему в ухо сладковатый запах застоялых помоев.

Так прошла первая ночь, им с Генкой оставалось продержаться ещё пятьсот сорок девять.

* * *

Духовской год тянулся, как одна мрачная полярная ночь. Приходилось проходить много подобных экзекуций, отбиваться, шуршать приборки. Бывало всякое, но ни Митяй, ни Генка ни перед кем не унижались, а, когда надо, за себя стояли так, что многим чурбанам надолго запомнилось. За что одногодки их уважали, а деды старались без необходимости не связываться.

Весной 1991 года, через год службы, черпаков Митяя и Генку первых из их призыва «расстегнули». После «расстёгивания» Митяй на полусогнутых доплелся до своей койки и упал лицом в подушку. Ныли отбитые ремнём ляжки и ягодицы. Только одна мысль билась в его мозгу: «Кончилось!!!»

В казарму, пинком открыв дверь, вошел дед, узбек Уваров. Тот самый бывший застегнутый черпак, который будил их с Генкой в первую ночь для экзекуции в курилке. Увидев Митяя лежащего в дневное время на койке, у Уварова на лбу аж выступила испарина:

– Не поняль?! Ты, череп, что ли обарзель! – дед с силой пнул ногой кровать, на которой раскинулся Митяй.

Митяй, даже не повернув головы, тихо проговорил: «Пошел на х… чурбан!

– Чё?! – оторопел Уваров.

– Пошёл на х..!! – рявкнул Митяй, резко привстав на койке.

Уваров отшатнулся. Тут только он заметил на Митяе разорванный в мясо ворот гимнастерки. Не сказав больше ни слова, он попятился и тихо прикрыл за собой дверь.

А Митяй откинулся на подушку. Он лежал на спине, широко раскинув руки, смотрел на облезлый казарменный потолок и широко улыбался. Полярная ночь для него кончилась.

Кочегарка

Хорошо – когда на тебя «ставят». Плохо – когда на тебя кладут…

(Фольклор)

Коренной сибиряк прапорщик Тулеев, взвалил на плечо зелёную трубу переносного ЗРК – зенитно-ракетного комплекса Стрела-2:

– Пошли, развеемся! – крикнул он своему корешу, молдаванину прапорщику Демьяну, водителю местной гэтэтэшки.

Демьян, не заставил себя долго упрашивать:

– Пойдём!

Вдвоем они направились к груде ржавых бочек с соляркой, деловито именуемой в части складом ГСМ – горюче смазочных материалов. Этих бочек здесь, в расположении воинской части, было огромное множество. Они ржавели и текли, обильно пропитывая тундру, благо слова «экология» не было в военном лексиконе. Летом, когда снег сходил, тундра хлюпала под ногами соляркой так, что казалось – брось спичку и вся земля вокруг заполыхает.

Солярка в тундре незаменимая вещь, как водка в деревне. Это тебе и топливо для тягачей и котла кочегарки, и универсальное средство обмена. Офицеры меняли у местных ненцев бочки с соляркой на шкуры песцов и белых медведей.

Однажды каптер, прапорщик Гонгадзе, взял АКМ (автомат Калашникова модернизированный) и ушел в тундру охотиться на оленей. Ему повезло: ненец как раз гнал стадо. Ну, каптер автоматной очередью от бедра пару штук и завалил. Ненец, на оленьей упряжке, приехал скандалить на КПП (контрольно-пропускной пункт). Вот тут солярка и пригодилась. Аборигену пару бочек (по штуке за каждого оленя) на сани погрузили – тот довольный и уехал.

Тулеев с Демьяном выбрали одну бочку и, откатив подальше, установили её в тундре метрах в двухстах от закопченного здания кочегарки.

– Вот тебе, вот тебе, милая… – приговаривал Демьян, размашисто дырявя штык-ножом от «Калаша» бочку с соляркой.

При каждом ударе нож наполовину вонзался в ржавое железо. Солярка, хлюпая, как кровь из раны свиньи при забое, полилась на снег. Отойдя на несколько шагов от истекающей соляркой бочки, Демьян поджёг комок смятой бумаги и бросил его в солярную лужу. Бочка вспыхнула и закоптила черным дымом.

Тулеев и Демьян некоторое время любовались огромным факелом, а потом отошли от него ещё метров на триста.

– Красиво горит! – сказал Демьян.

– Эх, люблю я это дело, – улыбаясь, сказал довольный сибиряк. Он поднял с земли трубу ЗРК и деловито установил её на плече.

– Хитрая штукенция! – оценил ЗРК Демьян. Он знал, что ракета «Стрелы-2» была оснащена тепловой головкой самонаведения. Ракета сама находила интенсивный источник тепла и шла на него. Это было оружие возмездия. Обычно такие ракеты запускались вслед самолету или вертолету. Они шли на тепло выхлопных газов двигателя. Демьян покачал головой, представляя, что сейчас будет с этой бочкой.

Тулеев прищурил глаз. Планка прицела совместилась с пылающей бочкой.

– Ну, как сказал Гагарин, поехали! – и прапорщик Тулеев плавно нажал на пуск.

Время как будто замедлило своё течение. Всё дальнейшее происходило, как в замедленном кино. С громким хлопком сработал стартовый заряд. Ракету с шумом выплюнуло из трубы по направлению к горящей бочке. «Щелк» – раскрылись рули и стабилизаторы. С шипением включился маршевый двигатель и ракета, оставляя за собой белый хвост дыма и вращаясь, как юла вокруг своей оси, устремилась к цели. Тулеев и Демьян, как завороженные, раскрыв рты, следили за полётом умной ракеты, за которой, как за кометой, тянулся белый дымный хвост. Вдруг ракета резко отклонилась влево. У Тулеева по спине пошел холодный озноб. Там, слева, на фоне голубого неба виднелась раскаленная железная труба кочегарки. В полярную зиму кочегарка здесь, в военной части, единственный источник тепла, а значит и жизни. Без тепла в Заполярье – смерть. Белый след ракеты медленно чертил траекторию к трубе кочегарки.

– Ё-ё-ё-ё! – вжимая голову в плечи, выдохнул Тулеев.

Но ракета вдруг передумала и, видимо переключившись на более мощный источник тепла, резко отклонилась назад, вправо, и с грохотом врезалась в полыхающую бочку.

Тулеев обессилено снял с плеча трубу ЗРК. – Пора мне на гражданку, – тихо пробормотал он, вытирая со лба холодный пот.

– Котёл! Котёл взорвался!!! – раздался вдруг дикий перепуганный вопль.

Какой-то солдат выбежал из кочегарки и, с криком бросился бегом к казарме.

– Ты чего-нибудь понимаешь? – спросил ошарашенный Тулеев товарища.

– Пацан от взрыва, похоже, в штаны наложил…

Они взглянули на кочегарку и тут обоим стало не хорошо. Труба кочегарки больше не дымила.

– Демьян ракетой кочегарку подорвал! – кричал кто-то, выбегая из казармы.

Человек десять солдат и офицеров уже бежало от казармы в сторону кочегарки.

– Теперь докажи, что ты не верблюд, – пробормотал побледневший молдаванин.

Тень толпы неминуемо надвигалась Тулеев сглотнул слюну и отшвырнул в снег от греха подальше трубу проклятого ЗРК. Разорванная в клочья бочка из-под солярки продолжала предательски гореть и чадить ярким оранжевым пятном, выделяясь на фоне закопченного, чёрного снега и бескрайнего чистого синего неба.

Мордобой был неотвратим. Спасло чудо. Ну и внушительная ширина плеч Тулеева дала несколько спасительных мгновений. Демьян успел-таки вставить пару слов. С оскорблениями и взаимными упреками, но всё же как-то разобрались. Оказалось, что кочегар, зачуханный грязный хохол по фамилии Малоиван, напился браги, заснул и прозевал давление в котле. Взрыв ракеты разбудил его, но было уже поздно…

Взрыв котла оставил воинскую часть без единственного источника тепла в самый разгар полярной зимы. Запчасти задерживали. Вспомогательного котла хватало только на прогон воды, чтобы не замерзла в трубах и не разорвала бы их к чертовой бабушке. Начались суровые будни.

Температура воздуха в казарме колебалась от четырёх до семи градусов по Цельсию. По ночам одеяло примерзало к заиндевевшей стене. Спать в казарме ложились теперь, надев тулупы поверх ватников и завязав ушанки. Дневальный укрывал каждого одеялом, а сверху, поперёк клал ещё два матраса. Встать с кровати теперь без помощи дневального по казарме было уже невозможно.

– Дневальный! – то и дело раздавались среди ночи крики в казарме. Кому-то, по-видимому, захотелось в туалет или покурить. Дневальный спешил на помощь откидывать матрасы.

Запчасти для котла подвезли только через три месяца. Три месяца часть жила на грани вымерзания. Без бани, без душа, без горячей воды, без элементарной возможности согреться, снять шинель и расслабиться в маломальском тепле. За это время фамилия «Малоиван» в части стала словом нарицательным. Когда подали, наконец, долгожданное тепло, был всеобщий праздник. С тех пор в части говорили: «Есть три вещи, ценность которых по-настоящему осознаешь, только когда их потеряешь, – молодость, здоровье и тепло».

Вариант

Дул такой сильный ветер, что сигареты выворачивало вместе с зубами…

(Северный фольклор)

Митяй стоял на вахте, радистом на КП (контрольном пункте). Одев наушники, он привычно принимал координаты воздушных целей и отбивал ключом знаки морзянки, передавая данные в полк, в Воркуту. Шла последняя зима его армейской службы. За окном заунывно выла снежная пурга. Красный столбик уличного термометра замёрз на отметке минус тридцать по Цельсию… Митяй взглянул на часы: приближалось два часа ночи – время развода.

Наконец дверь на КП отворилась. Впуская порыв холодного снежного вихря, в помещение ввалились залепленные снегом двенадцать заиндевевших солдат во главе с разводящим вахты лейтенантом Гонгадзе.

– Ну, блин, там жопа! – выдохнул Гонгадзе, с трудом разлепляя глаза от налипшего снега – «Вариант»!

Отслужив полтора года на севере, Митяй отлично знал, что такое снежная буря, именуемая здесь «Вариант». Точнее, чем описал её лейтенант Гонгадзе, цензурно выразить было невозможно. Когда бушует «Вариант», становится по-настоящему страшно. Северная природа как бы указывала человеку на его место, ясно говоря, кто здесь хозяин. Завывающая снежная буря демонстрировала всю неукротимую мощь стихии, сбивая с ног и сводя видимость до нуля. Два солдата могли стоять рядом, на расстоянии вытянутой руки, и не видеть, и не слышать друг друга. Полностью теряется ориентация в пространстве. А заблудиться во время «Варианта» равносильно смертному приговору. Деды рассказывали, как два года назад, один дух так ночью во время «Варианта» заблудился… Его нашли под утро, сжавшегося в комок, обхватившего руками колени. Он замерз, не дойдя двух шагов до двери в казарму…

Гонгадзе пересчитал бойцов:

– Вроде все, – облегченно вздохнул он и приказал. – Первая смена, выходи строиться!

Митяя, как старшего по званию и сроку службы (он одновременно был и дед, и старший сержант), определили замыкающим. Во время «Варианта» – это самая ответственная и опасная позиция в строю. Если отстанешь, тебя уже никто не подстрахует. В экстремальных ситуациях, дедам, как более опытным, приходилось брать ответственность на себя. Тут, как на фронте, уже не до дедовщины.

Первая смена во главе с Гонгадзе вышла на улицу. Митяй шел замыкающим. Путь от КП до казармы метров шестьдесят, может чуть больше. Но эти метры надо было ещё пройти. В лицо, как плеткой, бил, мелкой снежной крошкой холодный ветер. Вой стоял такой, что ничего кроме этого страшного гула не было слышно. Шли гуськом, плотно друг за другом, ориентируясь на спину впереди идущего товарища. Митяй изо всех сил старался не упускать из виду эту спасительную спину. Он шел почти вплотную, на расстоянии не более вытянутой руки, но делать это было не так-то просто. Снег выхлестывал глаза, белая пелена стояла такая густая, что даже кисти своей вытянутой вперёд руки не было четко видно.

Митяй на секунду запнулся – правый валенок провалился в снег. Вытащив ногу, он поднял голову и не увидел вокруг себя ничего, кроме сплошной пелены движущегося снега. Митяй окрикнул товарищей и резко рванулся вперёд, вытянув руки, ожидая вот-вот наткнуться на чью-то спину. Но руки хватали только снежную крошку и пустоту. Митяй остановился и закричал до хрипа, до предела выжимая всё из голосовых связок. Его надрывный крик, как жалкий писк, тонул в вое снежного месива. Перекричать «Вариант» не было человеческой возможности…

От осознания того, что он остался один на один со стихией, что это не шутки, не учения, когда включают свет или объявляют «отбой», что всё, действительно, происходит с ним наяву, Митяю стало как-то не по себе. Но он прикинул, что до казармы уж никак не могло остаться больше сорока метров. Если идти прямо, то промахнуться мимо здания будет трудно.

Прорвемся! – сказал себе Митяй и двинулся вперёд на ощупь, пытаясь сохранять прежнее направление движения.

Он шел, как слепой котёнок. Это была какая-то страшная игра в экстремальные жмурки. Руки шарили в пустоте. «Ни черта не видно! Таким макаром белого медведя за жопу поймаю, блин», – промелькнула мысль в голове Митяя. Он вдруг вспомнил, как однажды они с прапорщиком, вдвоём, пошли искать одного черпака, белоруса Тарасенко. Отлучился парень из казармы и вовремя не вернулся. Перед этим сообщалось, что в расположении части был замечен белый медведь. На всякий случай они взяли с собой автоматы. Они нашли Тарасенко в двухстах шагах от казармы. Он лежал на спине, раскинув руки, в пропитанной кровью снежной каше. По неестественно вывернутой на бок голове солдата стало понятно, что медведь ударом лапы свернул ему шею… Обглодал лицо, живот и ушел…

По расчетам, он уже давно должен был наткнуться на казарму… «Наверное, промахнулся», – подумал Митяй. – «Расскажу потом ребятам, посмеёмся!» Он взял немного правей и прошел ещё метров двадцать – безрезультатно. Вокруг только движущееся месиво снега и пустота. Он чувствовал, что казарма должна быть здесь, где-то совсем рядом, может быть, в двух шагах. Но найти её, почему-то, не представлялось возможности.

«Ладно, пойду обратно к КП», – сказал себе вслух Митяй. – «Лучше ещё одну вахту отстою, чем здесь замерзну». Митяй развернулся на сто восемьдесят градусов и стал прорываться назад. Идти по следам было невозможно, их заносило почти мгновенно. Через полчаса битвы со стихией, Митяй с ужасом осознал, что он по-настоящему заблудился. Он полностью потерял ориентацию и уже, не разбирая, брёл наугад, махая впереди себя руками. «Влип, как последний дух», – с досадой думал он.

Он бродил в пурге, поднятой «Вариантом», уже около часа. Холод пробирал до костей. Идти, преодолевая сопротивление сбивающего с ног ветра, становилось невыносимо. Каждый следующий шаг давался труднее предыдущего. Хотелось сесть сжаться в комок, закрыть глаза и, не видеть этого снежного ада. Тут перед его глазами всплывал образ того, сжавшегося в комок, замерзшего в двух шагах от казармы духа, и Митяй продолжал идти. Но силы постепенно оставляли его, он уже еле-еле волочил ноги.

Митяй понял, ещё немного, и если он упадёт от усталости, то сил подняться у него уже не будет. Надо было что-то делать. Он опустился на снег и стал закоченелыми руками рыть яму. Он работал остервенело, закрыв глаза, чтоб их не выхлестнул колючий снег. Он отшвыривал снег в сторону, но «Вариант» тут же возвращал его обратно. Но здесь, на пространстве квадратного метра, в своём упорстве Митяй оказался сильней. Он остервенело отвоёвывал сантиметры у стихии и постепенно углублял выкопанную яму. Когда яма была уже около метра, Митяй забрался туда, сел на дно и, сжавшись в комок, обхватил руками колени.

Не прошло и десяти минут, как его с головой занесло снегом. Шум ветра стих. Стало теплее. Митяй сидел в снежном коконе, периодически пробивая рукой дыру в «крыше», обеспечивая доступ свежего воздуха. Толщина снежного покрова становилась всё больше и больше. Рука уже не сразу пробивалась наружу.

Сидя в полной темноте, Митяй потерял счет времени. Прошло, наверное, часа два или четыре, а может и больше. Он делал различные телодвижения, пытаясь согреться, но всё равно медленно коченел, постепенно теряя чувствительность в пальцах рук и ног. Хотелось забыться. Митяй прикрыл глаза… Вспомнилось, как командир части говорил: «Замерзнуть – самая лёгкая смерть. Сначала перестаешь что-либо чувствовать, становится тепло, а потом как будто уснёшь.» «Вот, и вырыл себе могилу», – пронеслась в голове страшная мысль. Глаза Митяя в испуге широко раскрылись. Главное не уснуть!!! Собрав остаток сил, Митяй стал бороться с холодной смертью, как мог, всеми подручными средствами. Он кусал до крови губы. Остервенело растирал онемевшие щеки. Сняв рукавицы, грел негнущиеся окоченелые пальцы тёплой струёй мочи…

Как странно: здесь за полярным кругом он, полуживой, сидит под снегом… А далеко, в Питере, его мать и отец, наверное, как раз сейчас говорят о нём или вспоминают. Мать он не видел с начала службы, а отец приезжал к нему в Воркуту, когда он лежал в госпитале с мениском. В памяти всплыла операционная. Он лежит на операционном столе и женщина врач, в маске и белом халате, проводит скальпелем по его колену. Под остриём скальпеля расползается в стороны не видавшая дневного света плоть… Он ничего не чувствовал, обколотый новокаином, но от вида разрезаемого тела ему стало нехорошо. Он издал сдавленный хрип, и врач, спохватившись, задернула у него перед лицом белую занавеску… Митяй замотал головой, прогоняя сон. Он снова кусал губы, грыз пальцы, хлестал себя по щекам и держался.

Борьба со сном – страшная битва. Так и хочется подержать глаза закрытыми только чуть-чуть, только на одно мгновение подольше. Отключиться на долю секунды и сразу назад. А поддашься слабости, закроешь глаза, и всё – смерть. Время шло. Пробивать дыру в крыше уже не было сил. Митяй медленно засыпал. Бей себя по щекам, не бей – есть предел человеческим возможностям. «Как глупо! Осталось служить всего-то полгода! Обидно…» Глаза слипались, Митяй проваливался в пустоту. Пальцев рук и ног он уже не чувствовал. Становилось тепло…

И тут, на грани жизни и смерти, в его замерзающем мозгу проснулась одна последняя искорка сознания. Митяй отчетливо, ясно понял, что продолжать сидеть в яме, пусть даже ещё одно самое маленькое мгновение, равносильно смерти. А он всем своим существом хотел жить. Ему было для чего жить! Собрав в онемевший кулак весь остаток своих самых последних сил, Митяй выбросил руку вверх, пробивая толщу нанесенного снега. В глаза ударил яркий солнечный свет. Через образовавшуюся дыру отчетливо было видно голубое небо и большое желтое солнце.

Закоченелый, в полуобморочном состоянии, он увидел перед собой это голубое небо и рванулся к нему, остервенело раскидывая во все стороны закрывавший небо снег. Выбравшись на поверхность, он, с трудом разгибая окоченевшие конечности, поднялся на ноги и, качаясь, огляделся вокруг. Он стоял в десяти метрах от казармы. Впереди, спиной к нему, выстроившись цепью, медленно шли солдаты. Длинными жердями они прощупывали снег, ища его тело. Они уже прошли его метров на тридцать.

Крикнуть что-либо у него уже не было сил. Митяй захрипел. Ноги его подкосились. Он повалился на снег и потерял сознание…

Очнулся Митяй в тёплой казарме, укутанный двумя шерстяными одеялами.

– Ну, ты, братан, даёшь, – сказал ему сидевший возле его койки черпак-узбек. – Пят часов тебя нет. Замерз, думал. Совсем готов уже…

Опухшее лицо Митяя просветлело, он улыбнулся: «Балтика не мерзнет, Балтика синеет», – с трудом шевеля искусанными губами, проговорил он.

– Я тут, слюший, иду, иду с палка, оглянул, а там сугроба разрытый и ты лежишь, как мёртвий… А ты совсем живой!

Митяй приподнялся на кровати и пальцами, с которых уже начала сходить кожа пожал узбеку руку:

– Спасибо, мужик, – хрипло проговорил он.

Самогонщики

При обнаружении вспышки ядерного взрыва самое главное – это повернуться к нему спиной, чтобы сталь со штыка не капала на казенные сапоги.

(Армейская мудрость)

К затерянному в снегах Заполярья посёлку нефтяников Харасавэй, приближался новый 1993 год. Для Митяя и его однопризывников это был их последний Новый Год на службе. Весной им предстояло увольнение в запас. По этому знаменательному поводу уже давно томилась за котлом в кочегарке надёжно скрытая от офицерских глаз двухсотлитровая бочка браги. Всё предвещало весёлый праздник.

– А может, братан, самогон сварганим? – предложил вдруг Митяю его закадычный друг Володя Шикера, коренастый здоровяк из Севастополя. – Мне эта брага уже вот где, – он выразительно провёл ребром ладони по горлу. – Голова от неё тяжелая.

– Раскатил губу, – добродушно протянул Митяй, – первач он, конечно, хорошо, только из чего змеевик делать будешь? Ты думаешь, тебе первому эта гениальная мысль в голову пришла? Было б из чего… давно б уже сделали, – и он обвёл грустным взглядом казарму.

Володя почесал затылок. Действительно, с тонкими трубками, необходимыми для изготовления змеевика, на точке были проблемы. Эх, жаль. Самогон очень бы в тему пришелся. Это факт. Ну, да ладно. Брага, значит, брага… Ему живо вспомнился прошлый Новый Год. Тогда деды выкатили целую бочку браги на всю казарму. Это был редкий случай – пить дали добро всем, даже духам. Гудели всю ночь. Не перепился тогда только ленивый. В конце вечеринки от бочки уже отползали.

– Помнишь, как мы в прошлый Новый Год погудели? – Володя повернулся к Митяю, улыбаясь нахлынувшим воспоминаниям.

– А то! Тогда на утреннем построении два духа из строя прямо под ноги замполиту выпали. Такое разве забудешь!

Митяй усмехнулся, вспоминая перекошенное бессильной злобой лицо майора Станилэ. Его блуждающий взгляд в мечтательной задумчивости скользил по казарме. Тут в его мозгу как будто сверкнула вспышка молнии. Взгляд остановился на занавесках:

– Зёма, глянь-ка на светозащиту, – тихо проговорил Митяй рукой поворачивая голову друга в сторону окна.

Шикера посмотрел в указанном направлении и остолбенел. Тёмные светозащитные одеяла на окнах аккуратно висели на тоненьких дюралевых трубках!

– Да ты, гений!!! – от избытка чувств Шикера со всей молодецкой силы хлопнул друга по крепкой спине.

– Ну, ты руками-то поосторожнее, – добродушно буркнул Митяй. – Сейчас духов зашлю, пусть на верёвочки перевесят, – кивнул он на занавески.

На изготовление первого на радиолокационной точке Харасавэя самогонного аппарата ушло два дня. За день до Нового Года всё было готово. Изобретать велосипед нужды не было. Конструкция аппарата была до гениального проста. На электрическую плитку поставили пятилитровую железную банку из-под томатной пасты. Вверху банки проделали отверстие и вставили свернутый спиралью змеевик, ловко смастряченный из дюралевой трубки от занавесок. Герметично запаяли основные соединения, и аппарат был готов.

Готовый прибор разместили в радиолокационном посту Володи Шикеры. Его индивидуальный боевой пост располагался в ста метрах от казармы, рядом с вращающейся антенной локатора, в небольшом защитного цвета вагончике-кунге. На этом посту, во время своего боевого дежурства, Володя наблюдал на экране монитора за зелёными точками воздушных целей обнаруженных радаром и сообщал о них на КП (Командный Пункт), где дежурил радистом Митяй. Установив самогонный аппарат в укромном углу кунга, друзья вывели трубку змеевика через отверстие в стенке, на улицу, прямо в сугроб. Конец трубки они опустили в стеклянную банку.

Железную банку из-под томатной пасты заполнили брагой и включили плитку. Пар услаждая слух, заклокотал по дюралевой трубке из кунга на улицу. А там минус тридцать. Лучшего охлаждения для самогонных испарений и не придумаешь. Процесс пошел. За час набегала целая майонезная баночка чистейшего, как слеза, семидесятиградусного первача! Пальчики оближешь. Никто даже не ожидал, что всё так здорово с первого раза заработает. Володя Шикера, сидел на своем боевом посту и параллельно с ведением зеленых радарных целей внимательно наблюдал за температурой кипения браги, периодически регулируя нагрев плитки. Тут главное не прозевать. Отвлечешься и… будет как у Малоивана в кочегарке, так рванет, мало не покажется…

В новогоднюю ночь в кунге у Шикеры уже стояла, источая божественные ароматы, трёхлитровая банка первоклассного самогона. Всё было готово к празднику. Было около двух часов ночи. Так получилось, что сама новогодняя полночь уже прошла. Из-за издержек военной службы Митяй провел её на боевом дежурстве, на КП. Но это были мелочи. Впереди была ещё целая новогодняя ночь, которая обещала быть незабываемой. Сам Володя только что заступил на вахту и теперь ждал друга, который должен был зайти после смены с дежурства. Планировалось отметить по стаканчику в кунге, а потом Митяй должен был принести банку в казарму и повторить прошлогодний фурор, но уже на качественно новом уровне. Ребята были оповещены, и спать в эту ночь в казарме никто не собирался.

В это самое время Митяй, сидя на КП, отбивал ключом морзянку и с нетерпением поглядывал на часы… Скорей бы развод…

Наконец подошло долгожданное время смены вахты. Митяй снял наушники и, передав пост сменщику, направился к выходу. «Ну, сейчас оторвёмся!» – крутилась в мозгу озорная мысль. Он оглянулся по сторонам с нетерпением, ища глазами лейтенанта Гонгадзе, разводящего смены.

– Потерял кого-то, Федотов?

Хорошо знакомый хриплый голос заставил Митяя вздрогнуть от неожиданности. Он обернулся и нос к носу столкнулся с ехидно улыбающейся физиономией замполита части, молдаванина майора Станилэ. Это явление замполита народу ничего хорошего не предвещало. Митяй и Станилэ не любили друг друга. Не сошлись, как говорится, характерами.

У Замполита был комплекс Наполеона. Он стремился иметь всю часть… и, в частности, иметь ее под своим полным тотальным контролем. Одной политической власти ему уже не хватало. Станилэ устроил на самых блатных ключевых должностях двух своих земляков. Начальником продовольственного склада был молдаванин, старший прапорщик Рычану. Водителем и единственным человеком, имевшим право отлучаться в любой момент с территории части, в посёлок, на почту и в магазин был его земляк, прапорщик Ибаништяну. Для контроля над личным составом имелась сеть стукачей. И всё бы хорошо, но…

Осуществить свой замысел замполиту мешали только такие персонажи, как Митяй, Володя Шикера и ещё пара пролётчиков, типа их корефана Генки Зарубина. Они никак не хотели гнуться и укладываться в стандартные замполитовские схемы. И тот факт, что они пользовались непререкаемым авторитетом среди рядового состава, путал замполиту все его карты.

Он, конечно, сажал их по очереди на гауптвахту, но это не помогало. Однажды, отчаявшись, Станилэ даже написал письмо матери Митяя, где в пространной форме, во всех подробностях, описал всё нехорошее поведение ее сына и выразил свое мнение, что ей должно быть стыдно за своего сына, не для того она отдала его на службу Советской Родине. На что мама ему в выразительной и лаконичной форме ответила, что вообще-то она своего сына никуда и никому не отдавала. Её мнения никто не спрашивал. Сына у неё просто забрали. А своего сына она знает. И что замполиту, самому, у её сына человеческим качествам поучиться нужно… В общем… с письмом у Станилэ не получилось…

«Вот это номер!» – опешил Митяй, увидев улыбку Станилэ. – «Этот перец откуда здесь?! Какого хрена? Где лейтенант?» – мысли мельтешили в его голове, наталкиваясь друг на друга и не находя ответа на поставленные вопросы.

– Гонгадзе ищешь? – Заметив растерянность Митяя, довольно улыбнулся замполит. – Так это зря. Сегодня я смену в казарму поведу. Лично. От двери до двери. Мы с тобой сегодня не разлей вода… Ни на шаг от себя не отпущу. Ты у меня весь вечер по струнке ходить будешь. Вместе и за Новый Год выпьем… грушевого компотика… – Прищуренные глаза замполита горели злорадным мстительным огнем.

«Какая сволочь настучала?!» – осенила Митяя сокрушительная догадка. То, что кто-то стуканул про готовящийся сабантуй, было ясно как божий день. Замполит никогда лично разводом смены не занимался. Особенно в Новогоднюю ночь! «Сработала чертова агентура! Эх, отловить бы гада, да как узнаешь?! Станилэ берёг свои кадры». Сдаваться не хотелось, но выхода похоже уже не было.

– Смена строиться! – прозвучала команда замполита.

Вышли с КП, как и положено, по инструкции, Замполит шел первым по расчищенному в снегу проходу. Тонкий луч его фонарика прорезал темноту морозной зимней ночи. Митяй, как старший после замполита по сроку службы и по званию, как обычно, шел замыкающим.

«Неужели и Володьку с аппаратом накрыли?» – сверлила мозг полная отчаянья мысль.

Митяй подошел к развилке дорожки. Прямо был путь в казарму, а справа от него расчищенные от снега деревянные мостки вели в сторону радиолокационного поста его друга. До казармы оставалось ещё сорок метров ходу.

«А была, не была!» – сверкнуло в голове отчаянное решение. Митяй резко повернул вправо. Он более не раздумывал. Цепочка бойцов под предводительством замполита медленно продолжала движение в сторону казармы. А Митяй, ни разу не обернувшись, мчался по направлению кунга Володи Шикеры.

– Всё, братан! – выдохнул Митяй, распахивая заиндевевшую дверцу кунга.

– Что такое?

– Прихват, похоже! Заму кто-то сдал!

– Да ну?! Как знаешь?

– Сердцем чувствую.

Не снимая тулупа, Митяй грузно опустился на стул.

«Старшему сержанту Федотову срочно прибыть в казарму к командиру батальона!» – донёсся из динамика хриплый голос дежурного по роте.

– Хватился молдован, – ухмыльнулся Митяй.

Володя наклонился, достал из-под стола трёхлитровую банку самогона и осторожно, стараясь не пролить, наполнил семидесятиградусным напитком майонезную баночку.

– Ну давай, зёма, на посошок, – Володя протянул самогон другу. – С Новым Годом!

– С Новым дембельским годом!

Митяй взял протянутую ему баночку и, элегантно оттопырив мизинец, опрокинул в себя её содержимое, всё до последней капли.

– Хорош, однако! – выдохнул Митяй, протерев рукой слезящиеся глаза, и деловито занюхал самогон, рукавом тулупа.

– Руку не меняют, – Володя снова наполнил майонезную баночку самогоном.

– И тебя с Новым Годом!

Разомлевший в тепле Митяй с удовольствием наблюдал, как его друг медленно опрокидывает в себя горячительный напиток.

– Ой хорош! – Шикера эффектно стукнул пустой баночкой о пластиковую поверхность стола.

– Да. Получился на славу… Ну, я, пожалуй, пойду, – Митяй указал рукой на дверь. – Замполит ждёт. Волнуется.

– Ну, давай брат. Ни пуха!

– К черту! – крикнул Митяй уже на ходу.

Осторожно пошатываясь, он медленно пробирался по мосткам в направлении тускло мерцающих из-под сбившейся светозащиты огоньков казармы. Приятное тепло медленно, но верно разливалось по всему телу. Все проблемы, вместе с замполитом, отплывали на второй план. Становилось хорошо… «Скоро домой», – засветилась в мозгу приятная мысль… Когда Митяй дошел наконец до двери казармы и вошел в комнату к командиру батальона, ему было уже очень и очень хорошо.

У замполита при виде довольного добродушного выражения лица Митяя отпала челюсть.

– Федотов! Когда?!! Ты минуту назад трезвый был?!!

Комбат привстал из-за стола.

Митяй оперся спиной о стенку. Стакан спирта на голодный желудок сделал своё дело. Перед глазами поплыли перекошенные лица комбата… замполита… комната начала вращаться. Под мелодичный звук голосов своих начальников он стал медленно сползать вниз по стенке и сел на пол. Он сделал это как раз вовремя. Над его головой просвистела и с треском разбилась о стенку запущенная комбатом табуретка.

– Ты куда смотрел! – глухо, как из глубины бочки, гудел комбатовский лошадиный голос.

– Да, товарищ подполковник, он только что, минуту назад, трезвый был. Лично следил. Он у меня с КП замыкающим шел. Где успел? – оправдывался замполит

– Ши-ке-ра!!!..ять!

– Твою… мать…

Доносились до Митяя обрывки фраз.

– …Срочно в кунг…

Митяй сидел на полу в кабинете командира части, опершись спиной о стену, и широко улыбался. Над его ухом мило ворковали начальственные голоса. Ему было хорошо и спокойно…

Не прошло и минуты, как в кунг к Володе Шикере ворвался запыхавшийся дежурный по батальону толстяк капитан Завьялов.

– Где самогон?! – только и смог выдохнуть капитан, с трудом переводя дыхание.

Тут взгляд капитана упал на трёхлитровую банку, стоявшую на столе перед Шикерой. Глаза дежурного по батальону вспыхнули алчным желтым огнём.

– Не отдам, – тихо сказал Володя.

Глядя прямо в глаза капитану, он поднял со стола банку с самогоном и стал булькающими крупными глотками жадно отхлебывать из горла обжигающее нутро содержимое.

Толстяк капитан опешил. Несколько секунд он стоял с широко раскрытыми глазами, молча наблюдая за тем, как ритмично двигается кадык Шикеры, как бегут по его подбородку тонкие ручейки спирта и как они медленно стекают за расстегнутый ворот гимнастёрки… Завьялов сглотнул слюну. Тут что-то щелкнуло в его голове.

– Стой… га-а-ад!!! – будто очнувшись от оцепенения, капитан спружинил и рванулся к Шикере, как бык на тореадора.

Боковым зрением наблюдая за надвигающейся на него тенью, Володя продолжал жадно хлебать самогон. В тот самый момент, когда пухлые пальцы капитана уже почти коснулись стеклянной банки, Шикера резким движением с размаху грохнул банку с самогоном об пол кунга.

Фонтан осколков и брызг окатил капитана с ног до головы.

– Сук-а-а-а!!! – только и смог выдохнуть толстяк.

– С Новым Годом! – лицо Шикеры расплылось в довольной хмельной улыбке.

Пришлось ребятам в казарме эту ночь опять довольствоваться брагой.

Наутро, когда самогонщики наконец проспались, комбат объявил им обоим по семь суток губы (гауптвахты). Самогонный аппарат конфисковали и змеевик уничтожили. Замполит лично руководил процессом. Все трубочки, державшие в казарме занавески, были срочно заменены на верёвочки. Но с гауптвахтой не сложилось. Вскоре выяснилось, что вертушка (вертолёт) ожидалась на точке не раньше чем через два месяца. Другого способа доставить пролётчиков к месту отбывания наказания не было, и комбат заменил губу на наряды вне очереди.

Это произошло к великому разочарованию Митяя. Так ему не удалось добавить ещё одну неделю губы к тем двум месяцам, которые уже имелись в его послужном списке за два неполных года службы. Он ждал поездки на гауптвахту, как долгожданного отпуска. Это был поездка на большую землю. Здесь на точке, в Харасавэе, было всего пятьдесят человек, из них в течение полутора лет он каждый день видел только двадцать… А там на губе были новые интересные люди, много людей, по улицам ездили машины. Одним словом, там была жизнь…

Лемминги

– Доложите в центральный: прибыл гражданский специалист к радистам.

– Цэнтралный. Прышол дэвышка, хочет радыстов.

– Я не девушка, я гражданский специалист. К радистам.

– Цэнтралный… ана нэ дэвишка… ана хочет радыстов.

(Фольклор)

Уже несколько дней ласково грело скудное северное солнце. На полуострове Ямал начал понемногу таять снег. Личный состав Харсавэйской радиолокационной части вышел в тундру для сбора подснежников.

Митяй улыбнулся: появление подснежников – самый верный признак наступающей весны. Местным чукчам даже шаман был не нужен. Выглянул из юрты, увидел в тундре цепь солдат с палками – бей в бубен: «Присол весна!».

Вдруг Митяй поморщился, тёплый весенний ветерок со стороны казарменного туалета вернул его с небес на землю. В проектный дизайн данного архитектурного сооружения забыли или просто «забили» включить систему канализации. Не предусмотрели даже выгребную яму. Туалет построили по распространённой в здешних местах технологии – «ась рассосется». И предоставленные самим себе фекалии медленно расползались из-под фанерного щита под казармой, растекаясь по тундре и внося свой посильный вклад в круговорот веществ в природе…

И всё бы хорошо, но с отоплением в туалете тоже были проблемы и зимой этот процесс естественной дисперсии прерывался. Суровые северные морозы кристаллизовывали молекулярную структуру биовещества, нарушая его вязкость и текучесть и приводя к формированию сталагмитов. Проще говоря, говно замерзало. Замерзало оно практически по приземлению, так сказать, «на ходу», образуя характерные пирамиды. И они, эти пирамиды, медленно росли, увеличивались в объёмах, и к концу долгой полярной зимы, уже угрожающе возвышались над туалетными очками разнородными остроконечными пиками. Присаживаться «по делам» над остриём такой вершины становились небезопасно. А что делать? Вот и балансировали солдатики, как горные орлы над вершинами, в миллиметрах от острых ощущений. Тут главное, не чихнуть…

Интересное дело, но после литра-другого браги эти пирамиды вызывали у Митяя исключительно умиление и ностальгические ассоциации. Они напоминали ему песочные замки на берегу далекого родного Финского залива. Утирал тогда Митяй здоровенным кулаком скупую мужскую слезу и, хлопнув по плечу первого попавшегося под руку бедолагу-духа, с тоской спрашивал: «Зёма, а сколько дней до приказа?» И духу лучше бы знать ответ на этот вопрос…

Но ничто не вечно на этом свете. И с первыми лучами весеннего солнца монументальные пирамидальные сооружения начинали таять и таяли так стремительно, что тундра уже не могла незаметно впитать в себя всё накопившееся за зиму добро. Образовывались запруды.

Оттепель создавала для солдат в туалете теперь другую проблему, вызванную обычной реакцией жидкости на падение в высоты тяжелого предмета. Теперь, «сделав дело», солдатам нужно было успеть немедленно отскочить в сторону, чтобы не стать жертвой характерного всплеска. Зазевайся на секунду и получи отдачу – век не отмоешься. В общем, оправление естественных надобностей эффективно способствовало повышению боевой готовности личного состава части, развивая у солдат вестибулярный аппарат, реакцию и прыгучесть.

Но самое главное, обильное таяние пирамид высвобождало из ледяного плена тысячи и тысячи единиц сопутствующего материала: обрывков газет, клочков наглядной агитации и огрызков статей В. И. Ленина… Оттаявшие разнокалиберные бумажки подхватывал легкий весенний ветерок и, как невидимый сеятель, разносил их по близлежащим окрестностям. Увидев забелевшие в раскисшей тундре многочисленные бумажные вкрапления, старожилы воинской части улыбались и мечтательно говорили: «Подснежники появились…»

Весенняя пора подснежников обычно совпадала с периодом учений, проверок и проверяющих. А проверяющие, как известно, народ капризный. К запаху дерьма они почему-то относились лояльно, тут наверное дело привычки, а вот вид использованных бумажек, обильно рассеянных вокруг части, у проверяющих стабильно вызывал благородный гнев и раздражение. Во избежание возможных инцидентов («инсестов», как любил выражаться, командир части подполковник Тякутьев, по кличке «Лошадь», получивший это прозвище за характерный оскал вставных зубов) с первыми лучами весеннего солнца весь личный состав части выводился на сбор «подснежников». Солдаты выстраивались в цепь и, заменив автомат на палку с гвоздём, прочесывали тундру, накалывая «подснежники», как чеки в универсаме.

Не дедушкино это дело – гонять и поторапливать духов. Дембель – не пятилетка, ударным трудом не ускоришь. С этой весны, как велит традиция, Митяй уступил это дело черпакам. Он неторопливо прохаживался по тундре, со стороны наблюдая, как черпаки строят духов и лишь изредка по старой привычке подгонял отставших персонажей. «Дедушка», как говорится, не девушка, мимо не пройдет.

– Шевелись! – беззлобно крикнул Митяй зазевавшемуся черпаку-таджику, – вон тот у тебя совсем уторчал, похоже, – указал он на отбившегося от строя лопоухого солдатика-переростка.

Черпак прикрикнул на духа, и тот тут же заработал палкой, как лыжник на олимпиаде. Рукав гимнастерки у него задрался, обнажая на тыльной стороне запястья большой красный ожог. Митяй ухмыльнулся: «Духовская» печать». Он сам ходил с такой в своё время.

В самодельной печке местной бани вместо камней штабелем были сложены толстостенные длинные металлические баллоны. Жерла их горловин устрашающе глядели из стены черными пустыми глазницами. Любимая шутка местных дедов была попросить новоприбывшего духа подкинуть водички в горловину раскаленного баллона, поддать парку!

Готовый услужить дух со знанием дела плескал ковшик в горловину, и струя раскаленного пара неминуемо выстреливала ему в запястье, как из паровой пушки. Откуда новичку знать, что после броска надо резко убрать руку вниз. Тут нельзя медлить ни доли секунды. Дух выл от боли, а деды похлопывали его по плечу и улыбались: «Ты теперь не простой дух, а с «духовской печатью»!» Духи урок усваивали, больше на это дело не велись и сами с нетерпением поджидали молодого пополнения, чтобы тоже в банный день попросить поддать парку…

Вообще, баня производила на народ какое-то странное веселящее действие. Должно быть, пар бил в голову. Так и хотелось кого-нибудь разыграть или подколоть. Способы находили в меру своей испорченности.

Вот хохол Микола, проходя мимо согнувшегося в поисках мыла духа Жабарова, играючи шлепнул его по голому заду поднятым с пола обмылком. Бендеровец не рассчитал силу и, главное, точность удара. Жабаров распрямился, как ужаленный. Обмылок выстрелил из него через всю баню, как косточка сливы из пальцев.

– Не вошло! Не вошло! – в ужасе орал на всю баню Жабаров, крутясь вокруг своей оси с прижатой к месту проникновения ладонью.

Против духа этот маленький конфуз не держали. Все понимали – шутка.

Митяй улыбнулся своим воспоминаниям: действительно здесь, в Харасавэе, по-настоящему понимаешь истину выражения, когда про надёжного человека говорят: к нему можно в бане спиной поворачиваться.

Цепь духов, ловко орудуя палками, постепенно возвращала тундре первозданный унылый и пустынный вид. Недалеко от Митяя «расстегнутый» черпак, по кличке Клещ, коротал время, ловя леммингов. Этих маленьких пушистых, похожих на хомячков, зверьков водилось в тундре в большом изобилии. Поймать лемминга не составляло особого труда. Клещ разыскивал натоптанные леммингами тропинки и перекапывал их поперечными канавками с отвесными краями. Лемминги уперто бежали по своей проторенной дорожке, падали в канавки и уже не могли выбраться. А хитрый Клещ ходил и собирал пленников в здоровенную картонную коробку.

Митяй подошел и заглянул внутрь. В коробке кишело и пищало не меньше сотни безобидных маленьких зверьков.

– Ничего себе?!.. На фига тебе столько? – удивлено спросил Митяй.

– Да так просто. Чтобы были. Потом выпущу, – ответил Клещ, вытаскивая из канавки за шкирку очередного зверька.

– Слушай, а у тебя там Ганса случайно нет? – в шутку поинтересовался Митяй, – Неделю как пропал…

Котёнок, по кличке Ганс, был всеобщий любимец и единственный представитель кошачьего племени во всей округе. Здесь на «точке» кишели лемминги, бродили песцы, наведывались белые медведи, а котенок был всего один. Его прозвали Гансом, потому что так в части называли всех офицеров. У котёнка была одна особенность: из-за какого-то кожного расстройства он всегда лизал кончик своего хвоста, который у него стал лысым, как у крысы. Несмотря на это солдаты котёнка всё равно любили и баловали, как могли. Он добавлял крупицу домашнего уюта в устоявшийся казённый быт. Грустно стало, когда он пропал.

– Нет. Ганса нет, – серьёзно ответил Клещ, – если поймаю, скажу, конечно…

– Ну-ну, – протянул Митяй, – трудись, трудись… Солнце ещё высоко. А я пойду, мне на смену скоро. На КП. Проверяющий из штаба армии ожидается.

– Я потом тоже туда загляну, – сказал Клещ, высматривая очередную жертву, – покажу, сколько поймал…

– Ну, бывай, естествовед…

И Митяй зашагал в сторону КП.

Задачей радиолокационной части, где служил радистом Митяй, было слежение за воздушными целями. Особенный интерес представляли, конечно же, воздушные цели предполагаемого противника. Код двадцать один два нуля – наши, а девяносто один два нуля – нарушители государственной границы.

В этот день на КП царило особое оживление. Шли учения, нужно было особенно оперативно засекать цели и передавать информацию в полк. Не дай бог что-нибудь прозевать. К тому же по своим каналам ещё утром сообщили, что проверяющий из штаба армии вместе с командиром полка уже вылетел на вертушке из Воркуты для выборочной инспекции подведомственных объектов.

Митяй уселся на своём посту, надел наушники и стал привычно отбивать ключом морзянку. Недаром его в учебке учили и деды по гаревому полю гоняли.

Не беря в расчет некоторую нервозность, исходящую от офицеров в связи с возможным визитом проверяющего, работа на КП шла своим привычным чередом. В эту смену дежурным по КП, был капитан Кучмаев. Капитан, в отличие от большинства местных «гансов», в солдатах видел людей, относился по-человечески, сигареты стрельнуть давал и покурить оставлял, а однажды даже поделился со служивыми двадцатью литрами привезённого из полка пива. Он ещё увлекался какими-то восточными единоборствами и даже владел нунчаками. За что снискал к себе особое уважение со стороны рядового состава, испытавшего на себе за ту или иную провинность тяжелую руку мастера-самоучки.

Сегодня на КП дежурили также три девушки, жены «гансов». Две из них – планшетистки, одна – «считывающая».

Огромные антенны радиолокационной станции (РЛС), расположенные в двухстах метрах от КП, вращались, излучая радиоволны. Их отражение от летящих объектов регистрировалось на круглых, похожих на мишень, дисплеях радара. Оператор РЛС по рации передавал информацию о целях планшетисткам на КП. Девушки-планшетистки наносили точки целей, а также их координаты на планшет, огромный лист прозрачного плексигласа с изображением карты неба, и дежурный по КП, капитан Кучмаев и его помощник сразу видели всю оперативную обстановку на своём участке.

Планшет был шесть метров высотой, так что девушкам приходилось грациозно лазать вверх и вниз по лестницам-стремянкам и наносить цифры и координаты целей по всей площади огромного планшета. Этим занятием они доставляли многочисленному мужскому коллективу КП огромное эстетическое наслаждение.

Цифры на планшет девушки наносили в зеркальном отображении, чтобы «считывающей», сидящей по другую сторону прозрачного плексигласа, было удобнее их читать.

«Считывающая», смазливая длинноногая брюнетка, считывала информацию с планшета, и в свою очередь, по микрофону передавала её радисту – Митяю. А Митяй отбивал морзянку в штаб полка. Работа кипела. Точка тире, точка… – отстукивал ключ.

«Стою, вот, на страже рубежей Родины», – улыбнулся про себя Митяй. В наушниках приятный голос «считывающей» давал координаты очередной цели. Точка тире тире… – отбивал Митяй.

– Внимательнее давай, – крикнул дежурный по КП зазевавшейся «считывающей», – координаты не путай.

Митяй вдруг вспомнил, как полгода назад к ним в часть прислали «считывающим» духа рядового Есинского. Он прошел соответствующий курс в учебке. Ему почему-то сразу дали кличку – Точила. Какой офицер приколист назначил Точилу «считывающим»? Морду бы ему за это набить. Точила был заикой от рождения.

Временами он вроде бы кое-как справлялся, но как только доходило до цифры «тридцать три», то туши свет. Тр. тр. трр, – и ни с места. Заклинивает. В потоке информации о воздушных целях предполагаемого противника образовывался затор. Слепла наша доблестная ПВО. Лети, кто хочешь, бомби, что хочешь. Тр. тр. трр… И всё тут. Точка.

Тогда Митяй вместе с Генкой Зарубиным после отбоя присоединили Точилу к полевому телефону. Провода на пальцы ног накинули.

– Говори, гад: тридцать три! – кричит Митяй.

– Тр. тр. трр.

Генка ручку динамо-машинки крутит. Дёргает ногами от электро-разряда Точила.

– Тридцать три! – кричит Митяй.

– Тр. тр. трр…

Крутится ручка динамо-машинки. Дёргается дух.

Ничего, на третью ночь от его зубов «тридцать три», как от стенки, отскакивало. Вылечился, блин. Теперь считывает без запинки.

Цель уходящая! – звучит в наушниках звонкий голос «считывающей».

Тире точка тире точка… – отбивает Митяй – цаа-пли-цаа-пли – привычно проигрывается в голове напевка.

И вдруг в наушниках – душераздирающий женский визг!.. Дикий, с надрывом… Даже уши заложило. Митяй с перепугу рывком сорвал со своей головы наушники и вскочил, с грохотом опрокидывая на пол деревянный стул. В ушах звенело! Визг, вопли, крики неслись со всех сторон КП. Планшет – был эпицентром. Митяй бросился на крик.

Девушки-планшетистки забрались на самый верх стремянок и дико орали. Их перекошенные рты выдавали звуки на устрашающих децибелах. В глазах застыл животный ужас. С другой стороны прозрачного плексигласа, вцепившись руками за верхний край открытой дверцы шкафа для документов, болталась, поджав длинные красивые ноги, и истошно выла смазливая «считывающая»!

Митяй застыл на месте. Пол на КП двигался!!! Секунду он не понимал, что происходит. «Твою ма-ать!», – охнул он приглядевшись.

По всему полу КП с бешеной скоростью носились, сталкивались и пищали полторы сотни леммингов. Около входной двери, на полу, сидел Клещ и, морщась, потирал ударенную обо что-то щиколотку. Рядом валялась опрокинутая картонная коробка.

На целых пятнадцать минут в непроницаемом кольце противовоздушной обороны СССР образовалась брешь размером с Ямало-Ненецкий автономный округ. Радиолокационная точка, расположенная в поселке Харасавэй, ослепла, оглохла и онемела. Оператор РЛС монотонно сообщал информацию о воздушных целях, но ни дежурный по КП, ни полк, ни страна ее не видели. Полторы сотни Клещёвых леммингов нанесли урон обороноспособности страны, сравнимый с прямым попаданием баллистической ракеты.

Пока всем КП ловили и выгоняли швабрами за дверь перепуганных леммингов, пока снимали со стремянок планшетисток и отрывали от дверцы шкафа заплаканную «считывающую», зазвонил телефон. Наблюдатель с вышки наружного наблюдения доложил, что вертушка проверяющего из штаба армии успешно приземлилась на соседней вертолетной площадке.

Дежурный по КП посерел. «Просрать борт командира полка!!!» – заорал он. – Радист передавай!!! Всё передавай!!! Все цели!!!

И тут Митяю пригодились все накопленные за два года службы навыки. Не зря они вдвоём с Генкой Зарубиным тренировались по ночам, не зря, на спор, наперекор всему, сдали сумасшедший по сложности норматив на скорость приёма и передачи знаков морзянки. Он и Генка единственные из полка получили тогда высшую степень воинской профессиональной квалификации – «Мастер». Их перед строем наградили номерными эмалевыми значками с белой буквой «М». Этой квалификации за два года их службы никому больше во всей дивизии не удалось добиться! По такому случаю, на что уж заклятый враг Митяя, замполит Станилэ, два раза сажавший его на кичу, тряс ему руку и поздравлял, благодарил за улучшение показателей.

Но сегодня Митяй отбивал морзянку, наверное, как никогда в жизни. Он в эту минуту, скорей всего, перекрыл даже «мастерский» норматив. «Точкитиреточки» сливались в один сплошной непрерывный писк Радист в полку взмок, силясь принять хотя бы часть льющихся из наушников нескончаемым потоком данных. Но это были уже его проблемы. Главное было эти данные передать.

За одну минуту в полк улетела вся информация обо всех целях за все пропущенные пятнадцать минут. Полк получил информацию, как если бы никаких леммингов не было и Харасавэйская точка, все это время благополучно вела свои цели, в обычном штатном режиме. Не забыл Митяй передать и про борт проверяющего.

Прибывший с проверкой полковник из штаба армии ничего не заметил, похвалил за службу и улетел проверять дальше.

Но Клещу за пролёт ответить все-таки пришлось. Кучмаев отправил его чистить огромную цистерну для питьевой воды. Цистерна находилась в кочегарке. Через широкую горловину в цистерну засыпали снег, который тая образовывал основной запас питьевой воды для всего личного состава части.

Клещ понимал, что прокололся, и даже особо против наказания не возражал. Он загнал в цистерну через горловину трёх духов, и они за три часа всю работу успешно выполнили. Кроме всего прочего, на дне питьевой цистерны обнаружили штук двести утопленников-леммингов и котёнка Ганса.

* * *

А эмалевый значок «Мастер» у Митяя украли прямо из дембельского дипломата за час до дембеля. Знали, что делали. Найти значок уже физически не было времени. Иначе Митяй всё вверх дном перевернул бы, всю часть построил, и значок бы нашел, и того бы гада из-под земли достал…

Он ушел домой со своим старым значком «Специалист 1-го класса». Не «Мастер», конечно, но тоже эмалевый…

Лет семнадцать прошло уже с той поры, а Митяй нет-нет да при случае и вспомнит эту историю и особенно украденный значок…

Однажды, проходя около исторического музея на Красной площади, я заметил мужика, продающего разложенные на ступеньках старые советские значки. Уже много лет, зная, как дорог был Митяю этот значок, я нет-нет, да заглядывал на такие антикварные развалы – искал значок. «Мастер» – большая редкость, а эмалевый особенно. Алюминиевые два раза попадались, а эмаль нет. Никогда.

Вдруг я увидел его! Потускневший значок «Мастер» лежал на расстеленной мешковине, вперемешку с «Ударниками труда», значками ГТО и октябрятскими звездочками. Я проверил – не алюминиевый ли? Нет – Эмаль! Я не торговался.

Через неделю Митяй с женой приехал в Москву. Мы встретились с ними в баре О2, на крыше гостиницы Ритц-Карлтон, что на Тверской. Сидим, пьём коктейли, любуемся видом на Красную площадь. А в кармане у меня заветный значок. Мне не терпелось. Но моя девушка, как всегда, лучше меня придумала, что и как надо сделать.

Через полчаса застолья официантка подошла к нашему столу:

– Простите, это не вы потеряли? – как бы между делом спросила она и протянула Митяю значок. Митяй не сразу сообразил, в чем дело. А когда понял, то на некоторое время потерял дар речи. Он сидел, отрешенно наблюдая, как зайчики света отражаются в белой букве «М» на синем эмалевом фоне. После долгой паузы он наконец, оторвал взгляд от значка и посмотрел на меня. Глаза его выражали целый калейдоскоп эмоций. Он вышел из-за стола и крепко пожал мне руку.

Часть 7 Разное

Ночные стрельбы

Ничто так не снимает сонливость, как чашечка крепкого сладкого горячего чая, выплеснутая на живот.

(Фольклор)

На мокром от осеннего дождя плацу, ёжась от холода, переминалась с ноги на ногу разномастная шеренга бойцов во главе с худеньким лейтенантом. Перед ними нервной походкой, дефилировал всклокоченного вида майор. Рыхлый, с красными прожилками нос выразительно дополнял его тусклые, осовелые глаза. Майор ходил туда-сюда вдоль строя, что-то объяснял, периодически матерился и то и дело для выразительности рассекал ладонью влажный сентябрьский воздух. Лейтенант, старательно вращая головой, внимательно следил за всеми перемещениями своего командира. Фуражка, свободно сидевшая у него на ушах, не успевала за поворотами его маленькой головы, и лейтенант вынужден был периодически центровать ее отработанным движением, прикладывая ребро ладони к носу и козырьку.

Вдруг майор остановился и, задрав голову, некоторое время провожал взглядом красные огоньки пролетавшего в тёмных облаках самолёта. Оторвав глаза от самолёта, он обвёл взглядом строй и пальцем указал на трепыхавшийся над их головами мокрый красный транспарант, белая надпись на котором гласила: «Солдат помни: честь твоей образцовой части – это часть твоей чести!»

– Бойцы, помните – мы находимся на территории образцовой части!

Майор сделал рукой жест в сторону удаляющегося самолета:

– Вон, видите, летит самолет, и его не сбивают. А почему? Дело в том, что это наш самолет. Мы видим его, можем его сбить, но все-таки не сбиваем. Это есть пример правильного выполнения своего долга. А раз мы подаём пример, значит, наша часть – образцовая.

Он исподлобья оглядел строй.

– Бойцы, сегодня, вы должны на деле доказать, что всерьёз достойны этого звания. Я ещё раз повторяю для особо одаренных: сегодня на внеплановых ночных стрельбах генерал лично будет присутствовать! Лично! Всем понятно, что из этого следует?! – майор в который раз обвёл испытующим взглядом строй, проверяя, оценили ли его подчинённые в полной мере всё значение предстоящего события.

Не удовлетворившись увиденным, майор расшифровал:

– Если хоть одна падла промажет – голову оторву!

– Нервничает Гундос, – наблюдательно шепнул кто-то в строю.

Майор действительно нервничал. Прошло немало времени после последних показательных зенитных стрельб, но ещё очень свежи были в памяти и продырявленный пулями «кукурузник», и наложивший в штаны лётчик, и по-отечески строгое, бледное лицо, сорвавшего голос генерала.

Правда, тогда стрельбами командовал другой начальник, подполковник по кличке Батя, но генерал присутствовал тот же самый, что будет и сегодня. Батя тогда недосмотрел, и кто-то умудрился доверить зенитку одному «оленеводу» из союзной республики. Всё бы ничего, но этот «здравствуй дерево» оказался ещё и с инициативой. Вместо мишени в виде серебристого конуса, которую тащил за собой на длинном тросе «кукурузник», он открыл прицельный огонь по самому «кукурузнику». На поражение. Он потом оправдывался: «Этот мишеня больше самалёта похож, был однако…

Как лётчик тогда уцелел, одному Богу известно. Он каким-то чудом умудрился заложить вираж и даже посадить изрешеченную машину на ближайшем совхозном поле. Горе-зенитчику тогда тоже, можно сказать, повезло, обошлось без дисциплинарного батальона. Он только получил пару раз по морде от сослуживцев, два раза от лётчика и один раз от Бати лично. Потом он отсидел месяц на губе и был до дембеля сослан на кухню. А вот командиру Бате повезло меньше, злой рок судьбы, в виде разъяренного генерала, послал его дослуживать к белым медведям куда-то в Заполярье. И где сейчас этот Батя, одному богу известно. Тогда же его, майора, за особое усердие и партийную принципиальность, проявленную при разборке инцидента, генерал и назначил командиром на место Бати. Подчинённые, правда, его служебное рвение оценили по-своему, окрестив своего нового командира соответственно – Гундос.

Майор поёжился: – А если всё путём выйдет, то можно ведь и подполковника досрочно зашибить. Генерал это может. Прецедент есть. Надо вот только на стрельбах не облажаться. Он обвёл красными глазами переминающийся с ноги на ногу строй:

– Вопросы есть? Нет вопросов. Ну, смотрите, если что не так, вам дисбат за счастье станет. Задача ясна?! Не слышу! Бойцы, задача ясна?!

– Так точно!!!

– Всё. Готовиться! Вольно! Разойдись!

Строй, ещё секунду назад вяло переминающийся с ноги на ногу, с неожиданной резвостью рассыпался в разные стороны. На плацу перед майором остался колыхаться на ветру только один молоденький лейтенант.

– Я сказал: разойдись! – в лицо лейтенанту пахнуло настоявшейся смесью чеснока и перегара.

– Тащ майор, – моргнул обоими глазами лейтенант, стараясь вдыхать в стороне от тухловатого амбре, – на «зушке» наводчика и прицельного нету…

«Зушкой» здесь в части называли ЗУ-23-2 – зенитную автоматическую спаренную пушку для борьбы с низколетящими воздушными целями.

Майор подался вперёд, сгребая лейтенанта за ворот шинели: – Как нету?!! Ты что шутки шутить вздумал?!

От тёплого майорского дыхания лейтенанта передернуло:

– Заряжающие – два салаги-азиата есть, а подготовленных наводчика и прицельного нет. Глушко и Прокопенко на прошлой неделе демобилизовались, а младший сержант Баранов с утра в госпитале, с животом. Скрутило его, тащ майор. Больше никто на зушке подготовку не проходил пока…

Майор выпустил из кулака ворот лейтенанта.

– Ты меня добить решил. Какие на хрен ночные стрельбы без зенитки?! – Майор вытер испарину со лба. – Без прицельного ещё обойдёмся – расстояние до цели выставим и всё. Аэрозонды – это тебе не самолёт. А вот без наводчика никак. Короче, даю тебе час, чтобы найти замену. Рожай, если хочешь, но чтоб через час доложить об исполнении. Приказ ясен?

– Так точно!

– Свободен.

– Постой! – крикнул майор, вдогонку лейтенанту, прислушиваясь к урчанию собственного желудка. – А Баранова с чего пронесло, не картошка часом?

– Не в курсе, тащ майор, но похоже.

– Ладно. Свободен, – буркнул, Гундос, морщась. – Как пить дать, картошка…

Лейтенант уже час бегал по казармам. Всё напрасно. Может, конечно, кто-то и умел управляться с зениткой, но упорно это скрывал. Все шли в отказ. Народ добровольно подставляться не хотел. Охотников искать себе на задницу приключений, будучи гвоздём программы на стрельбах перед генералом, не находилось. К концу второго часа безрезультатных поисков взмыленный лейтенант наткнулся во дворе кухни на мутного вида бойца неопределённой раскосой национальности (таких обычно злые языки причисляли к урюкам). Солдат сидел на деревянном чурбаке, расставив ноги и деловито выпятив нижнюю губу, неторопливо и старательно счищал ножом слизь и кожуру с подобия картошки, которую он вылавливал из отдающей пряно-кислой вонью жижи внутри хлипкого деревянного ящика.

– Как фамилия, боец? – поморщившись от тошнотворного запаха, спросил лейтенант.

– Бельдыев… однако, – круглолицый джигит поднял свои раскосые глаза на лейтенанта.

Бельдыев, Бельдыев… что-то знакомое… – попытался вспомнить лейтенант.

– Бельдыев, ты хоть раз из ЗУ-23 стрелял? – безнадёжно спросил лейтенант: – Ну, Зе…у… 23… Зенитная пушка. Два ствола. Та-та-та. – Лейтенант сжал кулаки, свёл их вместе и сделал вид, что стреляет по пролетавшим над его головой воробьям: – ЗУ-23, зу-шка…

– А-а-а, – просветлел боец. – Зучка. Стрелял, однако.… Кароший штук…

– Да ну! – у лейтенанта ёкнуло сердце, и где-то в глубине души затеплилась слабая надежда. – И подготовку прошёл?

– Прошёл я.

– На кого?

– Стрелка-наводчика я.

– Отлично Бельдыев, отлично! – засуетился лейтенант – Ты-то мне и нужен! Два заряжающих есть. Только тебе обойтись без прицельного придётся … Баранов в госпитале, с животом, – лейтенант подозрительно покосился на сочащийся слизью ящик – С зушкой один управиться сможешь… расстояние до цели выставить? – с мольбой в глазах спросил он.

– Смогу, однако.

– Ну, вот и отлично. Вот и отлично. Будешь сегодня на стрельбах из зушки по светящимся аэрозондам бить. Сможешь?

Лицо Бельдыева потеряло осмысленное выражение. В глазах как будто выключили свет.

– Аэрозонды, шарики… светящиеся.

– Сарики – это понял я. А с картошка на зучка можно? – усомнился боец, откладывая в сторону недочищенный корнеплод.

– Можно?! Можно Машку за ляжку и козу на возу, Бельдыев. Не можно, а нужно! Ты, что сюда приехал – картошку чистить или Родину защищать?

Бельдыев задумался. Лейтенант, насторожившись, прервал его раздумье.

– Неважно, не думай об этом Бельдыев. Не напрягайся. Значит, сбить сможешь? Чтоб всё потухло?

– Угу.

– Ну, Бельдыев, – расчувствовался лейтенант – если ты сможешь… – лейтенант всем телом подался навстречу солдату. – Если ты сможешь,… Я… я… тебе отпуск!.. Десять суток дам… На родину, домой поедешь. Хочешь домой, Бельдыев?

При словах отпуск и домой – глаза Бельдыева в первый раз за время разговора оживились, блеснув желтоватым огнём:

– Дамой? – Недоверчиво переспросил он.

– Да! Домой, домой поедешь! … Но только смотри у меня, чтобы потушил все светящиеся шары, все до одного. Усёк?… В смысле, понял, Бельдыев?

– Всё поняла я…Зачем многа гаваришь?.. Усёка.

– Ну, вот и славненько, Бельдыев, вот и славненько. В 24.00…

Свет опять погас в глазах Бельдыева.

– В 24. 00!.. М-м-м, ну, когда все стрелки кверху встанут. Чтоб был на позиции. Отставить картошку. Брось эту отраву. Разойдись… Это твой шанс, Бельдыев, готовься, – и лейтенант в первый раз за сегодняшний день улыбнулся.

Ровно в 24:00 генерал сидел в кресле на почетном месте перед широким обзорным окном наблюдательного пункта. Степенно откинувшись на спинку кресла, он отхлёбывал приторно сладкий чай из гранёного стакана в серебряном с вензелем подстаканнике и посасывал ломтик лимона, обильно обваленного в хрустящем тростниковом сахаре. Гундос сидел позади генерала, внимательно следя за всеми движениями начальственной персоны. Внизу, прямо перед наблюдательным пунктом, располагалось стрельбище. Слева, метрах в трёхстах, на небольшом возвышении зенитная пушка ЗУ-23. По краю стрельбища, как раз перед наблюдательным пунктом, был вырыт окоп. В окопе копошились солдаты, готовясь к стрельбе из автоматов и другого стрелкового оружия. Перед ними, на расстоянии нескольких десятков и сотен метров – аккуратные фанерные мишени – в рост, в полроста, движущиеся и стационарные…

– Сейчас включат подсветку, – полушепотом пояснил майор, слегка наклоняясь к генеральскому уху.

Эту подсветку для мишеней установили только неделю назад, она была гордостью майора, и ему не терпелось продемонстрировать её начальству: – Это наша собственная техническая разработка, товарищ генерал… Всё своими руками…

Генерал на четверть оборота повернул голову и подозрительно принюхался. Но услышав последнюю фразу, удовлетворённо кивнул, предвкушая захватывающее зрелище. Генерал любил стрельбы, а ночные – в особенности. Он находил что-то поэтически феерическое в том, как трассеры пуль разрезают темноту ночи. Можно просто воевать, и можно воевать красиво.

У майора отлегло от сердца – генерал в хорошем настроении! Звезда подполковника, считай, почти в кармане…

– Всё готово, тащ майор, – наклонился к уху Гундоса просунувшийся в дверь лейтенант, – можно начинать…

– С зушкой всё в порядке?

– Так точно! – шепотом отрапортовал лейтенант – Нашел наводчика.

– Подготовленного?

– Обижаете, тащ.

– Ай, молодца! – прошептал майор и наклонился к уху генерала. – Разрешите начинать, товарищ генерал?

– Всё под контролем, майор?

– Так точно, товарищ генерал, иначе у меня и быть не может!

– Ну, смотри, – снисходительно усмехнулся генерал и дал ленивую отмашку. – Начинайте…

Лицо Гундоса приняло деловое серьёзное выражение:

– К выполнению боевого упражнения Ночные стрельбы – приступить! – отдал он команду по полевому телефону.

Внизу, в окопе, засуетились, забегали фигурки в камуфляжной форме. Генерал подался вперёд поближе к окну. Глаза майора с волнением следили за взглядом генерала: вот его взгляд пробежал по стрельбищу и остановился на зенитной позиции. Там, около зушки, виднелись фигурки наводчика и двух заряжающих Нехорошее предчувствие вдруг глухим урчанием отозвалось в животе майора.

– Кого на зушку определил? – сдавленным шепотом спросил майор собиравшегося было уйти лейтенанта и откусил кусок зелёного яблока

– Бойца одного подготовленного… Имеет опыт стрельбы… – таким же сдавленным шёпотом ответил лейтенант. – Надо бы потом отпуском поощрить тащ… Разрешите идти?

– Как фамилия?

– Бельдыев, по-моему…

Гундос поперхнулся. Привстав на стуле, он потянулся рукой к вороту лейтенанта, но, покосившись на вперившегося в окно генерала, опомнился и убрал руку:

– Урою, – прохрипел он…

Лейтенант скривился, как от нестерпимой зубной боли. Он вдруг явственно вспомнил, почему фамилия скромного бойца показалась ему такой знакомой. Это был тот самый боец, кличка «оленевод», про которого ему с таким смаком рассказывали старожилы, когда он полгода назад только-только прибыл по распределению из училища в эту чертову часть. Лейтенант вспомнил всё: и простреленный кукурузник, и совхозное поле, и лётчика, и то, за что Бельдыева сослали на картошку…

Белый, как полотно, майор тяжело плюхнулся на стул и обречённо посмотрел на часы: 00:09. Схватив дрожащей рукой бинокль, он устремил свой взгляд вдаль, туда, где в трёхстах метрах слева от наблюдательного пункта, между двух заряжающих, тёмная фигурка устроилась за зенитным орудием. В темноте перед окопами вспыхнули яркие огни подсветки мишеней…

Усевшись на сиденье зенитного орудия, Бельдыев любознательно, с уважением, водил пальцем по граненым насечкам стальных рукояток, трогал оптический прицел и, выпятив нижнюю губу, одобрительно качал головой. Он с детства уважал серьёзное оружие. Это у него от папы– охотника. В его голове крутились три слова: отпуск, дамой и шары. Стрелки уже перестали быть ровно кверху, а обещанных огней всё не было. Бельдыев напряженно вглядывался в темноту. Он был предельно сосредоточен. Он помнил, зачем он здесь. Всё имело смысл. Когда справа, метрах в трехстах от него, около наблюдательного пункта, вспыхнули, наконец, огни, он был готов.

Огни! Светящиеся! – моментально среагировал Бельдыев и, прильнув лбом к резиновой нахлобучке оптического прицела, стал быстро-быстро разворачивать воронёные стволы. Пальцы до боли в суставах сжимали рукояти зенитного орудия. Маркер прицела медленно, но верно приближался к цели. Дернулся правый прицельный глаз. На мгновение Бельдыева охватило тревожное сомнение – огни светились ближе к земле, чем ожидалось. Но его сомнение было недолгим.

– Хитрит, однако, – усмехнулся он про себя. – Думал, не замечу я.

Огни замерли в перекрестье прицела. Не отводя от них взгляда, он дернул головой, пытаясь смахнуть со лба проступившую каплю пота. Оторвать рук от рукояток он уже не мог – пальцы приросли к гранёному металлу. «Все-всё сбить. Чтоб всё-всё потухло», – отчетливо всплыли в памяти оленевода слова лейтенанта, – «отпуск… десять суток». Эти проклятые огни, вот всё, что стояло сейчас между ним и его отпуском. Падаждать. Шары павыше, падняться? Позна будет. Улетит, однако, – мелькали в голове оленевода обрывки мыслей. Единственно верное решение пришло мгновенно, как молния: «Быстрая залпа! Патушить на земле… Бить, как птица. Быстра-быстра! – Харашо што заметила их», – нога легла на педаль спускового механизма. …

…В темноте перед окопами вспыхнули яркие огни подсветки мишеней. На наблюдательном пункте майор, позабыв про резь в желудке, с ужасом следил за тем, как стволы зенитки медленно, но верно разворачивались в сторону генерала. Самого генерала этот поворот событий тоже немного заинтриговал. Он уже несколько раз бросал недоумённые взгляды в сторону белого, как полотно, майора, но лицо Гундоса ничего вразумительного не выражало. Он только хлопал глазами и, как завороженный, таращился в сторону чёрных дыр стволов, направленных в сторону наблюдательного пункта. Вдруг до майора дошло! Он осознал, наконец, весь ужас ситуации. И в ту же секунду оглушительно грохнула «зушка»: Та-та-та-та! – задвигались ожившие стволы. По пуленепробиваемому стеклу наблюдательного пункта с треском брызнули щепки и комья земли, посыпались обломки бетона.

Не отдавая себе отчёта в том, что он делает, майор вскочил, бросился к генералу и, вцепившись в спинку его кресла, обрушил его на пол вместе с чаем и лимоном…

Мерцание вспышек благородно осветило одухотворённое лицо Бельдыева. Полураскрыв рот, он восторженно следил за красочным фейерверком разрывов, рвущих в клочья темноту осенней ночи. Заряжающие то и дело меняли отстрелянный за считанные секунды боезапас.

На наблюдательном пункте, что-то заискрило, замкнуло, и погас свет. Залитый горячим чаем генерал неуклюже перевернулся на мокром брюхе и вдруг с неожиданной резвостью встал на четвереньки и, быстро-быстро перебирая коленями, рванул через всю комнату под тяжелый дубовый стол в противоположном углу комнаты. Отблески разрывов зловеще освещали перекошенное гримасой ужаса лицо Гундоса…

Та-та-та, – извергали огонь спаренные стволы зушки. Один за другим гасли в темноте светящиеся огни. Через минуту всё стихло, так же неожиданно, как и началось.

Бельдыев ещё давил на педаль огня, но боезапас иссяк. В его ушах звенело от грохота, глаза, ослеплённые вспышками залпов, плохо ориентировались в темноте. Он с тревогой огляделся: может, упустил что? Но вокруг не было ни огонька. Бельдыев облегченно вздохнул и, оторвав затёкшие пальцы от орудия, смахнул, наконец, со лба липкую каплю пота. Он зажмурил глаза и улыбнулся.

Впереди, высоко в небе, освещая обломки мишеней, ярко вспыхнули светящиеся шары – аэрозонды.

Об авторе

Александр Федотов родился в 1968 году в городе Ленинграде. С 1986 по 1989 год служил на Тихоокеанском Флоте, матросом на ракетном крейсере «Адмирал Фокин». В 1996 году окончил Университет штата Мэриленд, США, по специальности Компьютерные науки. Работал директором, в отделе консалтинга в крупнейших международных компаниях России и США. Читал лекции по бизнес-консультированию в Высшей Школе Менеджмента при Санкт-Петербургском государственном Университете. В 2008 году, выпустил свою первую книгу «Записки матроса с Адмирала Фокина». Женат, имеет дочь и двух сыновей. Сейчас он живёт и работает в Санкт-Петербурге.

Content

Федотов Александр Макароны по-флотски (сборник)

Александр Федотов Макароны по-флотски

Всё, о чём рассказываю…

Часть 1 Призыв

Приписка

Питерский призыв

Внучатый племянник

ПТК

Часть 2 На корабле

Корабль

Фокинцы

Папа

Потомки легендарных комиссаров

Большой Зам

Как у «оленя» шило увели

Тупой и картошка

Марш-бросок

Переезд

Стенгазета

Приборщик

Крысиный король

Крысиный отпуск

Кнехт

Как Хасан в партию вступал

Подарок

Плавбаза

Гальюн или Гениальная идея

Шары

Самоход

Макароны по-флотски

Горнист

Татуировка

Вероятный противник

Часть 3 Кича

Макароны

Полупидор

Камера

Сигарета

Свинарник

Морпех

Чилим

Часть 4 Госпиталь

Палата

Узбек

Вася

Часть 5 Визит генсека

Простое решение

Буксир

Большая приборка

Рыбалка

Писарь, боцман и дембель

«Славянка»

Часть 6 Митька на севере

Харасавэй

Кочегарка

Вариант

Самогонщики

Лемминги

Часть 7 Разное

Ночные стрельбы

Об авторе