Федотов Александр

Митька на севере (сборник)

Александр Федотов

Митька на севере

Харасавэй

По команде «отбой» наступает тёмное время суток.

(Правда)

Видавший виды вертолёт МИ-8 летел из Воркуты в Харасавэй – маленький поселок газовщиков и нефтяников, затерянный на полуострове Ямал, на берегу холодного Карского моря. Это север Западной Сибири. Край света. Дальше только Новая Земля и Северный Ледовитый океан. Мерно грохотали лопасти вертушки. В её недрах, забитых под завязку попутным грузом, расположилось на мешках с мукой три пассажира. Два солдата-новобранца Митяй с Генкой и сопровождавший их прапорщик.

Митяй, широкоплечий, светловолосый парень, призывавшийся из Ленинграда, сидел, закутавшись поплотней в шинель, и, припав носом к заиндевелому иллюминатору, смотрел вниз. Кокарда его серой солдатской ушанки мерно цокала по стеклу в такт вибрации двигателя. За стеклом проплывала вечная мерзлота, бесконечная пустынная и бескрайняя заснеженная тундра. Лишь изредка чернели внизу пятнышки нефтехранилищ и полузаброшенных поселков. Рядом с Митяем, тоже не отрываясь от иллюминатора, сидел его друг Генка, коренастый весельчак, катала из Брянска. Они встретились и подружились два месяца назад в учебке, в Воркуте. Время пролетело незаметно, и теперь начальник продовольственного склада прапорщик, молдаванин Рычану, вёз их в часть, к месту их дальнейшей службы…

Вертушка зависла в воздухе и медленно начала снижение. Прапорщик равнодушно лузгал семечки, сплёвывая шелуху в кулак. Митяй с Генкой, припав к иллюминаторам, изо всех сил старались разглядеть то, что ожидало их в этой заполярной глуши. За бортом светило яркое солнце. Посреди белой пустыни чернели разбросанные по побережью вагончики буровиков и низенькие серые здания посёлка. А чуть дальше, на берегу, виднелись гористые ледяные торосы и вмерзшие в лед разномастные суденышки.

Короткий толчок известил о том, что колёса вертушки коснулись посадочной площадки. Гул мотора стал потихоньку стихать. Выйдя из вертушки, ребята огляделись. Неровно расчищенная посадочная площадка окружена полутораметровыми снежными насыпями. Из углового сугроба торчит стойка с рваным полосатым ветровым носком. С одной стороны виднелись здания поселка и светились тоненькие газовые факелы, с других сторон – одна бесконечная белая пустыня и огромное синее небо.

– Прибыли! – сказал прапорщик. – За мной и не отставать!

Когда до поселка оставалось полторы сотни шагов, Генка вдруг вцепился Митяю в руку:

– Глянь!

Впереди, недалеко от занесенного по самую крышу строительного вагончика, косясь в их сторону, дорогу переходил белый медведь.

– Ну, чего стоим, – ухмыльнулся Рычану, – мишку не видели? Привыкайте.

Рычану закурил сигарету:

– Они сгущенку дюже любят, бывает, придёт к нам в часть, на задние лапы встанет и ревёт – выпрашивает… Кинешь ему банку, он хлоп лапой, банка всмятку, а он и давай вылизывать…

– Соображает! Силища-то какая!

– А як же.

Подождав, пока мишка пройдет, ребята двинулись дальше. Прапорщик сделал несколько затяжек и указательным пальцем отщелкнул окурок в сугроб:

– Довожу до сведения: Харасавэй, в переводе с ненецкого, означает «извилистая река». Она под нами. Сейчас, конечно, промерзла до дна…

– А до части далеко?

– Полчаса на гэтэтэшке … по тундре.

– На чем?

– На гэтэтэшке… гэ-тэ-тэ … гусеничный транспортер-тягач, гэтэтэшке короче. Кроме неё никакой другой автотранспорт туда не доберётся. Можно, конечно, как ненцы на оленях, но не солидно…

По дороге в часть Митяй пригрелся в утепленной гэтэтэшке и, закрыв глаза, облокотился на вибрирующую стенку. Ему вспоминалась учебка, монотонный ручеёк морзянки, льющийся из наушников, и… гаревое поле. Их учили на слух принимать и передавать азбуку Морзе. Если во время занятий кто-то из духов засыпал под этот убаюкивающий ручеёк, то деды выгоняли всех на гаревое поле и гоняли кругами, лупя того, кто отставал, ремнями по заднице или куда попадут. Так могло продолжаться полчаса, час, пока… деды не устанут…

Шум двигателя тягача стих.

– Ну, салаги, приехали. Вылезай, давай, – прапорщик хлопнул Митяя рукой по спине и добродушно добавил. – Вешайтесь!

Расчищенный в глубоком снегу проход вел вглубь территории части. Снежные отвалы, образующие стены узкого прохода, возвышались почти на двухметровую вышину. Друзья двигались по снежному лабиринту вслед за прапорщиком. Иногда из траншеи можно было различить редкие полузасыпанные снегом одноэтажные строения и торчащие из-под снега ржавые печные трубы. Вдалеке медленно вращались заиндевевшие здоровенные радары.

– Вот это и есть наша радиолокационная часть, – улыбнулся прапорщик, – по штату 150 человек, по факту 65. С этой точки наша Родина следит за происками всего мирового империализма…

Дверь ближайшего домика отворилась, и на пороге показался помятый заспанный чурбан в солдатской шапке-ушанке, лихо заломленной на самый затылок.

Митяй отметил, что дверь открывалась вовнутрь. Он слышал, что здесь, на Крайнем севере, все двери так открывались, чтобы можно было выбраться, если снаружи завалит снегом.

– Ду-ухи привезла! – вдруг хрипло восторженно заорал чурбан, приоткрыв толчком ноги дверь казармы.

Снег вокруг как будто зашевелился. Из разных дверей и нор, как по команде, из-под снега на свет стали вылезать фигуры в грязном отрепье, тулупах и облезлых ушанках. Это были чурки. Они, как зомби, выходили на свет. Митяй с Генкой переглянулись – картина нереальная! Апокалипсис!

– Писец. Приехали, – шепнул Митяй Генке.

– И откуда их столько?! Север всё же…

– Ну, принимай пополнение! – с плохо скрываемым злорадством обратился прапорщик к существам в тулупах.

Чурки радостно загудели:

– Эй, зэлёний салаги!

– Вэшайтесь!

– Сюда давай их, да!

– Они уже год без молодого пополнения. Все черпаки ещё «застегнутыми» ходят. Вот и истосковались, бродяги, – пояснил прапорщик.

В армии своя иерархия. До присяги ты – запах, от присяги до полгода – дух, от полгода до года – слон или Солдат Любящий Офигенные Нагрузки, от года до полутора – черпак. От полутора – дед, после приказа ты – дембель. Возведение в черпаки – переломный момент в службе. Черпакам уже можно почти всё: расстегивать воротничок, ослаблять ремень, гнуть бляху, растить усы и, главное, гонять духов… Но есть два «но». Чтобы всё это осуществилось, должны были выполниться два условия: первое – нужно молодое пополнение, чтобы переложить на них грязную работу и второе – деды должны были черпака «расстегнуть». И не все черпаки удостаивались такой чести. Во время церемонии «расстегивания» деды пробивали черпаку по заднице одиннадцать ударов солдатским ремнем и двенадцатый удар – бляхой – «Черпаческая печать». По удару за каждый месяц службы. Затем деды собственноручно ослабляли на новом черпаке ремень и надрывали у него воротничок. Теперь черпак считался «расстегнутым» и переходил в разряд неприкасаемых. Деды уже не могли его строить. Каждый из черпаков ждал свою «черпаческую печать» на собственную задницу, как манны небесной.

А здесь, в этой забытой людьми и Богом части, целый год молодого пополнения не было! Все черпаки застегнутые. Как же здесь истосковались по свежему мясу!

– Попали, короче… – сглотнул слюну Генка.

– Давай вместе держаться, – предложил Митяй.

– Само собой, зёма. Иначе не выжить, похоже…

В казарме среди ночи Митяй проснулся от тычка.

– Дух, вставай, да, дэ́душки завут, – «застегнутый» черпак – узбек тыкал его кулаком в бок.

Митяй сел на скрипучей пружинной кровати, протирая глаза и попутно соображая, как быть и что делать. Два ряда сдвоенных коек тянулись по обеим сторонам тёмной холодной казармы. Штук шесть кроватей пустовали, на остальных виднелись закутанные в шинели силуэты спящих тел. За окном выла снежная вьюга. Ледяная крошка била по заиндевевшему стеклу.

– Эй, ты дух, вставай, плят, – узбек трепал за плечо спящего на соседней койке Генку.

Чтоб не замерзнуть, Митяй с Генкой спали не раздеваясь. Так что одеваться не пришлось.

– Пашли, завут, – поторопил узбек и направился в сторону курилки.

Генка взглянул на Митяя и шепнул:

– Если что, выбери одного и меси. Теперь терять всё равно нечего…

Митяй молча кивнул. Здесь, на краю света, кроме жизни и здоровья терять было, действительно, нечего. Он отчетливо слышал, как удары сердца гулко отдаются в его голове. Ступая медленно плечом к плечу, они пошли вслед за узбеком. Из полутемной курилки доносилась приглушенная нерусская речь. Митяй с Генкой переступили порог курилки. В висках стучало. Ощущение было такое, как в детстве, когда входишь в тёмную незнакомую комнату. Или как, наверное, бывает у осужденного, когда он ступает на первую ступеньку эшафота. Черпак-узбек услужливо прикрыл дверь и, отойдя в сторону, поспешно растворился в темноте.

Ребята боковым зрением почувствовали, как со всех сторон их обступают мрачные, смердящие потом темные фигуры.

– Оборзел духи! Праписать нада, – выступил из полумрака узбек, с испорченным оспой лицом.

«Спина к спине!» – услышал Генка шепот Митяя и в следующий момент получил сильнейший удар кулаком в губы. Солоноватый привкус крови во рту вывел Генку из состояния оцепенения. Его рука сработала, как разжавшаяся пружина, и ответный боковой удар в челюсть впечатал рябого чурку затылком в стену. Генка почувствовал за своей спиной крепкую спину товарища и увидел, как кулак Митяя смачно приплюснул мясистый нос второго наседавшего чурбана. Кровь из расплющенного носа брызнула в стороны. … А от бокового удара в челюсть у самого Генки потемнело в глазах, он с разворота отмахнулся…

Наутро командир части обошел неровный строй разномастных бойцов. Двое славян-новобранцев и шестеро азиатов отсвечивали заплывшими кровоподтеками, разбитыми губами и носами. У рябого чурбана всё лицо было как одна большая спелая слива. Другой, с распухшим мясистым носом, стоял, неуклюже поддерживая сломанную руку.

– Н-да, – протянул, прохаживаясь вдоль недлинной шеренги, командир. – Я так понимаю: все шли строем и с лестницы упали…

Бойцы молча переминались с ноги на ногу. Митяй почувствовал тычок кулаком в спину.

– Сегодня, после отбой вешайся, дух! – Небритый чурбан, стоявший позади, выдохнул ему в ухо сладковатый запах застоялых помоев.

Так прошла первая ночь, им с Генкой оставалось продержаться ещё пятьсот сорок девять.

* * *

Духовской год тянулся, как одна мрачная полярная ночь. Приходилось проходить много подобных экзекуций, отбиваться, шуршать приборки. Бывало всякое, но ни Митяй, ни Генка ни перед кем не унижались, а, когда надо, за себя стояли так, что многим чурбанам надолго запомнилось. За что одногодки их уважали, а деды старались без необходимости не связываться.

Весной 1991 года, через год службы, черпаков Митяя и Генку первых из их призыва «расстегнули». После «расстёгивания» Митяй на полусогнутых доплелся до своей койки и упал лицом в подушку. Ныли отбитые ремнём ляжки и ягодицы. Только одна мысль билась в его мозгу: «Кончилось!!!»

В казарму, пинком открыв дверь, вошел дед, узбек Уваров. Тот самый бывший застегнутый черпак, который будил их с Генкой в первую ночь для экзекуции в курилке. Увидев Митяя лежащего в дневное время на койке, у Уварова на лбу аж выступила испарина:

– Не поняль?! Ты, череп, что ли обарзель! – дед с силой пнул ногой кровать, на которой раскинулся Митяй.

Митяй, даже не повернув головы, тихо проговорил: «Пошел на х… чурбан!

– Чё?! – оторопел Уваров.

– Пошёл на х..!! – рявкнул Митяй, резко привстав на койке.

Уваров отшатнулся. Тут только он заметил на Митяе разорванный в мясо ворот гимнастерки. Не сказав больше ни слова, он попятился и тихо прикрыл за собой дверь.

А Митяй откинулся на подушку. Он лежал на спине, широко раскинув руки, смотрел на облезлый казарменный потолок и широко улыбался. Полярная ночь для него кончилась.

Кочегарка

Хорошо – когда на тебя «ставят». Плохо – когда на тебя кладут…

(Фольклор)

Коренной сибиряк прапорщик Тулеев, взвалил на плечо зелёную трубу переносного ЗРК – зенитно-ракетного комплекса Стрела-2:

– Пошли, развеемся! – крикнул он своему корешу, молдаванину прапорщику Демьяну, водителю местной гэтэтэшки.

Демьян, не заставил себя долго упрашивать:

– Пойдём!

Вдвоем они направились к груде ржавых бочек с соляркой, деловито именуемой в части складом ГСМ – горюче смазочных материалов. Этих бочек здесь, в расположении воинской части, было огромное множество. Они ржавели и текли, обильно пропитывая тундру, благо слова «экология» не было в военном лексиконе. Летом, когда снег сходил, тундра хлюпала под ногами соляркой так, что казалось – брось спичку и вся земля вокруг заполыхает.

Солярка в тундре незаменимая вещь, как водка в деревне. Это тебе и топливо для тягачей и котла кочегарки, и универсальное средство обмена. Офицеры меняли у местных ненцев бочки с соляркой на шкуры песцов и белых медведей.

Однажды каптер, прапорщик Гонгадзе, взял АКМ (автомат Калашникова модернизированный) и ушел в тундру охотиться на оленей. Ему повезло: ненец как раз гнал стадо. Ну, каптер автоматной очередью от бедра пару штук и завалил. Ненец, на оленьей упряжке, приехал скандалить на КПП (контрольно-пропускной пункт). Вот тут солярка и пригодилась. Аборигену пару бочек (по штуке за каждого оленя) на сани погрузили – тот довольный и уехал.

Тулеев с Демьяном выбрали одну бочку и, откатив подальше, установили её в тундре метрах в двухстах от закопченного здания кочегарки.

– Вот тебе, вот тебе, милая… – приговаривал Демьян, размашисто дырявя штык-ножом от «Калаша» бочку с соляркой.

При каждом ударе нож наполовину вонзался в ржавое железо. Солярка, хлюпая, как кровь из раны свиньи при забое, полилась на снег. Отойдя на несколько шагов от истекающей соляркой бочки, Демьян поджёг комок смятой бумаги и бросил его в солярную лужу. Бочка вспыхнула и закоптила черным дымом.

Тулеев и Демьян некоторое время любовались огромным факелом, а потом отошли от него ещё метров на триста.

– Красиво горит! – сказал Демьян.

– Эх, люблю я это дело, – улыбаясь, сказал довольный сибиряк. Он поднял с земли трубу ЗРК и деловито установил её на плече.

– Хитрая штукенция! – оценил ЗРК Демьян. Он знал, что ракета «Стрелы-2» была оснащена тепловой головкой самонаведения. Ракета сама находила интенсивный источник тепла и шла на него. Это было оружие возмездия. Обычно такие ракеты запускались вслед самолету или вертолету. Они шли на тепло выхлопных газов двигателя. Демьян покачал головой, представляя, что сейчас будет с этой бочкой.

Тулеев прищурил глаз. Планка прицела совместилась с пылающей бочкой.

– Ну, как сказал Гагарин, поехали! – и прапорщик Тулеев плавно нажал на пуск.

Время как будто замедлило своё течение. Всё дальнейшее происходило, как в замедленном кино. С громким хлопком сработал стартовый заряд. Ракету с шумом выплюнуло из трубы по направлению к горящей бочке. «Щелк» – раскрылись рули и стабилизаторы. С шипением включился маршевый двигатель и ракета, оставляя за собой белый хвост дыма и вращаясь, как юла вокруг своей оси, устремилась к цели. Тулеев и Демьян, как завороженные, раскрыв рты, следили за полётом умной ракеты, за которой, как за кометой, тянулся белый дымный хвост. Вдруг ракета резко отклонилась влево. У Тулеева по спине пошел холодный озноб. Там, слева, на фоне голубого неба виднелась раскаленная железная труба кочегарки. В полярную зиму кочегарка здесь, в военной части, единственный источник тепла, а значит и жизни. Без тепла в Заполярье – смерть. Белый след ракеты медленно чертил траекторию к трубе кочегарки.

– Ё-ё-ё-ё! – вжимая голову в плечи, выдохнул Тулеев.

Но ракета вдруг передумала и, видимо переключившись на более мощный источник тепла, резко отклонилась назад, вправо, и с грохотом врезалась в полыхающую бочку.

Тулеев обессилено снял с плеча трубу ЗРК. – Пора мне на гражданку, – тихо пробормотал он, вытирая со лба холодный пот.

– Котёл! Котёл взорвался!!! – раздался вдруг дикий перепуганный вопль.

Какой-то солдат выбежал из кочегарки и, с криком бросился бегом к казарме.

– Ты чего-нибудь понимаешь? – спросил ошарашенный Тулеев товарища.

– Пацан от взрыва, похоже, в штаны наложил…

Они взглянули на кочегарку и тут обоим стало не хорошо. Труба кочегарки больше не дымила.

– Демьян ракетой кочегарку подорвал! – кричал кто-то, выбегая из казармы.

Человек десять солдат и офицеров уже бежало от казармы в сторону кочегарки.

– Теперь докажи, что ты не верблюд, – пробормотал побледневший молдаванин.

Тень толпы неминуемо надвигалась Тулеев сглотнул слюну и отшвырнул в снег от греха подальше трубу проклятого ЗРК. Разорванная в клочья бочка из-под солярки продолжала предательски гореть и чадить ярким оранжевым пятном, выделяясь на фоне закопченного, чёрного снега и бескрайнего чистого синего неба.

Мордобой был неотвратим. Спасло чудо. Ну и внушительная ширина плеч Тулеева дала несколько спасительных мгновений. Демьян успел-таки вставить пару слов. С оскорблениями и взаимными упреками, но всё же как-то разобрались. Оказалось, что кочегар, зачуханный грязный хохол по фамилии Малоиван, напился браги, заснул и прозевал давление в котле. Взрыв ракеты разбудил его, но было уже поздно…

Взрыв котла оставил воинскую часть без единственного источника тепла в самый разгар полярной зимы. Запчасти задерживали. Вспомогательного котла хватало только на прогон воды, чтобы не замерзла в трубах и не разорвала бы их к чертовой бабушке. Начались суровые будни.

Температура воздуха в казарме колебалась от четырёх до семи градусов по Цельсию. По ночам одеяло примерзало к заиндевевшей стене. Спать в казарме ложились теперь, надев тулупы поверх ватников и завязав ушанки. Дневальный укрывал каждого одеялом, а сверху, поперёк клал ещё два матраса. Встать с кровати теперь без помощи дневального по казарме было уже невозможно.

– Дневальный! – то и дело раздавались среди ночи крики в казарме. Кому-то, по-видимому, захотелось в туалет или покурить. Дневальный спешил на помощь откидывать матрасы.

Запчасти для котла подвезли только через три месяца. Три месяца часть жила на грани вымерзания. Без бани, без душа, без горячей воды, без элементарной возможности согреться, снять шинель и расслабиться в маломальском тепле. За это время фамилия «Малоиван» в части стала словом нарицательным. Когда подали, наконец, долгожданное тепло, был всеобщий праздник. С тех пор в части говорили: «Есть три вещи, ценность которых по-настоящему осознаешь, только когда их потеряешь, – молодость, здоровье и тепло».

Вариант

Дул такой сильный ветер, что сигареты выворачивало вместе с зубами…

(Северный фольклор)

Митяй стоял на вахте, радистом на КП (контрольном пункте). Одев наушники, он привычно принимал координаты воздушных целей и отбивал ключом знаки морзянки, передавая данные в полк, в Воркуту. Шла последняя зима его армейской службы. За окном заунывно выла снежная пурга. Красный столбик уличного термометра замёрз на отметке минус тридцать по Цельсию… Митяй взглянул на часы: приближалось два часа ночи – время развода.

Наконец дверь на КП отворилась. Впуская порыв холодного снежного вихря, в помещение ввалились залепленные снегом двенадцать заиндевевших солдат во главе с разводящим вахты лейтенантом Гонгадзе.

– Ну, блин, там жопа! – выдохнул Гонгадзе, с трудом разлепляя глаза от налипшего снега – «Вариант»!

Отслужив полтора года на севере, Митяй отлично знал, что такое снежная буря, именуемая здесь «Вариант». Точнее, чем описал её лейтенант Гонгадзе, цензурно выразить было невозможно. Когда бушует «Вариант», становится по-настоящему страшно. Северная природа как бы указывала человеку на его место, ясно говоря, кто здесь хозяин. Завывающая снежная буря демонстрировала всю неукротимую мощь стихии, сбивая с ног и сводя видимость до нуля. Два солдата могли стоять рядом, на расстоянии вытянутой руки, и не видеть, и не слышать друг друга. Полностью теряется ориентация в пространстве. А заблудиться во время «Варианта» равносильно смертному приговору. Деды рассказывали, как два года назад, один дух так ночью во время «Варианта» заблудился… Его нашли под утро, сжавшегося в комок, обхватившего руками колени. Он замерз, не дойдя двух шагов до двери в казарму…

Гонгадзе пересчитал бойцов:

– Вроде все, – облегченно вздохнул он и приказал. – Первая смена, выходи строиться!

Митяя, как старшего по званию и сроку службы (он одновременно был и дед, и старший сержант), определили замыкающим. Во время «Варианта» – это самая ответственная и опасная позиция в строю. Если отстанешь, тебя уже никто не подстрахует. В экстремальных ситуациях, дедам, как более опытным, приходилось брать ответственность на себя. Тут, как на фронте, уже не до дедовщины.

Первая смена во главе с Гонгадзе вышла на улицу. Митяй шел замыкающим. Путь от КП до казармы метров шестьдесят, может чуть больше. Но эти метры надо было ещё пройти. В лицо, как плеткой, бил, мелкой снежной крошкой холодный ветер. Вой стоял такой, что ничего кроме этого страшного гула не было слышно. Шли гуськом, плотно друг за другом, ориентируясь на спину впереди идущего товарища. Митяй изо всех сил старался не упускать из виду эту спасительную спину. Он шел почти вплотную, на расстоянии не более вытянутой руки, но делать это было не так-то просто. Снег выхлестывал глаза, белая пелена стояла такая густая, что даже кисти своей вытянутой вперёд руки не было четко видно.

Митяй на секунду запнулся – правый валенок провалился в снег. Вытащив ногу, он поднял голову и не увидел вокруг себя ничего, кроме сплошной пелены движущегося снега. Митяй окрикнул товарищей и резко рванулся вперёд, вытянув руки, ожидая вот-вот наткнуться на чью-то спину. Но руки хватали только снежную крошку и пустоту. Митяй остановился и закричал до хрипа, до предела выжимая всё из голосовых связок. Его надрывный крик, как жалкий писк, тонул в вое снежного месива. Перекричать «Вариант» не было человеческой возможности…

От осознания того, что он остался один на один со стихией, что это не шутки, не учения, когда включают свет или объявляют «отбой», что всё, действительно, происходит с ним наяву, Митяю стало как-то не по себе. Но он прикинул, что до казармы уж никак не могло остаться больше сорока метров. Если идти прямо, то промахнуться мимо здания будет трудно.

Прорвемся! – сказал себе Митяй и двинулся вперёд на ощупь, пытаясь сохранять прежнее направление движения.

Он шел, как слепой котёнок. Это была какая-то страшная игра в экстремальные жмурки. Руки шарили в пустоте. «Ни черта не видно! Таким макаром белого медведя за жопу поймаю, блин», – промелькнула мысль в голове Митяя. Он вдруг вспомнил, как однажды они с прапорщиком, вдвоём, пошли искать одного черпака, белоруса Тарасенко. Отлучился парень из казармы и вовремя не вернулся. Перед этим сообщалось, что в расположении части был замечен белый медведь. На всякий случай они взяли с собой автоматы. Они нашли Тарасенко в двухстах шагах от казармы. Он лежал на спине, раскинув руки, в пропитанной кровью снежной каше. По неестественно вывернутой на бок голове солдата стало понятно, что медведь ударом лапы свернул ему шею… Обглодал лицо, живот и ушел…

По расчетам, он уже давно должен был наткнуться на казарму… «Наверное, промахнулся», – подумал Митяй. – «Расскажу потом ребятам, посмеёмся!» Он взял немного правей и прошел ещё метров двадцать – безрезультатно. Вокруг только движущееся месиво снега и пустота. Он чувствовал, что казарма должна быть здесь, где-то совсем рядом, может быть, в двух шагах. Но найти её, почему-то, не представлялось возможности.

«Ладно, пойду обратно к КП», – сказал себе вслух Митяй. – «Лучше ещё одну вахту отстою, чем здесь замерзну». Митяй развернулся на сто восемьдесят градусов и стал прорываться назад. Идти по следам было невозможно, их заносило почти мгновенно. Через полчаса битвы со стихией, Митяй с ужасом осознал, что он по-настоящему заблудился. Он полностью потерял ориентацию и уже, не разбирая, брёл наугад, махая впереди себя руками. «Влип, как последний дух», – с досадой думал он.

Он бродил в пурге, поднятой «Вариантом», уже около часа. Холод пробирал до костей. Идти, преодолевая сопротивление сбивающего с ног ветра, становилось невыносимо. Каждый следующий шаг давался труднее предыдущего. Хотелось сесть сжаться в комок, закрыть глаза и, не видеть этого снежного ада. Тут перед его глазами всплывал образ того, сжавшегося в комок, замерзшего в двух шагах от казармы духа, и Митяй продолжал идти. Но силы постепенно оставляли его, он уже еле-еле волочил ноги.

Митяй понял, ещё немного, и если он упадёт от усталости, то сил подняться у него уже не будет. Надо было что-то делать. Он опустился на снег и стал закоченелыми руками рыть яму. Он работал остервенело, закрыв глаза, чтоб их не выхлестнул колючий снег. Он отшвыривал снег в сторону, но «Вариант» тут же возвращал его обратно. Но здесь, на пространстве квадратного метра, в своём упорстве Митяй оказался сильней. Он остервенело отвоёвывал сантиметры у стихии и постепенно углублял выкопанную яму. Когда яма была уже около метра, Митяй забрался туда, сел на дно и, сжавшись в комок, обхватил руками колени.

Не прошло и десяти минут, как его с головой занесло снегом. Шум ветра стих. Стало теплее. Митяй сидел в снежном коконе, периодически пробивая рукой дыру в «крыше», обеспечивая доступ свежего воздуха. Толщина снежного покрова становилась всё больше и больше. Рука уже не сразу пробивалась наружу.

Сидя в полной темноте, Митяй потерял счет времени. Прошло, наверное, часа два или четыре, а может и больше. Он делал различные телодвижения, пытаясь согреться, но всё равно медленно коченел, постепенно теряя чувствительность в пальцах рук и ног. Хотелось забыться. Митяй прикрыл глаза… Вспомнилось, как командир части говорил: «Замерзнуть – самая лёгкая смерть. Сначала перестаешь что-либо чувствовать, становится тепло, а потом как будто уснёшь.» «Вот, и вырыл себе могилу», – пронеслась в голове страшная мысль. Глаза Митяя в испуге широко раскрылись. Главное не уснуть!!! Собрав остаток сил, Митяй стал бороться с холодной смертью, как мог, всеми подручными средствами. Он кусал до крови губы. Остервенело растирал онемевшие щеки. Сняв рукавицы, грел негнущиеся окоченелые пальцы тёплой струёй мочи…

Как странно: здесь за полярным кругом он, полуживой, сидит под снегом… А далеко, в Питере, его мать и отец, наверное, как раз сейчас говорят о нём или вспоминают. Мать он не видел с начала службы, а отец приезжал к нему в Воркуту, когда он лежал в госпитале с мениском. В памяти всплыла операционная. Он лежит на операционном столе и женщина врач, в маске и белом халате, проводит скальпелем по его колену. Под остриём скальпеля расползается в стороны не видавшая дневного света плоть… Он ничего не чувствовал, обколотый новокаином, но от вида разрезаемого тела ему стало нехорошо. Он издал сдавленный хрип, и врач, спохватившись, задернула у него перед лицом белую занавеску… Митяй замотал головой, прогоняя сон. Он снова кусал губы, грыз пальцы, хлестал себя по щекам и держался.

Борьба со сном – страшная битва. Так и хочется подержать глаза закрытыми только чуть-чуть, только на одно мгновение подольше. Отключиться на долю секунды и сразу назад. А поддашься слабости, закроешь глаза, и всё – смерть. Время шло. Пробивать дыру в крыше уже не было сил. Митяй медленно засыпал. Бей себя по щекам, не бей – есть предел человеческим возможностям. «Как глупо! Осталось служить всего-то полгода! Обидно…» Глаза слипались, Митяй проваливался в пустоту. Пальцев рук и ног он уже не чувствовал. Становилось тепло…

И тут, на грани жизни и смерти, в его замерзающем мозгу проснулась одна последняя искорка сознания. Митяй отчетливо, ясно понял, что продолжать сидеть в яме, пусть даже ещё одно самое маленькое мгновение, равносильно смерти. А он всем своим существом хотел жить. Ему было для чего жить! Собрав в онемевший кулак весь остаток своих самых последних сил, Митяй выбросил руку вверх, пробивая толщу нанесенного снега. В глаза ударил яркий солнечный свет. Через образовавшуюся дыру отчетливо было видно голубое небо и большое желтое солнце.

Закоченелый, в полуобморочном состоянии, он увидел перед собой это голубое небо и рванулся к нему, остервенело раскидывая во все стороны закрывавший небо снег. Выбравшись на поверхность, он, с трудом разгибая окоченевшие конечности, поднялся на ноги и, качаясь, огляделся вокруг. Он стоял в десяти метрах от казармы. Впереди, спиной к нему, выстроившись цепью, медленно шли солдаты. Длинными жердями они прощупывали снег, ища его тело. Они уже прошли его метров на тридцать.

Крикнуть что-либо у него уже не было сил. Митяй захрипел. Ноги его подкосились. Он повалился на снег и потерял сознание…

Очнулся Митяй в тёплой казарме, укутанный двумя шерстяными одеялами.

– Ну, ты, братан, даёшь, – сказал ему сидевший возле его койки черпак-узбек. – Пят часов тебя нет. Замерз, думал. Совсем готов уже…

Опухшее лицо Митяя просветлело, он улыбнулся: «Балтика не мерзнет, Балтика синеет», – с трудом шевеля искусанными губами, проговорил он.

– Я тут, слюший, иду, иду с палка, оглянул, а там сугроба разрытый и ты лежишь, как мёртвий… А ты совсем живой!

Митяй приподнялся на кровати и пальцами, с которых уже начала сходить кожа пожал узбеку руку:

– Спасибо, мужик, – хрипло проговорил он.

Самогонщики

При обнаружении вспышки ядерного взрыва самое главное – это повернуться к нему спиной, чтобы сталь со штыка не капала на казенные сапоги.

(Армейская мудрость)

К затерянному в снегах Заполярья посёлку нефтяников Харасавэй, приближался новый 1993 год. Для Митяя и его однопризывников это был их последний Новый Год на службе. Весной им предстояло увольнение в запас. По этому знаменательному поводу уже давно томилась за котлом в кочегарке надёжно скрытая от офицерских глаз двухсотлитровая бочка браги. Всё предвещало весёлый праздник.

– А может, братан, самогон сварганим? – предложил вдруг Митяю его закадычный друг Володя Шикера, коренастый здоровяк из Севастополя. – Мне эта брага уже вот где, – он выразительно провёл ребром ладони по горлу. – Голова от неё тяжелая.

– Раскатил губу, – добродушно протянул Митяй, – первач он, конечно, хорошо, только из чего змеевик делать будешь? Ты думаешь, тебе первому эта гениальная мысль в голову пришла? Было б из чего… давно б уже сделали, – и он обвёл грустным взглядом казарму.

Володя почесал затылок. Действительно, с тонкими трубками, необходимыми для изготовления змеевика, на точке были проблемы. Эх, жаль. Самогон очень бы в тему пришелся. Это факт. Ну, да ладно. Брага, значит, брага… Ему живо вспомнился прошлый Новый Год. Тогда деды выкатили целую бочку браги на всю казарму. Это был редкий случай – пить дали добро всем, даже духам. Гудели всю ночь. Не перепился тогда только ленивый. В конце вечеринки от бочки уже отползали.

– Помнишь, как мы в прошлый Новый Год погудели? – Володя повернулся к Митяю, улыбаясь нахлынувшим воспоминаниям.

– А то! Тогда на утреннем построении два духа из строя прямо под ноги замполиту выпали. Такое разве забудешь!

Митяй усмехнулся, вспоминая перекошенное бессильной злобой лицо майора Станилэ. Его блуждающий взгляд в мечтательной задумчивости скользил по казарме. Тут в его мозгу как будто сверкнула вспышка молнии. Взгляд остановился на занавесках:

– Зёма, глянь-ка на светозащиту, – тихо проговорил Митяй рукой поворачивая голову друга в сторону окна.

Шикера посмотрел в указанном направлении и остолбенел. Тёмные светозащитные одеяла на окнах аккуратно висели на тоненьких дюралевых трубках!

– Да ты, гений!!! – от избытка чувств Шикера со всей молодецкой силы хлопнул друга по крепкой спине.

– Ну, ты руками-то поосторожнее, – добродушно буркнул Митяй. – Сейчас духов зашлю, пусть на верёвочки перевесят, – кивнул он на занавески.

На изготовление первого на радиолокационной точке Харасавэя самогонного аппарата ушло два дня. За день до Нового Года всё было готово. Изобретать велосипед нужды не было. Конструкция аппарата была до гениального проста. На электрическую плитку поставили пятилитровую железную банку из-под томатной пасты. Вверху банки проделали отверстие и вставили свернутый спиралью змеевик, ловко смастряченный из дюралевой трубки от занавесок. Герметично запаяли основные соединения, и аппарат был готов.

Готовый прибор разместили в радиолокационном посту Володи Шикеры. Его индивидуальный боевой пост располагался в ста метрах от казармы, рядом с вращающейся антенной локатора, в небольшом защитного цвета вагончике-кунге. На этом посту, во время своего боевого дежурства, Володя наблюдал на экране монитора за зелёными точками воздушных целей обнаруженных радаром и сообщал о них на КП (Командный Пункт), где дежурил радистом Митяй. Установив самогонный аппарат в укромном углу кунга, друзья вывели трубку змеевика через отверстие в стенке, на улицу, прямо в сугроб. Конец трубки они опустили в стеклянную банку.

Железную банку из-под томатной пасты заполнили брагой и включили плитку. Пар услаждая слух, заклокотал по дюралевой трубке из кунга на улицу. А там минус тридцать. Лучшего охлаждения для самогонных испарений и не придумаешь. Процесс пошел. За час набегала целая майонезная баночка чистейшего, как слеза, семидесятиградусного первача! Пальчики оближешь. Никто даже не ожидал, что всё так здорово с первого раза заработает. Володя Шикера, сидел на своем боевом посту и параллельно с ведением зеленых радарных целей внимательно наблюдал за температурой кипения браги, периодически регулируя нагрев плитки. Тут главное не прозевать. Отвлечешься и… будет как у Малоивана в кочегарке, так рванет, мало не покажется…

В новогоднюю ночь в кунге у Шикеры уже стояла, источая божественные ароматы, трёхлитровая банка первоклассного самогона. Всё было готово к празднику. Было около двух часов ночи. Так получилось, что сама новогодняя полночь уже прошла. Из-за издержек военной службы Митяй провел её на боевом дежурстве, на КП. Но это были мелочи. Впереди была ещё целая новогодняя ночь, которая обещала быть незабываемой. Сам Володя только что заступил на вахту и теперь ждал друга, который должен был зайти после смены с дежурства. Планировалось отметить по стаканчику в кунге, а потом Митяй должен был принести банку в казарму и повторить прошлогодний фурор, но уже на качественно новом уровне. Ребята были оповещены, и спать в эту ночь в казарме никто не собирался.

В это самое время Митяй, сидя на КП, отбивал ключом морзянку и с нетерпением поглядывал на часы… Скорей бы развод…

Наконец подошло долгожданное время смены вахты. Митяй снял наушники и, передав пост сменщику, направился к выходу. «Ну, сейчас оторвёмся!» – крутилась в мозгу озорная мысль. Он оглянулся по сторонам с нетерпением, ища глазами лейтенанта Гонгадзе, разводящего смены.

– Потерял кого-то, Федотов?

Хорошо знакомый хриплый голос заставил Митяя вздрогнуть от неожиданности. Он обернулся и нос к носу столкнулся с ехидно улыбающейся физиономией замполита части, молдаванина майора Станилэ. Это явление замполита народу ничего хорошего не предвещало. Митяй и Станилэ не любили друг друга. Не сошлись, как говорится, характерами.

У Замполита был комплекс Наполеона. Он стремился иметь всю часть… и, в частности, иметь ее под своим полным тотальным контролем. Одной политической власти ему уже не хватало. Станилэ устроил на самых блатных ключевых должностях двух своих земляков. Начальником продовольственного склада был молдаванин, старший прапорщик Рычану. Водителем и единственным человеком, имевшим право отлучаться в любой момент с территории части, в посёлок, на почту и в магазин был его земляк, прапорщик Ибаништяну. Для контроля над личным составом имелась сеть стукачей. И всё бы хорошо, но…

Осуществить свой замысел замполиту мешали только такие персонажи, как Митяй, Володя Шикера и ещё пара пролётчиков, типа их корефана Генки Зарубина. Они никак не хотели гнуться и укладываться в стандартные замполитовские схемы. И тот факт, что они пользовались непререкаемым авторитетом среди рядового состава, путал замполиту все его карты.

Он, конечно, сажал их по очереди на гауптвахту, но это не помогало. Однажды, отчаявшись, Станилэ даже написал письмо матери Митяя, где в пространной форме, во всех подробностях, описал всё нехорошее поведение ее сына и выразил свое мнение, что ей должно быть стыдно за своего сына, не для того она отдала его на службу Советской Родине. На что мама ему в выразительной и лаконичной форме ответила, что вообще-то она своего сына никуда и никому не отдавала. Её мнения никто не спрашивал. Сына у неё просто забрали. А своего сына она знает. И что замполиту, самому, у её сына человеческим качествам поучиться нужно… В общем… с письмом у Станилэ не получилось…

«Вот это номер!» – опешил Митяй, увидев улыбку Станилэ. – «Этот перец откуда здесь?! Какого хрена? Где лейтенант?» – мысли мельтешили в его голове, наталкиваясь друг на друга и не находя ответа на поставленные вопросы.

– Гонгадзе ищешь? – Заметив растерянность Митяя, довольно улыбнулся замполит. – Так это зря. Сегодня я смену в казарму поведу. Лично. От двери до двери. Мы с тобой сегодня не разлей вода… Ни на шаг от себя не отпущу. Ты у меня весь вечер по струнке ходить будешь. Вместе и за Новый Год выпьем… грушевого компотика… – Прищуренные глаза замполита горели злорадным мстительным огнем.

«Какая сволочь настучала?!» – осенила Митяя сокрушительная догадка. То, что кто-то стуканул про готовящийся сабантуй, было ясно как божий день. Замполит никогда лично разводом смены не занимался. Особенно в Новогоднюю ночь! «Сработала чертова агентура! Эх, отловить бы гада, да как узнаешь?! Станилэ берёг свои кадры». Сдаваться не хотелось, но выхода похоже уже не было.

– Смена строиться! – прозвучала команда замполита.

Вышли с КП, как и положено, по инструкции, Замполит шел первым по расчищенному в снегу проходу. Тонкий луч его фонарика прорезал темноту морозной зимней ночи. Митяй, как старший после замполита по сроку службы и по званию, как обычно, шел замыкающим.

«Неужели и Володьку с аппаратом накрыли?» – сверлила мозг полная отчаянья мысль.

Митяй подошел к развилке дорожки. Прямо был путь в казарму, а справа от него расчищенные от снега деревянные мостки вели в сторону радиолокационного поста его друга. До казармы оставалось ещё сорок метров ходу.

«А была, не была!» – сверкнуло в голове отчаянное решение. Митяй резко повернул вправо. Он более не раздумывал. Цепочка бойцов под предводительством замполита медленно продолжала движение в сторону казармы. А Митяй, ни разу не обернувшись, мчался по направлению кунга Володи Шикеры.

– Всё, братан! – выдохнул Митяй, распахивая заиндевевшую дверцу кунга.

– Что такое?

– Прихват, похоже! Заму кто-то сдал!

– Да ну?! Как знаешь?

– Сердцем чувствую.

Не снимая тулупа, Митяй грузно опустился на стул.

«Старшему сержанту Федотову срочно прибыть в казарму к командиру батальона!» – донёсся из динамика хриплый голос дежурного по роте.

– Хватился молдован, – ухмыльнулся Митяй.

Володя наклонился, достал из-под стола трёхлитровую банку самогона и осторожно, стараясь не пролить, наполнил семидесятиградусным напитком майонезную баночку.

– Ну давай, зёма, на посошок, – Володя протянул самогон другу. – С Новым Годом!

– С Новым дембельским годом!

Митяй взял протянутую ему баночку и, элегантно оттопырив мизинец, опрокинул в себя её содержимое, всё до последней капли.

– Хорош, однако! – выдохнул Митяй, протерев рукой слезящиеся глаза, и деловито занюхал самогон, рукавом тулупа.

– Руку не меняют, – Володя снова наполнил майонезную баночку самогоном.

– И тебя с Новым Годом!

Разомлевший в тепле Митяй с удовольствием наблюдал, как его друг медленно опрокидывает в себя горячительный напиток.

– Ой хорош! – Шикера эффектно стукнул пустой баночкой о пластиковую поверхность стола.

– Да. Получился на славу… Ну, я, пожалуй, пойду, – Митяй указал рукой на дверь. – Замполит ждёт. Волнуется.

– Ну, давай брат. Ни пуха!

– К черту! – крикнул Митяй уже на ходу.

Осторожно пошатываясь, он медленно пробирался по мосткам в направлении тускло мерцающих из-под сбившейся светозащиты огоньков казармы. Приятное тепло медленно, но верно разливалось по всему телу. Все проблемы, вместе с замполитом, отплывали на второй план. Становилось хорошо… «Скоро домой», – засветилась в мозгу приятная мысль… Когда Митяй дошел наконец до двери казармы и вошел в комнату к командиру батальона, ему было уже очень и очень хорошо.

У замполита при виде довольного добродушного выражения лица Митяя отпала челюсть.

– Федотов! Когда?!! Ты минуту назад трезвый был?!!

Комбат привстал из-за стола.

Митяй оперся спиной о стенку. Стакан спирта на голодный желудок сделал своё дело. Перед глазами поплыли перекошенные лица комбата… замполита… комната начала вращаться. Под мелодичный звук голосов своих начальников он стал медленно сползать вниз по стенке и сел на пол. Он сделал это как раз вовремя. Над его головой просвистела и с треском разбилась о стенку запущенная комбатом табуретка.

– Ты куда смотрел! – глухо, как из глубины бочки, гудел комбатовский лошадиный голос.

– Да, товарищ подполковник, он только что, минуту назад, трезвый был. Лично следил. Он у меня с КП замыкающим шел. Где успел? – оправдывался замполит

– Ши-ке-ра!!!..ять!

– Твою… мать…

Доносились до Митяя обрывки фраз.

– …Срочно в кунг…

Митяй сидел на полу в кабинете командира части, опершись спиной о стену, и широко улыбался. Над его ухом мило ворковали начальственные голоса. Ему было хорошо и спокойно…

Не прошло и минуты, как в кунг к Володе Шикере ворвался запыхавшийся дежурный по батальону толстяк капитан Завьялов.

– Где самогон?! – только и смог выдохнуть капитан, с трудом переводя дыхание.

Тут взгляд капитана упал на трёхлитровую банку, стоявшую на столе перед Шикерой. Глаза дежурного по батальону вспыхнули алчным желтым огнём.

– Не отдам, – тихо сказал Володя.

Глядя прямо в глаза капитану, он поднял со стола банку с самогоном и стал булькающими крупными глотками жадно отхлебывать из горла обжигающее нутро содержимое.

Толстяк капитан опешил. Несколько секунд он стоял с широко раскрытыми глазами, молча наблюдая за тем, как ритмично двигается кадык Шикеры, как бегут по его подбородку тонкие ручейки спирта и как они медленно стекают за расстегнутый ворот гимнастёрки… Завьялов сглотнул слюну. Тут что-то щелкнуло в его голове.

– Стой… га-а-ад!!! – будто очнувшись от оцепенения, капитан спружинил и рванулся к Шикере, как бык на тореадора.

Боковым зрением наблюдая за надвигающейся на него тенью, Володя продолжал жадно хлебать самогон. В тот самый момент, когда пухлые пальцы капитана уже почти коснулись стеклянной банки, Шикера резким движением с размаху грохнул банку с самогоном об пол кунга.

Фонтан осколков и брызг окатил капитана с ног до головы.

– Сук-а-а-а!!! – только и смог выдохнуть толстяк.

– С Новым Годом! – лицо Шикеры расплылось в довольной хмельной улыбке.

Пришлось ребятам в казарме эту ночь опять довольствоваться брагой.

Наутро, когда самогонщики наконец проспались, комбат объявил им обоим по семь суток губы (гауптвахты). Самогонный аппарат конфисковали и змеевик уничтожили. Замполит лично руководил процессом. Все трубочки, державшие в казарме занавески, были срочно заменены на верёвочки. Но с гауптвахтой не сложилось. Вскоре выяснилось, что вертушка (вертолёт) ожидалась на точке не раньше чем через два месяца. Другого способа доставить пролётчиков к месту отбывания наказания не было, и комбат заменил губу на наряды вне очереди.

Это произошло к великому разочарованию Митяя. Так ему не удалось добавить ещё одну неделю губы к тем двум месяцам, которые уже имелись в его послужном списке за два неполных года службы. Он ждал поездки на гауптвахту, как долгожданного отпуска. Это был поездка на большую землю. Здесь на точке, в Харасавэе, было всего пятьдесят человек, из них в течение полутора лет он каждый день видел только двадцать… А там на губе были новые интересные люди, много людей, по улицам ездили машины. Одним словом, там была жизнь…

Лемминги

– Доложите в центральный: прибыл гражданский специалист к радистам.

– Цэнтралный. Прышол дэвышка, хочет радыстов.

– Я не девушка, я гражданский специалист. К радистам.

– Цэнтралный… ана нэ дэвишка… ана хочет радыстов.

(Фольклор)

Уже несколько дней ласково грело скудное северное солнце. На полуострове Ямал начал понемногу таять снег. Личный состав Харсавэйской радиолокационной части вышел в тундру для сбора подснежников.

Митяй улыбнулся: появление подснежников – самый верный признак наступающей весны. Местным чукчам даже шаман был не нужен. Выглянул из юрты, увидел в тундре цепь солдат с палками – бей в бубен: «Присол весна!».

Вдруг Митяй поморщился, тёплый весенний ветерок со стороны казарменного туалета вернул его с небес на землю. В проектный дизайн данного архитектурного сооружения забыли или просто «забили» включить систему канализации. Не предусмотрели даже выгребную яму. Туалет построили по распространённой в здешних местах технологии – «ась рассосется». И предоставленные самим себе фекалии медленно расползались из-под фанерного щита под казармой, растекаясь по тундре и внося свой посильный вклад в круговорот веществ в природе…

И всё бы хорошо, но с отоплением в туалете тоже были проблемы и зимой этот процесс естественной дисперсии прерывался. Суровые северные морозы кристаллизовывали молекулярную структуру биовещества, нарушая его вязкость и текучесть и приводя к формированию сталагмитов. Проще говоря, говно замерзало. Замерзало оно практически по приземлению, так сказать, «на ходу», образуя характерные пирамиды. И они, эти пирамиды, медленно росли, увеличивались в объёмах, и к концу долгой полярной зимы, уже угрожающе возвышались над туалетными очками разнородными остроконечными пиками. Присаживаться «по делам» над остриём такой вершины становились небезопасно. А что делать? Вот и балансировали солдатики, как горные орлы над вершинами, в миллиметрах от острых ощущений. Тут главное, не чихнуть…

Интересное дело, но после литра-другого браги эти пирамиды вызывали у Митяя исключительно умиление и ностальгические ассоциации. Они напоминали ему песочные замки на берегу далекого родного Финского залива. Утирал тогда Митяй здоровенным кулаком скупую мужскую слезу и, хлопнув по плечу первого попавшегося под руку бедолагу-духа, с тоской спрашивал: «Зёма, а сколько дней до приказа?» И духу лучше бы знать ответ на этот вопрос…

Но ничто не вечно на этом свете. И с первыми лучами весеннего солнца монументальные пирамидальные сооружения начинали таять и таяли так стремительно, что тундра уже не могла незаметно впитать в себя всё накопившееся за зиму добро. Образовывались запруды.

Оттепель создавала для солдат в туалете теперь другую проблему, вызванную обычной реакцией жидкости на падение в высоты тяжелого предмета. Теперь, «сделав дело», солдатам нужно было успеть немедленно отскочить в сторону, чтобы не стать жертвой характерного всплеска. Зазевайся на секунду и получи отдачу – век не отмоешься. В общем, оправление естественных надобностей эффективно способствовало повышению боевой готовности личного состава части, развивая у солдат вестибулярный аппарат, реакцию и прыгучесть.

Но самое главное, обильное таяние пирамид высвобождало из ледяного плена тысячи и тысячи единиц сопутствующего материала: обрывков газет, клочков наглядной агитации и огрызков статей В. И. Ленина… Оттаявшие разнокалиберные бумажки подхватывал легкий весенний ветерок и, как невидимый сеятель, разносил их по близлежащим окрестностям. Увидев забелевшие в раскисшей тундре многочисленные бумажные вкрапления, старожилы воинской части улыбались и мечтательно говорили: «Подснежники появились…»

Весенняя пора подснежников обычно совпадала с периодом учений, проверок и проверяющих. А проверяющие, как известно, народ капризный. К запаху дерьма они почему-то относились лояльно, тут наверное дело привычки, а вот вид использованных бумажек, обильно рассеянных вокруг части, у проверяющих стабильно вызывал благородный гнев и раздражение. Во избежание возможных инцидентов («инсестов», как любил выражаться, командир части подполковник Тякутьев, по кличке «Лошадь», получивший это прозвище за характерный оскал вставных зубов) с первыми лучами весеннего солнца весь личный состав части выводился на сбор «подснежников». Солдаты выстраивались в цепь и, заменив автомат на палку с гвоздём, прочесывали тундру, накалывая «подснежники», как чеки в универсаме.

Не дедушкино это дело – гонять и поторапливать духов. Дембель – не пятилетка, ударным трудом не ускоришь. С этой весны, как велит традиция, Митяй уступил это дело черпакам. Он неторопливо прохаживался по тундре, со стороны наблюдая, как черпаки строят духов и лишь изредка по старой привычке подгонял отставших персонажей. «Дедушка», как говорится, не девушка, мимо не пройдет.

– Шевелись! – беззлобно крикнул Митяй зазевавшемуся черпаку-таджику, – вон тот у тебя совсем уторчал, похоже, – указал он на отбившегося от строя лопоухого солдатика-переростка.

Черпак прикрикнул на духа, и тот тут же заработал палкой, как лыжник на олимпиаде. Рукав гимнастерки у него задрался, обнажая на тыльной стороне запястья большой красный ожог. Митяй ухмыльнулся: «Духовская» печать». Он сам ходил с такой в своё время.

В самодельной печке местной бани вместо камней штабелем были сложены толстостенные длинные металлические баллоны. Жерла их горловин устрашающе глядели из стены черными пустыми глазницами. Любимая шутка местных дедов была попросить новоприбывшего духа подкинуть водички в горловину раскаленного баллона, поддать парку!

Готовый услужить дух со знанием дела плескал ковшик в горловину, и струя раскаленного пара неминуемо выстреливала ему в запястье, как из паровой пушки. Откуда новичку знать, что после броска надо резко убрать руку вниз. Тут нельзя медлить ни доли секунды. Дух выл от боли, а деды похлопывали его по плечу и улыбались: «Ты теперь не простой дух, а с «духовской печатью»!» Духи урок усваивали, больше на это дело не велись и сами с нетерпением поджидали молодого пополнения, чтобы тоже в банный день попросить поддать парку…

Вообще, баня производила на народ какое-то странное веселящее действие. Должно быть, пар бил в голову. Так и хотелось кого-нибудь разыграть или подколоть. Способы находили в меру своей испорченности.

Вот хохол Микола, проходя мимо согнувшегося в поисках мыла духа Жабарова, играючи шлепнул его по голому заду поднятым с пола обмылком. Бендеровец не рассчитал силу и, главное, точность удара. Жабаров распрямился, как ужаленный. Обмылок выстрелил из него через всю баню, как косточка сливы из пальцев.

– Не вошло! Не вошло! – в ужасе орал на всю баню Жабаров, крутясь вокруг своей оси с прижатой к месту проникновения ладонью.

Против духа этот маленький конфуз не держали. Все понимали – шутка.

Митяй улыбнулся своим воспоминаниям: действительно здесь, в Харасавэе, по-настоящему понимаешь истину выражения, когда про надёжного человека говорят: к нему можно в бане спиной поворачиваться.

Цепь духов, ловко орудуя палками, постепенно возвращала тундре первозданный унылый и пустынный вид. Недалеко от Митяя «расстегнутый» черпак, по кличке Клещ, коротал время, ловя леммингов. Этих маленьких пушистых, похожих на хомячков, зверьков водилось в тундре в большом изобилии. Поймать лемминга не составляло особого труда. Клещ разыскивал натоптанные леммингами тропинки и перекапывал их поперечными канавками с отвесными краями. Лемминги уперто бежали по своей проторенной дорожке, падали в канавки и уже не могли выбраться. А хитрый Клещ ходил и собирал пленников в здоровенную картонную коробку.

Митяй подошел и заглянул внутрь. В коробке кишело и пищало не меньше сотни безобидных маленьких зверьков.

– Ничего себе?!.. На фига тебе столько? – удивлено спросил Митяй.

– Да так просто. Чтобы были. Потом выпущу, – ответил Клещ, вытаскивая из канавки за шкирку очередного зверька.

– Слушай, а у тебя там Ганса случайно нет? – в шутку поинтересовался Митяй, – Неделю как пропал…

Котёнок, по кличке Ганс, был всеобщий любимец и единственный представитель кошачьего племени во всей округе. Здесь на «точке» кишели лемминги, бродили песцы, наведывались белые медведи, а котенок был всего один. Его прозвали Гансом, потому что так в части называли всех офицеров. У котёнка была одна особенность: из-за какого-то кожного расстройства он всегда лизал кончик своего хвоста, который у него стал лысым, как у крысы. Несмотря на это солдаты котёнка всё равно любили и баловали, как могли. Он добавлял крупицу домашнего уюта в устоявшийся казённый быт. Грустно стало, когда он пропал.

– Нет. Ганса нет, – серьёзно ответил Клещ, – если поймаю, скажу, конечно…

– Ну-ну, – протянул Митяй, – трудись, трудись… Солнце ещё высоко. А я пойду, мне на смену скоро. На КП. Проверяющий из штаба армии ожидается.

– Я потом тоже туда загляну, – сказал Клещ, высматривая очередную жертву, – покажу, сколько поймал…

– Ну, бывай, естествовед…

И Митяй зашагал в сторону КП.

Задачей радиолокационной части, где служил радистом Митяй, было слежение за воздушными целями. Особенный интерес представляли, конечно же, воздушные цели предполагаемого противника. Код двадцать один два нуля – наши, а девяносто один два нуля – нарушители государственной границы.

В этот день на КП царило особое оживление. Шли учения, нужно было особенно оперативно засекать цели и передавать информацию в полк. Не дай бог что-нибудь прозевать. К тому же по своим каналам ещё утром сообщили, что проверяющий из штаба армии вместе с командиром полка уже вылетел на вертушке из Воркуты для выборочной инспекции подведомственных объектов.

Митяй уселся на своём посту, надел наушники и стал привычно отбивать ключом морзянку. Недаром его в учебке учили и деды по гаревому полю гоняли.

Не беря в расчет некоторую нервозность, исходящую от офицеров в связи с возможным визитом проверяющего, работа на КП шла своим привычным чередом. В эту смену дежурным по КП, был капитан Кучмаев. Капитан, в отличие от большинства местных «гансов», в солдатах видел людей, относился по-человечески, сигареты стрельнуть давал и покурить оставлял, а однажды даже поделился со служивыми двадцатью литрами привезённого из полка пива. Он ещё увлекался какими-то восточными единоборствами и даже владел нунчаками. За что снискал к себе особое уважение со стороны рядового состава, испытавшего на себе за ту или иную провинность тяжелую руку мастера-самоучки.

Сегодня на КП дежурили также три девушки, жены «гансов». Две из них – планшетистки, одна – «считывающая».

Огромные антенны радиолокационной станции (РЛС), расположенные в двухстах метрах от КП, вращались, излучая радиоволны. Их отражение от летящих объектов регистрировалось на круглых, похожих на мишень, дисплеях радара. Оператор РЛС по рации передавал информацию о целях планшетисткам на КП. Девушки-планшетистки наносили точки целей, а также их координаты на планшет, огромный лист прозрачного плексигласа с изображением карты неба, и дежурный по КП, капитан Кучмаев и его помощник сразу видели всю оперативную обстановку на своём участке.

Планшет был шесть метров высотой, так что девушкам приходилось грациозно лазать вверх и вниз по лестницам-стремянкам и наносить цифры и координаты целей по всей площади огромного планшета. Этим занятием они доставляли многочисленному мужскому коллективу КП огромное эстетическое наслаждение.

Цифры на планшет девушки наносили в зеркальном отображении, чтобы «считывающей», сидящей по другую сторону прозрачного плексигласа, было удобнее их читать.

«Считывающая», смазливая длинноногая брюнетка, считывала информацию с планшета, и в свою очередь, по микрофону передавала её радисту – Митяю. А Митяй отбивал морзянку в штаб полка. Работа кипела. Точка тире, точка… – отстукивал ключ.

«Стою, вот, на страже рубежей Родины», – улыбнулся про себя Митяй. В наушниках приятный голос «считывающей» давал координаты очередной цели. Точка тире тире… – отбивал Митяй.

– Внимательнее давай, – крикнул дежурный по КП зазевавшейся «считывающей», – координаты не путай.

Митяй вдруг вспомнил, как полгода назад к ним в часть прислали «считывающим» духа рядового Есинского. Он прошел соответствующий курс в учебке. Ему почему-то сразу дали кличку – Точила. Какой офицер приколист назначил Точилу «считывающим»? Морду бы ему за это набить. Точила был заикой от рождения.

Временами он вроде бы кое-как справлялся, но как только доходило до цифры «тридцать три», то туши свет. Тр. тр. трр, – и ни с места. Заклинивает. В потоке информации о воздушных целях предполагаемого противника образовывался затор. Слепла наша доблестная ПВО. Лети, кто хочешь, бомби, что хочешь. Тр. тр. трр… И всё тут. Точка.

Тогда Митяй вместе с Генкой Зарубиным после отбоя присоединили Точилу к полевому телефону. Провода на пальцы ног накинули.

– Говори, гад: тридцать три! – кричит Митяй.

– Тр. тр. трр.

Генка ручку динамо-машинки крутит. Дёргает ногами от электро-разряда Точила.

– Тридцать три! – кричит Митяй.

– Тр. тр. трр…

Крутится ручка динамо-машинки. Дёргается дух.

Ничего, на третью ночь от его зубов «тридцать три», как от стенки, отскакивало. Вылечился, блин. Теперь считывает без запинки.

Цель уходящая! – звучит в наушниках звонкий голос «считывающей».

Тире точка тире точка… – отбивает Митяй – цаа-пли-цаа-пли – привычно проигрывается в голове напевка.

И вдруг в наушниках – душераздирающий женский визг!.. Дикий, с надрывом… Даже уши заложило. Митяй с перепугу рывком сорвал со своей головы наушники и вскочил, с грохотом опрокидывая на пол деревянный стул. В ушах звенело! Визг, вопли, крики неслись со всех сторон КП. Планшет – был эпицентром. Митяй бросился на крик.

Девушки-планшетистки забрались на самый верх стремянок и дико орали. Их перекошенные рты выдавали звуки на устрашающих децибелах. В глазах застыл животный ужас. С другой стороны прозрачного плексигласа, вцепившись руками за верхний край открытой дверцы шкафа для документов, болталась, поджав длинные красивые ноги, и истошно выла смазливая «считывающая»!

Митяй застыл на месте. Пол на КП двигался!!! Секунду он не понимал, что происходит. «Твою ма-ать!», – охнул он приглядевшись.

По всему полу КП с бешеной скоростью носились, сталкивались и пищали полторы сотни леммингов. Около входной двери, на полу, сидел Клещ и, морщась, потирал ударенную обо что-то щиколотку. Рядом валялась опрокинутая картонная коробка.

На целых пятнадцать минут в непроницаемом кольце противовоздушной обороны СССР образовалась брешь размером с Ямало-Ненецкий автономный округ. Радиолокационная точка, расположенная в поселке Харасавэй, ослепла, оглохла и онемела. Оператор РЛС монотонно сообщал информацию о воздушных целях, но ни дежурный по КП, ни полк, ни страна ее не видели. Полторы сотни Клещёвых леммингов нанесли урон обороноспособности страны, сравнимый с прямым попаданием баллистической ракеты.

Пока всем КП ловили и выгоняли швабрами за дверь перепуганных леммингов, пока снимали со стремянок планшетисток и отрывали от дверцы шкафа заплаканную «считывающую», зазвонил телефон. Наблюдатель с вышки наружного наблюдения доложил, что вертушка проверяющего из штаба армии успешно приземлилась на соседней вертолетной площадке.

Дежурный по КП посерел. «Просрать борт командира полка!!!» – заорал он. – Радист передавай!!! Всё передавай!!! Все цели!!!

И тут Митяю пригодились все накопленные за два года службы навыки. Не зря они вдвоём с Генкой Зарубиным тренировались по ночам, не зря, на спор, наперекор всему, сдали сумасшедший по сложности норматив на скорость приёма и передачи знаков морзянки. Он и Генка единственные из полка получили тогда высшую степень воинской профессиональной квалификации – «Мастер». Их перед строем наградили номерными эмалевыми значками с белой буквой «М». Этой квалификации за два года их службы никому больше во всей дивизии не удалось добиться! По такому случаю, на что уж заклятый враг Митяя, замполит Станилэ, два раза сажавший его на кичу, тряс ему руку и поздравлял, благодарил за улучшение показателей.

Но сегодня Митяй отбивал морзянку, наверное, как никогда в жизни. Он в эту минуту, скорей всего, перекрыл даже «мастерский» норматив. «Точкитиреточки» сливались в один сплошной непрерывный писк Радист в полку взмок, силясь принять хотя бы часть льющихся из наушников нескончаемым потоком данных. Но это были уже его проблемы. Главное было эти данные передать.

За одну минуту в полк улетела вся информация обо всех целях за все пропущенные пятнадцать минут. Полк получил информацию, как если бы никаких леммингов не было и Харасавэйская точка, все это время благополучно вела свои цели, в обычном штатном режиме. Не забыл Митяй передать и про борт проверяющего.

Прибывший с проверкой полковник из штаба армии ничего не заметил, похвалил за службу и улетел проверять дальше.

Но Клещу за пролёт ответить все-таки пришлось. Кучмаев отправил его чистить огромную цистерну для питьевой воды. Цистерна находилась в кочегарке. Через широкую горловину в цистерну засыпали снег, который тая образовывал основной запас питьевой воды для всего личного состава части.

Клещ понимал, что прокололся, и даже особо против наказания не возражал. Он загнал в цистерну через горловину трёх духов, и они за три часа всю работу успешно выполнили. Кроме всего прочего, на дне питьевой цистерны обнаружили штук двести утопленников-леммингов и котёнка Ганса.

* * *

А эмалевый значок «Мастер» у Митяя украли прямо из дембельского дипломата за час до дембеля. Знали, что делали. Найти значок уже физически не было времени. Иначе Митяй всё вверх дном перевернул бы, всю часть построил, и значок бы нашел, и того бы гада из-под земли достал…

Он ушел домой со своим старым значком «Специалист 1-го класса». Не «Мастер», конечно, но тоже эмалевый…

Лет семнадцать прошло уже с той поры, а Митяй нет-нет да при случае и вспомнит эту историю и особенно украденный значок…

Однажды, проходя около исторического музея на Красной площади, я заметил мужика, продающего разложенные на ступеньках старые советские значки. Уже много лет, зная, как дорог был Митяю этот значок, я нет-нет, да заглядывал на такие антикварные развалы – искал значок. «Мастер» – большая редкость, а эмалевый особенно. Алюминиевые два раза попадались, а эмаль нет. Никогда.

Вдруг я увидел его! Потускневший значок «Мастер» лежал на расстеленной мешковине, вперемешку с «Ударниками труда», значками ГТО и октябрятскими звездочками. Я проверил – не алюминиевый ли? Нет – Эмаль! Я не торговался.

Через неделю Митяй с женой приехал в Москву. Мы встретились с ними в баре О2, на крыше гостиницы Ритц-Карлтон, что на Тверской. Сидим, пьём коктейли, любуемся видом на Красную площадь. А в кармане у меня заветный значок. Мне не терпелось. Но моя девушка, как всегда, лучше меня придумала, что и как надо сделать.

Через полчаса застолья официантка подошла к нашему столу:

– Простите, это не вы потеряли? – как бы между делом спросила она и протянула Митяю значок. Митяй не сразу сообразил, в чем дело. А когда понял, то на некоторое время потерял дар речи. Он сидел, отрешенно наблюдая, как зайчики света отражаются в белой букве «М» на синем эмалевом фоне. После долгой паузы он наконец, оторвал взгляд от значка и посмотрел на меня. Глаза его выражали целый калейдоскоп эмоций. Он вышел из-за стола и крепко пожал мне руку.

Ночные стрельбы

Ничто так не снимает сонливость, как чашечка крепкого сладкого горячего чая, выплеснутая на живот.

(Фольклор)

На мокром от осеннего дождя плацу, ёжась от холода, переминалась с ноги на ногу разномастная шеренга бойцов во главе с худеньким лейтенантом. Перед ними нервной походкой, дефилировал всклокоченного вида майор. Рыхлый, с красными прожилками нос выразительно дополнял его тусклые, осовелые глаза. Майор ходил туда-сюда вдоль строя, что-то объяснял, периодически матерился и то и дело для выразительности рассекал ладонью влажный сентябрьский воздух. Лейтенант, старательно вращая головой, внимательно следил за всеми перемещениями своего командира. Фуражка, свободно сидевшая у него на ушах, не успевала за поворотами его маленькой головы, и лейтенант вынужден был периодически центровать ее отработанным движением, прикладывая ребро ладони к носу и козырьку.

Вдруг майор остановился и, задрав голову, некоторое время провожал взглядом красные огоньки пролетавшего в тёмных облаках самолёта. Оторвав глаза от самолёта, он обвёл взглядом строй и пальцем указал на трепыхавшийся над их головами мокрый красный транспарант, белая надпись на котором гласила: «Солдат помни: честь твоей образцовой части – это часть твоей чести!»

– Бойцы, помните – мы находимся на территории образцовой части!

Майор сделал рукой жест в сторону удаляющегося самолета:

– Вон, видите, летит самолет, и его не сбивают. А почему? Дело в том, что это наш самолет. Мы видим его, можем его сбить, но все-таки не сбиваем. Это есть пример правильного выполнения своего долга. А раз мы подаём пример, значит, наша часть – образцовая.

Он исподлобья оглядел строй.

– Бойцы, сегодня, вы должны на деле доказать, что всерьёз достойны этого звания. Я ещё раз повторяю для особо одаренных: сегодня на внеплановых ночных стрельбах генерал лично будет присутствовать! Лично! Всем понятно, что из этого следует?! – майор в который раз обвёл испытующим взглядом строй, проверяя, оценили ли его подчинённые в полной мере всё значение предстоящего события.

Не удовлетворившись увиденным, майор расшифровал:

– Если хоть одна падла промажет – голову оторву!

– Нервничает Гундос, – наблюдательно шепнул кто-то в строю.

Майор действительно нервничал. Прошло немало времени после последних показательных зенитных стрельб, но ещё очень свежи были в памяти и продырявленный пулями «кукурузник», и наложивший в штаны лётчик, и по-отечески строгое, бледное лицо, сорвавшего голос генерала.

Правда, тогда стрельбами командовал другой начальник, подполковник по кличке Батя, но генерал присутствовал тот же самый, что будет и сегодня. Батя тогда недосмотрел, и кто-то умудрился доверить зенитку одному «оленеводу» из союзной республики. Всё бы ничего, но этот «здравствуй дерево» оказался ещё и с инициативой. Вместо мишени в виде серебристого конуса, которую тащил за собой на длинном тросе «кукурузник», он открыл прицельный огонь по самому «кукурузнику». На поражение. Он потом оправдывался: «Этот мишеня больше самалёта похож, был однако…

Как лётчик тогда уцелел, одному Богу известно. Он каким-то чудом умудрился заложить вираж и даже посадить изрешеченную машину на ближайшем совхозном поле. Горе-зенитчику тогда тоже, можно сказать, повезло, обошлось без дисциплинарного батальона. Он только получил пару раз по морде от сослуживцев, два раза от лётчика и один раз от Бати лично. Потом он отсидел месяц на губе и был до дембеля сослан на кухню. А вот командиру Бате повезло меньше, злой рок судьбы, в виде разъяренного генерала, послал его дослуживать к белым медведям куда-то в Заполярье. И где сейчас этот Батя, одному богу известно. Тогда же его, майора, за особое усердие и партийную принципиальность, проявленную при разборке инцидента, генерал и назначил командиром на место Бати. Подчинённые, правда, его служебное рвение оценили по-своему, окрестив своего нового командира соответственно – Гундос.

Майор поёжился: – А если всё путём выйдет, то можно ведь и подполковника досрочно зашибить. Генерал это может. Прецедент есть. Надо вот только на стрельбах не облажаться. Он обвёл красными глазами переминающийся с ноги на ногу строй:

– Вопросы есть? Нет вопросов. Ну, смотрите, если что не так, вам дисбат за счастье станет. Задача ясна?! Не слышу! Бойцы, задача ясна?!

– Так точно!!!

– Всё. Готовиться! Вольно! Разойдись!

Строй, ещё секунду назад вяло переминающийся с ноги на ногу, с неожиданной резвостью рассыпался в разные стороны. На плацу перед майором остался колыхаться на ветру только один молоденький лейтенант.

– Я сказал: разойдись! – в лицо лейтенанту пахнуло настоявшейся смесью чеснока и перегара.

– Тащ майор, – моргнул обоими глазами лейтенант, стараясь вдыхать в стороне от тухловатого амбре, – на «зушке» наводчика и прицельного нету…

«Зушкой» здесь в части называли ЗУ-23-2 – зенитную автоматическую спаренную пушку для борьбы с низколетящими воздушными целями.

Майор подался вперёд, сгребая лейтенанта за ворот шинели: – Как нету?!! Ты что шутки шутить вздумал?!

От тёплого майорского дыхания лейтенанта передернуло:

– Заряжающие – два салаги-азиата есть, а подготовленных наводчика и прицельного нет. Глушко и Прокопенко на прошлой неделе демобилизовались, а младший сержант Баранов с утра в госпитале, с животом. Скрутило его, тащ майор. Больше никто на зушке подготовку не проходил пока…

Майор выпустил из кулака ворот лейтенанта.

– Ты меня добить решил. Какие на хрен ночные стрельбы без зенитки?! – Майор вытер испарину со лба. – Без прицельного ещё обойдёмся – расстояние до цели выставим и всё. Аэрозонды – это тебе не самолёт. А вот без наводчика никак. Короче, даю тебе час, чтобы найти замену. Рожай, если хочешь, но чтоб через час доложить об исполнении. Приказ ясен?

– Так точно!

– Свободен.

– Постой! – крикнул майор, вдогонку лейтенанту, прислушиваясь к урчанию собственного желудка. – А Баранова с чего пронесло, не картошка часом?

– Не в курсе, тащ майор, но похоже.

– Ладно. Свободен, – буркнул, Гундос, морщась. – Как пить дать, картошка…

Лейтенант уже час бегал по казармам. Всё напрасно. Может, конечно, кто-то и умел управляться с зениткой, но упорно это скрывал. Все шли в отказ. Народ добровольно подставляться не хотел. Охотников искать себе на задницу приключений, будучи гвоздём программы на стрельбах перед генералом, не находилось. К концу второго часа безрезультатных поисков взмыленный лейтенант наткнулся во дворе кухни на мутного вида бойца неопределённой раскосой национальности (таких обычно злые языки причисляли к урюкам). Солдат сидел на деревянном чурбаке, расставив ноги и деловито выпятив нижнюю губу, неторопливо и старательно счищал ножом слизь и кожуру с подобия картошки, которую он вылавливал из отдающей пряно-кислой вонью жижи внутри хлипкого деревянного ящика.

– Как фамилия, боец? – поморщившись от тошнотворного запаха, спросил лейтенант.

– Бельдыев… однако, – круглолицый джигит поднял свои раскосые глаза на лейтенанта.

Бельдыев, Бельдыев… что-то знакомое… – попытался вспомнить лейтенант.

– Бельдыев, ты хоть раз из ЗУ-23 стрелял? – безнадёжно спросил лейтенант: – Ну, Зе…у… 23… Зенитная пушка. Два ствола. Та-та-та. – Лейтенант сжал кулаки, свёл их вместе и сделал вид, что стреляет по пролетавшим над его головой воробьям: – ЗУ-23, зу-шка…

– А-а-а, – просветлел боец. – Зучка. Стрелял, однако.… Кароший штук…

– Да ну! – у лейтенанта ёкнуло сердце, и где-то в глубине души затеплилась слабая надежда. – И подготовку прошёл?

– Прошёл я.

– На кого?

– Стрелка-наводчика я.

– Отлично Бельдыев, отлично! – засуетился лейтенант – Ты-то мне и нужен! Два заряжающих есть. Только тебе обойтись без прицельного придётся … Баранов в госпитале, с животом, – лейтенант подозрительно покосился на сочащийся слизью ящик – С зушкой один управиться сможешь… расстояние до цели выставить? – с мольбой в глазах спросил он.

– Смогу, однако.

– Ну, вот и отлично. Вот и отлично. Будешь сегодня на стрельбах из зушки по светящимся аэрозондам бить. Сможешь?

Лицо Бельдыева потеряло осмысленное выражение. В глазах как будто выключили свет.

– Аэрозонды, шарики… светящиеся.

– Сарики – это понял я. А с картошка на зучка можно? – усомнился боец, откладывая в сторону недочищенный корнеплод.

– Можно?! Можно Машку за ляжку и козу на возу, Бельдыев. Не можно, а нужно! Ты, что сюда приехал – картошку чистить или Родину защищать?

Бельдыев задумался. Лейтенант, насторожившись, прервал его раздумье.

– Неважно, не думай об этом Бельдыев. Не напрягайся. Значит, сбить сможешь? Чтоб всё потухло?

– Угу.

– Ну, Бельдыев, – расчувствовался лейтенант – если ты сможешь… – лейтенант всем телом подался навстречу солдату. – Если ты сможешь,… Я… я… тебе отпуск!.. Десять суток дам… На родину, домой поедешь. Хочешь домой, Бельдыев?

При словах отпуск и домой – глаза Бельдыева в первый раз за время разговора оживились, блеснув желтоватым огнём:

– Дамой? – Недоверчиво переспросил он.

– Да! Домой, домой поедешь! … Но только смотри у меня, чтобы потушил все светящиеся шары, все до одного. Усёк?… В смысле, понял, Бельдыев?

– Всё поняла я…Зачем многа гаваришь?.. Усёка.

– Ну, вот и славненько, Бельдыев, вот и славненько. В 24.00…

Свет опять погас в глазах Бельдыева.

– В 24. 00!.. М-м-м, ну, когда все стрелки кверху встанут. Чтоб был на позиции. Отставить картошку. Брось эту отраву. Разойдись… Это твой шанс, Бельдыев, готовься, – и лейтенант в первый раз за сегодняшний день улыбнулся.

Ровно в 24:00 генерал сидел в кресле на почетном месте перед широким обзорным окном наблюдательного пункта. Степенно откинувшись на спинку кресла, он отхлёбывал приторно сладкий чай из гранёного стакана в серебряном с вензелем подстаканнике и посасывал ломтик лимона, обильно обваленного в хрустящем тростниковом сахаре. Гундос сидел позади генерала, внимательно следя за всеми движениями начальственной персоны. Внизу, прямо перед наблюдательным пунктом, располагалось стрельбище. Слева, метрах в трёхстах, на небольшом возвышении зенитная пушка ЗУ-23. По краю стрельбища, как раз перед наблюдательным пунктом, был вырыт окоп. В окопе копошились солдаты, готовясь к стрельбе из автоматов и другого стрелкового оружия. Перед ними, на расстоянии нескольких десятков и сотен метров – аккуратные фанерные мишени – в рост, в полроста, движущиеся и стационарные…

– Сейчас включат подсветку, – полушепотом пояснил майор, слегка наклоняясь к генеральскому уху.

Эту подсветку для мишеней установили только неделю назад, она была гордостью майора, и ему не терпелось продемонстрировать её начальству: – Это наша собственная техническая разработка, товарищ генерал… Всё своими руками…

Генерал на четверть оборота повернул голову и подозрительно принюхался. Но услышав последнюю фразу, удовлетворённо кивнул, предвкушая захватывающее зрелище. Генерал любил стрельбы, а ночные – в особенности. Он находил что-то поэтически феерическое в том, как трассеры пуль разрезают темноту ночи. Можно просто воевать, и можно воевать красиво.

У майора отлегло от сердца – генерал в хорошем настроении! Звезда подполковника, считай, почти в кармане…

– Всё готово, тащ майор, – наклонился к уху Гундоса просунувшийся в дверь лейтенант, – можно начинать…

– С зушкой всё в порядке?

– Так точно! – шепотом отрапортовал лейтенант – Нашел наводчика.

– Подготовленного?

– Обижаете, тащ.

– Ай, молодца! – прошептал майор и наклонился к уху генерала. – Разрешите начинать, товарищ генерал?

– Всё под контролем, майор?

– Так точно, товарищ генерал, иначе у меня и быть не может!

– Ну, смотри, – снисходительно усмехнулся генерал и дал ленивую отмашку. – Начинайте…

Лицо Гундоса приняло деловое серьёзное выражение:

– К выполнению боевого упражнения Ночные стрельбы – приступить! – отдал он команду по полевому телефону.

Внизу, в окопе, засуетились, забегали фигурки в камуфляжной форме. Генерал подался вперёд поближе к окну. Глаза майора с волнением следили за взглядом генерала: вот его взгляд пробежал по стрельбищу и остановился на зенитной позиции. Там, около зушки, виднелись фигурки наводчика и двух заряжающих Нехорошее предчувствие вдруг глухим урчанием отозвалось в животе майора.

– Кого на зушку определил? – сдавленным шепотом спросил майор собиравшегося было уйти лейтенанта и откусил кусок зелёного яблока

– Бойца одного подготовленного… Имеет опыт стрельбы… – таким же сдавленным шёпотом ответил лейтенант. – Надо бы потом отпуском поощрить тащ… Разрешите идти?

– Как фамилия?

– Бельдыев, по-моему…

Гундос поперхнулся. Привстав на стуле, он потянулся рукой к вороту лейтенанта, но, покосившись на вперившегося в окно генерала, опомнился и убрал руку:

– Урою, – прохрипел он…

Лейтенант скривился, как от нестерпимой зубной боли. Он вдруг явственно вспомнил, почему фамилия скромного бойца показалась ему такой знакомой. Это был тот самый боец, кличка «оленевод», про которого ему с таким смаком рассказывали старожилы, когда он полгода назад только-только прибыл по распределению из училища в эту чертову часть. Лейтенант вспомнил всё: и простреленный кукурузник, и совхозное поле, и лётчика, и то, за что Бельдыева сослали на картошку…

Белый, как полотно, майор тяжело плюхнулся на стул и обречённо посмотрел на часы: 00:09. Схватив дрожащей рукой бинокль, он устремил свой взгляд вдаль, туда, где в трёхстах метрах слева от наблюдательного пункта, между двух заряжающих, тёмная фигурка устроилась за зенитным орудием. В темноте перед окопами вспыхнули яркие огни подсветки мишеней…

Усевшись на сиденье зенитного орудия, Бельдыев любознательно, с уважением, водил пальцем по граненым насечкам стальных рукояток, трогал оптический прицел и, выпятив нижнюю губу, одобрительно качал головой. Он с детства уважал серьёзное оружие. Это у него от папы– охотника. В его голове крутились три слова: отпуск, дамой и шары. Стрелки уже перестали быть ровно кверху, а обещанных огней всё не было. Бельдыев напряженно вглядывался в темноту. Он был предельно сосредоточен. Он помнил, зачем он здесь. Всё имело смысл. Когда справа, метрах в трехстах от него, около наблюдательного пункта, вспыхнули, наконец, огни, он был готов.

Огни! Светящиеся! – моментально среагировал Бельдыев и, прильнув лбом к резиновой нахлобучке оптического прицела, стал быстро-быстро разворачивать воронёные стволы. Пальцы до боли в суставах сжимали рукояти зенитного орудия. Маркер прицела медленно, но верно приближался к цели. Дернулся правый прицельный глаз. На мгновение Бельдыева охватило тревожное сомнение – огни светились ближе к земле, чем ожидалось. Но его сомнение было недолгим.

– Хитрит, однако, – усмехнулся он про себя. – Думал, не замечу я.

Огни замерли в перекрестье прицела. Не отводя от них взгляда, он дернул головой, пытаясь смахнуть со лба проступившую каплю пота. Оторвать рук от рукояток он уже не мог – пальцы приросли к гранёному металлу. «Все-всё сбить. Чтоб всё-всё потухло», – отчетливо всплыли в памяти оленевода слова лейтенанта, – «отпуск… десять суток». Эти проклятые огни, вот всё, что стояло сейчас между ним и его отпуском. Падаждать. Шары павыше, падняться? Позна будет. Улетит, однако, – мелькали в голове оленевода обрывки мыслей. Единственно верное решение пришло мгновенно, как молния: «Быстрая залпа! Патушить на земле… Бить, как птица. Быстра-быстра! – Харашо што заметила их», – нога легла на педаль спускового механизма. …

…В темноте перед окопами вспыхнули яркие огни подсветки мишеней. На наблюдательном пункте майор, позабыв про резь в желудке, с ужасом следил за тем, как стволы зенитки медленно, но верно разворачивались в сторону генерала. Самого генерала этот поворот событий тоже немного заинтриговал. Он уже несколько раз бросал недоумённые взгляды в сторону белого, как полотно, майора, но лицо Гундоса ничего вразумительного не выражало. Он только хлопал глазами и, как завороженный, таращился в сторону чёрных дыр стволов, направленных в сторону наблюдательного пункта. Вдруг до майора дошло! Он осознал, наконец, весь ужас ситуации. И в ту же секунду оглушительно грохнула «зушка»: Та-та-та-та! – задвигались ожившие стволы. По пуленепробиваемому стеклу наблюдательного пункта с треском брызнули щепки и комья земли, посыпались обломки бетона.

Не отдавая себе отчёта в том, что он делает, майор вскочил, бросился к генералу и, вцепившись в спинку его кресла, обрушил его на пол вместе с чаем и лимоном…

Мерцание вспышек благородно осветило одухотворённое лицо Бельдыева. Полураскрыв рот, он восторженно следил за красочным фейерверком разрывов, рвущих в клочья темноту осенней ночи. Заряжающие то и дело меняли отстрелянный за считанные секунды боезапас.

На наблюдательном пункте, что-то заискрило, замкнуло, и погас свет. Залитый горячим чаем генерал неуклюже перевернулся на мокром брюхе и вдруг с неожиданной резвостью встал на четвереньки и, быстро-быстро перебирая коленями, рванул через всю комнату под тяжелый дубовый стол в противоположном углу комнаты. Отблески разрывов зловеще освещали перекошенное гримасой ужаса лицо Гундоса…

Та-та-та, – извергали огонь спаренные стволы зушки. Один за другим гасли в темноте светящиеся огни. Через минуту всё стихло, так же неожиданно, как и началось.

Бельдыев ещё давил на педаль огня, но боезапас иссяк. В его ушах звенело от грохота, глаза, ослеплённые вспышками залпов, плохо ориентировались в темноте. Он с тревогой огляделся: может, упустил что? Но вокруг не было ни огонька. Бельдыев облегченно вздохнул и, оторвав затёкшие пальцы от орудия, смахнул, наконец, со лба липкую каплю пота. Он зажмурил глаза и улыбнулся.

Впереди, высоко в небе, освещая обломки мишеней, ярко вспыхнули светящиеся шары – аэрозонды.

Content

Федотов Александр Митька на севере (сборник)

Александр Федотов Митька на севере

Харасавэй

Кочегарка

Вариант

Самогонщики

Лемминги

Ночные стрельбы