Моррис Ренек

Сиам Майами

Глава 1

Регулярно питаться — это значит вести скучную жизнь. Да, желудок ваш постоянно полон, зато сама жизнь пуста. Удовлетворение физиологических потребностей, по сути ничего не приносит родной стране. Для того чтобы в существовании человека присутствовало нечто такое, что будоражило его и наполняло радостью, ему приходится вести двойную жизнь. Пожалуй, из его знакомых лишь один-единственный человек никогда не изменял своим привычкам и желаниям. Это женщина, и очень красивая женщина. Именно благодаря ей он мог попасть в рай. До встречи с нею слишком долго он попрошайничал, питал напрасные надежды, доверял, вечно обманывался, и вообще скорее это было выживание, а не жизнь. Теперь к нему в руки вдруг попал настоящий талант. Природный, естественный, будоражащий воображение. Такая женщина не подведет. К тому же она подчинялась ему. Уроженке Среднего Запада, из довольно зажиточной, респектабельной семьи, ей вздумалось назваться непривычным, довольно экзотическим именем. Когда он впервые услышал об этой раскованной, откровенно сексуальной и одновременно трогательной певице, она уже была известна как Сиам Майами.

Часы показывали без пяти минут двенадцать. Полдень. Пора ее будить. Она жила в большом обшарпанном отеле на Шерман-Сквер. По соседству располагалось немало театров и увеселительных заведений, так что ее покой мог потревожить любой праздношатающийся поклонник.

Он ввалился в вестибюль с намерением разбудить ее, чтобы успеть подготовить к еще не назначенной встрече с кандидатом на роль администратора будущих гастролей. На карту было поставлено все. Ей во второй раз предстояло участвовать в выступлениях, состоящих из разовых появлений перед публикой. В первый раз она провалилась и едва не загубила свою карьеру, потому что не вынесла того, как с ней обращались, точно с вещью. Впрочем, всему свое время. В настоящий же момент он уповал на термос с черным кофе — прекрасное средство для мгновенного пробуждения.

Чаще всего в старых отелях пахло мышами. В холле этого отеля стоял именно такой смрад, добавьте сюда еще прогорклый запах жареной печенки с луком и жирной немытой посуды. Он постучал в дверь. Ответа не было. Он подергал дверную ручку. Та не поддалась. Взглянув на часы, он постучал сильнее. Правда, не очень сильно, потому что не хотел, чтобы девушка встала не с той ноги. Изнутри донеслись звуки, вызвавшие у него тревогу и одновременно облегчение: недовольные стоны и скрип, явно свидетельствовавшие о ее пробуждении. Он приник к двери и зашептал, надеясь быть услышанным:

— Давай поднимайся, тут подвернулась одна блестящая возможность!

В ответ молчание.

— От этого зависит твоя карьера.

Скрип усилился, босые ноги прошлепали по полу. Дверь приоткрылась, но нешироко — мешала цепочка. В щель просунулась голая рука.

— Кофе принес? Пожалуйста, не смотри на меня.

Он не мог ее увидеть, даже если бы очень захотел: она пряталась за дверью. Ему пришлось довольствоваться зрелищем изящной руки и голого женского плечика. Ах, до чего же хорошо он ее знал! Не хуже, чем ее любой предназначенный зрителю номер. Поэтому обращать сейчас внимание на очередные ее штучки не было нужды. Красивое лицо, чувственные губы, выразительные глаза — все это он помнил наизусть. В то же время она производила впечатление независимого, а порой и ушедшего в себя существа. При этом ей были присущи простота и скромность. Если же она проявляла благосклонность к собеседнику, тот, конечно, блаженствовал в ее обществе. Мужчины находили ее красоту неотразимой. Чувственность ее проступала не сразу, словно таилась до поры, до времени, зато потом неизбежно брала в плен. У нее была весьма соблазнительная и одновременно спортивная фигура. При встрече она любила одаривать каждого незнакомца милой улыбкой. Однако, увы, ее постоянно окружала убогая обстановка, и ей доводилось принимать гостей в обшарпанных креслах, о ручки которых тушили окурки.

Наконец из-за двери раздались жадные глотки: Сиам Майами подкреплялась кофе, по утрам он требовался ей, как лекарство. Пока она пила, он зажег сигарету и тоже просунул ее в щель. Девушка нетерпеливо вырвала у него сигарету. В коридор выплыло облачко дыма, и он понял, что она окончательно проснулась. На одевание у нее уходили считанные секунды.

— Не забудь умыться! — напомнил он ей все также в дверную щелку на правах старшего наставника. — И причешись. Только не кутайся — на улице жарко.

Подобные напоминания могли оказаться полезными. Сидя в вестибюле, он перебирал в памяти важные дела. В частности, он давно наметил избавиться от брюшка. А то точь-в-точь горилла, животика уже не скрывал даже его неизменный темный костюм, который он носил в любую погоду. Костюм был шерстяной, прекрасного английского покроя; таскал же он его с небрежным изяществом, словно рабочий комбинезон. Ворот рубашки расстегнут, галстук с виндзорским узлом высовывался из расстегнутого пиджака пылающим собачьим языком.

Спустя ровно четыре с половиной минуты после побудки она появилась в замусоренном вестибюле. Сиам относилась к тем привлекательным, наделенным особой грациозностью девушкам, один вид которых доставляет удовольствие даже ранним утром, когда сами они считают, что выглядят сущими пугалами. Ее сонное ковыляние очень скоро сменится бойкой походкой. Несмотря на заспанность, в ней сразу угадывалась присущая молодости живость.

— Куда едем? — спросила она, одергивая свое кое-как натянутое сиреневое платье.

— Не скажу.

— У нас намечена встреча? С кем?

— Ты его не знаешь.

— Наступит день, когда я перестану быть отчаявшейся, покорной овцой и потребую ответов на все свои вопросы. А пока оставь невежественной деревенщине маленькую надежду.

Перед выходом из отеля она с детской доверчивостью повисла на его руке. Зигги Мотли знал, что любой женщине присущи бесчисленные недостатки, среди них неосознанные страхи, когда же их наберется семь-восемь тысяч, это способно изолировать ее от Вселенной, зато наличие двух-трех очень даже мило: они заставляют ее льнуть к мужчине. Чисто женские страхи были присущи Сиам в полной мере.

— О Зигги, — пролепетала она, прижимаясь к нему, — как я ненавижу яркий свет воскресного утра! — В следующую секунду, заметив, что их ждет большой черный лимузин, она забыла про свое воскресное одиночество. — Спер, да?

Зигги распахнул перед молодой дамой заднюю дверцу и с почтением поклонился.

— Нет, взял напрокат.

— Деньги тебе девать некуда, — проворчала она, потом постучала по сияющей крыше лимузина, подобрала шлейф узкого платья и залезла в машину.

Зигги сел за руль и включил кондиционер.

— Ну и баня! — Она подставила лицо под струю воздуха, кондиционер отливал хромом на фоне пушистой обивки потолка, и скинула туфли на высоких каблуках. Растянувшись на черном кожаном сиденье, Сиам задрала ноги, выставив на обозрение желтые натруженные ступни.

Выдался один из самых жарких дней в году. Зигги мчался по Вест-Сайдскому хайвею, лавируя в плотном потоке машин. Он был доволен, что Сиам уснула, невзирая на его маневры, внезапные удары по тормозам и рывки вперед. Посмотрев налево, чтобы перестроиться в более скоростной ряд, он увидел ее платье, болтающееся перед окном на хромированном крючке. На том же крючке красовался и ее белый лифчик. Окно справа она прикрыла плотной шторкой, чтобы ее не заметили из бесчисленных машин, теснящихся в этот выходной день вокруг их лимузина.

Если бы он сказал, куда ее везет, она бы ни за что не согласилась поехать. Ничего, пускай посмотрит, каков он в деле! Тогда она поймет, что значит устланный розами путь к успеху. Впрочем, кто знает, возможно, они уже опоздали. Он редко виделся со своим племянником Барни с тех пор, как тот возвратился с войны. У Сиам и Барни было одно общее свойство: оба — кажется, только они одни в целом свете — были полны решимости во что бы то ни стало прожить жизнь по-своему. Нынешняя встреча должна была высечь искру, из которой постепенно возгорится пламя взаимной симпатии. Зигги поговорил с Барни по телефону и пригласил его явиться назавтра в собственный новый офис на Бродвее. Племянник ответил неопределенно, чего Зигги и ожидал. То, что Барни сразу не загорелся, не проявил энтузиазма, Зигги не волновало: он делал ставку на божественную искру.

Когда впереди открылся синий океанский простор, Зигги вспомнил великого американца Уолта Уитмена. Уолт путешествовал по дорогам Бруклина и Лонг-Айленда. Если бы Уолт перенесся в наше время и попытался выйти на дорогу сегодня, 4 июля, то немедленно погиб бы в автокатастрофе. Что ж, прогресс не ведает жалости. Однако он не заглушил песни Уолта о независимом, дружелюбном, душевно здоровом человеке, верующем в свое предназначение, в откровение, которое он несет миру. Поэзия Уолта не слишком импонировала Зигги. Ему были не по вкусу и всякие эксцессы в личной жизни поэта. С его точки зрения, значение Уолта совсем в другом: благодаря воззрениям поэта середина жизни человека трактовалась как период откровенности. А откровенность пробуждает жизненные силы, возвращает молодость. Уитмен посиживал себе спокойно в публичной библиотеке, в удобстве и тепле, но в один прекрасный день задался вопросом: «Что я потерял в этих библиотеках, зачем штудирую греческую и римскую мифологию? Там, за стенами, меня ждет новая страна, на которую пора взглянуть незамутненным взором».

Неужели все та же греко-римская мифология не дает увидеть сегодняшнюю Америку ему, Зигги Мотли? Что за шоры у него на глазах? Кто их на него надел?

Он терпеть не мог, когда его превозносили как импресарио талантливых исполнителей, называли вершителем судеб. Похвала только усиливала ощущение неудачливости в жизни. Ведь хвалили за то, что его место — где-то на обочине. Нет, побоку! Он не собирался всю жизнь оставаться импресарио. Просто занимался этим в свободные часы, часы превращались в дни, и так далее… Он даже не знал, зачем несется сейчас в лимузине по широкой современной автостраде, распугивая людей. Зачем ему эта красивая девушка на заднем сиденье, которую он время от времени прочувствованно предлагает покупателям как товар первой свежести? Каким образом человек становится тем, что он есть? Мотли вспомнил про железнодорожного магната Янга, покончившего жизнь самоубийством: оказалось, что магнат баловался стишками в то самое время, когда акционеры волновались из-за его манипуляций с их акциями. Зигги был также знаком с миллионером, нажившимся на торговле недвижимостью, писавшим серьезные пьесы на благородные сюжеты и одновременно сознательно ставившим на Бродвее откровенную халтуру, мечтая о шумном успехе. Такова была тайная сторона американской жизни, с которой он был хорошо знаком: люди порой возвращались к своим корням, но делали это лишь урывками. О Америка, ты вообще живешь урывками, посвящая основное время убийству!

Он сам мечтал стать поэтом. Как его угораздило заделаться импресарио поп-певиц? Он не знал ответа. Обычная работа, средство заработать на жизнь. Мало-помалу он погрузился в мутный поток. Постепенно произошла странная вещь: он почувствовал, как этот поток уносит его все дальше и дальше от реальности. Подобает ли взрослому человеку заставлять своих подопечных петь песенки для телевизионной рекламы сигарет, вызывающих рак? Тем не менее без этого не обойтись. Пристало ли Взрослому человеку бороться за то, чтобы его старлетку сняли в никуда не годном фильме, единственное достоинство которого — то, что в нем занята кинозвезда? Тоже своего рода необходимость. Здравомыслие, мгновения покоя посреди урагана — вот что такое живущая урывками Америка.

Он резко затормозил, чтобы не расплющить подлезший под самый бампер спортивный автомобиль, чем разбудил Сиам.

— Ты что, заснул? — сонно проворчала она.

— Просто пришел к мысли: чтобы обеспечить себе регулярное питание в богатейшей стране мира, человеку приходится вести двойную жизнь.

— Лучше выключи кондиционер. Мои нейлоновые трусики сейчас превратятся в лед.

Толстый волосатый палец Зигги ткнулся в кнопку на приборной доске. Гудение кондиционера стихло.

— Тот человек, с которым мы собираемся встретиться, наверное, знаменитый антрепренер, иначе он приехал бы к нам сам.

— Предоставь это мне, — ответил он с уверенностью, граничившей с наглостью, хотя вовсе не был уверен, что они успеют вовремя. Его утешало одно, он хорошо знал место, где Барни трудился по воскресеньям.

— Это единственная причина, по которой я согласилась поехать, — буркнула Сиам.

— Жаль, ты не видишь выражения моего лица, иначе поняла бы, как я ценю твое доверие.

— Не неси вздора, Зигги! Ты, наверное, сдурел, раз доверяешься первым встречным. Сам знаешь, все только и норовят содрать с тебя шкуру.

— Я делаю это ради тебя.

— Расскажи еще мне про Бога. — Она свернулась калачиком, собираясь снова погрузиться в сон.

— Русский писатель Достоевский говорил, что, не будь Бога, все было бы дозволено.

— Мне нравится, когда ты со мной серьезно разговариваешь.

— А потом появился философ по фамилии Ницше, который написал, что Бога больше нет.

— Как он об этом узнал?

— Погнал пророка на рыночную площадь, чтобы тот убедился в отсутствии морали. Раз люди так прогнили, значит, и впрямь Бога не стало.

Она села, подалась вперед и обняла его за шею. Ее лицо приобрело восторженное выражение.

— Полегче! — Он с трудом удерживал лимузин в правом ряду. — Ты меня задушишь!

Она убрала руки.

— Не знаю, что на меня нашло. Когда где-то появляются люди, которые не думают о том, чтобы заработать побольше денег, это просто чудесно! — Она подула на волосы, упавшие ей на лицо. — Вот ты разговариваешь со мной серьезно, и я чувствую себя респектабельной дамой.

Пришла пора отрезвить ее.

— Сиам, любой может прихватить бумаги корпорации с собой на небеса.

— Знаю. — Она по-прежнему веселилась. — Но мне понравился твой мыслитель. Подумать только: рыночная площадь убила Бога! Это мне нравится, это согревает. Одна смелая мысль — и я возношусь на небеса.

— Правда, эта мысль несовершенна, — предупредил Зигги.

— Знаю. — Она повесила голову. — Вывод не соответствует действительности.

— Вот именно. — Он попытался разглядеть в зеркале ее лицо. — Самое ужасное — не то, что Бог мертв и все дозволено, а то, что все дозволено людям, верящим в существование Бога.

— Да, — грустно согласилась она.

— Откуда такая покорность?

— Я размышляю.

— Я не велел тебе размышлять. Иначе зачем тогда менеджер?

— Потому что сегодня мне предстоит трижды выступать. Завтра начинается долгое турне с разовыми выступлениями. Я сплю без задних ног, а он вдруг куда-то меня тащит, как будто от этого зависит моя жизнь.

— Мы почти приехали, — успокоил ее Зигги.

Справа возникли разноцветные крыши аттракционов Кони-Айленда. Сиам опустила стекло, чтобы насладиться не только зрелищем, но и сопровождающими его звуками. Зигги в точности знал, что делать дальше. Он покатил по Серф-авеню и затем вниз по улице, ведущей к пляжу, где негде было приткнуть лимузин. Все же нашлось свободное местечко, там, где улица упиралась прямо в пляж.

Сиам снова развеселилась.

— Тебе захотелось, чтобы я надышалась свежим воздухом и долго не болела?

«Увидишь», — говорило выражение его лица.

Она оперлась на его руку и поднялась на деревянный помост. И он снова увидел пленительную крохотную бородавку почти на самом кончике ее носа. Как красивая, честолюбивая молодая женщина, работающая в шоу-бизнесе, может позволить себе разгуливать с бородавкой на кончике носа? Он полагал, что хорошо изучил Сиам, но обнаруженная бородавка подсказывала — это явное заблуждение. Амбициозность в ее характере, пожалуй, давно должна была заставить ее избавиться от бородавки.

— Сколько же здесь народу?! — Битком забитый пляж в жаркий выходной никого не мог оставить равнодушным. Сиам задала свой вопрос почтительным шепотом, словно, переступив порог музея, попала в окружение экспонатов, принадлежащих другой цивилизации.

— Больше миллиона, — ответил Мотли.

Казалось, сам здешний воздух пропитан безумием. Мотли знал,именно в такой солнечный день приходит успех, хотя пока что все складывалось неудачно. Из бесчисленных транзисторов лился рок-н-ролл в стиле «ритм энд блюз». Зигги в который раз порадовался, что его протеже не привержена какому-либо определенному стилю. Пение Сиам рождалось где-то в глубине самого ее существа, и Зигги знал, что такой стиль никогда не выйдет из моды. На пляже становилось все больше купальщиков, все труднее было отыскать местечко для подстилки или полотенца; застолбив место, Зигги и Сиам поспешно разделись и остались в одних купальных костюмах. Повсюду можно было видеть молодых женщин, раскачивающих бедрами в такт музыке. Это ленивое соревнование танцующих и откровенное демонстрирование обнаженного тела вызывало у Зигги чувство горького сожаления. Рев транзисторов заглушал шум океанских волн, все прибывающий и прибывающий народ заслонял телами океан, купальщики не давали любоваться пенными всплесками. С уходящего вдаль деревянного пирса Зигги мог разглядеть только покачивающуюся на волнах рябь — сотни мокрых голов.

Внезапно все прочие звуки заглушили душераздирающий крик и затем свист. Все на пляже дружно всполошились, узнав эту отчаянную трель, повергающую душу в тоску. Сей будничный звук нарушил беззаботность выходного дня.

— Вон он! — крикнула Сиам.

Из-под пирса выскочил голый по пояс широкоплечий молодой человек. Он отчаянно месил ногами песок. К груди же прижимал огромный бумажный пакет, из которого валил белый пар, не позволявший разглядеть его лицо. Следом за ним мчались, размахивая дубинками, два крупных полицейских без фуражек, в пропотевших синих рубашках.

— Беги, беги! — крикнула парню Сиам, хотя его положение было так безнадежно, что она не могла не вспомнить собственную слабость перед лицом жизни. Он один, а полицейских двое, он безоружен, а они вооружены до зубов; да, парень был совершенно беззащитен. Сиам тоже почувствовала себя на миг терпящей крушение; это чувство не посещало ее с тех пор, как ее карьерой занялся Зигги. Не желая демонстрировать собственную слабость, она открыла объемистую сумку и вынула оттуда большие солнечные очки.

Мотли улыбался, наслаждаясь ее внезапной сосредоточенностью. Точно так же она отдавалась пению. Пляж превратился в сумасшедший дом. Она надела очки. Он не сказал ни слова. Возможно, у него не все дома, но Сиам в темных очках нравилась ему еще больше. Без них она была слишком беззащитной, а в них казалась совершенно безразличной к происходящему.

— Что это там дымит у него в пакете? — со страхом пробормотала она себе под нос.

— Он торгует мороженым. Это пар от сухого льда, предохраняющего мороженое от таяния.

— Почему за ним гонятся полицейские?

— У него нет разрешения на торговлю.

Голоса из толпы увещевали полицейских:

— Лучше бы гонялись за настоящими жуликами!

Впрочем, смельчаки не спешили подставлять себя под удары дубинок, которые вполне могли посыпаться на них в отместку за насмешки: полицейские были разъярены тем, что им приходится заниматься бегом в такую жару.

Сиам недоверчиво проводила взглядом взмокшую троицу.

— Что за кошмарный бизнес!

— Кошмар начинается только тогда, когда продавца засекают, — возразил Мотли. — В остальное время он делает, что хочет.

Сиам с любопытством покосилась на него, но не успела сформулировать вопрос, который давно не давал ей покоя, ибо требовал больше внимания, чем она могла уделить сейчас. Ее отвлекли детишки, устремившиеся следом за полицейскими. Мужчины, женщины, все вокруг на пляже подпрыгивали на месте, чтобы не упустить ничего. Люди целыми компаниями уступали бегущим дорогу и прикрывали глаза, стараясь уберечь их от песка. На трассе бегунов мгновенно возникали и быстро рассасывались скопления любопытных.

— Они его прикончат, — высказалась Сиам.

— Для этого им надо его сначала поймать.

— Ой, он уходит! — обрадовалась она.

Тут один из полицейских снова поднес к губам свой свисток, и Сиам с огорчением заметила, как из-под моста выскочил и бросился наперерез мороженщику еще один наряд полицейских.

Мороженщик нутром почуял опасность и метнулся в самую гущу толпы.

— Что он там делает?! — воскликнула Сиам. — Ничего не вижу!

— Снимает штаны.

— Это еще зачем?

Мотли разглядел, как беглец сунул свои коричневые брюки в пакет со льдом и выпрямился уже в одних плавках, напряженно изучая пути отступления. Брюки перекрыли пар.

Сиам дернула Мотли за руку.

— Ну, что, а?

— Не знаю… — Он тоже не без интереса наблюдал за происходящим. — Я бы на его месте пошевеливался.

Мороженщик рванул к воде, увлекая за собой всех четверых преследователей. Потом резко изменил направление и помчался прямо на Сиам и Мотли. Хитроумные полицейские снова разделились на две пары: одна бросилась к настилу, чтобы не дать ему выскочить на улицу, другая продолжала преследовать беглеца.

— Они его схватят! — Сиам не на шутку огорчилась. Она смотрела на Мотли, ожидая утешения. — Что бы ему предпринять?

— Вот если бы какая-нибудь женщина усадила его к себе на одеяло и обнималась с ним, пока полицейские не пробегут мимо…

Сиам повернулась к Мотли, желая понять, шутит он или говорит всерьез. И увидела только его обезьяний профиль; по тому интересу, с которым он наблюдал за погоней, она поняла, что он не шутит.

— У него есть хоть какие-нибудь знакомые в толпе?

— Нет. — Мотли был так увлечен, что не стал разглагольствовать.

— Тогда как же он это сделает?

— Придется ему рискнуть.

Толпа расступилась перед беглецом, образовав свободный коридор. Мороженщик пронесся мимо стройной молодой женщины, растянувшейся на пляжном полотенце, потом еще мимо одной, наблюдавшей за ним сквозь темные очки. Неужели даже не попробует? У него не было времени на размышление. Оставалось сделать правильный выбор. И вот его колени подогнулись возле стройной девушки. Она спала на животе, лямки ее бюстгальтера были расстегнуты. Вся фигура — воплощение умиротворения. У самого уха тихо наигрывал приемник. Беглец, убедившись, что ее глаза закрыты, решил не рисковать и проскочил мимо. Рядом оказалась еще одна загорелая девушка в бикини. Она отдыхала в многолюдной компании молодежи, приплясывающей под музыку. Девушка неотрывно смотрела на беглеца, что повлияло на его решение. То был гипнотизирующий взгляд, лишенный всякого чувства, однако ее ладная фигура подтолкнула его к ней.

Двое преследователей уже были совсем неподалеку. Мороженщик мог судить об этом по гулу толпы. На колебания больше не оставалось времени. Он кинулся к девушке в бикини, впившейся в него взглядом. Она замахала руками, недовольная его дерзостью, но рядом с ее одеялом уже шлепнулся на песок пакет с сухим льдом. Он схватил ее за плечи. Парень явно просчитался — девушка откровенно сопротивлялась. Гул толпы все нарастал.

— С вами ничего не случится. — Мороженщик прижал ее голову к одеялу своей разгоряченной щекой. Правой рукой он вырыл прямо под одеялом ямку в песке и сунул туда пакет. Вздутие напоминало подушку. Девушка уже разинула рот, чтобы закричать. Люди вокруг в ужасе замерли. Мороженщик слегка навалился на свою невольную спасительницу и зажал ей рот своим потным плечом. Девушка мигом затихла. Он обнял ее и отвернулся. Взгляд его был обращен в противоположную сторону от той траектории, которую он преодолел чуть раньше.

Толпа сгрудилась вокруг парочки с намерением загородить ее. Транзисторы надрывались, молодые женщины, словно в забытьи, покачивались в такт музыке, люди смыкались все теснее; двое на песке совершенно потерялись из виду среди эдакой неразберихи. Кто-то прикрыл их спины широким пляжным полотенцем.

Зигги поглядел на бледную Сиам, неподвижно застывшую на самом солнцепеке. Он не мог догадаться, о чем она думает. Наконец та недоверчиво произнесла:

— Смотри-ка, исчез!

Запыхавшиеся полицейские приблизились к тому месту, где укрылся мороженщик. Молодежь приплясывала под радиоприемники, однако напряжение висело в воздухе. Полицейские перешли на шаг, теперь они пристально всматривались в толпу, чтобы понять по реакции людей, куда подевалась их жертва.

— Его найдут? — спросила Сиам, с трудом ворочая языком.

— Не знаю, — тихо ответил встревоженный Мотли.

Сиам принялась кусать ноготь.

Один из полицейских, зловеще размахивая дубинкой, шагнул к раскинутой на песке подстилке. Люди как ни в чем не бывало расступились, не прерывая своих занятий. Черный форменный ботинок придавил край одеяла. Девушку в бикини мороженщик по-прежнему держал лицом вниз, изображая свой и ее глубокий сон, рядом растянулись еще три пары. Полицейский обвел всех глазами. Музыка и ленивое раскачивание бедер не прекращались. Полицейский зашагал дальше. Через три ярда к нему присоединился напарник. А вскоре подошел и еще один. Все трое молчали, словно размышляли, как выйти из нелепого положения. Тут подоспел четвертый. Полицейские сравнили свои записи и дружно закивали головами. Позади сразу возник ропот, который стих, как только все четверо уверенно зашагали к пирсу. С него за происходящим наблюдали человек пять-шесть, среди которых сейчас стояла и Сиам. Полисмен указал дубинкой на двух старушек в легких платьях.

— Вы видели, куда он побежал?

Прежде чем ответить, старушки переглянулись.

— Нет, сэр. Отсюда все кажутся на одно лицо.

Полицейский обратился с тем же вопросом к отцу семейства из пяти человек, дружно поедавшего попкорн.

— Нет, — буркнул отец семейства.

Полицейский повернулся к Мотли.

— Сэр, вы видели человека, которого мы преследовали?

Голос Мотли оказался самым громким и надтреснутым.

— Я не следил.

Полицейские скривили рты от отвращения к подобной персоне, однако при виде Сиам дружно заулыбались. Один, задрав голову, почтительно спросил:

— Мисс, вы не заметили мороженщика, за которым мы гнались?

Сиам посмотрела вниз и кротко ответила:

— Нет.

К удивлению, толпа встретила ее ответ одобрительным гулом. Полицейские покинули пляж. Сиам радостно повернулась к Зигги.

— Я так рада, что ты привез меня сюда! — Она разгладила свое тесное сиреневое платье. — Просто здорово. Вот находчивый народ, Зигги, ну и народ! — Она улыбнулась. — И парень хорош. Какая отвага!

— Его зовут Барни. — Он наблюдал за ее реакцией. — К нему мы и приехали.

— Ты хочешь сделать его моим гастрольным администратором? — Столь нелепый выбор поверг ее в шок. — Разве у него есть опыт? — В голосе прозвучали нотки осуждения.

— Он служил в армии, участвовал в войне.

Борясь с возмущением, она стиснула зубы, все свидетельствовало о том, что разговор окончен.

— Он — именно тот человек, который поможет тебе продержаться на нынешних гастролях, — не сдавался Мотли.

— От хорошего организатора гастролей зависит моя жизнь! — сердито бросила она.

Те, кто прогуливался по пирсу, уже бросали на них недоуменные взгляды. Зигги взял ее за руку и повел прочь отсюда. Она высвободилась.

— Согласна, он ловко ушел от погони. Но это обычное мелкое правонарушение. — В деле ведения наступления, внешне смахивающего на оборону, ей не было равных. — А подкупать диск-жокеев он умеет? Тут нужен талант. Способен он на преступления, требующие нежного обхождения?

Зигги ласково сдвинул ей на лоб солнцезащитные очки и негромко произнес:

— Он обладает всеми необходимыми достоинствами. Ты когда-нибудь поймешь, что существуют более важные вещи, чем умение организовать рекламу.

Сиам знала, о чем речь, поэтому внимательно слушала. Потом длинными беспокойными пальцами опустила на глаза очки. Он увидел, как она нервно закусила нижнюю губу.

— Додж приставил к тебе своих лучших людей…

— Не упоминай при мне его имени! — крикнула она.

Мотли отвел ее в сторону, чтобы на них не глазели привлеченные громким разговором гуляющие.

— Прости меня, Зигги. Я обещала, что буду держать себя в руках. С истериками покончено. Я уже достаточно наоралась, чтобы остаток жизни провести спокойно.

— Хорошо. — Он понял, что при упоминании Доджа она просто не в состоянии удержаться от визга.

— Я могла бы его задушить. — Она сжала руку Мотли. — Я так счастлива, что ты — мой менеджер! Это самое лучшее, что со мной случилось. — Ее нижняя губа задрожала. — Я исправлюсь.

— Только не держи все в себе.

— Не говори мне этого! — крикнула она и поспешно перешла на шепот: — Ну, выпущу пар, что с того? Яд все равно останется во мне. Жаль, конечно, но ничего не поделаешь! Буду жить с ядом в душе, пока не расправлюсь с ним, как он расправился со мной. — Она зажала рот рукой, чтобы подавить рыдание. — Твои советы напрасны, я отомщу с помощью такого сильного средства, как яд!

— Сиам, — взмолился он, — переступи через это! — Он удерживал ее на деревянном настиле, подальше от медленно кативших по мостовой машин.

— Зигги! — Она перегнулась через ограждение, словно почувствовав тошноту. Всегда старалась увеличить расстояние между собой и им, прежде чем высказать что-то очень личное. — Он заставил меня почувствовать себя такой слабой, что я готова его убить.

— Забудь. Выбрось все из головы.

— От червей просто так не избавиться. Сколько ни изгоняешь их, они все равно ползут обратно. И возвращаются всякий раз, когда пропадает уверенность в себе. Нельзя же все время только и делать, что бодриться. Я обязательно должна нанести ответный удар.

Но вот вся злость вышла. Именно это и испугало Мотли. Теперь Сиам была полна холодной решимости поквитаться. В этом, по убеждению Мотли, и заключалась главная опасность — мстительность способна ослабить ближнего. Этого зрелища Мотли избегал.

— Не будь у меня собственной жизни, — не унималась она, — я бы тоже стала таким вот червем. Сплошная агрессия! Бесила бы и унижала людей, они бы меня попомнили.

— Я согласен с тобой, Сиам. Тяжелые воспоминания всегда тебе же во вред. Хотя они зачастую — источник силы.

Он попробовал увлечь ее обратно к лимузину, но она уперлась.

— Нет, я хочу подышать свежим воздухом.

— Все-таки что сделал тебе Додж?

Она словно не расслышала вопроса.

— Добиться успеха — один из способов убить его. Но я хочу успеха не ради этого, а ради самой себя.

— Он тебя грязно домогался? — спросил Мотли, сожалея, что вообще затронул эту тему.

— Ты имеешь в виду секс?

Мотли кивнул.

— Я пошла на это с открытыми глазами. Даже приняла за любовь. — Она криво усмехнулась. — Просто захотела свободы. Прочь оковы! Страшно признаваться, но я была счастлива, когда уступила ему. Это я-то, скромница! Ну, похожа я на скромницу? Я позволяла ему вытворять с собой все, что ему хотелось. Полностью раскрепостилась!

Она вскинула голову, пытаясь успокоиться.

— Откуда было знать, что он и не думал доставлять удовольствие мне! Моя уступчивость всего лишь льстила его самолюбию. Правда, хотелось иногда попросить его сделать мне приятное, но мешал страх. Была слишком напугана его властью надо мной. Не знала, насколько мало для него значу, пока не заболела в пути. Ты знаешь, какая мерзкая жизнь даже у самых лучших исполнителей? Он, как и все остальные, только кричал на меня. Никто за меня не боролся, никто не пытался поставить меня на ноги. Никто не сказал, что мне нужен отдых. Не догадались хотя бы оставить меня в покое. Их волновало одно: возврат денег и отмена выступлений. Отвратительно! А я расшибалась ради него в лепешку, норовила лишний раз доказать свою преданность, но была всего лишь бессловесным предметом, инструментом. Я настолько устала, а всем было на меня наплевать! Чем беспомощнее я становилась, тем больше он измывался надо мной. Я уже не была певицей, я вообще перестала быть человеком, сделалась вещью, которую можно упаковать и продать, стала товаром. Уже не была даже женщиной. Почему я утратила волю к сопротивлению? Почему? Наверное, отступила перед мощью денег.

Мотли подвел ее к лимузину и распахнул заднюю дверцу. Она все не унималась:

— Этот проклятый шоу-бизнес превратил его в сейф… И он запер на замок все свои чувства.

Тесное платье не давало ей двигаться, ноги подкашивались, ступенька лимузина была слишком высока; она хотела придержать дверцу носком туфли, но промахнулась и упала на одно колено прямо на коврик внутри салона. Но вместо того, чтобы подняться, вдруг закрыла лицо руками и дала волю слезам.

Мотли кое-как запихнул в салон ее ноги и захлопнул дверцу. Она так и осталась стоять на коленях на полу лимузина, заливаясь слезами. Впрочем, к тому времени, когда он, обежав машину, уселся за руль, она немного успокоилась. Он заехал на тротуар и, взревев мотором, развернул длинный автомобиль в тупике.

— Прости меня, Зигги.

Он не мог разглядеть ее в зеркальце заднего обзора. Она по-прежнему оставалась на полу, уронив на сиденье голову. Мотли осторожно напомнил:

— Я бы не порекомендовал тебе Барни, не будь у него опыта. Тебе не мешало бы дать ему шанс.

Он не успел втянуть голову в плечи, но, по счастью, удар пришелся не по черепу. Раздался звук разрываемой ткани, потом показалось, что кто-то над ухом разбивает лед. Пострадало ветровое стекло: его пересекла безобразная трещина. Туфля ударила Мотли по руке. В самый последний момент он заметил мусорный контейнер на мостовой и успел затормозить, правда, лимузин перегородил проезжую часть, едва не врезавшись в колесо грузовика.

— Ты — животное! — крикнул он ей. — А я еще обращаюсь с тобой, как с человеком!

— Прости. — На нее было жалко смотреть.

— Сперва припудри нос.

— Для тебя это игрушки, а для меня — жизнь.

Мотли не решился отнять руки от руля и только вытер мокрый лоб о рукав. Пальцы невольно разжались, сами руки, большие, волосатые, отказывались повиноваться. Они позорно дрожали, и он не мог унять дрожь. Надавив на дверную ручку локтем, он почти вывалился из машины и нетвердой походкой направился к телефонной будке. Сняв трубку, быстро набрал номер и сказал телефонистке:

— Пожалуйста, соедините со Стивенсентом Стюартом Доджем, Маунт-Киско, Нью-Йорк. — Ожидая ответа, он судорожно сжимал и разжимал онемевшую ладонь.

На звонок ответил повар Доджа:

— Мистер Додж на лужайке. Сегодня он не ведет деловых переговоров.

— Запишите телефон! — проорал Мотли и продиктовал повару номер таксофона. — Пускай Додж перезвонит мне сюда через две минуты.

Он повесил трубку и застыл в ожидании.

Звонок не заставил себя ждать. Приятный голос воспитанного человека произнес:

— Не могу представить тебя в гневе, Зиг. Что тебя так взволновало?

— Придется тебе продать акции Сиам.

— Какие будут еще безумные советы? Я владею не просто парочкой акций, а контрольным пакетом.

— Ты окажешься в проигрыше. Она больше не хочет с тобой работать. Она просто-напросто провалится, и тебе будет нечего контролировать.

— Сейчас она все-таки работает на меня, — жизнерадостно сообщил Додж.

— Но только до тех пор, пока не знает, что я — твой человек.

— Тебе тоже кое-что перепадает.

— Вот именно. Стью, тебе не обязательно продавать ее именно мне. Продай ее любому, кому тебе вздумается.

— Она моя. — Теперь это был уже совсем не тот воспитанный человек. — Я владелец контракта.

— Оставь ее в покое. Она тебя не переваривает.

— Нет, Зиг, — уверенно ответил Додж, — она все равно приползет ко мне. На моих условиях. А я подожду. Я знаю, насколько она честолюбива.

Когда Мотли уже вешал трубку, Додж догадался спросить:

— А что случилось? Ты откуда звонишь?

Мотли потер щеки, чтобы успокоиться. Бредя обратно к лимузину, он на ходу размышлял. Завтра вечером он должен отправить ее в турне, иначе выступления вообще не состоятся и на ней можно будет ставить крест. Гастроли должны продлиться полгода — или меньше, если билет в рай будет прокомпостирован раньше. Он зажмурился, представив себе предстоящие труды.

Глава 2

Стюарту Доджу нравилась абстрактная живопись на стенах его огромного кабинета. Она позволяла ему ощущать себя культурным человеком, не задумываясь о культуре. Абстракция уничтожала конкретность. Он считал это достоинством дизайна. Она маскировала уродство, но не средствами реальности. Искусство дарило ему чувство изысканности и комфортабельного одиночества. Исключение составляла, пожалуй, только Сиам Майами. Она вторгалась в его мысли, и он боролся с непрошеными вторжениями, бормоча про себя: кто такая Сиам Майами? Ничтожество. Не дотягивает даже до Крольчихи Банни. Однако, сколько он ни изощрялся в изгнании ее духа, этот дух упорно возвращался.

Большая чашка с крепким кофе на краю стола давно остыла, а он все размышлял. Кабинет отделяла от террасы на крыше стена из термоизолирующего стекла, сквозь которую он наблюдал за восходом солнца, за тем, как первые лучи разгоняют туман над Центральным парком. Густой туман успел вскарабкаться высоко-высоко, прямо на солнечный диск с противоположной стороны здания. Додж рано приехал на работу и оставил на столе секретарши поручение непрерывно дозваниваться до Зигги Мотли, чтобы в конце концов его отловить.

Он сомневался, что секретарша уже явилась. Последние недели она не беспокоила его, если он сам к ней не обращался. Додж терпеть не мог, когда подчиненные досаждали ему на службе. Его огорчала их очевидная беспомощность. Он отворачивался от них, смущенный, словно читал в их лживых приветственных улыбках, энергичной походке, оживленной пустой болтовне правду — их постыдную слабость во всем. Искренние улыбки тревожили его еще больше, так как являлись напрасной демонстрацией приличного воспитания.

Он трудился в здании на Пятой авеню и давно разучился отличать секретарей от носителей истинных талантов. Поп-певцами, старлетками, актрисами и актерами распоряжался от его имени наемный персонал. Во время переговоров, при заключении контрактов он всегда старался продать талантливого исполнителя «в пакете». «Пакет» означал, что продюсер нанимает принадлежащий Доджу талант, пользующийся всеобщей любовью, вместе со всеми его второстепенными контрактами — отсюда и понятие «пакет». На языке Доджа мало было назвать женщину «дико эротичной», следовало еще повысить ее стоимость, упомянув о «пакете».

Додж знал все о своих «пакетах» и о «пакетах» конкурентов. Он знал, какой они могут принести доход при благоприятных условиях. Знал все безубыточные исполнительские площадки страны и следил за ситуацией вокруг них. Ему известно было, сколько загребают продюсеры и сколько он должен оставить себе. Он знал, что представляет собой жизнь самых знаменитых дарований. Знал об их безумии, их постельных партнерах, о том, с кем им хотелось бы переспать, а также о том, наделены ли они настоящим талантом.

Додж полагал, что обязан успехом в этом непростом деле своей величественной недоступности. Он был спокоен и собран, верил, что без этого не прожить. Он бы с радостью проявлял больше дружелюбия, но в этом слишком нервном мире трудно было дружить. Друзья мгновенно вывели бы его из равновесия. Поэтому он полагался на броню из вежливого молчания. И считал, что важнее всего не идти на поводу у безумного мира. Самый продуктивный способ — это отгородиться от всех невидимым экраном, отсечь от себя беспокойный человеческий фактор.

Охранительная тишина, благодаря которой Додж на голову возвышался над толпой, все же внушала ему иногда дурные предчувствия. Растворяя свою жизненную энергию в пустоте, он одновременно топил собственную непосредственность, обкладывая ее тишиной, точно ватой. Он испытывал неудобство, когда приходилось проявлять показное дружелюбие, и старался обходиться без этого. Однако сознавал, что в душе накапливается некий мусор, и порой занимался самокопанием. Когда же бывал дружелюбным и скромным, то есть самим собой, все тоже выходило как-то не так. Быть самим собой — большое счастье, зато потом приходится испытывать похмелье от саморазоблачения.

Покой, работавший на его престиж, приближал его смерть. День за днем он переставал быть самим собой, скармливая себя по кусочку ненасытной богине — безжизненной сдержанности. Он чувствовал, что смерть настигает его, ибо успех был равносилен отказу от жизни. Он пугался того, что сам взращивал в себе непомерным усилием воли. Однако еще больше его пугало, как бы партнеры по бизнесу не стали эксплуатировать его дружелюбие. Из-за этих соображений он посадил себя под замок, в камеру, став своим собственным стражником.

Мчась с утра пораньше в офис из своего имения в Маунт-Киско, он совершенно не походил на созданный годами образ — эдакую воплощенную непреклонность. А поехал в город, не дожидаясь рассвета, только потому, что не мог спать. Наваждение, не дававшее ему покоя уже несколько месяцев, напоминало лихорадку. Его лихорадило с головы до ног. Болезненные воспоминания о Сиам все чаще посещали его в рабочее время. Она возникала перед глазами в самые неподходящие моменты, даже когда он был страшно занят. Сперва он списывал подобное состояние на регулярный недосып. И стал спать по 8–9 часов кряду. Ему нравилось отходить ко сну все раньше и раньше, и это кончилось тем, что он впервые в жизни стал спать по 10–12 часов. Однако воспоминания о ней преследовали его по-прежнему.

История с Сиам приходила ему на ум всегда неожиданно и так же неожиданно меркла в воображении. Всякий раз вспоминались неприятности, сложности в их отношениях. Все было слишком живо, каждое мгновение перенасыщено эмоциями. Он помнил, как подавлял ее, но одновременно испытывал боль, потому что постоянно ощущал собственную неполноценность. В ней всегда оставалось что-то, чем ему не удавалось завладеть, что никак нельзя было завоевать. Сиам находилась в полной его власти, она действительно была игрушкой в его руках, и он с наслаждением ею пользовался. Она так стремилась к успеху, что не могла сопротивляться его сексуальным домогательствам. Но он никогда не принимал желаемое за действительность.

Додж не мог понять, в чем причина столь внезапного крушения ее карьеры, хотя мог поклясться: Сиам в один миг рассыпалась на мельчайшие кусочки и уже никогда не встанет на ноги. Скуля, она уползла в свое родное гнездышко — провинциальный городишко.

И вот теперь, побывав всего несколько месяцев в руках Зигги Мотли, она вернулась в клубы-подвалы и опять набирает очки!

С этого и началась нервная лихорадка Доджа. Где она черпает силу? Это какое-то наваждение! В нем укреплялось подозрение, что она никогда не отдавалась ему целиком. А ведь он не мог позволить, чтобы хоть одна женщина оставила его с носом.

Когда Мотли как бы между делом позвонил ему с предложением приобрести контракт Сиам, его подозрения усилились. Он не продаст ее, раз она остается потенциальной золотой жилой. Поняв, что Сиам отказывается работать на него, он сплавил ее Мотли. Она так и не узнала, что их давний контракт по-прежнему остается в силе.

Додж не заметил, как солнечный луч упал на северную часть его террасы. Он считал угловой кабинет своей гостиной и гордился им. Его радовала мебель от лучших современных американских дизайнеров. Помещение словно притягивало свет. Додж сам проследил, чтобы ничто здесь не отражало света, а только впитывало его, как это делали древесина дуба и мягкий серый ковер. Дневной свет растекался по просторному кабинету, и яркие картины на стенах только способствовали эффекту.

Сидя за длинным столом и упиваясь своей элегантной обстановкой, Додж в третий раз за утро как бы невзначай запустил руку во внутренний карман своего шерстяного английского пиджака и вытащил толстый бумажник. Наслаждаясь неярким светом, проникающим сзади через горизонтальные жалюзи, он раскрыл бумажник и нащупал кармашек позади отрывного блокнота. Он испытал унижение оттого, что делал это в третий раз, и поджал губы, словно был застигнут за неприличным занятием.

В кармашке лежала фотография голой Сиам. Взяв с заваленного бумагами стола очки в черепаховой оправе, он аккуратно надел их, словно собирался читать предсказание собственной судьбы. Он смотрел на глянцевую цветную фотографию с расставившей ноги Сиам, но ничего не видел. Словно ослеп. Но это была странная слепота: ему очень хотелось, чтобы ее изображение снова обрело для него эротический смысл и перестало служить пыткой для воображения.

Он знал ее умоляющей, податливой, голодной. Он познакомился с нею задолго до того, как Зигги стал возвращать ее к жизни в роли многообещающей секс-бомбы. Сиам не представляла для него загадки. Так, пустое место. Но, не признавая за ней загадочности, он еще больше тревожился из-за того, что не смог в свое время разглядеть какие-то потаенные ее сильные стороны. Он воспринимал это как насмешку. Неужели это хорошо продуманный ход, неужели Сиам — жадная до славы, но невинная, нуждающаяся в его поддержке — обыграла его?

Он внутренне похолодел при мысли о ее торжестве. Пока он получал удовольствие, наслаждаясь ее покорностью, она в глубине души насмехалась над ним. Эта мысль была для него нестерпимо унизительной. Как бизнесмен он не мог не восторгаться ее расчетливостью. Выходит, она хитроумно эксплуатировала его, пока он разыгрывал из себя ее хозяина! Доджа передернуло от столь подлого предательства. Он не позволил бы ей улизнуть от него, не окажись она такой скрытной.

Солнце забралось уже так высоко, что туман в парке рассеялся, взору открылась листва. Покосившись напоследок на фотографию Сиам, он аккуратно убрал ее в кармашек и нажал кнопку на коммутаторе.

— Почему мы не можем дозвониться до Зигги Мотли?

— Мистер Мотли не отвечает на звонки.

— Вы сказали ему, кто звонит?

— Я сказала его секретарю, что вы перезвоните. Она записала ваше имя.

— Записала мое имя? — Додж был оскорблен. Зигги задрал нос! — Перезвоните еще раз. Я жду.

Додж слушал щелчки на линии.

— Контора Зигги Мотли, — произнес кислый голос.

— Дайте мне Зигги, — приказал Додж.

— Сожалею, мистер Додж. — Секретарша не собиралась сдаваться. — Сегодня утром он велел его не беспокоить.

— Скажите, что я звоню.

— Он велел не беспокоить его звонками. Мне очень жаль, мистер Додж.

— Кто у него?

— Мне не разрешено это разглашать.

Додж перешел на вкрадчивый тон.

— Вы всегда можете рассчитывать на мою помощь.

— Я никогда раньше его не видела.

— Каков он из себя, Джинни?

— Незнакомый мужчина. Я его первый раз вижу.

— Как это может быть, чтобы первый раз?

— Так оно и есть. Прошу вас, мистер Додж, не расспрашивайте меня больше. Я перезвоню вам, как только он освободится.

Негодник Мотли!

— Вызовите Монка! — распорядился Додж.

— Желаете просмотреть утреннюю почту? Ваша дверь была заперта, поэтому я не стала вас беспокоить. Там около полусотни писем.

— Сколько из них личных?

— Ни одного.

— Ознакомлюсь во второй половине дня.

Додж пересек выстеленный ковром кабинет и отпер дверь. Вернувшись в кресло на колесиках с высокой спинкой, он открыл дверцу в стене под подоконником. За дверцей находился холодильник с водкой, кубиками льда и плитками миндального шоколада в специальных обертках, предотвращающих замерзание. Взяв одну плитку, Додж захлопнул дверцу холодильника. Он разворачивал шоколад особым образом: сначала выдавливал плитку из внешней обертки, потом разворачивал фольгу, после чего тщательно заворачивал пустые бумажки, чтобы создавалось впечатление, что шоколадка на месте. Он подбросил поддельную плитку на ладони, радуясь, что не утратил столь полезного навыка.

— Вам звонит мистер Мотли, — раздался в коммутаторе голос секретарши.

— Соедините. — Только сказав это, он принялся читать завалившие его стол письма, требующие ответа.

— Хэлло, Стью, — прокаркал приветливый голос.

— Мне казалось, мы с тобой договорились, что администратором на время гастролей Сиам будет Монк. — Голос Доджа звучал ровно; говоря, он просматривал письма и откладывал их в сторону.

— Он для этого не годится. — Казалось, Мотли не говорит, а дует в игрушечную дудочку.

— Непонятно, почему. Ведь он — лучший администратор. Ты с этим согласен?

— Согласен. — Ни о каком согласии, судя по тону Мотли, не могло быть даже речи. — Но в данном случае он не годится. С Сиам нужно особое обращение, — он откашлялся, — как тебе известно. К тому же Монк слишком дорого стоит.

В кабинет Доджа вошел высокий красивый брюнет с богатырским разлетом плеч. Он остановился на почтительном расстоянии от стола Доджа, не смея опуститься в одно из сияющих хромированными ручками черных кожаных кресел. Судя по встревоженному выражению его лица, он понимал все значение происходящего телефонного разговора. Будучи красивым мужчиной, он любил напускать на себя озабоченный вид, это маскировало отсутствие мыслительного процесса.

— В каком смысле Монк дорог?

Разговор велся по громкой связи, поэтому Монк слышал каждое слово.

— Я получаю только десять процентов от ее заработков, — напомнил Мотли Доджу. — А по твоему с ней контракту тебе идет пятьдесят.

— Дорси приобрел Синатру за пятьдесят процентов, и Фрэнк не возражал.

— Так пишут в газетах, — сказал Мотли.

— Зигги, — напирал Додж-джентльмен, — ты имеешь десять процентов плюс один процент с ее первого миллиона.

Мотли несколько изменил тон, что свидетельствовало, что он относится к этому по-другому.

— Ты имеешь пятьдесят процентов, я — десять и еще один. Она остается всего с тридцатью девятью процентами, Стью. — Он осекся, словно налетел на каменную стену. Когда он заговорил снова, его голос зазвучал с удвоенной силой: — А ведь талант-то принадлежит ей. Тридцать девять процентов за настоящий талант? Ей же еще приходится самой платить налоги.

— Эту работу должен делать Монк, — отрезал Додж. — Хватит юлить. Она по-прежнему принадлежит мне.

— Если она принадлежит тебе, Додж, детка, — медленно проговорил Мотли, — то заставь ее работать на тебя.

— Что я слышу? — Додж перешел к обороне.

— Факты. Если тебе не нравится, как я ее раскручиваю, найми другого толкача. Мои десять процентов и твои пятьдесят — разные величины, тем более что я все делаю собственным горбом.

— Мне нравится, как ты работаешь, Зигги. У тебя редкий нюх, никто, кроме тебя, не сумел бы так ее раскрутить. Ты превращаешь ее в лакомый кусочек. Это любому ясно. Но я прошу тебя взять Монка ее администратором. Это слишком ответственные гастроли, чтобы поручить их неспециалисту.

— Нет, даже если ты будешь платить Монку из своих пятидесяти процентов, чего, конечно, никогда не произойдет.

— Зигги, ты знаешь, что я веду речь не о деньгах.

— Понимаю, ты все еще по ней сохнешь.

Додж пропустил бестактность мимо ушей.

— Разве я не щедр, когда речь идет о других?

— Вообще-то тебя не назовешь слишком щедрым, Стью. Ты — скорее Санта-Клаус, наживший грыжу и бросивший мешок с подарками. Некоторые твои контракты удивили бы даже прожженных мафиози.

— Я не могу отрезать ей ни кусочка от моей половины.

— Да, очевидно, ты подбираешься к ее тридцати девяти процентам.

— Я должен нажиться на этой стерве. Пятьдесят процентов, вплоть до одной десятой, — мои. Это дело чести.

— О, ты так честен и благороден, Стью, — Саркастически проговорил Зигги, — что из тебя вышел бы хороший торговец подержанными автомобилями. Ну, что тебе еще нужно от женщины после того, как ты вдоволь натрахался с нею и отобрал больше половины ее заработков?

Тон Доджа стал тверже.

— Я рад, что ты организовал ей удачные выступления в городских подвальчиках. Она опять на виду. Мне понравилось, как ты обставил все в этом заведении в Виллидж, где она дает сегодня последний концерт. Но моя задача — защищать крупное вложение средств. Для этого необходимо турне. — Он говорил рассудительно, полагая, что удар ниже пояса, только что нанесенный ему Зигги, свидетельствует, что тот готов сдаться, иначе не отважился бы на такую наглость.

— Стью, — медленно проговорил Мотли, — я только что сам нанял ей администратора на время гастролей.

— Кто он? — спросил пораженный Додж.

— Имя называть бесполезно — ты все равно с ним не знаком.

— Кого он представляет?

— Компанию по сбыту мороженого.

— Не понял…

— На пляже в Кони-Айленд.

— Ты свихнулся, Зигги? Кого ты там раскопал?

— Некоторые его коллеги получают лицензии на свою деятельность, но мой избранник работал сам по себе. У него не было лицензии. Поэтому его донимала полиция.

— Зигги, если ты морочишь мне голову, я тебе ноги поотрываю! — Додж в изнеможении покосился на Монка. Тот выглядел сейчас бледным, изумленным, хотя и моложавым. Предательство Мотли словно лишило его сил. Такое с ним бывало только в ранней молодости. — Он нанял торговца мороженым!

— С кем это ты там болтаешь в своем кабинетике — с картинками, от одного взгляда на которые можно обделаться?

— Тут у меня Монк. Слушай, Зигги, либо ты совершено выжил из ума, либо он полный придурок, который не понимает, во что ты его…

— Он мой родственник, дальний при этом. Я помогаю ему расстаться с преступным миром — такой образ жизни не по нему. — Объяснив свой выбор чистой благотворительностью, Мотли поднес спичку к бочке с бензином.

— Какой ей будет от него толк, если он не знает, что такое гастроли?

— Он спасет ее, — решительно ответил Мотли. — Ты знаешь Сиам: в турне ей нужен настоящий мужчина. Сдается мне, что Барни как раз годится на эту роль.

— Какой еще Барни? Растяпа, не способный прилично зарабатывать в наш век изобилия? — Додж произнес эти помпезные слова, точно строчку из национального гимна. — Небось только и умеет, что бегать по пляжу от фараонов? Что у него за достоинства? Только не толкуй мне про величайшее в мире мужское приспособление.

— Сиам не может не оценить по-настоящему честного человека.

— И это говорит Зигги Мотли? Ты что, выслуживаешься перед этой крикливой, заносчивой стервой? Это ей-то нужен хороший человек? Этой практичной, узколобой, вредной, несносной шлюхе? Это она-то готова раскрыть объятия честному человеку?

— Твой подход дал осечку, Стью, — ласково сказал Мотли. — Твои ставленники во время турне ярко горят, но быстро прогорают. А в турне нужен долгий ровный огонь. Использовать ее как сексуальный объект может любой, а ей нужно личное внимание.

— Да ты знаешь, почему она провалилась в первый раз? — не вытерпел Додж. — Потому что оскандалилась! Повсюду, где она выступала, ее сгоняли со сцены. Вся моя контора не смогла поставить ее на ноги. Одна неделя выступлений — и у нее начинается истерика, галлюцинации, экзема. Она не только пила, но еще принимала наркотики и не мылась. Ты знаешь, какова она на гастролях? Ее даже не заставишь переодеться! Один голодранец, будь он хоть фокусником, ничего с ней не сделает. Оскандалившись, она впадает в депрессию, опускает руки, валится с ног. Она становилась все хуже и хуже, пока не довела нас всех до белого каления.

— Вот я и говорю, Стью: ты приставил к ней своих проныр, которые вконец ее задергали, и получился полный провал. Значит, будет не вредно испробовать мой подход. Пока!

— Да ты сбрендил, Зигги! — Раздались короткие гудки. Додж посмотрел на Монка. — Ты все слышал? У Зигги поехала крыша.

— Может, Зигги приберегает ее для себя?

— Ну и чего он добьется? — Нелепость этого предположения вывела Доджа из себя. — Я плачу ему те же самые десять процентов, какие он брал бы с нее, если бы первым ее раскопал. — Додж вспомнил про шоколадку в руке и поднял ладонь. Он так разгорячился при споре с Зигги, что шоколад растаял и прилип к руке. — Ты созвонился со своими приятелями?

Монк печально покачал головой.

— Зигги не выходил на больших тузов. Ни один известный антрепренер не увольнялся из крупных агентств. Там каждый на счету.

— Значит, этот мерзавец сказал мне правду? Джинни утверждает, что никогда раньше не видела его посетителя, а уж наша вешалка всех повидала.

Додж задумался. Он был озадачен. Чтобы прийти в себя, стал неторопливо откусывать нерастаявшие края от шоколадной плитки.

Монк стоял рядом, не мешая Доджу жевать и мыслить. Примерно два процента мозга оставались у мыслителя незанятыми, что позволяло ему читать письма и наскоро ставить резолюции. Расправившись с накопившейся корреспонденцией, он воспрянул духом. Наведенный на столе порядок помог прочистить мозги.

— На сегодня я тебя отпускаю, — сказал он Монку. — Ступай в парикмахерскую — ту, что подороже, на Ист-Сайде, где берут по десять долларов за стрижку и надевают тебе на голову сеточку, как бабе. Пускай тамошние педики поколдуют над твоей прической. Мы вычтем эту сумму из налогов. Тебе надо выглядеть красавчиком, чтобы пленить важную клиентку. Чтобы все было, как полагается: загар, маникюр. Пускай побрызгают тебя какой-нибудь дрянью. Улавливаешь мысль?

— Стараюсь.

— Вечером напялишь тесный костюмчик и пойдешь в… — Он сверился с блокнотом. — В «Виллидж Грин». Это на Бликер-стрит, в Гринвич-Виллидж. Если заметишь там меня, мы не знакомы.

— Понял.

— Если Сиам догадается, что ты мой человек, тебе крышка.

— Понял.

— После выступления поспеши за кулисы и представься ей новым личным антрепренером. — Додж продолжал сосать шоколадку. — Соври, что тебя прислал Зигги.

— Но это не так.

— Неважно. Достаточно одного взгляда на тебя — и этому родственничку Зигги выйдет полная отставка. Где там с тобой тягаться какому-то мороженщику? Особенно если ты наплетешь ей про свои знакомства в разных местах по маршруту гастролей. А ты ведь знаком с любой сволочью. Главное, не стесняйся. Знакомые, старые должники, друзья, деловые партнеры, все диск-жокеи — твои в доску. Сыпь именами. Она — практичная стерва, обязательно купится. Зигги мы скрутим в бараний рог. Мне надо держать ее в поле зрения. Ведь он не знает, каким провалом кончилось ее последнее турне. Она всех втоптала в грязь. В общем, — неожиданно прервал наставления Додж, — приступай. Когда добьешься успеха, позвони мне. В любое время. И помни… — Его взгляд стал суров. — Руки не распускать!

— Я понял.

Монк вышел. Додж приказал девушке на коммутаторе:

— Закажите мне дальний столик на сегодняшнее последнее шоу в «Виллидж Грин». Кстати, теперь я готов отвечать на звонки.

Додж обтер перемазанные шоколадом ладони и откинулся в кресле. Собственная решительность стала для него своеобразным допингом. Теперь, когда Сиам снова вышла на сцену, в воздухе повеяло духом борьбы. В ней и впрямь была изюминка: ради того, чтобы ее завоевать, все готовы расшибиться в лепешку. Он громко хлопнул в ладоши, вскочил, нажал кнопку и крикнул:

— Отменить все звонки! Я иду обедать.

— Хорошо.

— Можете забрать почту. Ответьте на письма с моими пометками. Разошлите фотокопии контрактов юристам.

— Хорошо.

Додж задумчиво прошелся из угла в угол кабинета и вернулся к столу. При этом он подергивал себя за нижнюю губу. Прогулка по кабинету продолжалась, но более медленным шагом; он все глубже погружался в себя. Эмоции улеглись, уступив место раздумьям. Он пришел в хорошее расположение духа, как вдруг его пронзила страшная мысль.

Почему, спросил он себя, Гамлет принимает от коварного отчима жемчужину, плавающую в отравленном вине? Преподнося Гамлету сей щедрый дар, король собирается подтолкнуть Гамлета к самоубийству. Вот оно — хорошо знакомое Гамлету двуличие. Всеобщее зло, невозможность довериться даже самым близким, бесконечные утраты — цена, которую заплатил Гамлет за познание окружающего его мира. Тогда почему, зная все это, Гамлет столь легко позволил себя обмануть ненавистному отчиму? Потому, поспешил ответить самому себе Додж, удивляясь посетившему его откровению, что мы не в состоянии смириться с низостью, с двуличием зла. Мы не желаем знать, какими средствами борется против нас зло. Вот она, ловушка!

Додж внутренне похолодел, в голове запульсировала одна-единственная, пугающая своей откровенностью мысль. Он почувствовал, что снова становится самим собой, более того, обретает свою лучшую форму. Никакое другое ощущение не могло так поднять ему настроение, как это.

Уже много месяцев он не покидал офис в таком приподнятом настроении. Додж торжествовал. Он будет отомщен за неверность Сиам Майами. Но в своей мести проявит снисходительность. И только с одним он не мог смириться: у него, теперешнего, постоянно возникали в голове мысли о Сиам, заставляли чувствовать себя маньяком, не отвечающим за свои действия. Но он предвидел, скоро все снова станет на прежние места — он опять будет владеть собой в полной мере и потому окажется непобедимым.

Глава 3

Лавируя в хорошо одетой бродвейской толпе, под огромными рекламными панно — подмигивающими, мерцающими, пускающими дым, обещающими все удовольствия мира, — Барни не мог отделаться от ощущения, что весь этот респектабельный люд происходит из одного с ним гетто. Самое трудное для жителя гетто — вырваться на волю. Оказавшись за стенами убогого жилища, где ты вырос, нельзя не проникнуться ненавистью к несправедливости, которая тебя окружала. А борясь со всеми несправедливостями мира, в жизни не преуспеешь.

Он слышал, что американцам невдомек, кто они такие. Они не умеют распознавать в ближнем родство с ними. Барни считал это хорошим свойством характера, оно обеспечивало человеку моральное здоровье. По крайней мере они знают, что человек напротив — не то же самое, что мы или они. Память предохраняет нас от участи трупа.

После вчерашней пробежки по песку он был полон решимости согласиться на любую работу, которую предложит ему Зигги Мотли. Ему надоела такая заячья жизнь. Он видел в ней все меньше свободы. Ведь уже не мог делать то, что ему вздумается. Действуя, как свободный человек, он постоянно наталкивался на помехи в лице стражников, насаждающих среди людей несвободу. Он все время удивлялся, как это так получается: в стране с величайшим валовым национальным продуктом, чего не знает мировая история, так мало народу занимается любимым делом.

Работать на Мотли, думается, не так уж плохо. Вся их семья обычно восхищалась им. Он являл собой полную противоположность стандартному гению шоу-бизнеса. Дядя Молтед хвалил Мотли за его минимальный идеализм. Мотли был знаком с миром, с которым всегда хотелось познакомиться Барни. Мотли приобрел богатый уличный опыт, превзошел себя и проник в сердцевину жизни. Он напоминал самый точный компас, и Барни понимал, что это нечто такое, к чему он пока что не имел доступа.

Отворяя скрипучую деревянную дверь в узкий обшарпанный вестибюль старого офисного здания на одной из 50-х улиц вблизи Бродвея, где размещалась контора Мотли, Барни сразу понял, что попал туда, куда надо. Худенькие, но при этом поразительно фигуристые женщины поджидали на площадке лязгающую кабину лифта. Их живости не портила даже стандартная косметика. От запаха их духов кружилась голова. На это не мог не отреагировать любой мужчина, от последнего забулдыги до возвышенного Ромео. В таком гриме и женщины преклонного возраста выглядели бы хоть куда. Они были по-настоящему сексуальны, потому что не сомневались в своей привлекательности. Их взгляды заставляли держаться от них на расстоянии. У не столь соблазнительных женщин подобный взгляд казался бы игрой, но здесь все было по-настоящему.

Кроме красоток в вестибюле кишмя кишели мелкие агенты, толкачи талантов и представители компаний звукозаписи без постоянного адреса. В здании работал всего один лифт, из чего Барни заключил, что, томясь в ожидании, сумеет поглазеть на сливки шоу-бизнеса. Он быстро подметил, что мужчины в вестибюле отличаются неординарной наружностью и никак не могут быть отнесены к жуликам или неудачникам. Эти свежевыбритые субъекты не стали бы понапрасну торчать здесь целый час и тратить время, выделяемое на ленч. Голод и низкое общественное положение придавали им энергии.

Стойло железной двери распахнуться, как вся толпа затиснулась в маленькую кабину. В ней очень много места занимал лифтер со своим табуретом. Барни оказался в окружении ладных бабенок. Впрочем, соприкосновения тел не происходило. В спертом воздухе витал соблазн, но ему никто не поддавался. Сдержанность одного передавалась другому, поэтому эксцессов не происходило, хотя в головах мужчин, по-видимому, бродили самые грешные мысли. В их взглядах читалось смущенное вожделение. Они восхищались спутницами на расстоянии, пускай последнее и составляло всего несколько дюймов. Своего этажа Барни достиг с приятной мыслью, что лифты представляют собой наивысшую форму цивилизации.

Зигги Мотли недавно перебрался в это старое запущенное здание неподалеку от Бродвея, поскольку его не привлекал больше «Брилл-Билдинг». Там у него был слишком просторный офис, там слишком сильно топили, но стоило открыть окно — и закладывало уши от бродвейского шума, а от сквозняка начинали ныть почки. Он устал от длительного хождения по коридорам «Брилл», прежде чем попасть в родной офис. Его утомило также ежеутреннее созерцание поддельного греческого храма на крыше кинотеатра «Риволи». Это зрелище наводило его на неуместные размышления о более праведной жизни на солнечном средиземноморском побережье. Мечты о лучшей жизни вообще тревожили его воображение. Солнце отражалось от белого фасада храма и подсказывало, что он не удовлетворен жизнью. Со временем он понял: сей кукольный храм водружен на крыше как символ того, что на самом деле средиземноморский рай заключен в темной утробе кинотеатра. Беда в том и состоит, что вольную жизнь вечно губит чье-нибудь нечестивое воображение.

В более молодом возрасте Зигги наслаждался атмосферой в «Брилл». По коридорам здания сновали певцы и композиторы; заглядывая в дверь, они просили разрешения оставить на время свои пленки. Теперь даже зрелые композиторы трудились для телерекламы. Телереклама оставалась последним прибежищем традиционной поп-музыки, хотя и туда проникал рок. Знакомые Мотли молодые люди переметнулись в более комфортабельный Ист-Сайд, где тупели, занимаясь все той же рекламой.

Прежде чем перебраться в офис попроще, Мотли пришлось избавляться от склада всевозможных записей — их тут были горы высотой в 6–7 футов. В том, что буквально каждый претендент желает сделать пробную запись, Мотли усматривал закат Америки. Потом все эти люди одумываются и становятся преподавателями, адвокатами, врачами, священниками, носильщиками, коммивояжерами.

Теперь офис Мотли представлял собой всего лишь одну узкую комнату окнами на юг. Отсюда ему были видны часы на «Парамаунт-Билдинг», благодаря чему он не справлялся о времени у секретарши. Сущий бальзам для души: чем реже он обращался с вопросами к секретарше, тем меньше ощущал себя ее должником. Джинджер работала с ним вот уже 15 лет. Все, что он теперь мог ей сказать, это «Доброе утро» и «Идите домой, если вам нездоровится». Перегородка из дымчатого стекла делила комнату на две части. Красные пластмассовые кресла для посетителей Мотли держал в углу секретарского отсека, так как любил простор.

При появлении "Барни Джинджер извлекла одно такое кресло из пирамиды и пригласила его в кабинет босса. Там она поставила кресло и закрыла дверь, что нисколько не препятствовало проникновению туда стука пишущей машинки.

Мотли одобрительно оглядел Барни — крепкого, заросшего молодого человека в старом курортном костюме с отчаянно короткими рукавами. Вскоре после начала беседы пишущая машинка смолкла. Мотли навострил уши с загадочным выражением на физиономии. Секретарша накручивала телефонный диск. По выражению физиономии Мотли Барни понял, для того не составляет тайны, куда она звонит.

— Никаких личных звонков! — крикнул он через перегородку.

— Это не личное. Я звоню матери, — отозвалась Джинджер.

— Почему-то вы общаетесь с матушкой только по моему телефону.

— Если она сегодня проспит, то по вашей вине. — Выставить его в чем-то виноватым — беспроигрышный ход.

— Звоните матери, — уступил он, — но чтоб тихо! Мы с Барни не желаем слушать, сколько сегодня утром стоят трусы в универмаге «Мейси».

Мотли угостил гостя дорогой сигарой, которая сгорала сама по себе и превращалась во внушительное количество пепла.

— Я рад, что ты пришел. — Мотли одобрительно осклабился, и Барни почувствовал себя значительной персоной.

Из-за стены доносились звуки пианино — аккомпанемент на уроке танцев. В офисе Мотли, с доносящимся городским шумом снаружи и звуковой какофонией внутри, Барни чувствовал себя так, словно не покидал тротуара.

— Я уже говорил тебе по телефону, — начал Мотли, протягивая ему через стол толстенную кухонную спичку, — что твоей главной задачей будет заботиться о счастье Сиам во время турне. Это значит не просто не давать ей реветь, но и не путаться у нее под ногами. Затем… — Он опустил морщинистые веки, отчего стал похож на комический персонаж. — Твоя обязанность — заставить ее вовремя выступать. Если ей сейчас не повезет с помощником, ей крышка. Если повезет, то дальше она не сможет без тебя дышать.

Мотли открыл ящик стола, вытащил большой конверт и запустил в него руку.

Барни был убежден, что по части знания людских характеров дядю Молтеда можно считать ясновидящим. О Мотли дядя Молтед отзывался с уважением, граничащим с ужасом перед его умением раскручивать таланты. Мотли покровительствовал целой плеяде поп-певцов, одному популярному свадебному баритону, слушая который, полупьяные гости воображали, что находятся в опере; комику, изрыгавшему исключительно грязные шуточки; известному оперному певцу, перебивавшемуся с хлеба на воду из-за своего неумения выступать в барах; оркестру под управлением знаменитого дирижера; труппе прыгунов; нескольким гостиничным халтурщикам и исполнителю, выступавшему исключительно в маске. По словам дяди Молтеда, Мотли представлял самого себя, а не крупное агентство, но на протяжении многих лет добивался успеха. У Мотли был нюх на дарования, никогда его не подводивший.

Мотли вынул из конверта кипу бумажек.

— Здесь сотня фотографий Сиам. Половина из них — лицо, другая половина — ноги. Они стоят денег, так что раздавай их с умом. Три сотни биографий. Обрати внимание, я сделал ее девятнадцатилетней. Смысл в том, чтобы ей не надо было голосовать. Если какой-нибудь кретин спросит, за кого она голосует, отвечай, что за мужчин. Одна острота может наделать такого шума, о котором не мечтала и дюжина головастых Аристотелей. Когда интервью берут женщины, пускайся в психологию. Она поет грустные блюзы, потому что ее бросил дружок, когда она была еще гадким утенком, девочкой-подростком. Даже сейчас, превратившись из гадкого утенка в прекрасную женщину-лебедя, она помнит старую обиду. Помнит, как ее отвергли, как пренебрегли ее любовью. Она поет, чтобы помочь зарубцеваться старой ране. Понял? Неси чушь и, главное, не останавливайся.

Барни кивнул, хотя в ответ на подобную ерунду следовало бы отрицательно помотать головой.

Мотли потер подбородок, как делают многие мужчины, чтобы собраться с духом.

— Загляни в ее биографию. Там есть одна постоянная величина — ее размеры. Они не подлежат изменению: 36-24-34. — Он погрозил Барни пальцем. — Если она в турне распухнет от нервного обжорства и сладостей, заставь ее носить корсет, даже если тебе придется самому запихивать ее в этот станок. Я серьезно!

Последние два слова были произнесены самым безапелляционным тоном. На это, видимо, полагалось отреагировать, поэтому Барни промямлил:

— Заметано.

Зигги вытащил из-под стола кожаный дорожный чемоданчик.

— Это твоя аптечка первой помощи. — Он щелкнул двумя позолоченными замками и откинул крышку. Показалась ядовито-желтая замшевая подкладка. Мотли продемонстрировал Барни два непонятных Цилиндра в блестящей розовой фольге. — Это корсет на случай, если она начнет толстеть. — Он надул щеки. — Пусть клянется, что сядет на диету, не верь! — Он указал подбородком на третий цилиндр, большего диаметра. — Дополнительный, на случай ожирения.

Из кармашка был извлечен набор визитных карточек. Он подал Барни первую.

— Преподаватель по вокалу. Вообще-то творческие проблемы не должны тебя волновать, потому что на гастролях Сиам будет не до уроков. — Он перевернул вторую карточку. — Аранжировщик. Позвони ему, если возникнут проблемы с нотами. — На третьей карточке красовался готический шрифт. — Мадам Таня, костюмер. Можешь звонить ей днем и ночью, если платья потеряются, их украдут или если Сиам осточертеют ее тряпки и ей для поднятия духа понадобится новое платьице. Всего одна обновка — это все, что она может себе позволить.

Зигги сгреб огромной ладонью три пузырька с неяркими таблетками.

— Позаботься, чтобы она принимала витамины. Витамин А, потому что она не пьет молока. Витамин С, потому что она не ест овощей. Комплекс витамина В, чтобы обеспечить работу кишечника. Он у нее ни к черту.

Зигги обещал платить ему 175 долларов в неделю плюс по десятке в сутки на расходы, не включая туда переездов. Работать следовало семь дней в неделю, но деньги того стоили. Он научится относиться ко всему этому серьезно, раз ему посулили такую неплохую оплату.

Мотли не обратил внимания на то, что Барни отвлекся. В его руке появился четвертый по счету пузырек, и он продолжил:

— Каждое утро, не обращая внимания на ее вид, начинай с вопроса: «Ты сегодня ходила по-большому?» Если она заворчит, добавь «Сиам, дорогая» или «мисс Майами».

— А если она не ответит? — Барни заглянул в спокойные глаза старшего наставника.

— Тебя не подбивают на беспардонность, — заверил его Зигги. — Просто испражняться — это важнее, чем заниматься сексом. Что с того, что это занятие не попадает в газетные заголовки? Многие женщины живут долго и плодотворно, не имея дела с мужчинами, но покажи мне хотя бы одну, которая выжила, не посещая туалета. Вот это, — он потряс пузырек с густой жидкостью, — ты будешь давать ей в случае запора. И раз в неделю — в случае необходимости — будешь ставить ей клизму.

— Не буду! — не выдержал Барни, но его прервали:

— Полегче! Не хочешь сам, найми медсестру. Налогом это не облагается. — Барни была предъявлена четвертая визитная карточка. — Это ее костоправ, доктор Киршвоссер, заправила медицинского страхового общества. Звони ему в любое время дня и ночи, если она сляжет. Пускай ее хворь, по-твоему, не стоит выеденного яйца, все равно звони. Сиам обожает глотать лекарства. Это ее успокаивает. А врач обожает выписывать рецепты, потому что хочет выглядеть профессионалом. Только и глядит, чтобы увеличить счет, на то и страховка.

— Похоже, она злоупотребляет таблетками.

— Твое какое дело? Если она начнет откровенничать, не вздумай ошибиться и преувеличить ее терзания: ей всего-то и надо, что еда из китайского ресторана да кинофильм. Если приступ слезливости не проходит сам собой, — Мотли перевернул последнюю карточку, — то обратись к ее психоаналитику. Ему тоже можно звонить в любое время суток. При необходимости он успокоит ее на расстоянии. Не забудь напомнить телефонной компании прислать счет. Звонок тоже не облагается налогом. Если он наврет, что должен прилететь для личной консультации, не разрешай. Психиатр Валентино — большой жулик с фантазиями.

Мотли загнул угол карточки.

— Она терпеть не может принимать ванну. Ничего страшного. — Он предостерегающе поднял мясистую лапу. — Запах пота для секс-символа только кстати. Первобытный животный запашок — что может быть лучше? Но иногда ты невольно окажешься слишком близко к ней, когда она раздевается. Без одежды от ее смачного тела начинает разить далеко не лучшим образом. Я не преувеличиваю. Валентино, — ему явно не доставляло удовольствия лишний раз вспоминать психиатра, — говорит, что в ее нежелании мыться проявляется жажда смерти. Самоуничтожение и все такое. — Мотли пожал одним плечом. — Попробуй переспорь этих умников. Они нынче все равно что новая политическая партия.

— Я думал, выводы психоаналитика всегда строго конфиденциальны, — заметил Барни.

— Хороший вопрос, — одобрил Мотли. — Психоанализ — конфиденциальнейшее дело, секретнее не придумаешь. Но откуда взяться строгости на практике? Аналитику нужна машинистка, так?

— Вроде, — буркнул Барни, не желая с ходу соглашаться.

— Не вроде, а так и есть.

— Ладно, так.

— Значит, машинистка — вот тебе первый свидетель. Дальше — секретарь, ведающий историями болезни. Это два. Ему звонят коллеги по поводу его старых пациентов. У тех свои машинистки и секретари. Долго ли проработает конкретная машинистка? Того и гляди, выскочит замуж или найдет другое место. Всего за несколько лет целая армия людей оказывается посвящена в самые интимные мысли пациентки. А то, что известно машинистке, может стать известно и мне.

Барни ничего не ответил — просто велико было его изумление.

— По-твоему, я глупее какой-то машинистки? — насупился Мотли.

— Нет, — через силу признал тот.

— Тогда почему у тебя вытянулось лицо?

— Неужели все эти вторжения в личную жизнь не сводят ее с ума?

— Нет. — Мотли отмел вопрос и дружески улыбнулся. — Сиам — настоящая профессионалка. Она понимает значение рекламы. Вдруг психоанализ поможет рождению толковой журнальной статейки или газетного репортажа? Если повезет, то тайная мечта или очередной комплекс, выявленные при погружении в сон, сделают ее героиней прессы. Ночной кошмар, от которого бросает в холодный пот, может стать сюжетом броской рекламы, а от рекламы один шаг до хорошего контракта в кино. Мой агент по печати опишет ее эмоциональную травму и запустит ее по проводам уже через несколько часов после ее встречи с Валентино.

— Тебе никогда не приходило в голову, что многие ее беды — следствие выставленной на обозрение жизни в прозрачном аквариуме?

— Ей самой этого хочется, — заверил Мотли с гримасой. — Ты еще не знаешь, что такое женское честолюбие. Наверное, я открываю тебе глаза?

— Да.

— Сомневаюсь, — сказал Мотли без всякого сарказма. — Ты полон колебаний. Но я хочу как можно подробнее познакомить тебя со всей ситуацией, чтобы ты, оказавшись под колоссальным давлением, продержался хотя бы несколько недель, вместо того чтобы сразу сдаться.

Барни улыбнулся. Ему не хотелось проявлять излишнего рвения, поэтому он спокойно внимал предупреждениям Мотли, на самом деле все эти опасности нисколько его не пугали. Барни ощущал прилив энергии, ведь он получил хорошо оплачиваемую работу. Благодаря этой работе он заживет новой жизнью. Предстоящую возню с певицей он воспринимал как чистой воды развлечение. Он бы согласился заниматься этим бесплатно. Болтаться по клубам, знакомиться со знаменитостями… Возможно, во время гастролей возникнут трудности, но это ничего не значило. Всю жизнь он был здоровым телесно и душевно человеком, но при этом растрачивал себя, занимаясь скучными и мелкими делишками. Новое дело вселяло в него бодрость. Предостережения Мотли его не страшили. Может быть, он разок-другой выйдет из себя. У него было достаточно терпения, чтобы не слишком его экономить. На пути к успеху цель оправдывает средства.

— Сегодня, в клубе в Гринвич-Виллидж ты сам увидишь, что для ее стиля подвал слишком тесен. Посетители мгновенно заводятся от одного ее вида, не говоря уж об исполнении. Не каждый сам по себе, а все в едином порыве. И все вместе испытывают замешательство. Такая вот тонкость.

— Это ты и называешь ее недостатками?

— Совершенно верно. — Барни нравился Мотли тем, что все схватывал на лету. — У Сиам огромный потенциал, но ей нужно побольше опыта, ее талант надо оттачивать. Загадочность на примитивном уровне, глаза как в порнофильме. Получается любопытный диапазон — от сливок до раскаленных углей. Да, еще теплая улыбка. Ее главный недостаток — слишком интимный контакт со слушателем, но это и ее большое достоинство. — Мотли удовлетворенно хмыкнул.

— Ты говорил, что на то существуют репетиторы, — удивленно проговорил Барни.

— Совершенно верно. Но репетиторы уже сделали все, что могли. Дальше ей надо набираться опыта.

— В таком случае, я не вижу больших проблем.

— С таким оптимизмом ты бы не разглядел даже табло на хьюстонском стадионе. — Мотли вооружился еще одним документом. — Вот это — шпаргалка для интервью. Она знает ответы на эти вопросы. Если их не зададут репортеры или диск-жокеи, задай их ей сам, чтобы она научилась отвечать с блеском. Увидишь, она умная девчонка. Но в ней многовато непристойности. Она мыслит газетными заголовками. Теперь слушай. — Он помолчал, чтобы подчеркнуть важность последующих своих слов. — Она — хорошая девочка. Не колется, не нажирается. Но ты, — то была ключевая часть его высказываний, — не давай ей курить марихуану. Я знаю, что это не очень вредно, но ее репутация не выиграет, если ее застанут за подобным занятием. Ударь ее, если без этого не сможешь отнять у нее самокрутку, только так, чтобы не оставалось следов.

— Не думаю, что мне захочется ее колотить.

— Тебе захочется ее придушить, не то что отлупить! Уж я-то знаю! Гастрольная поездка продлится шесть месяцев. Чаще всего она будет выступать в каждом месте по одному разу. Сейчас ты относишься к ней с уважением, но со временем вы приметесь выцарапывать друг другу глаза. Помни, даже если она жалуется справедливо, ты не должен становиться на ее сторону. Разумеется, тебе нужно действовать разумно: вдруг она и впрямь окажется при смерти? — Он подал Барни еще одну карточку. — Вот ее адвокат. Позванивай ему, а то он куда-нибудь подевается. Он подскажет тебе, каковы ее права в каждом конкретном случае. Их у нее раз-два, и обчелся; чтобы качать права, она еще не так известна. Может пойти в туалет, если кабинка пуста, — вот и все ее права.

Барни посмотрел на глянцевые визитные карточки, полученные от Мотли, и напустил на себя уверенный вид, так как знал, что босс ожидает именно этого. Главное — уверенность, искренность — побоку. Чем упрямее босс, тем больше у него претензий к подчиненному, разыгрывающему чрезмерное рвение. Барни знал, что на деланном трудолюбии долго не протянешь, если только оба — хозяин и работник — не сошли с ума. Он пытался подойти к своей новой работе реалистически и одновременно с юмором, чтобы беспристрастный наблюдатель на небесах увидел только одного безумца — его босса. Тем не менее Мотли преуспевал, а Барни работал на других. Он не сомневался, что Мотли подобрался гораздо ближе, чем он, к ньютоновскому механизму, крутящему беличье колесо, набитое внутри людьми, именуемыми человечеством. Подняв глаза от девственно-белого цвета на обороте визитных карточек, Барни преисполнился рвения бороться за лучшую долю. Он был готов слушать, мотать на ус, устремляться вперед, только бы стать высокооплачиваемым представителем рода человеческого.

Мотли усмехнулся. Опытный бизнесмен обладает умением порою быть Нескромным, однако всегда вызывает к себе доверие.

— У меня нет на заднице магнита, притягивающего бабки, — признался он. — Поэтому мне приходится вкалывать. Вот так-то. — Косясь на визитки у Барни в руках, он засопел носом. — Неплохие ребята. — Он подал ему блокнот в кожаном переплете. — А вот эти — настоящие мерзавцы. Здесь только самые главные диск-жокеи в каждом из городов. Если они станут зарываться, отпугни их: скажи, что у нее чесотка. Сегодня вечером, перед вашим отъездом, я выдам тебе наличные. Пускай дает сколько угодно газетных и телеинтервью, лишь бы не пошла носом кровь. А теперь, — Мотли опять раздул ноздри, — лично о тебе. — Голос его стал тих и доверителен. — Сиам будет настолько изматываться, что я за тебя не беспокоюсь. С сексуальной точки зрения она — полный ноль. Но, — его лицо пошло морщинами, — мне не хочется, чтобы она тебя к кому-нибудь приревновала. Пока ты при ней, сторонись других женщин. Какая бы сочная бабенка ни запрыгнула тебе на колени, гони ее. Даже если ты для Сиам — пустое место как мужчина, даже если вы ненавидите друг друга, ты обязан проводить все время с ней. Кстати, — он кашлянул, — чуть не забыл. Вот последняя карточка. По-моему, пора поставить ей новый противозачаточный колпачок.

— В теперешнем ты не уверен?

— Не вполне. Надо обеспечить полную надежность. Ты поведешь ее к этому гинекологу — смотри, чтобы обязательно сходила!

— Почему она не принимает противозачаточные пилюли?

— Это для нее слишком абстрактно.

Барни оценил проницательность Мотли.

— Это все?

Мотли веско поерзал в кресле и набрал в легкие побольше воздуху, готовясь к необходимому, но уж больно противному совету.

— Никогда не забывай, что тебе доверен пакет на много миллионов долларов. Она способна заработать больше денег, чем многие заводы с мировой репутацией. Будь осторожен. Это приказ. Когда она перестанет считать тебя героем, позвони мне и откажись от места. Я сам тебя заменю. Мне наплевать, если вы будете ругаться, проклинать друг друга, неделями не разговаривать. Мужчина и женщина могут жить вместе вопреки рассудку. Но если ты почувствуешь, что она перестала тебя уважать, то это будет означать, что ты превратился в использованный клочок туалетной бумаги. Тогда ты звонишь мне и говоришь: «Зигги, у меня спустил мячик». Я пойму тебя и отнесусь к тебе уважительно. Я имею в виду уважение в конкретном — денежном — выражении. — Он сжал кулак, показывая Барни, во что ему надо превратиться на полгода. — Если она устанет от гастролей, если возненавидит новые города, публику, свою жизнь без крыши над головой…

— То я не стану преувеличивать ее терзаний, — подхватил Барни, — а поведу ее в китайский ресторанчик или в кино.

Мотли довольно закряхтел, захлопнул крышку чемоданчика и подал его Барни.

— Держи свою аптечку. Тебе предстоит тяжелая, мерзкая, одинокая жизнь, но ты все равно обязан привезти ее назад величайшим секс-символом со времени сотворения мира.

Этот ржавый рекламный прием был для Барни слабоват. Мотли мгновенно обнаружил свою промашку и прибег к другому средству:

— О чем бы ты сам хотел меня спросить?

— Уверен, что все сложится хорошо. Она вернется знаменитой. А вот что потом?

Мотли улыбнулся.

— Ты назовешь собственную цену или просто сможешь продолжить этот бизнес самостоятельно. Ты будешь уже иным человеком, не тем, что сидит передо мной сейчас. У тебя появится главное — ценнейший опыт.

— А она? Ей больше не понадобится помощь?

Вопрос вызвал у Мотли беспокойство. Он вжался в кресло, сгорбился, его гуттаперчевое лицо пошло глубокими морщинами.

— Тогда-то, — ответил он, волнуясь из-за появления невидимого, но всеразрушающего семени сомнения, которое не сумел убить даже весь его многолетний опыт, — и прольется яд.

Мотли встал и проводил Барни до двери.

— Сегодня вечером, в клубе, я успею порассказать тебе таких сказок, каких ты никогда не слышал даже от родного отца.

Глава 4

— Чудесная работа!

Барни смотрел на своего скрюченного от тяжелого труда отца, который с улыбкой встретил рассказ о привалившем сыну счастье.

— Прямой путь к успеху! — Отец никак не мог оправиться от этой новости.

Барни не забывал, что отец вкалывает четыре недели за ту же сумму, которую Мотли пообещал платить ему еженедельно. И чем он там только занимается! Летом всегда возвращался домой, залепленный грязью с головы до ног.

— Прости, что не могу пожать тебе руку, — повинился отец и, показав своим грязные, потрескавшиеся ладони, побрел к кухонной раковине, чтобы привести себя в порядок.

— Брось! — Барни схватил его за руку, жесткую, как покрышка грузовика. Эта натруженная рука уже не имела силы, чтобы сжаться в кулак.

Отец церемонно потряс сыну руку, словно они были чужими людьми, которых познакомили на приеме. Барни испытал боль. В этот счастливый момент, когда отец улыбался, показывая расшатанные желтые зубы, он чувствовал, что тот не умеет передать свои подлинные чувства. Только во время приступов бешенства отец бывал искренен. Как хорошо помнил сын его грязные морщинистые руки! Летом, отдыхая, забыв об окружающем мире и расслабив мышцы, отец клал руки на колени ладонями вверх, как клешни. Эти руки хранили память о лютом зимнем холоде.

— Чудесная работа! — повторил отец и замер при виде кожаного чемоданчика возле поцарапанной ножки кухонного стола. — Ты когда-нибудь видела что-нибудь подобное?

— Видела. — Мать успела успокоиться, хотя тряслась, носилась с чемоданчиком, как курица с яйцом, когда сын явился с ним домой. — Зачем ты пачкаешь ему руки?

— Какая кожа, а! — воскликнул отец, наклонившись над чемоданчиком с позолоченными замками. — Если бы такое подавали в ресторане, можно было бы принять за бифштекс!

— Почему ты так поздно? — Мать повесила на ручку холодильника полотенце, чтобы отец воспользовался им, вымыв руки. — Он начинает работать с сегодняшнего вечера.

— Решил повкалывать сверхурочно.

Отец посильнее пустил горячую воду и насыпал на ладонь чистящий порошок. Ладони сомкнулись, соприкоснувшись, точно двое немых. Держа руки под струей воды, он откашлялся и сплюнул. Потом тщательно вымыл лицо и вслепую потянулся к холодильнику за полотенцем.

— Да ты же плохо смыл грязь! — возмутилась мать.

Отец схватил порошок и возобновил процедуру омовения.

— У него всего одна минута, — предупредила мать. — Он давно тебя ждет.

Волосы на красном отцовском затылке торчали колом от известки. Он обернулся и вытер распаренные руки. На полотенце остались грязные полосы.

— Он уезжает в какой-то Юнион-Сити. Шесть месяцев разъездов! — Мать неожиданно отвернулась от отца и уставилась на Барни. — Ты уверен, что нанялся не телохранителем?

— Разве я похож на телохранителя?

— Этакие деньжищи! Так ты говоришь, она замужем?

— Замужем, — соврал он, чтобы не усложнять.

— Тебя, часом, не приставили к ней альфонсом?

— Разве я похож на альфонса?

— Ее муж едет с вами?

— Да, — еще раз соврал он, так как правда выглядела слишком запутанно.

— Какой она веры?

— Хватит тебе про веру! Это Америка. Оставь весь этот хлам Европе.

— Есть много людей, которых Америка совсем не меняет.

— Мам! — взмолился он. Отец улыбнулся, понимая его трудности. — Не знаю я, какой она веры! Раз она не религиозна, меня не интересует ее формальное вероисповедание.

— Это верно, — согласилась мать. — Когда живешь с человеком бок о бок, религия исчезает, а человек остается. — Таким образом, она признавалась, что продолжает беспокоиться. — Ты уверен, что с вами поедет ее муж?

— Я же сказал! — Он всегда был плохим вруном, и мать всегда понимала, откуда дует ветер.

— Если ты альфонс, то так и скажи. — Она решила больше не ходить вокруг да около. — Никогда не видела таких дорогих чемоданчиков. — Помявшись, она спросила: — Что в нем?

— Два ее корсета, — выпалил он. — И таблетки от запора.

— Ладно, — сдалась мать, уверенная, что сын лжет. — Главное, чтобы тебе было хорошо.

— Это не какое-то там жульничество, — вступился за сына отец. — Молтед говорил мне, что они хотят сделать из нее звезду. Он должен сдувать с нее пылинки.

— Меня другое беспокоит, — не унималась мать. — Уж больно хороша работа! Никогда о такой не слышала. — Она в испуге смолкла.

— Повезло, — сказал отец.

Барни поднял с пола чемоданчик.

— Путешествие — все равно что университет, — сказала ему мать. — С этим чемоданчиком ты прямо богач.

По дороге к метро Барни не мог миновать кондитерскую, около которой ошивалась братва. Ему не хотелось встречаться с ребятами, но и не попрощаться было бы неприлично. Они провели здесь всю жизнь, играя в бильярд и просто убивая время. Барни припомнились теперь не сцены из его детства, а послевоенные времена, когда они при всей своей энергии не могли найти работу и болтались вокруг киоска с содовой, не имея даже мелочи на мороженое. На гроши, выплачиваемые безработным ветеранам, они пытались жить и даже покупать женщин. Некоторые спустя два-три года после демобилизации донашивали свою форму.

Война и армейская кормежка сделали их слишком взрослыми для детской кондитерской, однако им больше некуда было пойти. У них не было не только денег, чтобы оторваться от дома, но и необходимого раздражения, помогавшего другим прожигать жизнь и обращать яд неверия в успех. Однако они редко предавались коллективному унынию. Безжалостные по необходимости, они были, по большому счету, честны и мечтательны. Главная их мечта — секс. В мечтах — да порой и на деле — все женщины мира становились их добычей. Они никогда не говорили о делах в том понимании, которое диктовал Уолл-стрит; речь шла только о количестве покоренных женщин. Когда кто-то говорил: «У нас с ней пошли дела», это означало вовсе не совместное ведение бухгалтерских книг. Оставаясь на обочине жизни, они все же не сходили с орбиты, так как были уверены в благосклонности судьбы. И всегда ждали чуда: смерти богатого родственника, открытия завода по производству ракет, приглашения на работу в телевизионную или авторемонтную мастерскую. На горизонте постоянно маячила удача, им чудился успех в виде огромных долларовых монет. Простодушных, отдававших им в починку свои телевизоры или автомобили, можно было просто пожалеть: они так часто страдали от различных клерков, что для них было высшим наслаждением добраться до всяких там механизмов, особенно в своем родном районе, где ничего не стоило провести любого его обитателя. Они знали, что их жертвами нередко становятся и невинные люди, и искренне сожалели об этом. Однако и сами зачастую попадали впросак, когда совались к образованным людям в поисках работы. В этом обществе господствовала месть. Все хотели получить удовлетворение.

— Вы только на него посмотрите! — приветствовал его Бубба, стоило ему появиться в кондитерской.

— Твоя мать говорит, что ты будешь администратором при певичке.

— Сиам Майами, — ответил он.

Они никогда не слыхали этого имени, но дружно запросили бесплатные пропуска. Он пообещал раздобыть пропуска, когда вернется в Нью-Йорк. При виде его успеха они тоже наполнялись надеждой.

Попрощавшись с приятелями, он закрыл за собой ветхую дверь кондитерской и вышел на улицу. Изнутри доносились их голоса. Для придания себе пущей значимости кто-то сунул монетку в музыкальный автомат. Запел сладкий девичий голос. Казалось, голос доносится у нее из-под юбки. Она покоряла слушателей своей интимной вкрадчивостью, а им только это и требовалось. Удаляясь от кондитерской, от расслабляющей музыки и умопомрачительного поющего голоса, Барни улыбался, завидуя их счастью. Певица словно пеленала их в мечты о сексе, столь же необходимом, как крыша над головой.

Глава 5

— Разве Голливуд сумел бы столь выгодно торговать сексом, если бы люди могли свободно получать секс в реальной жизни? — Мотли давал Барни последние наставления. — Неизвестность внушает страх, а с помощью страха можно продать все что угодно.

Барни поднял глаза от тарелки с безвкусной едой, подаваемой в ночном клубе, чтобы получше разглядеть физиономию циничного Мотли. Однако на него мирно взирал благодушный, терпимый Мотли, считающий подобные изречения само собой разумеющимися. Прокуренный, сумрачный подвал действовал на него бодряще. Барни чувствовал, что густая паутина сигаретных дымков, опутывающая столики с колеблющимися огоньками свечей, и ропот едоков вокруг столиков, больше похожих на кнопки, вдохновляет Мотли. Здесь витал дух того самого дела, которому он служил.

— Сиам — это икона, — продолжал он, пока Барни утолял голод. — При одном взгляде на икону человек ощущает религиозный экстаз, еще не совершив ничего богоугодного. Столь же чудотворна и сексуальность Сиам. Это достоинство на протяжении всех веков помогало сколачивать состояния. Одни мужчины при этом взрослеют, другие впадают в религиозный экстаз. Понимаешь?

Барни поспешно кивнул, изображая энтузиазм.

— Секс превратился в такое простое дело, что нимфоманки растворились в общей массе. — Мотли оторвал от цыпленка ножку и размахивал ею, как дирижерской палочкой. Он уже испытывал сомнения в правильности своего выбора. Барни был слишком поглощен едой, а ведь ужин планировался сугубо деловым. Гастроли начинаются через пару часов, а он даже не слушает! Мотли заволновался. Парень совсем необученный. Хотя, возможно, он просто сильно проголодался. В его пользу, правда, свидетельствовало дружелюбное, честное лицо — как раз то, что требовалось. Однако он опять напялил свой дурацкий костюм с короткими рукавами и не соизволил постричься. — Помню, в былые времена, — продолжал Мотли, — хотя я еще вовсе не стар, коснуться случайно женщины было делом совершенно немыслимым. Если женщина проявляла к тебе интерес, считай, это из ряда вон выходящее событие. Перед тобой открывался новый мир! Я до сих пор помню первую женщину, посмотревшую на меня откровенным взглядом. С меня точно содрали кожу! — Барни продолжал насыщаться. — Думаешь, я идеализирую женщин?

— Ни в коем случае! — искренне ответил Барни.

— Я их ничуть не идеализирую. Просто у меня хорошая память. — Заметив, что интерес слушателя обострился, Мотли перешел на заговорщический шепот. — Какое значение имеет такой секс-символ, как Сиам, в наше время, когда секс значит так немного? Ведь она дает совсем мало! Мы же стараемся взвинтить цену на эдакую малость, требуем, чтобы люди платили хорошие деньги за сущую ерунду. Станут ли они платить? Неужели мы — фокусники? Нет! — Куриная обглоданная ножка упала в тарелку, символизируя окончательность приговора.

Мотли закрыл глаза и снова их открыл. Впервые в его голосе зазвучали нотки угрызения совести.

— Все мы слишком много мечтаем. Мечты окрыляют нас, мы проникаемся честолюбивыми замыслами, а потом нам вонзают нож в спину. К нашему позвоночнику прямо-таки приросли все эти мечтания, точно мясо к костям. Сиам обладает способностью пробиться в самые потаенные уголки души. Мы грезим, а она тут как тут, и мы не можем от нее отмахнуться. — Мотли на мгновение воздел глаза к потолку, словно с небес внезапно на него снизошла благодать. — Она настолько естественна, настоящая богиня секса, хотя я не удивлюсь, если большинство мужчин быстро забывают о своем желании забраться к ней в постель и отдаются бесплотным мечтам. Вот такой парадокс! Сиам сродни чревовещателю: я смотрю сейчас на тебя — измотанного, отчаявшегося, на несостоявшегося героя, изголодавшегося по деньгам и сексу, — и внушаю надежду. Она тоже вселяет в людей иллюзии. Почему бы и нет? Сиам Майами, пожалуй, поважнее Красного Креста. Благодаря сексу отчаявшиеся люди зачастую начинают чувствовать свою значительность.

Барни полагал, что настало время согласиться, однако в подобной компании любая его реплика выдала бы его невежество. Неожиданно для себя самого он задал разумный и вполне уместный вопрос:

— Существует ли вообще способ защитить её во время гастролей как женщину?

Правильный ход мыслей Барни заставил Мотли довольно улыбнуться. Он занялся другой куриной ножкой, опустив ее, как опускает свой молоточек судья, оповещающий о конце долгого процесса.

— Все, о чем я говорил, ей крайне необходимо. Однако, — он взмахнул куриной ножкой, словно салютуя, — успех может не принести ей желанного удовлетворения. Но это уже совсем другая история. Об этом мы с тобой не будем разглагольствовать. Если в ее характере и есть изъяны, то при таком напряжении любой пущенный пузырь может лопнуть, как бабл-гам, и залепить ей лицо. Она сознательно идет на риск. Когда ты выворачиваешь себя перед публикой наизнанку, становясь собственностью зрителей, то это значит, что ты умираешь и никак не можешь умереть. Живым ты выглядишь только на кинопленке. Она торчит на сцене нагая, и, поверь мне, ни ты, ни я ничем не можем ей толком помочь, разве что догадаемся заранее позаботиться, чтобы она не вздумала помочиться на сцене. Прикрывай ее, не забывай об ее удобствах, смотри, чтобы ела, дальше все зависит от нее самой. Понимаешь, она всегда может все бросить. Она, конечно, не обязана этим заниматься. Но она уже не вернется к обычной жизни. Понимаешь, какой надо быть живучей, чтобы подняться с пола, как сделала она? А ведь уже числилась бракованным товаром. На нее наступали, о нее вытирали ноги, ее унижали. На ней поставили крест. И всему виной ее провал. Ее размазали по асфальту. Она вмиг стала товаром самого низкого сорта, непригодным для массового употребления. Но сумела подняться. Она борется за себя. Ты понимаешь?

— Понимаю, — тихо сказал Барни.

— Когда она вошла в мой кабинет, клянусь, мне показалось, что меня посетило привидение. Девушка, сохраняющая величие даже при полном поражении, должна снова ощутить вкус победы.

— Даже если эта победа окончательно лишит ее иллюзий?

— Именно так. Ты удивишься, — палец Мотли едва не ткнул Барни в горло, как кинжал, ради вящей убедительности, — но кое-кому все это идет на пользу. Ты полностью обнажаешься, но, с другой стороны, в таком кошмаре ты обретаешь вдруг и гуманность, и безукоризненную честность. Она станет больше ценить внутренний мир человека, чем те, кто увяз в компромиссах и никогда не устраивает себе подобных проверок.

Наконец-то Мотли сказал что-то разумное. Барни перевел дух. На сцене за их спинами появился ансамбль, все эти бестолочи расположились кто где и заиграли музыку, способствующую пищеварению.

Мотли с Барни снова приступили к еде. Вскоре настал решающий момент. Барни заранее почувствовал его приближение, потому что его собеседник, как натура эмоциональная, бурно выражал свои чувства, и это сразу проявлялось в мимике. Стоило Мотли открыть рот, как Барни понял, что не ошибся.

— Когда ты войдешь в гримерную Сиам после шоу, не жди, что она одобрит твою кандидатуру.

— Почему? — Барни был озадачен.

— Потому что она ее не одобрит. Она хочет, чтобы ее администратором на время гастролей стал какой-нибудь выдающийся тип — семи пядей во лбу. — Мотли выглядел подозрительно спокойным. — Ты сможешь выдержать насмешки и не обидеться?

— Почему бы и нет? — Ответ Барни был совершенно искренен.

— Прекрасно! — У Мотли мгновенно улучшилось настроение. — Не жди от нее одобрения. Ты должен сразу начать действовать как ее администратор. Пускай почувствует, что ты способен сохранять полное спокойствие и что она может на тебя положиться. Принимай решения и действуй так, будто ты уже получил место. Шансов у тебя немного, а это значит, ты должен очень постараться. Она привыкла к закаленным бойцам-профессионалам, а не к зеленым юнцам, уразумел?

Барни забыл про еду. Непонятно, зачем Мотли дотянул до последнего и только теперь сообщил дурную весть. Впервые за весь вечер получение столь теплого местечка не казалось Барни решенным делом. Однако после таких посулов он уже не мог вернуться к прежней жизни. Зачем понадобилось его так активно готовить ко всем немыслимым поворотам? Зачем он прихватил взятый напрокат чемодан и сдал его на хранение в гардероб? А все потому, что он не сомневался: его уже взяли на работу.

Костлявый официант с узкими плечиками и жадными глазами, привыкший шарить по скатерти в поисках мелочи, не доверяя свечам, услужливо склонился над их столиком.

— Десерт? — Его профессиональная улыбка действовала Мотли на нервы. — Что прикажете, джентльмены?

— Кофе, клоун!

— Кофе, — повторил Барни.

— Не желаете яблочный пирог?

— Наверное, у вас на кухне никаких отходов! — не выдержал Мотли. — Почему-то вы, Август, mein Herr, не спрашиваете моего гостя, понравился ли ему бифштекс, который он оставил недоеденным.

Костлявый Август очень устал и выглядел не умнее дохлого селезня.

— Я занимаюсь своим делом, — печально сказал он Барни, что следовало принять за извинение по поводу недоброкачественности фирменного блюда.

Проводив взглядом официанта, чудом протискивавшегося между тесно сдвинутыми столиками, Барни заметил на лице Мотли тень озабоченности. Чуть повернув голову, он успел поймать взгляд элегантного господина, поспешно отвернувшегося от них. Господин был худ, хорош собой, хоть и с несколько отяжелевшим лицом; ему можно было дать лет сорок с небольшим. У него шевелюра с проседью и железобетонная уверенность в себе, благодаря которой он привлекал внимание, даже когда просто стоял не шевелясь.

— Стюарт Додж, — ответил Мотли на непрозвучавший вопрос. — Это он сначала открыл Сиам, а потом потерял ее.

— Выглядит внушительно.

— Этого требует его профессия. Слабаки навлекают беду. — Мотли кашлянул и сбавил тон. — Ишь, вынюхивает! Скоро подойдет познакомиться с тобой. Он все утро звонил мне, чтобы уговорить нанять другого администратора.

— Его какое дело?

Мотли обмяк.

— Никакое. Просто ему нравится делать вид, будто она до сих пор принадлежит ему.

Мотли предчувствовал поражение. До этого момента он не понимал, как много все это значит для Доджа, иначе тот не приехал бы сюда, чтобы исподтишка подсунуть Сиам своего Монка. Мотли не подозревал, что Додж будет проявлять такую настойчивость, невзирая на очевидные последствия. В следующую секунду он заметил у стойки Монка. Теперь шансы Барни резко упали. Впрочем, с этим ставленником Доджа Сиам не протянет и половины гастролей. Попытка оживить Сиам была загублена на корню. Столько усилий — и все напрасно! Мотли было жаль Сиам. Ему было также жаль Барни, распростившегося с хорошим местом.

— Он всегда выглядит так, словно затянут в корсет? — осведомился Барни.

— Корсет — тоже часть работы. Без него никуда.

— Думаешь, он хочет снова прибрать ее к рукам?

— Додж — загадка, но палец у него постоянно на курке. Раз он явился, жди беды.

— Давай пройдем за кулисы, — предложил Барни. — Представь меня Сиам. Это лучше, чем бродить вокруг да около.

— Нет! — резко ответил Мотли, поглядывая на Доджа. — Будем сидеть здесь, как будто нам только что поставили по клизме и мы ждем, каков будет результат. Возможно, он увидит, что никому не нужен, и сам уберется.

Август принес кофе и с уважительностью, не соответствующей его нраву, сообщил:

— Мистер Додж просит разрешения присесть на минутку за ваш столик.

— С каких пор он стал таким церемонным? — буркнул Мотли и кивнул. На самом деле он знал причину почтительности Доджа. Цель была проста — пристроить Монка.

Август направился к Доджу.

— Додж — дипломат, — предостерег Мотли Барни. — Он способен не сказать ничего важного за целый день, а то, что скажет, можно понимать и так, и эдак.

Барни улыбнулся и тут же получил отповедь.

— Не надо его недооценивать, — сказал Мотли, плотоядно взирая на цыплячьи останки. — Такие молодцы внутренне гнилы, потому что занимаются самолюбованием. Их вечно занимает дилемма: то ли они слишком хороши для окружающего мира, то ли лучше продаться, но за максимальную плату. Вот почему у красивых мужчин такие горькие складки вокруг рта.

Барни чувствовал, что Мотли говорит так со страху. Он раскрыл рот от удивления, когда тот приветствовал Доджа ехидными словами:

— Честному человеку нет нужды соблюдать такой консерватизм в одежде.

Додж улыбнулся и нагнулся к Мотли, положив руку ему на плечо с намерением рассказать анекдот. Додж мог при желании казаться свойским малым.

— Знаешь, как двое встретились на улице? Один говорит другому: «Папа снял с евреев вину за убийство Христа». Другой отвечает: «Конечно, это все пуэрториканцы».

Мотли громко засмеялся и проговорил, задыхаясь:

— Здорово!

Август принес еще один стул. Додж сел и спросил:

— Это и есть новый администратор?

— Барни, — сказал Мотли, продолжая смеяться, — познакомься со Стюартом Доджем. — Смех постепенно стих. — Надо будет рассказать приятелям. То-то смеху будет!

— Вы выглядите слишком нормальным для этого сумасшедшего дома, — сказал Додж Барни, желая польстить.

Мотли ответил сам, полагая, что Додж внутренне посмеивается над ними, так как считает, что работа у Монка в кармане:

— Он успел побывать на войне, поэтому наполовину застрахован от безумия. — Не дав Доджу ответить, сменил тему: — Как поживает твой неаполитанский тенор? Слыхал, он теперь ублажает посетителей ночных клубов?

— Который, Лысый или Ирвинг?

— Теноры сейчас нарасхват. У Валентино есть поговорка: отдайте мне рынок мазохистов — и берите взамен золотые прииски.

Додж посерьезнел.

— С Лысым прямо беда.

— Слишком темпераментен? — сочувственно спросил Мотли.

Спокойствие Доджа должно было подчеркнуть весь ужас положения.

— У него не стоит.

— Не все коту масленица. — В голосе Мотли мигом пропало сочувствие. — Главное, сохранить его романтический голос. Получая по пять штук в неделю, приходится чем-то жертвовать. Не могу представить, чтобы жена решилась с ним развестись.

— Как, ты не знаешь? Она тоже со сдвигом.

— Неплохое сочетание. Значит, они уравновешивают друг друга.

— Тут ты прав. У нее есть голова на плечах. Она не мешает поступлению денег. «Главное, чтобы он работал», — твердит она. Очень трезвая особа. Ее психиатр присылает такие счета, что недолго спятить.

— Раз все довольны, ты-то что переживаешь? Нашел, из-за чего!

— Душевное здоровье Лысого мне до лампочки. Но как золотая жила он может иссякнуть. Все дело в его романтических песенках, они отрывают его от действительности. Я бы направил его проконсультироваться к Валентино, но это слишком рискованный шаг. Вдруг у него встанет, и тогда прощай романтический тенор!

— А ты подумай о его жене.

— О ней я и думаю. Благодаря голосу Лысого у нее дом стоимостью в триста тысяч долларов и три теплые норковые шубки. Много найдется мужиков с эрекцией, которые на такое способны?

— Что верно, то верно, — согласился Мотли. — Психоанализ — наука новая и несовершенная.

— Ты сам говорил мне, что теноры — рискованный бизнес.

— Правильно. МакКормак и Гигил были недосягаемы. Помнишь моего популярного тенора, который соглашался работать всего за тысячу в неделю? Когда он начал терять голос, то не перебежал в торговлю, а стал сниматься в иностранных фильмах. Третий агент, после меня, видел в фильме, где его раздевала голая женщина. «Вы только взгляните на этого старого кретина! — крикнул агент прямо в зале. — Держу пари, он по-прежнему работает за гроши!»

— Зато Ирвинг надежен, — с удовлетворением доложил Додж.

— Знаю, — подтвердил Мотли. — В голосе ему не откажешь: парню даже не нужен микрофон. От его рулад дрожат люстры. Где ты его раскопал?

— Он сражался с Господом. Как ему было поступить со своим великим талантом — остаться верным высокому призванию оперного певца или провалиться в геенну огненную шоу-бизнеса?

— Брось, здесь все свои. Ты что, цитируешь его рекламный проспект или говоришь чистую правду?

— Его набожность противоречила желанию более эффективно проводить время. Ночи напролет за картами, чемпионаты по бейсболу, и лишь изредка — религиозные бдения. Он понял, что в наш век невозможно оставаться человеком не от мира сего.

— И ты пригвоздил его контрактом?

— Я поговорил с ним начистоту. «Доктор, — сказал я, потому что он именовал себя доктором, — работая на Господа, вы можете располагать продолжительным досугом. Но шоу-бизнес не дает продыху, это тяжкий труд. Если вздумаете на несколько недель расслабиться, вам перестанут капать денежки. Вы останетесь в пустоте, всего лишь с верой в свой талант, но без всякой защиты. Чего вам хочется, доктор, веры или еженедельного чека?»

— Не удивительно, что ты достиг вершины в нашем бизнесе, — сказал Мотли. — Водевиль умер, но ты нашел другую площадку. — Он сполоснул пальцы. — Ты так и не сказал мне, как заполучил его.

— Я посоветовал ему взглянуть на Эзио Пинзу.

— При чем тут Пинза?

— Он еврей.

— Ты так ему и сказал?

— Надо же было заключить сделку.

— И как, сработало?

— Нет.

— Почему?

— Не мог же я настолько изолгаться, чтобы назвать Пинзу кантором. — Додж улыбнулся. — Ты представить себе не можешь, как подозрительно он относится к гоям.

— Как же ты его припечатал?

— Я спросил: «Вы хотите всю жизнь оставаться кантором, подручным при раввине?»

— Правильно, — одобрил Мотли.

— «У него всегда будет Книга, а у вас — только стишки».

— Правильно.

— Между прочим, вершина нашего бизнеса прочно занята. Там обосновался кое-кто другой. Я не такой агностик, как ты, Зигги. Я говорю про себя: «Слава Богу, что существуют религии. Когда заполняются залы, куда еще деваться никчемным самовлюбленным личностям?»

— Значит, ты опять устраиваешь набеги на таланты?

— Я помогаю талантам обогатиться, Зигги. Сейчас в ходу этнический уклон. Ты слышал моего нового певца, который заканчивает песни рабов с восходящей интонацией?

— Этого жулика? Меня от него воротит. В Гарлеме полно настоящих талантов, а ты вытягиваешь эту канарейку, похожую на шпанскую мушку!

— Ты режешь меня без ножа, Зигги! Светлокожие негры не продаются. В ходу только черные как уголь. — Додж изобразил обиду. — Гомиками я не занимаюсь. Он — мощный исполнитель, поверь, только у него не стоит.

— И у него тоже? Убирайся из-за моего стола, негодник! Ты разносишь заразу.

Ансамбль наигрывал что-то едва слышно. Свет стал еще слабее; мысль о скором выходе Сиам заставила Доджа нахмуриться и напрячься. Зная, что у него отхлынула от лица кровь, он стал деланно озираться.

— Неужели здесь сидят одни твои родственники? — спросил он Мотли.

— Нет, эти люди пришли специально из-за нее.

— При мне, — сказал Додж, обращаясь к Барни, — она пела из рук вон плохо. — Он вынул бумажник.

Теперь напрягся Мотли. Покосившись на нервничающего Доджа, он испугался, что тот наделает гадостей.

— Вот какую фотографию она прислала мне перед прослушиванием. — Додж аккуратно положил перед Барни фотографию, как козырную карту.

Барни почти ничего не успел разглядеть — Додж поспешно убрал фотографию.

— Если ты познал женщину в постели, значит, ты узнал о ней все, верно, Зигги? — Додж был горд собой.

Мотли не хотелось, чтобы Додж позорил Сиам при Барни. Он дал понять своим затянувшимся молчанием, что недоволен. Додж повернулся к Барни, ожидая ответа.

— Я прав?

— Для того чтобы познать женщину в постели, ее надо удовлетворить, — сказал Барни.

Мотли заржал, довольный этим ответом.

— Видишь, как он опасен? Хорошо сказано! Я знаю, что ответила бы сама Сиам. Она бы ответила, что женщина может отдаться в постели, ничего при этом не отдав. — Он специально поддел Доджа, чтобы отплатить за закулисную возню с целью лишить Барни места. Додж начинал закипать, а Мотли не хотелось, чтобы тот ушел взбешенным. — Спроси-ка Барни, что он думает о твоем фолк-певце.

Додж усмотрел в этом предложении возможность завершить встречу на дружеской ноте.

— Что вы скажете о Бо Бруммеле? Вы тоже считаете его педиком? Разве он мог бы достичь такой популярности, если бы и остальные думали так же?

Барни улыбнулся и молвил:

— Мне не присущ сексуальный маккартизм.

— Ты понял, кого нанял, Зигги? «Сексуальный маккартизм!» Из этого мы и черпаем жизненную силу! — Теперь Додж мог покинуть их, как пришел, по-джентльменски. — Рад был с вами познакомиться, Барни. Лучший комплимент, который я могу вам сказать, это то, что вам не удастся добиться успеха в нашем бизнесе. — Уходя, он потрепал Зигги по плечу. — Увидимся.

Мотли проводил Доджа внимательным взглядом.

— Завидую тем, кто гордится своей продажностью.

— Он хороший собеседник. — Барни с удовольствием вспомнил разговор про теноров.

— Что верно, то верно, — согласился Мотли. — Мне нравится Стью. В нем есть глубина. О большинстве жуликов в нашем деле этого не скажешь.

Додж негодовал на себя, пробираясь по клубному помещению, заставленному столиками, и обзывал себя психом. Неужели это чувство собственной вины заставило его вести себя с ними так дружелюбно? Он утратил весь свой лоск. Проклятый Зигги умеет заставить его показать свое гнилое нутро. Зато будущий администратор Зигги слишком зелен. Ничего у него не выйдет. Следовало ли рассказывать им этот анекдот? Надо сохранять моложавость, иначе в этом бизнесе не выжить. Молодость — источник энергии.

Руководитель оркестра Микки-Маусов был одновременно и конферансье. Его треп вскоре завершился объявлением выхода Сиам. В подземелье воцарилась почти полная темень. Потом на овальной сцене появились пятна розового света. Перед зрителями предстала Сиам Майами в мерцающем алом платье без лямок, едва прикрывающем грудь. От нее веяло здоровьем и энергией. Ее телу не было тесно в платье. В глазах читалась какая-то напряженная мысль — возможно, чисто сексуального содержания. Осмысленность придавала ее лицу особую привлекательность. У нее была прекрасная, развитая фигура, держалась она с присущей ей живостью и очарованием. И соблазнительность ее скорее проявлялась не в идеальности, а именно в индивидуальности. Вся она словно была устремлена вперед. Голые плечи мягко переходили в прямую, сильную шею. Обнаженные руки двигались на редкость свободно, повинуясь живому ритму. Она знала свои достоинства и удачно их использовала. Ее широкая, энергичная улыбка свидетельствовала о том, что ей хорошо на сцене. Она раскачивалась, ни на мгновение не теряя равновесия. Ее раскованность больше всего действовала на воображение. Барни с первой секунды понял, почему ее так высоко ценят. На сцене она была просто восхитительна — живая плоть, женское совершенство. Она сразу завладела вниманием зрителей. Правда, ее взгляду недоставало мягкости, телу — покорной женственности, но это все мелочи. Главное, она была сама собой. В ней чувствовался большой потенциальный запас творческой энергии.

— Вот это и есть твоя работа, — прошептал ему Мотли. Он знал, что это уже не соответствует действительности, но ему понравилось, как Барни заглотнул наживку, едва не вскочив с места при ее появлении. Реакция этого пылкого юноши подтверждала его собственное первое впечатление от Сиам. Ей только следовало повнимательнее наблюдать за залом: зрители любят, когда исполнительница постоянно преподносит им неожиданности.

Барни понимал, перед ним не просто великолепное тело. Она извивалась перед зрителями, готовая вот-вот запеть. Хлопала в ладоши и улыбалась, потом на глазах у публики подхватила мелодию, наполнив ее собственным, внутренним ритмом, обогатив движениями бедер. Протягивая к разомлевшей публике обнаженные руки и предлагая ей лицезреть с трудом удерживаемые корсажем груди, она запела о любви до самой смерти; песня благодаря певице обретала откровенный соблазн, заставлявший мужчин ерзать на стульях в непроизвольной попытке сбросить вдруг навалившуюся на них тяжесть. Каждый, видимо, надеялся, что ерзает незаметно, но все вместе эти люди представляли собой смехотворное зрелище. Вот поэтому-то немногочисленные женщины фыркали.

— Она проняла их, — чуть слышно прошептал Мотли. — Люди — не дураки: они знают, кого боготворить. Секс ускоряет кровообращение. Сиам — это фонтан молодости.

Глава 6

Сиам ворвалась в гримерную, преодолев заслон в виде двойного бархатного занавеса, отсекавшего стену от некрашеных, грязных кулис. Под звуки аплодисментов она запустила руку в сумочку, в которой в беспорядке валялись цилиндрики губной помады, карандаши, заколки, транзистор и сломанные часы. Сейчас ее интересовало потайное дно.

— Монк, — приказала она, — запри дверь.

Монк, поджидавший ее за дверью, вытянул руку — и дверь захлопнулась. Он остался стоять, как часовой.

Сиам нашарила второе дно, а там — толстую самодельную сигарету со свернутым кончиком. Плюхнувшись в кресло, она зажгла сигарету и затянулась. Медленно выпустила дым, принюхалась. Она походила сейчас на грустного щенка, заблудившегося в клевере. Вторая затяжка была глубже первой. От попытки вобрать в легкие побольше дыму она едва не вытянулась в струнку. Дым вышел из ноздрей. После третьей затяжки она откинула голову. На опущенных веках собрались комки зеленых теней. Казалось, она погрузилась в дремоту. Внезапно Сиам вскочила.

— Не берет меня это дерьмо!

Она поплевала на тлеющий кончик самокрутки, разворошила ее ногтями и выдула табак на пол, после чего скатала бурую бумажку в шарик. Она как раз разгоняла дым, когда в дверь постучали.

— Спроси, кто, — велела она Монку.

— Кто там? — спросил он через дверь.

— Меня прислал мистер Мотли.

— Избавься от него, — шепотом приказала она Монку.

Монк открыл дверь, загородив ее телом. В пространстве между толстым занавесом и дверным проемом стоял Барни.

— Чего тебе надо? — грубо спросил Монк.

— Я ее новый гастрольный администратор, — самоуверенно ответил Барни.

— Скажи Зигги, что я уже наняла себе администратора, — крикнула она.

— То есть меня, — объяснил Монк.

— Но у меня тут все телефоны. — Барни повысил голос, чтобы быть услышанным. — Ты знаешь о ее новом противозачаточном колпачке? А кто ее психоаналитик? А какие таблетки она глотает?

Смешавшийся Монк обернулся к Сиам, ожидая совета, как избавиться от наглеца. Барни говорил так уверенно, что Монк поверил: его наняли первым.

— Впусти, — сказала Сиам бесцветным голосом. — Он отдаст мне мои вещи. А ты ступай развлекать гостей и жди меня. Я сама его выгоню. — Она не пожалела нахала и не понизила голоса.

Барни ввалился в гримерную со своим чемоданом, а в придачу еще с кожаным чемоданчиком и плащом под мышкой. Монк бросил на него презрительный взгляд и удалился.

Сиам посмотрела Барни прямо в глаза из-под накладных ресниц. В этом взгляде не было ни кокетства, ни секса, он был быстрым и оценивающим. Потом она отвернулась к ярко освещенному гримерному зеркалу.

— Хорошо, что вы принесли аптечку, — молвила она. — Оставьте ее здесь.

Стараясь как можно меньше шевелиться, оставаясь к нему спиной, надела темные очки. Она узнала в нем пляжного бегуна и возненавидела за то, что тогда он заставил ее проявить слабость.

Барни поставил на пол чемоданчик, делая вывод, что вблизи она совсем не такая соблазнительная красотка, как на сцене.

— Это занятие не для вас. — Теперь, когда она надела очки, ее голос потеплел. Она занялась выдавливанием угря под нижней губой. — У вас нет на лице бешеной жажды успеха. Вы когда-нибудь выполняли эти функции?

— Нет.

Она удивленно присвистнула, не отводя глаз от зеркала. Взяв влажную салфетку, ловко промокнула подбородок.

— Наверное, Зигги о вас высокого мнения. Возможно, вы просто прячете свои достоинства.

Он улыбнулся, хотя знал, что работы ему уже не видать как своих ушей. Она оказалась неглупой женщиной и вызывала симпатию.

— Почему он выбрал вас для этой работы? — Она внимательно разглядывала в зеркале свое лицо.

— У нас с мистером Мотли есть общий знакомый.

— Не морочьте мне голову. Знаю я этих дружков Зигги! — Она смыла с глаз тени, отклеила накладные ресницы. Ресницы заняли место в коробочке с ватой под зеркалом.

С точки зрения Барни, она все больше превращалась в обычную привлекательную девушку, не старше своих девятнадцати лет, указанных в биографии.

Он наблюдал за ней, пока она, вытаращив один глаз и невольно скривив рот, наклонила голову и извлекла сначала одну контактную линзу, потом другую.

— Не знаю, что такого замечательного вокруг, чтобы необходимо было это носить. — Она пододвинула глазную ванночку, откинула голову, промыла глаза и вытерлась полотенцем. — Скажите Зигги, что мне очень жаль, но я уже наняла лучшего гастрольного администратора, какого только можно отыскать.

Она сбросила туфли на высоких каблуках, и ее взгляд впервые потеплел. Принялась растирать ступни.

— Ох! — Сиам от наслаждения закрыла глаза. — Если бы можно было забыть о мозолях, я бы считала себя счастливейшей женщиной на свете! Хотите выпить? — спросила она, не глядя на него.

— Нет.

— У вас-то, видать, ноги в порядке.

Ему было довольно просто подладиться под нее.

— Я пью яичные коктейли.

— Что именно?

— Молоко, сельтерская, капля сиропа, хорошо размешать.

— Не удивительно, что мы проигрываем войны.

Он улыбнулся. Ей понравилась его улыбка, хотя она по-прежнему избегала на него смотреть.

— Зигги назвал бы вашу улыбку искренней. Теперь мне тем более ясно, что вы не годитесь для этого бизнеса.

Она пару раз провела по волосам щеткой и, вынув из шкафа смехотворно маленькое платьице, повесила его на водопроводную трубу над зеркалом. Лампы просвечивали сквозь прозрачную материю.

— Рада была с вами познакомиться. — Она снова подсела к зеркалу.

Он не мог назвать ее поведение тщеславным. Всякий раз, когда она видела в зеркале свое лицо, это зрелище сильно ее удивляло.

Она завела одну руку себе за спину, чтобы расстегнуть молнию на платье.

— Еще раз спасибо за аптечку.

Ему оставалось только выйти вон.

— Мое имя Барни.

— Мне надо переодеться, Барни.

Ему было очень жалко упускать такую стоящую работенку.

— Чего вы ждете? Хотите пожать мне руку?

Он чувствовал себя болваном. У него не было шансов. И он повернулся, чтобы уйти. Ему не впервой терять работу. Просто эта несравненно лучше многих. Обернувшись, увидел, что ей никак не удается расстегнуть молнию.

— Можно, я вам помогу?

— Нет! — поспешно возразила она. Для этих целей ей служила длинная пилочка для ногтей. Она засунула ее в отверстие на бегунке, однако молния все равно не расстегивалась. Она поманила Барни. — Напоследок, прежде чем уйти, расстегните мне молнию.

Ее шея и затылок оказались у него под самым носом. Здоровый телесный цвет кожи оказался хорошо подобранным тоном пудры. Грим начинался у ушных раковин и был наложен даже на спину. Он начал расстегивать молнию; только пройдя три-четыре дюйма, достиг места, где заканчивалась пудра и начиналась молочно-белая кожа, усеянная угрями и прыщами. Как только платье перестало стискивать ей грудь и подмышки, от разгоряченного женского тела пахнуло мускусным духом.

— Благодарю вас. Доброй ночи, — воспитанно сказала она и отошла от него, унося с собой тухлый запах. Энергичное движение — и она освободилась от тесного платья, оставшись в одних розовых трусиках. Бюстгальтер был вшит в платье. Теперь кислый запах проник во все углы гримерной. Она держала платье перед собой. — Сейчас придут люди. Мне надо приготовиться.

— Вам надо принять душ, — спокойно объявил он.

В его сторону полетело что-то блестящее. Он вовремя заслонил лицо рукой. Блестящий предмет просвистел возле его уха и разбился о стену. Это был пузырек с ее духами. В помещении стало невозможно дышать.

— Никчемный мерзавец! — Она возмущенно прищурилась.

— Примите душ — вам же будет лучше.

— Да пошел ты!.. — взвизгнула она. — Убирайся.

Видя, что он не слушается, схватила свою длинную пилочку.

— Убирайся. — Она потянулась к телефону. — Иначе я вызову полицию.

— Вы примете душ, — спокойно повторил он.

— Заставь меня! — От ярости у нее дрожала нижняя губа. Она готова была полоснуть его пилочкой для ногтей, если он сделает в ее сторону хотя бы шаг.

Он, наоборот, отступил и сел на стул посреди комнаты. Она удовлетворенно опустила оружие.

— Вот так-то лучше. Успокоимся, лапки кверху. Ты быстро схватываешь. А теперь проваливай отсюда.

Барни снял ботинок и носок.

— Вот оно что! — Она удивленно присвистнула. — Ты решил принять душ?

Оставшись без ботинок и носков, он закатал штаны и отправился к душевой кабинке в углу комнаты.

— Эй, ты, Зигги прислал тебя для потехи? Мне уже смешно.

Барни надел плащ.

Она перестала смеяться и опять занесла пилочку.

— Не смей подходить ближе.

Он раздумывал, как бы увернуться от импровизированного кинжала.

— Ты все равно не затащишь меня в душ, мерзавец. — Держа руку на телефоне, она ждала, что он предпримет теперь.

Держась от нее подальше, чтобы не спровоцировать нападения, он схватил ее бархотку и подкинул в воздух.

— Ты что?! — Она непроизвольно подняла глаза. Он воспользовался моментом, схватил ее за кисть и заставил выронить пилочку. Она лупила и царапала его свободной рукой, но он знай себе волок ее в душ. Потом попробовала было завладеть телефонной трубкой, но он воспрепятствовал этому. Тогда она попыталась вцепиться зубами ему в горло, но он оторвал ее от пола, лишив опоры. Тут она стала лягаться. Заслышав поспешные шаги, он оттащил ее подальше от двери.

В дверь заколотили.

— Что там происходит? — крикнул Монк.

— Позови Зигги! — откликнулась она.

Послышался звук удаляющихся шагов.

— Отпусти меня, грязный подонок! — Она лягнула его.

Он затащил ее, голую, извивающуюся, в душ. Стоило ему потянуться к крану, как она сгребла его за волосы.

— Все, отпусти. Я не донесу на тебя в полицию. — Он не послушался, и она крикнула: — На твоем имени будет поставлен крест! Ты никуда не сможешь устроиться! — Она дергала его за волосы все сильнее.

Морщась от боли, он вслепую дотянулся до крана и включил горячую воду. Она укусила его за ухо. При этом продолжала держать его за волосы и колотить головой о жестяную стену кабины. Кровь из мочки потекла ему на щеку и на подбородок. Однако он все крутил кран, пока на них не хлынула горячая вода. Между их лицами появилась завеса из горячего пара. Он обеими руками держал ее за талию. Как она ни упиралась, как ни трепала зубами его ухо, он сумел поставить ее под душ, хотя для этого под струями пришлось оказаться и ему. Кровь из прокушенного уха полилась ей на грудь, откуда ее быстро смывали горячие струи. Они помимо воли оказались тесно прижатыми друг к другу; он обнимал ее, она запрокидывала голову, держа его зубами за ухо. При этом его голова была повернута в сторону, так как она не выпускала его, волос. От горячей воды ее хватка стала ослабевать. Но даже когда она отпустила его, он не сразу смог выпрямить шею. Потом Сиам разжала зубы, но не отпрянула от него, а медленно, словно в изнеможении, провела ртом по его шее. Он повернул кран холодной воды. Она прошептала в его прокушенное ухо:

— Помой меня.

Он подставил саднящее ухо под воду и зажмурился от боли.

Она тоже жмурилась — от удовольствия, доставляемого теплым душем.

— Намыль руки и потри меня. — Мечтательно улыбаясь, она принялась расстегивать на нем плащ.

Вода попала ему за воротник, и он сбросил с себя ее руку.

— Боишься промокнуть?

Он сунул ей в ладонь мыло, давая понять, что ей придется совершать водные процедуры самостоятельно. Она уже собиралась запустить мылом ему в физиономию, когда он выскочил из-под душа и, задернув клеенчатую занавеску, оставил ее в западне.

Она стала пинать занавеску изнутри, стараясь попасть ему по ногам и по груди.

— Выпусти меня! Выпусти!

Она бесновалась долго, пока не удостоверилась, что его не отогнать. Внезапно через занавеску перелетели ее намыленные трусы и, задев его плечо, шлепнулись на цементный пол.

Монк снова заколотил в дверь, крича:

— Сиам, ты в порядке?

— Лучше заткнись! — откликнулась она.

— Почему ты не снимаешь трубку? — крикнул Монк.

— Сними трубку, мокрая крыса, — приказала она Барни. — Я скоро выйду.

Он сделал шаг от занавески к телефону. Она не покинула душа.

— Брось мне полотенце.

Он перекинул через занавеску полотенце. Рядом надрывался телефон.

— Это Зигги. Скажи ему, что вопреки здравому смыслу… В общем, сама не знаю почему, я тебя беру. — Она выключила воду, вышла из душа и стала вытираться. — Отвернись. Нечего таращиться бесплатно.

Он повиновался, не скрывая довольной улыбки. Она наблюдала за ним в зеркало. Он снял трубку и чуть не оглох от крика.

— Барни! — бушевал Зигги. — Ты что там, спятил? — Он хотел ответить, но Мотли продолжал рвать и метать: — Ты свихнулся? Относись к ней с уважением, или чтоб ноги твоей там не было, слышишь? — Мотли был полон решимости не дать Барни ответить. — Ты почему не отвечаешь? Не слышишь, что ли? Убирайся, молокосос! Ты меня слышишь? — Мотли глубоко вздохнул, чтобы справиться с раздражением.

— Да, — сказал Барни, слыша, как Сиам снимает с водопроводной трубы вешалку с платьем.

— Не подглядывать в зеркало! — напомнила ему Сиам.

Он посмотрел в зеркало. Стоило ему увидеть ее соблазнительное отражение, как его собственное тело прореагировало вполне недвусмысленным образом. У него пошла кругом голова, хотя для общения с Мотли требовалась не какая-то другая, а именно эта часть тела. Ему хотелось быть рядом с Сиам, правда, он опасался оскорблений, которые придется теперь выслушивать.

— Ты бы уважал председателя совета директоров корпорации с многомиллионной годовой прибылью? Я тебя спрашиваю! — Не дожидаясь ответа, Зигги продолжал: — В таком случае, изволь уважать ее, потому что она может принести не меньше. Если бы я называл ее «Сиам Майами Индастриз, Инкорпорейтед» и ее восхвалял бы «Уолл-Стрит джорнэл», ты небось отнесся бы к ней более уважительно? Еще бы! Так заруби себе на носу: это она и есть. И больше никогда этого не забывай. На нее еще будут вкалывать бухгалтеры, адвокаты, налоговые консультанты, клерки. Тебе что, надо познакомиться с квитанциями, посчитать выручку, прежде чем уяснишь, с кем имеешь дело?

— Мистер Мотли… — с трудом вставил Барни.

— Да, это я. — Мотли растерялся от того спокойствия, с которым Барни ответил на его поучения.

— Можете приступать к работе. Я ухожу.

Сиам как раз натягивала через голову платье.

— Не смей распоряжаться тем, чего у тебя нет! — рявкнул Мотли. — Нечего капризничать. Лучше скажи, что ты там учинил?

— Заставил принять душ.

— Вот это да! — Голос Мотли приобрел льстивые нотки. — Ты заставил ее принять душ? — Он не мог поверить своим ушам. — И она послушалась?

— Да. — Барни массировал трубкой прокушенное ухо.

— Она намылилась?

— Пускай сама ответит. — Он протянул трубку в сторону Сиам. — Он спрашивает, намылились ли вы.

— Зануда! — крикнула Сиам.

— Восхитительно! — Мотли ликовал. — И ты действительно принят?

— Был принят, а теперь сам колеблюсь.

— Ты заслужил прибавку в пять долларов. Что может быть лучше искреннего покаяния в виде денег? Прости мне мою ругань. Додж ставил к ее дверям деревянного индейца из табачной лавки?

— Монка?

— Его самого.

— Его вроде приняли на работу до меня.

— А теперь его место занял ты?

— Она только что согласилась на мою кандидатуру.

— Ангел, а не девочка, — заворковал Мотли. — Истинная богиня. Прошу тебя, Барни, сынок, останься с ней, будь ее поводырем! Ты нужен ей. И мне. Ты нужен ее психоаналитику. Ты нужен всем нам. Погоди, я сообщу эту новость Валентино. Так ты согласен? В каком еще деле можно добиться успеха, чувствуя себя кругом проигравшим?

— Главное, не называй меня своим сыном. Это богохульство.

— Хочешь меня обидеть? Хорошо, мы — чужие люди. — Но он недолго оставался разочарованным — Забыл тебе сказать: покупай ей в поездке скандальное чтиво и киношные журналы. — Голос Мотли поплыл, как будто он стал читать по бумажке, не надевая очков. — Надо же, дело в шляпе! Она в первый же день послушно принимает душ!.. — Голос окреп. — Желаю удачи!

Повесив трубку, Барни обернулся. Сиам успела одеться и теперь причесывалась. Он снял плащ и бросил его на свой чемодан. Как только он присел, чтобы обуться, Сиам пошла открывать дверь.

— Эй, погоди, дай одеться!

Она с улыбкой распахнула дверь.

— Сумасшедшая! — Он поспешно натягивал носки.

В гардеробную ввалились благодарные зрители и Монк; Барни постарался слиться со стеной.

— Что тут стряслось? — спросил Монк, оглядываясь в поисках Барни.

Сиам застенчиво показала кивком головы на натягивающего носки Барни. Посетители заулыбались, только Монк насупился. Барни ничего другого не оставалось, кроме как продолжать приводить себя в порядок под насмешливыми взглядами. Он из всех сил старался не поворачиваться к зрителям пылающим ухом.

Сиам отвела Монка в угол.

— Я позвоню тебе, если ты мне понадобишься.

Монк оглянулся, желая знать, слышал ли ее слова еще кто-нибудь.

— Прости, — искренне сказала она, — но тут уж ничего не поделаешь, я обязана подчиняться Зигги. Ему виднее, что мне нужно.

Ее манера обращаться с людьми была очаровательной. Монк смекнул, что прилюдно умолять взять его на работу значило бы потерять лицо. Он кивнул, давая понять, что будет вести себя, как джентльмен. Барни хватило этого кивка, чтобы уяснить, что перед ним человек, который достигнет в будущем завидных высот, раз умеет встречать новость о своем провале утвердительным кивком.

Бодрая поклонница обнаружила на полу мокрую мыльную тряпку — трусы Сиам, и обратила на них внимание всей компании. Из-под трусов, не превышавших размером носовой платок, продолжала течь вода.

Сиам как ни в чем не бывало подобрала свои трусы, как следует выжала их на глазах у гостей и жизнерадостно воскликнула:

— Ну и оргазм!

Глава 7

Сон сменился изматывающей дремотой. К лязгу колес пригородного поезда добавился требовательный голос Сиам:

— Хочу обратно в Нью-Йорк! Вези меня обратно!

Они еще не успели покинуть Нью-Йорк, а она уже выказывала свой дурной нрав. Барни знал, это отнюдь не нытье с похмелья. Ее одолевали тягостные воспоминания. Он испугался — слишком быстрое начало. Сиам прижалась щекой к его шее и воспаленному уху. Он высвободился. Приоткрыв заспанные глаза, он понял, что наступило утро; поезд медленно тащился мимо дощатых хибар и запасных путей, катил вдоль фабричных стен. Подол Сиам задрался непозволительно высоко, ее колени дырявили ему ноги. Скандальные газетенки и журнальчики валялись на полу. Спустив ноги, он чуть не поскользнулся на этой груде глянцевой бумаги.

— Что это за блевотина? — Сиам прижалась к нему, прося защиты от мусорного вида за окном.

Судя по убогой картине за грязным окном скрипучего старомодного вагона, они только что переехали через реку.

— Это еще только Хобокен.

— Ненавижу! — Она воспринимала вид города как личное оскорбление. Он понимал, каково ей.

Мучаясь от недосыпа, он разглядывал этот закопченный, обшарпанный район Джерси, казавшийся грязным даже в лучах утреннего солнца и только усугублявший его усталость. Все улицы были забиты видавшими виды машинами, они стояли впритык — бампер к бамперу — и дожидались «зеленого»: это спешили на утреннюю смену фабричные работяги. Поезд въехал в Джерси, вынырнув из тоннеля под Гудзоном. Рельсы проложил, должно быть, милосердный проектировщик — собрат дантиста, вырывающего зуб, прежде чем пациент успеет сообразить, что с ним происходит.

— Скоро отъедем подальше. — Он пытался утешить ее, вдохнуть в нее жизнь.

— Ты только подумай о людях, которые здесь живут! — Она опасливо клонила голову к одному плечу.

— Здесь, как и повсюду, живут славные люди.

— Раз они такие славные, почему бы им не взорвать эту помойку и не начать жизнь заново?

Он снова задремал, не в силах смотреть на проплывающие мимо серые пустые коробки офисов. Но вскоре его разбудила пыль, пробивающаяся в купе, несмотря на задраенное двойное окно.

— Я в туалет, — объявила она, явно подразумевая, что туалет — это целое событие по сравнению с тем, что предстает за окном. Она вышла в коридор в одних чулках, прихватив с собой сумку, заменявшую ей мусорную корзину. Сумка была такой объемистой, что она поднимала ее обеими руками. Барни услышал, как защелкнулась неподалеку дверь туалета.

Следует ли спросить ее по возвращении, сходила ли она по-большому? Он с сонной улыбкой обозвал себя бездушным автоматом, не думающим ни о чем, кроме денег. При этом его не оставляла мысль, что любая работа намного лучше того, чем занимаются изможденные рабочие, торопящиеся на утреннюю смену.

В щели появилась голова проводника.

— Следующая — Юнион-Сити.

Барни разлепил глаза, но не увидел ничего, кроме все тех же неряшливых, кое-как сколоченных халуп. Дремать и просыпаться было еще хуже, чем бодрствовать. Он чувствовал тяжесть от недосыпа и физическую разбитость. Туфли Сиам валялись на полу. Он выбрался из кресла, подошел к двери женского туалета и постучал. Ответа не было. Он опять постучал. Снова молчание.

— Есть там кто-нибудь?

Тишина. Он не сомневался, что она спрыгнула с поезда. Прощай, денежная работенка! Стоило на минуту ослабить бдительность — и результат налицо. С другой стороны, поведение привлекательной женщины очень обманчиво. Красивая оболочка зачастую вводит в заблуждение. Он ухитрился повернуть защелку на ручке и заглянул в туалет. Кабина имела зеркала с трех сторон, поэтому он узрел бесконечное количество отражений Сиам, восседающей на закрытом унитазе. У ее ног стояла открытая сумка.

Он протиснулся в туалет, разгоняя ладонью дым. Когда он приподнял ее лицо за подбородок, на него глянули стеклянные, незрячие глаза. В сумке валялись коричневые самокрутки со свернутыми кончиками. Он выгреб все это хозяйство из сумки, поднял наркоманку с унитаза, открыл крышку и смыл все самокрутки на пробегающие внизу шпалы.

— Сиам?

Он отнес ее в купе.

— Подонок Додж! — простонала она. Ее накрашенные веки были закрыты, но подрагивали. — Как он меня унизил! Маленькую, молоденькую дуру, рвущуюся на сцену! — Она прикусила губу, чтобы не разрыдаться. — Вот подонок!

Он усадил ее в кресло. Вагон залязгал перед остановкой. Снаружи раздавались звонки — состав приближался к станции. Барни заглянул в туалет, отмотал туалетной бумаги, смочил ее водой, вернулся к Сиам и смыл с ее лица копоть.

— Оставь меня в покое! — огрызнулась она, не открывая век. — Как можно отомстить таким подонкам? — Она схватила себя за горло, едва не вонзив в него ногти, покрытые серебристым лаком. — Какая я уродина! Уродина, как все эти Хобокены, Вихокены, Ньюарки, Юнион-Сити!

Он сходил за новой порцией мокрой бумаги. Пока он вытирал ей лицо, она причитала:

— Я выступала в Ойл-Сити, Хаммонде, Гэри, Ист-Чикаго, Гузпорте. Видишь, какая я известная! — На мокрой бумаге появились разноцветные полосы. — Мои глаза! — завопила она и прижала ладони к вискам. — Глаза!

Он приложил мокрые бумажные комки ей к глазам.

— Ооооо! — Ей стало легче.

Барни убрал от ее глаз мокрую бумагу. Она была покрыта синими и черными разводами от туши. После этого стал вытирать ей лицо собственным носовым платком. Сиам распахнула глаза и попыталась сфокусировать взгляд.

— На что ты пялишься? — Его взгляд показался ей безразличным, и она не смогла этого снести.

Без грима она выглядела здоровой молодой девушкой. Обильная косметика делала ее излишне зрелой и непохожей на саму себя.

— Ты красива сама по себе.

— Можешь навалить себе в шляпу. — Было видно, что комплимент пришелся ей по сердцу.

— Юнион-Сити. — Проводник забарабанил в стенку.

Поезд подполз к перрону. Вереница носильщиков дружно выдыхала утренний пар.

— Я не могу надеть эти туфли. У меня раскалывается голова.

— Надень другие, — спокойно посоветовал он. — Поезд подождет.

Поезд с лязгом остановился.

— Надень другие туфли.

— Они у меня не с собой, а в багаже.

Она нервно достала из сумки радиоприемник, включила его и приложила к уху. Он видел, что она делает это не для того, чтобы послушать музыку, а чтобы прогнать из головы мысли о неразрешимой проблеме обуви. Раз она слушает транзистор, значит, проблемы более не существует.

— Я вижу в твоей сумке босоножки.

— Ни в коем случае! — Она бросила громко звучащий приемник в сумку. — Не желаю расхаживать в чистых босоножках по этому грязному вагону, который не мели со времен Гражданской войны.

— Ладно, — уступил он, — но хотя бы выключи радио.

— Не смей трогать мои босоножки.

— Не буду.

— Багаж разгружен, — сообщил проводник, желая их поторопить.

— Бери туфли.

Он подсунул одну руку ей под колени, второй обнял за талию и поднял. Выходя из купе, он оглянулся и увидел на сиденье ее сумку. Придется использовать ее ноги как крючок. Когда сумка была подцеплена за ремень, он вынес певицу из вагона и донес до ближайшего такси — старого, просторного. Уложив ее на заднее сиденье, сам сел на откидное.

— Как самочувствие?

Она обреченно улыбнулась и буркнула:

— Проще сдохнуть.

Барни вытер лоб. Это только начало гастролей. Он уже не сомневался, что будет зарабатывать деньги в поте лица. Им предстояло остановиться в городе, хотя выступление должно было состояться в ближнем пригороде. Он был доволен, что она не увидела, что представляет собой отель, к которому они подкатили. Возможно, она догадывалась, что это такое, и нарочно не смотрела. Из мрачного строения никто не вышел, чтобы помочь им разгрузить багаж.

— Выйдешь сама? — спросил он.

Она села; он видел, что инстинкт запрещает ей смотреть в окно машины. Он вышел и распахнул дверцу. Она вылезла с довольно терпеливой улыбкой на лице. Набрав в легкие побольше воздуху и не глядя на отель, произнесла:

— Ладно, надзиратель.

Она двинулась вперед, но не рядом с ним, а позади, пользуясь им, как щитом. В темном мраморном вестибюле с белым, точно в ванной, кафельным полом он понял, почему ей потребовалась защита. Его не удивило, что она надела темные очки. В них Сиам не только не видела плачевной обстановки, но и скрывала свое испуганное лицо, придавая ему непроницаемость.

Дежурный под неоновым указателем медленно отложил газету и дождался новых клиентов.

— Вы от Зигги Мотли?

— Да, — ответил Барни.

Дежурный спустился с небес на землю. Он окинул Сиам оценивающим взглядом, но не ради удовольствия, а ради того, чтобы разобраться, что она за птица. Одного взгляда на этого преждевременно усохшего субъекта было достаточно, чтобы узреть в нем яростного противника любви вне брака. Людей, заподозренных в пристрастии к сексу, он обдавал презрением. Пуританство помогает таким, как он, превращать зачастую собственную сексуальную ущербность в достоинство.

— Позвоните мистеру Мотли, прежде чем снимете номер. Телефон там, под головой лося.

— А где номер мисс Майами?

— Мистер Мотли велел сначала позвонить ему.

Барни расписался в журнале.

— Скорее наверх, — поторопила Сиам. — Мне надо побыстрее принять что-нибудь от головы.

Барни протянул руку за ключами.

— Я вас провожу. — Дежурный подхватил два чемодана, Барни забрал другие два и чемоданчик. Они поехали в открытом лифте, тащившемся с душераздирающим скрипом.

Номер Сиам представлял собой узкий пенал с накрахмаленными занавесками, похожими на листы фанеры. Окно выходило в глухой колодец двора. Верхняя половина стен была разрисована синими и серыми квадратиками.

— А нет номера получше? У вас ведь не так много постояльцев, — сказал Барни.

— Ваш босс всегда заказывает этот номер, когда не надо оставаться на ночь. Ведь ночью вы переезжаете в Форт-Ли.

— Мне наплевать, — сказала Сиам и упала на кровать.

— Конечно, — одобрил дежурный ее здравомыслие. — Какая вам разница, что представляет собой номер, когда вы тут просто проездом? Мистер Мотли против роскоши. Ваш номер соседний.

— Обойдусь, — ответил Барни.

Дежурный вернулся к лифту и с грохотом захлопнул дверь.

Сиам, не раздеваясь, утонула в мягком матраце. Натянув на себя покрывало, она накрыла голову подушкой. Барни собирал я выйти, когда она попросила:

— Дай мне снотворное.

Рядом с кроватью зазвонил телефон.

— Ох! — Она зажала уши.

Барни сорвал с аппарата трубку, чтобы прекратить дребезжание.

— Звонит мистер Мотли из Нью-Йорка.

— Минутку. — Барни обернулся к Сиам, которая приняла под покрывалом позу зародыша. Он нагнулся, чтобы определить, в каком она состоянии, но она так крепко прижала к голове подушку, что разглядеть что-либо было невозможно. Наружу высовывались только ее худые голые руки, обхватившие подушку.

— Таблетки «АРС». Они в сумке, — пробубнила она.

В сумке оказалось два радиоприемника, но ни одной упаковки с лекарствами.

— Ничего не вижу.

— В шкатулке.

Барни открыл кожаный футляр, оказавшийся маникюрным набором с полудюжиной ножниц, пилочек и прочей ерундой. Он взялся за другую коробочку, побольше. В ней аккуратно, как специи в буфете у старательной хозяйки, лежали в несколько рядов многочисленные пузырьки. На одном значилось «АРС». Он вынул пузырек из зажима и вытряхнул на ладонь таблетку.

— Готово, — доложил он.

Край подушки заколыхался. Барни по-прежнему не видел ее лица. Молчание он воспринял как сигнал к скармливанию таблетки.

— Бросай:

Он бросил таблетку в отверстие, образовавшееся между краем подушки и покрывалом, рассуждая про себя, что бессонная ночь сразу после утомительного выступления кого угодно выбьет из колеи. Отоспавшись, она станет нормальным человеком.

— Еще! — потребовал приглушенный голос.

В отверстие упала вторая таблетка.

— Еще!

— Хватит. Может, дать воды, чтобы запить?

— Не воды, а снотворного.

Он посмотрел на самодельные надписи, Которыми были помечены пузырьки; среди средств от боли в прямой кишке, язвы и прочего оказался пузырек с надписью «СОН». Он достал его, вытряс одну таблетку и бросил ее в отверстие.

— Еще.

Он послушался.

— Еще.

Он заартачился:

— Спи. — Подняв трубку, он сказал: — Готово.

— Барни, мальчик мой, она у тебя в отличном состоянии. Все, кто видел ее в гримерной, в отключке от ее вида.

— Чего тебе не спится ни свет ни заря?

— Тренируюсь. Слушай, в вечерней газете будет заметка. Я подаю Сиам как образчик яркого, жизнерадостного секса. Ты все понял? — От энергичного голоса Мотли Барни бросало то в жар, то в холод. — Как она вела себя в поезде?

— Ее чуть не вывернуло от вида Хобокена.

— Неужели? — Мотли был огорчен. — Я забыл тебе сказать, чтобы ты не позволял ей смотреть на Нью-Джерси.

— Потом она обалдела от своего курева.

— Напрочь?

— Прочнее не бывает.

— А что ты?

— Спустил все это хозяйство в унитаз.

— Ты лишил ее курева? — Мотли одобрял его решительность. — А она что?

— С нее как с гуся вода.

— Что она делает сейчас?

— Пытается уснуть, вернее, отключиться.

— А где ты?

— В ее номере.

— Барни, — внезапно спохватился он, — я пришлю ей колпачок в Уилдвуд. Она забыла его в гримерной.

— Понял.

— Главное — безопасность, — грубо намекнул Мотли.

— Она устала, — ответил ему Барни. — У нее болит голова. И такой вид, будто ее вот-вот стошнит. Она даже легла в темных очках. Завернулась в покрывало, как улитка.

— По-большому ходила?

— Скорее всего, нет. Значит, плюс ко всему есть риск запора.

— Кстати, — продолжал расспросы Мотли, не желая останавливаться, — у тебя есть с собой?.. Сам знаешь, рисковать нельзя. Она давно не глотала пилюль, в нее вложены слишком большие средства.

— Господи, ей сейчас совсем не до этого!

— Тебе виднее. — Понять его можно было двояко. — Зато теперь, — гордо протрубил он, — я знаю, почему я нанял именно тебя.

— Почему?

— Потому что ты говоришь, точь-в-точь как Джек Армстронг, типичный молодой американец.

— Что в этом плохого?

— Так и знал, что ты спросишь! — радостно воскликнул Мотли.

— Благодарю.

Когда он повесил трубку, Сиам поинтересовалась из-под подушки:

— Чего ему надо?

— Он пришлет тебе колпачок в Уилдвуд.

— Жду — не дождусь, когда туда доберусь, — сухо ответила она.

Дойдя до двери, он обернулся.

— В вечерней газете о тебе будет заметка. Мотли подает тебя как яркий сексуальный образ.

— И то хорошо. — Ответ был вполне серьезен.

Барни наскоро позавтракал в ближайшей закусочной яйцами вкрутую и безвкусным хлебом, после чего выяснил расписание автобусов на Форт-Ли и позвонил диск-жокею из своей книжечки. В этот день Сиам нечего было делать в студии, но он все равно решил напомнить диск-жокею об их существовании. Тот оказался нахалом. Видимо, слишком возгордился из-за того, что давно не знал хлопот с рекламой для своей программы.

— Скажи Зигги, — сказал он величаво, — что я не могу проталкивать пустое место.

— Она не пустое место. И не первый год выступает. — Говоря так, Барни поймал себя на мысли, что, обороняясь, утрачиваешь убедительность.

— Как она сложена?

— Это смотря на чей вкус. — Барни обиделся и старался отвечать уклончиво. Испугавшись молчания на другом конце провода, он добавил: — У нее товарный вид. — Вместо того чтобы ублажать этого кретина вежливой беседой, он с радостью надавал бы ему по морде.

— Сиськи ничего себе?

На это Барни отвечать не стал, а сказал просто:

— Я звоню для того, чтобы предупредить вас, она неважно себя чувствует и сегодня не появится в студии.

— Ты, видать, совсем еще новичок. Почему ею не занимается Додж?

— Не знаю.

— Устал ее тискать? — Следующий вопрос был задан заговорщическим тоном: — Зигги ничего не передавал мне?

— Свой пламенный привет. — Барни повесил трубку. Он как будто одержал в разговоре верх, но все равно чувствовал себя разбитым. Еще несколько таких побед — и он с треском вылетит с хлебного места. Может ли сохранять достоинство безработный неудачник? Он решил, что наверняка существуют люди, освоившие эту премудрость. Теперь Барни понимал, почему Мотли так настаивал, чтобы он в точности выполнял все его рекомендации. Хватило одного дня, чтобы Барни стал смотреть в будущее с обреченностью висельника. При этом ему некого было винить. В разговоре с ди-джеем последнее слово осталось за ним, однако он чувствовал себя всухую обыгранным. Таков Ньютонов закон: выигрываешь в споре — теряешь место. Где-то там, в зоне сумеречного нервного состояния и неуверенности в завтрашнем дне, существовала, вилась тропинка, ведущая к успеху.

Барни извлек свою черную книжечку и пометил диск-жокея галочкой. Одно дело сделано. Следующим в списке стоял еженедельник, писавший о событиях в той округе, где предстояло выступить Сиам. Газета должна была выйти сегодня. Барни помчался в такси на старую улицу. Город шагнул дальше, оставив здесь пустые магазины и безлюдную заправку. В грязное окно первого этажа можно было разглядеть древний печатный станок. Дверь в типографию наглухо заколочена. Печатник в головном уборе, свернутом из газеты, жестом показал Барни, чтобы тот поднимался наверх. Здание было двухэтажным и не падало, казалось, только по недоразумению.

Истертые деревянные ступеньки жалобно скрипели под его ногами. В редакции было пусто. Барни решил, что газета перестала существовать. Помещение грязное, тусклое, сверкали только головки гвоздей в полу. Однако вся эта незавидная обстановка, несущая на себе следы запустения, почему-то навела его на мысль, что он не возражал бы стать репортером. От пыли щекотало в носу, об удобствах не приходилось заикаться, но он ждал, что вот-вот перед ним предстанут живые люди со стопками газет.

Единственным дуновением жизни был здесь запах мочи из-за приоткрытой двери. Перед давно не мытыми окнами стояли пустые письменные столы. Самыми свежими отпечатками на них были дыры, оставшиеся от когда-то намертво привинченных пишущих машинок, сданных в металлолом.

Барни был больше всего поражен отсутствием телетайпов, отщелкивающих новости внешнего мира. На стенах вместо привычных первых полос висели газетные развороты с рекламой супермаркетов. Первым признаком реальной жизни стал звук воды в унитазе. Из туалета вышел крупный мужчина. Он двигался с трудом, видимо, испытывая боли в кишечнике. Рукава его рубашки удерживали над локтями старые дамские подвязки. Брюки морского покроя из грубой ткани. И суровое, почти величественное выражение лица, как у человека, терзаемого застарелыми муками сексуальной вины. Весь его облик вызывал уважение.

— Чем я могу вам помочь, сэр? — «Сэр» прозвучало обезличенно, как и все приветствие. Достаточно было минутного наблюдения за его походкой, чтобы понять, что он страдает от приступа геморроя.

— Я ищу издателя, — сказал Барни бредущему мимо него страдальцу.

— Вы его нашли.

— Как поживаете?

Это вряд ли могло именоваться жизнью. Издатель ковылял к мягкому креслу, пытаясь скрыть боль за неприступным выражением лица. Барни подумал, что люди такого склада воспитывали своих детей в строжайшей дисциплине. Как теперь выяснялось, их строгость объяснялась злейшим геморроем.

— У меня с собой фотография Сиам Майами, певицы, выступающей сегодня…

— Почему фотографию не прислали вместе с текстом объявления?

Барни понял, что с издателем нельзя разговаривать, когда он пытается сесть.

— Не знаю.

Грузный издатель так и не сел. Казалось, он парит над креслом, как воздушный шар с дыркой.

— Теперь поздно. Надо было передать фотографию вместе с текстом. Между прочим, объявление у вас маленькое. Вы что, держите ее в секрете?

— Если бы решения принимал я, то не пожалел бы целой страницы.

— Не желаю пачкать свою газету сексом. У нас чистый город. Это вам не Юнион-Сити и не Нью-Йорк. Мы — простые люди, и нам нравится все целомудренное.

Барни понял, что редактор слишком долго просидел спиной к окну, не удосуживаясь оглянуться. Прямо за ним раскинулся грязный, ветхий город, ощетинившийся трубами, из-за выбросов которых редакционные окна покрывал слой сажи. Барни не пожелал привлекать внимание собеседника к состоянию городской среды. Он поработал на заводах и знал по опыту, что для некоторых людей фабричная сажа — дополнительный стимул для любви к родине.

Осмотр редакторского стола подсказал ему, каким образом рождается газета, если у нее нет ни сотрудников, ни телетайпа. Газета в буквальном смысле писалась в Нью-Йорке, ненавистном издателю городе. Рекламные агентства с Медисон-авеню присылали сюда рекламу, вроде попавшейся Барни на глаза рекламы магазинчика, предлагавшего по почте шоколадных муравьев. Редакция была замусорена подобной рекламой. Страница кино заполнялась материалами соответствующих рекламных служб. Патриотическая организация присылала редакционные статьи, в которых бедные клеймились за склонность принимать подаяние. Одна строительная фирма, руководствуясь интересами нации, разразилась материалом на шесть номеров, повествующим о выживании при ядерной катастрофе, к тому же следовала скидка в двадцать пять долларов.

— Интересный материальчик, — заметил Барни.

— Ничего себе. — Издатель просиял. — Я даю его на первой странице.

— Его трудно пропустить, — согласился Барни. — У вас тут хватает бесплатного текста, — он едва не сказал «подачек», — чтобы выходить ежедневно.

— Не хочу наживать головную боль.

— Какая страница вашей газеты самая дорогая? — спросил Барни, переходя к делу.

Издатель указал на стены.

— Центральный разворот. Его все читают. Я никогда не помещаю там редакционных статей. Это место отведено магазинам.

Барни достал глянцевую фотографию улыбающейся Сиам. Под фотографией находилась пятидолларовая бумажка. Оба знали, что фотография не пришла вместе с материалом именно потому, что должна была быть передана вот так, из рук в руки. Принимая фотографию, издатель нащупал мягкую бумажку.

— Ладно, поглядим, что можно сделать. Симпатичная девушка.

Прощание получилось вежливым. Оба стояли с прямыми спинами, словно только что подписали «Магна Карта». Дневной свет внизу лестницы так и манил побыстрее выбраться на улицу. Первый опыт подсказал Барни, что любая новость, распространяемая средствами массовой информации, обязательно проходит через издателей, озабоченных выплатами по закладной.

Оказавшись на захламленной улице, Барни решил преодолеть несколько миль до отеля пешком. Ему было интересно осмотреться, к тому же он был не прочь просто хорошенько устать и не маяться после бессонной ночи в поезде. Любопытно было также взглянуть на зал, в котором предстояло петь Сиам. Однако, преодолев целую милю одинаковых улиц, усаженных деревьями, сдался и остановил грузовик, перевозящий хлеб и выпечку.

Водитель отвез его в Юнион-Сити за доллар. Это был аккуратный, коротко подстриженный, дружелюбный паренек. В кузове его грузовичка стояли поддоны со слоеными тортами и прочими сладостями для раскормленных домохозяек.

Все до единого яркие дощатые домики охранялись сторожевыми псами, облаивавшими любого разносчика или прохожего. Водитель объяснил с мстительной улыбкой, что разносчик сразу может заставить гавкать всю улицу из конца в конец: собаки заводились от лая соседских псин. Чтобы продемонстрировать это на деле, водитель затормозил, вышел и с улыбочкой направился к первому попавшемуся домику. Залаяла одна собака, потом вторая, третья; в итоге вокруг милых домиков поднялся неимоверный гвалт. Проезжая по улице, Барни удовлетворено внимал лаюсотни цепных псов.

Что охраняют эти тупые твари? Дома, полные неоплаченных счетов. Водитель полагал, что если жители домов оплачивают остальные свои счета так же нерегулярно, как счета за кондитерские и хлебобулочные изделия, то на них должна трудиться целая армия счетоводов. Барни представил себе индустрию отслеживания счетов, превышающую любую иную отрасль материального производства. Водитель оказался бывшим сборщиком денег по счетам. Агентство, на которое он работал, одевало его в специальную форму: черную полувоенную шинель, зеленую тирольскую шляпу с пером и кокардой; по возможности ему полагалось говорить низким голосом с властными интонациями. Сначала ему нравилось это занятие, но толку от его обходов было мало, ведь люди чувствовали, что имеют дело с душевно здоровым человеком, и не боялись его. Хороший сборщик денег должен весить не меньше двухсот фунтов и не снимать тирольской шляпы. От него должно за версту нести целеустремленностью, переходящей в фанатизм. Он должен безоговорочно выполнять возложенное на него поручение — и точка.

Деньги приходилось выжимать из жильцов этих новых домиков по капле; однажды, с улыбкой рассказал водитель, он видел на купюре, полученной от пожилой дамы, следы зубов. Однако каждый день к домикам подъезжали неутомимые коммивояжеры, пытавшиеся под оглушительный лай всучить жителям очередную никчемную вещь. Владельцы домиков работали на заводах, на верфях, на низкооплачиваемой государственной службе и были вынуждены подрабатывать. Их вечерний приработок состоял в том, чтобы всучивать коллегам по основной работе наборы ножей, энциклопедии и пылесосы.

Дождавшись конца очередной тирады водителя, Барни сказал, что владельцам домиков следовало бы нарисовать на своих крышах большие красные кресты, дабы предотвратить нападение. Ведь это была настоящая пограничная зона, где каждый дом становился объектом атаки. Не имея возможности войти в дверь, нападающие пользовались телефоном. Покупка ненужной вещи не влекла немедленной гибели, однако смерть неизбежно наступала раньше срока, когда покупатель превращался в объект осады со стороны продавца, требующего возвращения кредита.

Расставаясь с водителем, Барни приобрел у него кусок торта в целлофане для Сиам и проникся к своей работе добрым чувством. Он по крайней мере дарил людям развлечение. Мало кто из получающих зарплату приносит пользу окружающим. Если разобраться, то почти любая работа основана на обмане. За обман полагается мстить. Общество зиждется на мести. Высокую оценку его работе дал и водитель грузовичка, позавидовавший Барни. Для него Барни был человеком из другого — более разумного, яркого, полезного, реального— мира, чем тот, в котором приходится развозить хлеб и торты.

Находясь в приподнятом расположении духа, Барни забежал в закусочную, чтобы прикупить для Сиам еды. Потом вернулся в отель и постучал в дверь ее номера. Ответа не было. Он вошел без приглашения. Она оставалась все в той же позе — лежала под покрывалом и подушкой.

— Ты меня прорекламировал? — послышалось из-под подушки.

— В сегодняшнем выпуске еженедельника будет твоя улыбающаяся мордашка.

— Это все равно что снег в разгар зимы. — Такая реклама была для нее естественным делом. — Как насчет диск-жокея?

— Его интересовал только размер твоей груди.

— Ты не договорился об интервью? — крикнула она.

— Этот диск-жокей — сексуальный маньяк, — ответил он, обращаясь к подушке.

Она высунула голову. Огорченное лицо скрывали спутанные волосы.

— Не надо защищать меня от насильников. Я могу сама о себе позаботиться. Для кого же я буду сегодня петь?

Она представила себе пустой зал. Он тоже заколебался.

— Значит, слушателей не будет! — ахнула она.

— Твоя цель — не побить рекорд, а набраться опыта. Это все, что тебе пока что нужно. Это ты и получишь.

— Хватит меня трахать!

— Перестань использовать такое славное словечко вместо ругательства.

Эта фраза подействовала на нее, как сильнейшее успокоительное средство. Она мирно встала с кровати и стала ждать дальнейших указаний.

— Я принес тебе поесть и попить.

— Вот и хорошо.

Она проголодалась. Оказалось, что она полностью одета. Сиам подошла к столику и открыла бумажный пакет. Развернув сандвичи, она приняла обиженный вид.

— По-твоему, я кролик? — Она отшвырнула сандвичи и взялась за бутылку. — Час от часу не легче! Молоко?!

— Тебе это полезно.

— Как и выигрышный билет на скачках, но я обхожусь без скачек. — Она взволнованно запустила пальцы себе в волосы. В ее голосе не слышалось жалости к себе, но она предпочитала смотреть на уродливые обои, а не на Барни. — Знал бы ты, как меня удручает пустой зал! Именно так было в последний раз. Я — и пустые кресла. Ряды пустых кресел! — Она помолчала. — Знаешь, как я сейчас себя чувствую? Если бы существовала реинкарнация, то я была бы в следующей жизни копотью из Хобокена. А тут еще ты, — застонала она, — с сандвичами с помидорами и салатом! — Она схватила пакет из-под сандвичей и отправила его в мусорную корзину. — И молоко! Говоришь, это мне полезно? Мне? — Она нетвердой походкой подошла к окну, выходящему в глухой колодец двора, и обернулась. Сразу напустила на себя ученый вид, но в ее тоне не было колкости. — Валентино прозрачно намекает, что все, что мне нужно, это трахаться — ежедневно и с толком. Чтобы меня сотрясал такой оргазм, от которого не устоял бы остров Манхаттан. — Она широко раскинула руки.

Барни улыбнулся:

— Чертов психоаналитик! Это же оскорбление, если он думает, что я этим исчерпываюсь. Учти, — она перешла на серьезный тон, — самый большой член в мире — и тот меня не расшевелит. С какой стороны его ни запихивать — а я знавала мужчин, которые заходили и так, и этак. А я была так молода и глупа! Схлопотать такое наказание ни за что! Просто во мне было больше энергии, чем в остальных девчонках. Получалась полная ерунда. — Она сделала глубокий вдох, борясь с дурными воспоминаниями. Ее взгляд остановился на сандвиче с помидорами и салатом. — В твоих помидорах с салатом и то больше смысла, чем в глупостях Валентино. — Она заговорила медленнее. — Но мне все равно нужен другой гастрольный администратор. Ты для этой работы не годишься. — У нее на губах появилась очаровательная улыбка. — Ты воображаешь, будто все в полном порядке, остается только побаловать меня кроличьим сандвичем и стаканом молочка? Нет, эта работа не для тебя, — решительно заключила она. — Ты и говоришь не так, и выглядишь не так. Одеваешься и то не так. У моего первого администратора была дюжина костюмчиков с иголочки, от него день-деньской разило одеколоном. Подлец Зигги! — Она задыхалась от негодования. — Вместо того чтобы приставить ко мне молодца с клеймом «Сделано в Японии» на заднице, он подсовывает мне тебя. Мне,у которой впереди такой длинный путь! А ведь он считает, что я — все равно что банковский вклад.

Она уставилась в пол, не зная, смеяться или плакать.

— Подлец Зигги, — она улыбнулась самой себе, — а ведь он меня раскусил! — Она шагнула вперед, продолжая смотреть в пол, и, проходя мимо него, в последний момент вскинула удивительно безмятежное лицо, чтобы поцеловать его. Исходивший от нее несвежий запах замедлил его реакцию. Секундного промедления оказалось достаточно, чтобы она насторожилась, отступила и рассмеялась. — Для поцелуев я и то больше не гожусь, — заявила в пустоту. В ее голосе впервые прозвучала чувственная нотка. И в этом не было никакой нескромности, интимной наигранности. Былые утехи не оставили на ней клейма, она была сейчас преисполнена добродетели. И в то же время держалась совершенно свободно, что только усиливало ее привлекательность.

Он испытывал угрызения из-за того, что оказался не на высоте. Она не предлагала ему своего тела, иначе объятия и поцелуи стали бы неизбежностью. Действовала несколько застенчиво, таилась от него, на ее предложение следовало отреагировать только прямо и честно. В этот момент он и дал слабину. Она сразу вспомнила весь свой печальный опыт, контакт стал невозможен. Он потянулся к ней, вместо того чтобы заговорить, и она остановила его:

— Не надо таким способом извиняться.

Он не собирался извиняться. Только хотел дать ей понять, насколько привлекательнее она для него сейчас, но не знал, как это сделать.

— Со мной что-то не так? — Она имела в виду последние мгновения, а казалось, что речь идет о далеком прошлом.

Ее глаза требовали ответа. Его уязвило, что в них не осталось ни капли желания. Она холодно смотрела на него. Он не смог бы ей соврать, даже если бы захотел.

— От тебя пахнет, как от моего дедушки.

Она так расхохоталась, что была вынуждена опереться о стену, чтобы не упасть. Ее лицо потеплело от воспоминаний.

— Знаю, что ты хочешь сказать. От моего пахло, как от бочки с уксусом.

Казалось, она собирается продолжать в том же духе и уже разинула рот, но вместо слов раздались бурные рыдания. Она от стыда стиснула зубы, чтобы скрыть свою слабость, но рыдания были так неукротимы, что зубы сами собой разжались и плач вырвался наружу. Попыталась успокоить себя разговором, но потерпела неудачу. Ее глаза смотрели беспомощно. Она отвернулась к стене. Удивляло горе, от которого содрогалось все ее тело.

Он шагнул к ней, собираясь утешить, но она, замотав головой, велела ему не прикасаться к ней. Это был недвусмысленный приказ, хотя она не смотрела в его сторону. От слез ее лицо не столько покраснело, сколько потемнело. Обращаясь к стене, она проговорила:

— Я рада, что ты так поступил.

От этого признания Барни стало только хуже.

Она была начеку, и он не мог к ней приблизиться. Теперь она могла говорить, правда, со всхлипами. Ей было невыносимо оставаться бессловесной, поэтому она пыталась описать свое состояние:

— У меня не осталось ничего личного. Раньше, когда я шла к мужчине, мне приходилось преодолевать минное поле всяких чувств. Но теперь интимности не существует. Вокруг меня ничего не осталось. Мужчина берет меня просто так, это бессмысленно и страшно. Ты понимаешь? Все превратилось в механический процесс. Как это печально! Помоги мне вернуться к себе самой. Раньше я все так сильно чувствовала. — Она вытерла глаза тыльной стороной руки. — Но это продолжалось совсем недолго. Мне нужна тайна, скрытая моя жизнь, иначе я умру.

Она вобрала голову в плечи и попыталась опуститься на кровать. Покрывало поползло вместе с ней на пол, и она, не сопротивляясь, рухнула коленями на пол. Ее голова упала на кровать. Она так и осталась коленопреклоненной. Ему пришлось подойти совсем близко, чтобы по дрожи ее плеч понять, как горько она рыдает.

Глава 8

— Направь на нее обычный свет! — крикнул импресарио из темного зала осветителю на балконе.

Барни наблюдал за происходящим из первого ряда. Сиам стояла на сцене в будничном платье, позволяя им пробовать все варианты освещения.

— Нет, — решил импресарио, — обычный свет рассеивается. — Что там у тебя еще в запасе?

— Ничего, — отозвался осветитель.

— Сиам, — велел импресарио, — пройдитесь, переберите в памяти свои номера, а он пускай зафиксирует режимы.

Сиам ушла в угол сцены и энергично вернулась на середину. Оттуда она сказала:

— Я начинаю с «Дай мне, дай мне». Громкая, звучная вещь. Потом смещаюсь на авансцену, вправо. — Прожектор следовал за ней. — Отсюда я затягиваю балладу.

— Интенсивность освещения? — спросил ее импресарио.

— Четвертая, — откликнулась она.

— Давай четвертую! — скомандовал он осветителю.

Свет стал резче.

— Хорошо, — одобрил импресарио.

— При четвертой мое лицо выглядит не так резко, если я подниму голову. — Сиам немного изменила посадку головы. — Годится?

— Это вам не идет, Сиам. Слишком манерно. Давай пятую! — крикнул он осветителю.

— Так лучше? — спросила ярко освещенная Сиам.

— Годится, — ответил импресарио без особой уверенности.

— Как ты считаешь, Барни? — раздалось со сцены.

— Ты понравилась мне при четвертой.

Сиам кивнула.

— Для баллады поставишь четвертую, — решил импресарио.

— Потом начинается фольклорная смесь: «Амори пицца пай», «Дэнни Бой». Тут нужна быстрая смена света. Пускай он пляшет!

— Даже для «Дэнни Боя»?

— Особенно для него.

— Фольклор на шестой. — Импресарио посмотрел на часы.

— Дальше начинается главное.

— На следующий номер — полное освещение, — распорядился импресарио и сказал Сиам: — У нас мало времени, лучше вам поторопиться.

Сиам подошла к пюпитру с перечнем песен и просмотрела весь список. Сосредоточенность на работе придавала ей сил.

— Давайте займемся последним номером. Это очень важно.

Импресарио заглянул в собственный список.

— Вы имеете в виду последний номер отделения или вообще заключительный?

— Вообще заключительный: «Поцелуй меня разок, и ты тоже целуй меня».

Барни чудилась музыка даже в том, как она произнесла название песни. Эта вещь была ей особенно близка. Он видел, что она отвечает ее душевному состоянию. Чем больше он наблюдал за Сиам на репетиции, тем большее впечатление производил на него ее профессионализм. Она трудилась увлеченно, забыв про все капризы. Он бы не удивился, если бы она призналась, что не испытывает при этом сильных эмоций. На сцене она превращалась в совсем другого человека: становилась зрелой молодой женщиной, получающей удовольствие от происходящего и от собственной энергии, которую она источает просто так, без всяких усилий.

Сиам не была главной приманкой программы. Кроме нее в концерте участвовали рок-квартет электрогитаристов, эстрадный комик и трио девушек-певиц.

Когда началось представление, Барни и импресарио отошли в угол сцены. Местный оркестр заиграл попурри из модных мелодий.

— Глухо, как в морге, — сказал Барни. Импресарио был низеньким, франтоватым, с пышной седой шевелюрой. С сединой не вязались его загар и мальчишеские голубые глаза, умные, но смотревшие мимо собеседника. При всей его чинности, а этот человек производил впечатление воспитанного, почему-то рождалось подозрение, что он способен упоенно ковыряться в носу, когда на него никто не смотрит.

— Иначе и быть не может, — отозвался он, отклоняя намек на его личную ответственность за происходящее, — ведь никто, кроме Сиам, не является вовремя на репетиции. Откуда им знать, как прозвучат голоса в незнакомом зале? — Безответственность исполнителей нового поколения вызывала у него гнев.

Сиам присоединилась к ним и стала спокойно дожидаться своей очереди. Она внимательно прислушивалась к ритму музыки. Когда прозвучало ее имя, она с достоинством вышла и запела. Зал оживился. Ее усилия не пропали даром, происходящее приобрело значительность.

— Да она и мертвого разбудит! — не выдержал импресарио.

Когда Сиам затянула балладу о любви к мужчине, которая не оставит ее до самой смерти, в зале воцарилась тишина, напоминающая мирное горение спички, поднесенной к фитилю.

Барни был поражен непосредственностью, с которой Сиам обращалась к слушателям. Видимо, импресарио прочел его мысли, потому что произнес:

— Качество есть качество. Она дружелюбна и обнажена. Если бы этими свойствами обладала моя жена, она тоже была бы звездой.

Сиам вкладывала в пение всю душу, хотя аудитория была очень малочисленной. Плачевная картина открывалась ей со сцены: кучки людей, окруженные пустым пространством желтых кресел. Но она, казалось, не обращала внимания на столь мрачное обстоятельство.

— Хороша девочка у обормота Зигги! — похвалил импресарио. — Старый лев не утратил нюха. Сейчас таких упорных, как она, раз-два, и обчелся.

Аудитория, состоявшая, в основном, из молодежи, оценила энергию, которую Сиам вкладывала в выступление, и бурно аплодировала ей, так что можно было подумать, будто зал полон. Теплый прием обрадовал Сиам, и ее голос тоже потеплел. Она перешла к фольклорной смеси, здесь, правда, было многовато жестикуляции, но это нисколько не обескуражило публику. Казалось, она готова поджечь полупустой зал.

— Лучшей певицы на открытие концерта просто не придумаешь. — Импресарио похлопал Барни по спине, чтобы зарядиться от него успехом. Барни был горд за Сиам. — Зигги не продает ее по кусочкам?

— Сомневаюсь.

— Да, золотые жилы не продаются.

Барни хотел съязвить по поводу этой глупой реплики, но тут его глазам предстало невиданное зрелище, и у него отнялся язык. Он словно очутился в другом мире. Он знал, если произнесет сейчас хотя бы слово, то останется заикой. По бесчувственному на первый взгляд лицу импресарио катились слезы. Его ясные мальчишеские глаза неотрывно смотрели на Сиам. Барни терялся в догадках: то ли он смущается смотреть на собеседника, то ли не может оторвать от Сиам взгляда. О чем он думает — о золотой жиле или о женщине? Барни припомнил слова Мотли и подивился его проницательности: реакция импресарио говорила о том, что при всей важности секса не это главное. Говоря словами Мотли, импресарио забыл, что хотел бы очутиться с ней в постели. Когда перед вами настоящая женщина, отнюдь не с секса все начинается и не сексом заканчивается.

— Вот такие женщины по мне! — сказал импресарио, ни к кому не обращаясь.

Барни обвел глазами полупустой зал. Пустые ряды превращали Сиам в одинокую фигуру посреди сцены. Но при этом она вселяла в сердца немногочисленных слушателей все что угодно, но только не чувство одиночества. Последние слова импресарио, произнесенные с неожиданным подъемом, принудили Барни оглянуться. Импресарио на время забыл о своей профессии.

— Вот такие женщины по мне! — повторил он с тем же чувством. Видимо, он говорил это, чтобы загнать внутрь вырвавшиеся наружу эмоции; вытащив аккуратно сложенный платочек с монограммой, он стал утирать искренние слезы. Наверное, чувствовал, что сравнение с золотой жилой хромает на обе ноги, однако ничего другого подобрать не сумел. Сейчас он напоминал Мотли в те моменты, когда его посещали слишком благородные для такой профессии мысли.

Разве пристало деловому человеку плакать в пустом зале? Он что, свихнулся? Или возраст берет свое? Наверное, Господь думает про себя: «Вот они возвращаются ко мне, но я не приму таких душ». Господь заставляет их размышлять на всякие отвлеченные темы, и они умиляются.

Сиам была наделена чарами великой исполнительницы. Казалось, она заперла все двери зала и выбросила ключи. Слушатели безропотно покорялись ее колдовству.

Барни достаточно было одного взгляда, чтобы понять: ее чувства искренни. Она наделяла жизнью слова, которые без нее казались бы слишком бесплотными и слезливыми. Это были слова из ее грез. Она пела о несбыточных мечтах. Но, обернувшись к огромному пустому залу, он понял, что немногие молодые слушатели внимают ей всем сердцем. На молодых лицах читался восторг. Воздух в зале был удивительно чист, словно Сиам владела алхимической формулой, сокрушающей барьеры, срывающей маски, устраняющей неловкость, мешающей человеческому общению. Но пустые кресла не могли не вселять печали. Парочка-другая — и снова море пустоты. Немногочисленные зрители ощущали себя важными персонами: эта талантливая женщина пела для них, обращаясь в то же самое время ко многим тысячам людей.

Ее пение было воистину удивительным: зрению и слуху как бы открывалась сердцевина потрясающего таланта, и в миг этого обнажения на слушателей обрушивался шторм. То была картина грандиозной самоотдачи, презрения к условностям, свободы от всех страхов, восторга от собственного восхитительного произвола. Ее лицо светилось отвагой, словно она ставила на карту буквально все; однако, несмотря на величину ставки, сохраняла уверенность в себе. Барни стал свидетелем волшебства: аудитория была счастлива, ведь благодаря певице люди обретали гармонию внутри себя. В присутствии этого явно превосходящего их существа они не чувствовали зависти, а были готовы искренне прославлять ее. В Сиам не было ни капли искусственности, сделанности. Она свободно превращала любую заурядную песню в нечто неизмеримо большее, в маленький шедевр.

После каждого номера слушатели вскакивали с мест и награждали ее аплодисментами.

Что-то — то ли яркие пятна света на широкой сцене, то ли эмоциональное воздействие ее исполнения — мешало Барни как следует ее разглядеть. Внезапно благодаря сильному лучу он увидел, насколько она молода, прекрасна, какой щедрой любовью могла бы одарить того, кто окажется способен ее оценить. Она вся погружалась, уходила в свое пение, он даже испугался: что с нею произойдет, когда выступление закончится?

На нее был направлен такой Мощный поток света, что в глазах начинали плавать синие круги, заставлявшие подолгу жмуриться. Однако Сиам вознеслась, и техническое несовершенство сцены перед ее талантом отступило. В горле у Барни застрял комок, мешавший дышать. Чем интенсивнее он сглатывал, тем сильнее проявлялись обуревавшие его чувства, у него щипало в глазах. Для него уже была невыносима эта картина: Сиам, выворачивающаяся наизнанку перед почти полупустым залом. Он тоже стал пленником ее очарования.

Один из гитаристов рок-квартета подошел к ним, чтобы взглянуть на сцену.

— Какая она красивая! Разве можно выступать после нее? Хороша!

Барни не в силах был ответить. Он боялся, что, стоит ему открыть рот — и он не заговорит, а зарыдает. Он молча кивнул. Лавина обрушившихся чувств застала его врасплох.

Молчание нарушил импресарио. Его голос был напряжен, он едва не срывался на патетику:

— У этой женщины есть сердце. Я в нее влюбился.

Дальше могли последовать разве что междометия, но он не дал себе воли и задумчиво устремил взгляд куда-то вдаль, словно установив заслон на пути сокровенных чувств.

— Почему вы не заполнили зал контрамарочниками? — спросил Барни.

— Кем бы я его заполнил, скажите на милость? — Импресарио не меньше, чем Барни, жалел Сиам. — Азарт болельщиков захватил весь город — вечером по телевизору идет бейсбол. Церковь отступает. Парень тащит свою девушку в постель. Вот вам и шоу-бизнес в маленьком городке.

— Дайте мне билеты, я их раздам.

— Уже поздно этим заниматься.

— Люди могли бы прийти на второе отделение.

— Нет времени. — Импресарио почувствовал в предложении Барни завуалированную критику в свой адрес. — Бегать с билетами — напрасный труд. Я сделал все возможное.

— Я загляну в бары: вдруг бейсбольный матч оказался скучным?

— О'кей, поступайте как знаете. Билеты вам не понадобятся: после антракта я сам буду за билетера.

Покинув театр, Барни увидел с холма, что в городе тускло освещен только центр. Его обуревал альтруизм чистейшей воды, ночная спячка города не могла стать для него преградой. За углом мигала неоновая вывеска. Барни проник в темный бар. Лица посетителей, освещенные телеэкраном, казались лиловыми. Еще больше их делало похожими на призраки отсутствующее выражение на лицах. Они так скучали, что рядом с ними мгновенно становилось невмоготу. Однако в данный момент скука была Барни только на руку: телезрители превращались в перспективных клиентов. Он заказал пиво. Через минуту на него обратили внимание как на новичка. Он предложил всем бесплатно побывать на представлении в местном концертном зале.

— Точно, — подхватил парень в рабочей рубахе, — вы видели фотографию сексуальной милашки в сегодняшней газете?

— Ага, — согласился его сосед постарше.

Однако они не двинулись с места. Окажись она в этом баре, они бы с удовольствием, конечно, на нее поглазели. Им было гораздо удобнее бездельничать здесь.

Барни вышел, догадываясь, что ему следовало явиться сюда с билетами. Билеты — конкретный символ того, что они получают реальный товар за просто так. Он зашагал к следующему неоновому пятну в темном городском углу. В этом баре оказалось всего три пожилых посетителя. Монотонность жизни превратила их в ходячие трупы. Он спросил у них, проводятся ли в городе какие-нибудь собрания. Они посоветовали ему заглянуть в Христианское братство в пяти минутах ходьбы от бара. Барни колебался, стоит ли ему так удаляться от концертного зала. Решив, что приведет на концерт целую толпу, он заспешил к зданию Братства. Здание оказалось трехэтажным, темным и пустым. Единственным признаком жизни была надпись белой краской у двери: «Латиносы и ниггеры, убирайтесь вон!»

Ему навстречу вышел старик и сообщил:

— Здесь никого нет. Все отправились в Юнион-Сити на представление Страстей Господних.

— Спасибо.

Он кинулся назад. Преодолев четверть мили, вдруг понял, что заблудился. Потом по чистой случайности свернул на главную улицу, увидел в витрине магазина часы и обнаружил, что время вышло. Он перешел на бег. Впереди возникла темная глыба концертного зала. Он влетел туда через заднюю дверь. Кулисы освещала голая лампочка накаливания. Барни помчался по узкой лестнице вниз, в гримерную. По пути ему попался импресарио. Он сиял.

— Вот это работяга! — Он гордился Сиам. — Надралась только после того, как трижды вышла на «бис».

Гримерная, она же душевая, располагалась в сыром цементном углу. Сиам упала головой на столик. Она едва держалась на краю деревянной скамьи, привинченной к влажной стене. Вокруг щеки расплывалась беловатая жидкость, вытекавшая у нее изо рта.

— Сиам! — Барни приподнял ей голову. — Дайте полотенце!

Импресарио скрылся за душевой кабинкой и вернулся с полотенцем. Барни вытер рвоту у нее со щеки и с губ.

— Я пытался ее оживить: давал черный кофе, томатный сок, но ничего не подействовало. Жаль, что вы опоздали. При таком малом количестве зрителей я прервал антракт и продолжил представление.

— Вызовите такси.

Импресарио исчез. Барни схватил ее сумку и смахнул в нее все, что валялось на столе. От Сиам отвратительно пахло. Барни потащил ее наверх, но тут вернулся импресарио. Он с энтузиазмом подхватил безжизненное тело.

— Она восхитительна! Когда, по-вашему, она сможет снова у меня выступить?

— Точно сказать не могу. Примерно через полгода.

Получив этот ответ, импресарио с вожделением посмотрел на Сиам.

— Знаете, — бесстыдно продолжал он, — я любитель хороших представлений. Живу ради того, чтобы увидеть появление новой звезды. Подобно всем фанатикам, я сентиментален. И не возражал бы заплатить ей больший процент от выручки. На нее еще будут сбегаться! Даю голову на отсечение, не пройдет и года, как она потянет на миллион!

— Такси придет?

— Пока мы выберемся, оно уже будет ждать.

Барни потащил безжизненное тело через темный зрительный зал.

— Представляете, — все больше воодушевлялся импресарио, — как ее будут раздирать на части? — Его голос гремел уже в пустом зале. — Миллионы людей отдали бы правую руку, лишь бы оказаться на ее месте. Скажите, она преодолела свою женскую слабость?

— Что вы имеете в виду? — спросил Барни, несший девушку на руках по проходу.

— Сначала я слышу, что она собирает полные залы, дальше выясняется, что она не выдержала гастролей. Я ничего не мог понять. Она подавала большие надежды. Потом мне сообщили из конторы Доджа, что ее сняли с турне, потому что у нее появилась какая-то женская слабость.

Барни выволок Сиам в вестибюль. Там висела большая фотография поющей Сиам. Подкатило такси, импресарио поспешил распахнуть двери. Барни залез на заднее сиденье и втянул за собой девушку.

— Передайте ей привет от меня. — Импресарио не мог отвести взгляд от ее неподвижного лица.

Барни велел водителю отвезти их к ближайшей закусочной. Там он взял черный кофе и попытался привести ее в чувство. Отпив немного, она с отвращением скривила губы. Тогда он попросил водителя отвезти их в кафе-мороженое и подождать у входа. Голос поп-певицы из музыкального автомата, исполнявший джазовый «скат», удачно отпугивал подростков. Барни выбрал в нескончаемом меню блюдо под названием «Королевская банановая баржа». Оно подавалось на серебряном десертном подносе длиной в добрый фут. Здесь были нарезанные кусочками бананы, вишневый сироп, вишенки, горы взбитых сливок, французское мороженое «мока», орехи, персики, клубника. Баржа стояла на якоре посреди залива из шоколадного сиропа.

Барни пришлось схватить поднос обеими руками, чтобы не выронить. Официантка услужливо распахнула перед ним дверь. Барни вышел и поставил поднос на тротуар рядом с машиной. Вытащив Сиам наружу под мышки, он прислонил ее к машине и начал скармливать ей — ложку за ложкой — взбитые сливки, вишневый сироп и мороженое. Приторный вкус привел ее в чувство. Он усердно пичкал ее, пока бедняжку не скрутила судорога. Тогда, поспешно поставив поднос на крышу машины, он развернул Сиам и помог ей скрючиться. Она согнула колени, вытянула шею и разразилась могучей рвотой. Потом он запихал ее содрогающееся тело обратно в машину, вернул серебряный поднос в кафе и протянул Сиам бумажный стаканчик с водой. Она выпила воду и вытерла рот о его рукав. Барни договорился с таксистом, что тот за хорошую плату отвезет их в Форт-Ли.

Мимо тянулись освещенные уличными фонарями спящие городки, которые отделялись друг от друга только щитами с изображением льва или лося и с обывательским приветствием. Сиам растянулась на заднем сиденье. Барни устроился на откидном месте. Через определенные промежутки времени ее лицо озарял свет уличного фонаря. Она сбросила туфли, из дыры в чулке торчал полированный ноготь. Она прижимала к животу испачканные пальцы. Игра света в потемках помогла ему понять, насколько она молода. Казалось, она способна прямо сейчас очнуться и запеть прекрасную песню.

Ее лицо сохраняло выражение недавнего экстаза, даже когда она находилась в бессознательном состоянии. Барни находил это трогательным. Он был полон решимости помочь ей. Иначе подобным выступлениям не видно конца, ей придется вечно выступать перед полупустыми залами. Необходимо было немедленно придумать средство, чтобы исправить положение. На столь тернистом пути к признанию она, того и гляди, полезет в петлю.

Такси резко затормозило на красный сигнал светофора. Барни едва предотвратил падение Сиам с сиденья. Она открыла глаза. В них горел пьяный гнев.

— Куда ты подевался?

— Попытался увести публику у твоих конкурентов, — бодро ответил он.

— И тоже провалился.

— Увы.

— Я рада, что ты умудряешься развлекаться. Ты меня разрекламировал?

— В следующий раз — обязательно.

— Можешь засунуть «следующий раз» себе в задницу! — заорала она.

— Забудь про свое раздражение.

— Меня не надо натаскивать! — надрывалась она. — Мне подавай успех! Ты меня слышал?

— Ладно, остынь. До меня уже дошло.

— И не надо защищать меня от подонков. Я сама за себя постою. Твоя задача — подставлять собственную задницу. Вот как делаются дела. Изволь меня проталкивать, пропихивать! — В салоне такси ее голос звучал слишком громко, почти безумно. Он опустил стекло, чтобы ее злые выкрики заглушила листва темных деревьев, бегущих вдоль дороги. — Выдумывай любые трюки, — она хлопнула себя по коленке, — лишь бы меня заметили. Что бы еще такое им показать, чтобы привлечь к себе внимание?

— Остановитесь у телефонной будки, — приказал Барни таксисту.

Она со злостью отвернулась от него и поджала ноги. Машина остановилась у алюминиевой будки со стеклянной дверью. Над дорогой перемигивались четыре желтых сигнала, предупреждая ночных водителей об осторожности.

— Ты решил от меня сбежать? — крикнула она. — Я не хотела…

Барни выбрался из машины. Она уцепилась за полу его пиджака.

— Я не хотела. — Она была готова вылезти с ним вместе.

— Да сядь ты! У меня совсем другое на уме.

Она в панике смотрела на него.

— Ты не сбежишь?

— Нет, наоборот, я хочу тебе помочь. Сядь в машину.

Она колебалась. Он оторвал ее руку от своего пиджака, зашел в будку и захлопнул ее ногой.

— Смотри мне! — Она колотила по стеклу будки, пока он доставал записную книжку и искал в ней телефон Мотли.

Она так отчаянно шумела, что ему пришлось опустить книжку и крикнуть ей, не открывая двери:

— Не сходи с ума! Твой дружок Монк был бы ничуть не лучше меня.

— Мне не нужны развратники! — надрывалась она, барабаня по стеклу.

Он левой рукой набрал номер, правой же делал предостерегающие жесты, пытаясь утихомирить ее.

Она прижала к стеклу ухо.

— Кто это? — раздался в трубке испуганный голос Мотли.

— Барни.

— Что случилось? — Мотли мигом стряхнул сон.

— На ее выступление никто не пришел. А она была так хороша!

Сиам поспешно рылась в сумке. Достав губную помаду, она написала на стекле, преданно таращась на Барни: «Я все слышу».

Он утвердительно кивнул ей и продолжал:

— Даже импресарио не удержался от слез. Представляешь? Я глазам своим не поверил.

— У него витаминное голодание, — сказал Мотли.

— Какое это имеет отношение к ней?

— У него просто повышенная чувствительность.

— А я тебе говорю, он плакал не потому, что болен.

— Извини, но в этом мне надо было бы убедиться самостоятельно.

— А на выступлении почти никого не было. Просто трагедия! Теперь я понимаю, что с ней произошло на прошлых гастролях. В этот раз все может повториться снова.

Сиам опять что-то писала помадой на стекле. Это занятие настолько ее захватило, что она не поднимала на Барни глаз. Она так наслаждалась, что Барни поневоле стал наблюдать за ней. Наконец фраза была завершена: «Ты борешься за меня!» Она серьезно смотрела на него через стекло. К ней опять вернулась жизнь. Теперь она принялась неторопливо подчеркивать свое изречение. Сначала ее рука провела черту под словом «Ты».

— Ты что умолк, Барни? Опять проблемы? — встревожился Мотли.

«Борешься».

— Ты меня слышишь?

«За».

— Да ответь ты!

«Меня!»

Барни распахнул дверь будки, но она покачала головой и осталась стоять снаружи.

— Да, — запоздало отозвался Барни.

— Что с тобой происходит?

— Я отвлекся, тут рядом Сиам.

Сиам улыбнулась.

— Хорошо, — успокоился Мотли. — Так в чем проблема?

— Я же говорю: не проблема, а трагедия.

— Не болтай о трагедии! — взвился Мотли. — Трагедия, — стал обстоятельно втолковывать он, — это когда человек умирает с куском лососины во рту.

Барни испугался, что Мотли сошел с ума. При чем тут лососина? Однако тут же выяснилось, что Мотли говорит серьезно.

— Мой дядя умер, бедняга, с полным ртом, набитым непрожеванной лососиной.

Барни собрался повесить трубку и продолжить путь, но Мотли разошелся:

— Она так и осталась у него на языке. Врачу пришлось разжимать челюсти и вынимать лососину изо рта. Никогда не видел зрелища печальнее. Я был тогда совсем маленьким и запомнил это на всю жизнь. Знаешь, повзрослел в одну ночь, потому что сразу ощутил ледяное прикосновение Вселенной.

«Господи, — подумал Барни, — Мотли разговаривает во сне. Мало ли в каком состоянии его застал телефонный звонок!»

— Никогда не знаешь, как может изменить человека самое банальное происшествие. Ньютон стал свидетелем падения яблока с ветки, после чего ничто в мире уже не оставалось прежним. А возьми чудесный эпизод в Библии, когда Непознаваемый призывает Авраама, а Авраам отвечает Ему всего лишь: «Я есмь!» — «Вот я!» Он понимает, что Непознаваемому известно все, что отягощает его сердце, поэтому ничего другого отвечать и не надо. Но у меня, — Мотли тяжело вздохнул, — нет Авраамовой веры. Я бы на его месте спросил: «Ну, Всемогущий Непознаваемый, что случилось с моим дядей Айзеком? Ты ведь знаешь, как он любил воскресным утром полакомиться лососиной. Не мог подождать хотя бы секунду, пока он проглотит любимое кушанье? И зачем было позволять маленькому мальчику становиться свидетелем такой трагедии? Разве Ты так насытил мир счастьем, что смерть может наступать по часам? Всесильный робот! Непознаваемый, я узнаю Твои замашки! Тебе понадобилось прибирать его с набитым ртом прямо на глазах у его малолетнего племянника? Значит, у Тебя нет имени. Ты — безымянное, бессердечное море. Или Ты — атеист? Ты поступаешь так, словно ни во что не веришь. Воистину Ты — выродок, ибо у Тебя нет отца. Под Твоей поступью все сущее лишается смысла».

— Мистер Мотли… — уважительным тоном вставил Барни.

— Я не закончил! Вот что такое трагедия. Трагедия — это тот факт, что и ты, и все остальные смертные вынуждены склоняться, отступать перед слепотой Вселенной. Склоняясь перед тем, о чем не имеем понятия, мы осознаем свое бессилие. Любой из нас может покинуть сей волшебный мир, не успев проглотить лакомый кусок, прервав свою усладу.

Вопреки ожиданиям, Барни был тронут этой речью. Как ни странно, в этой душной телефонной будке, затерянной на темной и безлюдной улице, он ощутил дыхание огромного мира, именно здесь обрел реальную связь с жизнью. Сиам внимательно наблюдала за ним снаружи.

— Так что не бросайся словом «трагедия».

— Не буду, — честно пообещал Барни.

— Придержи его до поры до времени, вдруг прозрение позволит тебе заглянуть в бездну Вселенной. А то, что происходит с Сиам, это просто мелкие неприятности. Наверное, мне уже не нужно подсказывать тебе, что такое комедия?

— Комедия — это непроглоченная лососина, — машинально отозвался Барни.

— Ты все усвоил! — обрадовался Мотли. — Чудесно! Можешь и дальше будить меня среди ночи, только оставайся умницей.

Несмотря на грубоватый тон Мотли, Барни улыбнулся.

Сиам рисовала стрелу, взмывающую вверх. Он проследил за ее траекторией и обнаружил надпись: «Хочу, чтобы ты меня поцеловал».

Он поманил ее в будку.

Она добавила: «Как-нибудь потом».

Расстегнув сумку, достала пачку сигарет, высыпала их все на обочину и отшвырнула пустую пачку. Потом зашагала к автомату с газированной водой.

— Ты опять отвлекся? — спросил Мотли.

— Нет, — ответил Барни. — После твоей речи все, что бы я ни сказал, будет звучать нелепо.

— А ты поступи, как Колумб, который штурмовал неведомое.

— Помнишь фотографию голой Сиам, ту, что есть у Доджа?

— Не помню! — отрезал Мотли.

— Нет, помнишь! — поднажал Барни. — Додж положил ее на столик, но быстро убрал. — Забывчивость Мотли была ему непонятна.

— Это тебя не касается, — угрожающе сказал Мотли. — В любом случае, теперь она не такая.

— Тем лучше.

— Хватит валять дурака!

— Я хочу, — не унимался Барни, — чтобы ты попросил у Доджа разрешения размножить эту фотографию в пяти тысячах экземпляров, в таком же формате — для бумажника. Это принесет ей славу. Люди запомнят ее имя.

— Неплохая мысль, — вынужденно согласился Мотли.

— Мы должны сделать все, чтобы заполнить залы. Она не протянет долго, разве что мы сократим турне. И я не смогу ее винить.

— Попроси Доджа сам, — посоветовал Мотли. — Я устрою завтра ленч, ведь ты все равно недалеко от Нью-Йорка.

— Почему я, а не ты? Ведь вы с ним хорошие знакомые.

— Ленч будет устроен для тебя в его клубе. Окажешься в элитарном клубе для джентльменов, там и развивай свою идею. В столь респектабельной обстановке он не посмеет тебе нагрубить, даже если предложение придется ему не по вкусу. Ну, ты еще не раздумал?

— Ни в коем случае.

— Вижу, превращаешься в настоящего менеджера.

«Помоги мне Бог!» — подумал Барни.

— Шикарная идея! — Мотли благоговел перед подобным прогрессом. — Как поживает наша звезда?

— Я под впечатлением.

— Она в курсе твоего замысла?

Барни увидел Сиам, вышагивающую по тротуару с бутылкой содовой в руке.

— Нет.

— Важно, чтобы она ничего не пронюхала, иначе твое имя будет предано анафеме.

— О'кей. Вот, кстати, и она.

— Позвони мне сразу после ленча.

— Договорились.

Глава 9

Он повесил трубку. Сиам отсалютовала ему бутылкой.

— Я больше не полезу в машину, — сказала она, качая головой.

— Далеко еще до Форт-Ли? — спросил Барни таксиста.

— Четыре-пять миль.

Барни обернулся к Сиам. Ответ не поколебал ее.

— Прогулка избавит меня от похмелья.

— Прогулка? — Он не поверил собственным ушам.

— Пошли. — Она зашагала по дороге в свете фар такси.

Барни помахал таксисту.

— Поезжайте за нами.

— Никогда прежде не замечала, как прозрачны бывают ночи, — сказала она, задрав голову и прикладываясь к бутылке с содовой. — Выключил бы он эти проклятые фары.

— Правила не позволяют.

Они медленно брели в свете фар такси, тащившегося за ними. Звезд больше не было видно. Камешки постукивали по днищу машины.

— Ты не возражаешь, если я сделаю что-нибудь для тебя… для нас?

Она опустила голову и помотала ею.

— Не пытайся меня целовать. Дело не в фарах. Просто я пока для этого не гожусь. — Она отпила еще. — Это чтобы меня можно было целовать.

Она прополоскала рот и выплюнула воду.

— Я не об этом, — сказал он.

— Тогда прости. — Она улыбнулась, чтобы скрыть замешательство. — В таком случае, поступай как знаешь.

— Даже самым отчаянным образом?

— Чем рискованнее, тем лучше. Мне все равно. — Она смотрела не на него, а на темные силуэты деревьев. — Тебе идет, когда ты так говоришь.

— Как сильно тебе хочется быть певицей?

Она спокойно улыбнулась. Улыбка не предназначалась ему. Сиам выглядела довольной собой. Он был готов к восторженным восклицаниям, но она удивила его своей откровенностью.

— Мне страшно не стать певицей, — неторопливо произнесла она. — Не могу даже подумать об этом. Ведь иначе я бы не знала, что делать с переполняющими меня чувствами. В жизни много мусора. Если бы я не пела, то оказалась бы среди этого мусора. Я не хочу стареть, не хочу терять что-то хорошее в себе. Жизнь, прожитая зря, — это страшно. Но люди по большей части малодушны, они предпочитают сытый желудок.

Она вытерла мокрую руку о его рукав.

— Когда я возвратилась домой после первого провала, когда от меня все отвернулись, я знала, что все равно выберусь. Я не могла сидеть дома и вспоминать прошлое, как будто лучшие годы жизни уже позади. Мне нужен не сам успех. Можно добиться успеха, оставаясь призраком, а не человеком. Я хочу заниматься делом, которое делает меня счастливой. Женщина вправе бороться за это. — Она крепко сжимала бутылку; в свете фонаря костяшки ее пальцев казались белыми. — Петь — это для меня не только успех. Это прежде всего быть самой собой. Естественно, я буду бороться, чтобы выжить. Таков основной закон жизни.

Дальше они брели в молчании. Он ослабил узел галстука, расстегнул воротник, снял пиджак и просто набросил его на плечи. Она расстегнула ремешок на платье. Она устала, на нее напала зевота, она опиралась на его плечо.

Дорога сделалась шире, домов стало меньше, потом они вообще остались позади. Машины, ехавшие им навстречу, притормаживали, люди за рулем смотрели на них с любопытством. Таксист дал сигнал и помигал лампочкой поворота. Дорога, ведущая в сторону, к реке, переходила в главное шоссе. Расстояние оказалось гораздо короче, чем предполагалось, не четыре-пять миль, здесь не было и трех, но им привиделось, что они преодолели все десять. Воздух стал свежее. Впереди громоздилось придорожное кабаре, мрачное, точно дом с привидениями. Вокруг этой деревянной постройки в готическом стиле завывал ветер. Под его напором лязгал уходящий во тьму флагшток. Через дорогу был натянут хлопающий белый плакат.

Когда ветер стих, плакат обвис, но при следующем порыве надулся, как парус. На нем проступили слова:

ТОЛЬКО СЕГОДНЯ!

ВСЕГО ОДИН СЕКСУАЛЬНЕЙШИЙ ВЕЧЕР!

СИАМ МАЙАМИ!

НЕПОДРАЖАЕМО!

Барни расплатился с таксистом. Машина уехала. Погруженный во мрак дом отчаянно скрипел на ветру. Сиам отвернулась от жуткого строения и закрыла глаза. Она делала над собой усилие, чтобы смириться с реальностью, но напрасно. Барни оставил вещи на дороге, взял ее на руки и понес. Он чувствовал, как она старается подавить разочарование.

За углом на них налетел ветер. Он нагнул голову и придержал рукой ее платье. Гравий под ногами сменился травой. Он поднял голову. Оказалось, что они стоят на утесе. Впереди расстилалась бескрайняя чернота — река Гудзон. Вдали горделиво светился, бросая вызов ночи, город Нью-Йорк. Это творение человеческих рук жило даже в темноте, тогда как речные берега были погружены в сон.

Он зашел под козырек, чтобы укрыться от ветра. За двойными стеклянными дверями горел зеленый ночник и клубился сигаретный дым. Барни постучал и осторожно поставил Сиам на ноги. Кафельный пол был холодным, и она открыла глаза.

— Как ты смеешь ставить меня на такой холодный пол?

— А ты посмотри на воду.

Она послушалась.

— Это только декорации. — Она помолчала. — Город у меня внутри. Когда мне делают рентген грудной клетки, то на снимке получается ночной Нью-Йорк.

Из-за стола поднялась мужская фигура. Человек мучительно пытался стряхнуть с себя сон, буквально пригвоздивший его к стулу, он прогонял дремоту с каждым шагом. Имел мешковатый вид и смотрел на гостей сурово. Как всё ночные сторожа, он походил на безработного. В руке был зажат револьвер.

— Кто вы такие? — пролаял он. Это был не человеческий, а именно собачий голос, даже с повизгиванием.

— Я привез вам певицу. Сиам Майами.

— Кого? — коротко пролаял сторож.

— Певицу. — Барни подышал на стекло и написал на нем имя Сиам. Имя исчезало на глазах.

Сторож, угрожая им револьвером, отпер внутреннюю дверь и прочел надпись. Потом он включил фонарь и посветил в лицо сначала Барни, затем Сиам.

— Что-то вы поздно, мистер.

— Простите, что разбудили.

Сторож принял извинение за сарказм.

— Я не спал, поэтому вы не могли меня разбудить.

— Мы поздно выехали, — объяснил Барни.

Сторож повел их по широкой лестнице, указывая путь лучом фонаря. На втором этаже, прямо над кабаре, располагался большой пустой холл с дверями по обеим сторонам. Сиам предназначалась громадная спальня в углу. В окно был виден Нью-Йорк, между рамами задувал ветер.

Сторож распахнул дверь в комнату Барни напротив. Тут окно комнаты выходило как раз на хлопающий плакат.

— Когда утром привезут наши вещи, оставьте их перед дверью, — сказал Барни и дал сторожу мятый доллар в знак дружеского расположения.

Сторож стал медленно спускаться вниз. Он едва касался подошвами ступенек, и это было подозрительно: казалось, что он подслушивает. Данное обстоятельство как бы рождало близость между Барни и Сиам, делало обстановку более романтичной. Пока сторож не убрался, оба помалкивали. Это их молчание только подчеркивало интимность ситуации.

Сиам направилась к себе в комнату, негромко бросив через плечо:

— Прости, что повысила голос в такси. — Она запустила пальцы в волосы, словно собиралась отловить там чертенка, портившего ее нрав. — Я была такая сонная! Но это, конечно, не оправдание.

Она расстегнула молнию и сняла платье. Потом села на кровать, задрала нижнюю юбку и стала стаскивать порванные чулки.

— Я знаю, я плохо себя вела.

Он попятился.

— Куда ты? — удивилась она.

— Дай закрыть дверь.

Она облегченно вздохнула.

— Знаешь, что? — Она отбросила в сторону чулок.

— Что? — с улыбкой спросил он, подходя ближе.

— Давно не пребывала в такой приятной праздности. Я вся млею. Даже ноги какие-то ватные. — Глаза ее, впрочем, проворно следили за каждым его движением. Это тоже добавляло обстановке интимности.

Он подошел так близко к ней, что она уже не могла видеть его всего. В это время в его комнате зазвонил телефон. Звонок был весьма настойчивым.

Сиам закрыла глаза, недовольная посторонним вмешательством. Телефон все звонил. Он быстро направился к двери и с порога успел увидеть, как она, заведя за спину руки, расстегнула лифчик.

— Ответь и возвращайся. — Она упала на кровать.

Он побежал к аппарату.

— Я сварил вам кофе. — Сторож оказался довольно славным человеком. — Я подумал, что вам захочется горячего.

— Спасибо. Сейчас спущусь. — Барни улыбнулся.

Прежде чем спуститься, он просунул голову в комнату Сиам. Она растянулась под простыней.

— Я иду за кофе.

— Хорош голубчик! — возмутилась она.

— У сторожа все готово. — Неожиданная помеха развеселила его.

Она тоже отреагировала на их общую беспомощность понимающей улыбкой.

Внизу сторож честно отрабатывал свой доллар. У него нашлась пластмассовая ложечка, которую он запустил в порошковые сливки. Барни и он обретались в разных мирах. Сторожу некуда было спешить, и он тянул время, Барни досадовал, что вежливость мешает ему прервать дурацкую процедуру. Он терпеливо дождался, пока сторож закончит приготовление целебной смеси, и ушел с двумя чашками кофе. У двери Сиам ему пришлось поставить одну чашку на пол, чтобы повернуть ручку. Потом он направился к Сиам, накрытой простыней.

Так и не пригубив кофе, он поставил обе чашки на ночной столик. Рядом с ее сумкой лежали пузырек ортогинола и пластмассовый шприц со следами пользования. Он нагнулся, чтобы поцеловать ее, но был встречен непритворно сонным лицом, на котором не отразилось удовольствия от его возвращения.

— Сиам?

Она не шелохнулась. Он потряс ее за голое плечо. Но она не проснулась.

— Сиам?

Она откинула голову. До нее было не достучаться. Она приняла все меры женской предосторожности, но сонливость не позволила ей его дождаться. Он взял чашку с кофе, улыбаясь от зрелища ее приспособлений на столике. Потом приподнял ее за плечи и поудобнее уложил на подушку.

— Сиам?

Ее глаза оставались зажмуренными. Он потрепал ее по щеке. Она отвернулась. Он вернул ее голову в прежнее положение. Это ничего не дало. Он все же начал расшнуровывать ботинки.

— Я ввела себе ортогинол, — заговорила она, не разжимая век. — Потом на меня нахлынуло романтическое настроение, мне захотелось обнимать тебя, не мучаясь от головной боли. Я полезла за аспирином… — Ее голос поплыл, потом стал громче, но зазвучал еще более униженно, чем раньше. — Вместо аспирина я приняла снотворное. — Она отключилась.

Он потряс ее.

— Сколько таблеток?

— Не волнуйся, только две. — Голая рука потянулась к нему. — Как жалко! А ведь я подготовилась! Все в нашем мире делается нажатием кнопок. Ты не сердишься?

Она уснула.

Он посмотрел в окно. Над Гудзоном появился серый просвет. С приближением зари из Вестчестера уже катили машины. Он снял телефонную трубку.

— Когда вас сменяют? — спросил он сторожа.

— В десять часов, когда приходят повара.

— Попросите их разбудить меня в десять. Я буду в своей комнате.

В десять зазвонил телефон. Он поднял трубку.

— Спасибо. Можно заказать такси в город?

— Автобус доставит вас к портовому терминалу вблизи Сороковой улицы, — ответил женский голос. — Я вызову такси, которое отвезет вас к автобусу.

— Большое вам спасибо. Я буду готов через полчаса.

Он на цыпочках прокрался в комнату Сиам. Она спала. Он написал ей записку:

Дорогая Сиам, я уехал в город по твоим делам. Вернусь к ужину.

Записку оставил под ее вагинальным шприцем. Сейчас он чувствовал облегчение оттого, что ночью обошлось без приключений. Он выразил свою мысль в приписке:

P. S. Мотли сказал, что тебе не помешает новый колпачок. Барни.

Глава 10

Звонок Мотли с предложением подготовиться к ленчу вызвал у Доджа беспокойство. Его озадачила настойчивость Мотли, сказавшего, что ленч состоится в его клубе и что гостем будет один Барни. Мотли ненавидел клуб Доджа. Раз Мотли так четко расставил ударения — ленч, клуб, сегодня, — то это предвещало какую-то неприятность. Доджа посетила одна-единственная приятная мысль — что новый парень, приглашенный Мотли, решил сбежать с корабля, но он недолго тешил себя ею. Мотли приготовил ему какую-то гадость, иначе не позволил бы пировать, отдав на растерзание тело жертвы. А вдруг как раз позволит? Как-никак этот желторотый новичок дал маху на первом же концерте в Нью-Джерси. Любопытно, знает ли об этом Мотли? Парень не подмазал диск-жокея, ну, и так далее. Додж предупредил секретаршу, что уезжает сначала к Мотли, а потом на ленч в клуб. «Слишком зелен», — подумал он о новичке, радуясь его неудаче.

Забравшись в тесное дупло, каким ему казался кабинет Мотли, он спросил:

— По какому поводу одолжение?

— Никаких одолжений. — Мотли осклабился. — Просто хочу, чтобы вы получше познакомились.

— Звучит не очень-то многообещающе.

— Думаю, если ты проявишь терпение, то результат тебе понравится.

— Почему бы тебе не присоединиться к нам?

— Нет уж, спасибо. Минули те времена, когда у меня было желание шататься по таким дорогим клубам, как твой.

— Тогда почему ты выбрал именно его? — Додж не скрывал, что диспозиция вызывает у него недоумение.

— Это самое подходящее место, вот увидишь.

— Тогда идем вместе. Я недаром так привержен этому клубу.

— У меня тоже рыльце в пушку. Найдется пара-тройка мест, перед которыми мне хотелось бы запалить кресты, — заверил его Мотли. — Один запылал бы перед Нью-Йоркским атлетическим клубом. Слава Богу, что больше не существует «Сторк-клуба». У журналистов странные представления о нью-йоркском высшем свете. Они пишут о знаменитостях, посещающих эти заведения, но забывают о тех, кого туда не пускают. Разве это справедливо?

Раздался стук в дверь. Появился Барни.

Все трое вышли и поймали такси. Мотли доехал с ними до дома 666 на Пятой авеню, где намечался просмотр нового фильма. В фильме снялась молодая певичка из числа подопечных Зигги, в свое время рекламировавшая кетчуп и замеченная на этом поприще киношниками. Зигги не очень нравилось, что в фильме ей дали роль наркоманки, однако эта роль была главной, наркоманка была влюблена, так что Зигги не на что было пожаловаться. Строение 666 оказалось уродливым небоскребом с алюминиевой обшивкой. Уродство было для архитектора важнейшей статьей экономии: здание было закончено быстрее, чем армейская палатка. Внутри размещался уютный кинотеатр. Мотли помахал рукой и крикнул:

— Это мой «Риволи»!

Без Мотли поездка в такси сразу стала скучной. Таксист свернул на восток, к Парк-авеню, а затем на юг, к Мюррей-Хилл. Машина остановилась перед особняком с охранником в форме, маячившим за дверью, в холодке кондиционера.

Барни ступил на широкий выметенный тротуар. Даже в час обеденного перерыва здесь было совсем немного прохожих.

В мраморном вестибюле властвовал полумрак. На стенах висели внушительные портреты нью-йоркцев XVIII века. Только на одном был изображен мужчина в современном костюме. Старым картинам присуще особое очарование. Прежние художники изображали своих героев здоровяками; позже главное внимание стало уделяться властности позы.

Завидя новых посетителей, гардеробщик в темном костюме перевернул на щите личную медную табличку Доджа, дабы было видно, что сей господин почтил клуб своим присутствием.

Додж провел Барни через бильярдную. Все игроки были в рубашках с закатанными рукавами. Вокруг незажженного камина стояли глубокие кожаные кресла, на стенах красовались лики розовощеких ньюйоркцев былых времен. Несмотря на разные размеры портретов, складывалось впечатление, что их выполнил один и тот же живописец, настолько одинаковым был их буколический стиль.

Открыв дубовую дверь, они оказались в обеденном зале. Здесь было людно, но относительно тихо. Почтительно поприветствовав Доджа, метрдотель сказал, не дожидаясь вопроса:

— Ваш столик во внутренней комнате.

«Внутренняя комната» оказалась немногим меньше главного зала, зато здесь вдоль обшитой деревянными панелями стены располагались альковы с обитыми кожей скамьями. Они проследовали в угол, откуда обоим был хорошо виден зал. Официанты в черном, с золотыми галунами, с достоинством прислуживали у столов с серебряными приборами и лучезарным хрусталем. Здесь не было ни одной женщины, поэтому атмосфера казалось мрачноватой. Степенные завсегдатаи клуба разговаривали тихо, ели бесшумно и пили по-джентльменски, то есть с полной уверенностью в неисчерпаемости своих возможностей. Они принадлежали не к числу напивающихся по вечерам в субботу слабаков, а к постоянным потребителям спиртного; их бесстрастные лица говорили о том, что они не обнаруживают в рюмке истины, однако усматривают в своем занятии неоспоримое удовольствие. Им была также свойственна манера бесшумно появляться и так же бесшумно исчезать, отчего обстановка приобретала черты особой изысканности и благородства.

Барни сразу смекнул, почему хитрец Мотли выбрал именно это местечко. Здесь сохранился мир американских джентльменов с его безупречной благовоспитанностью. Преимущества ситуации были настолько очевидны, что даже не бросались в глаза. Нью-Йорк, увиденный им ночью с противоположной стороны Гудзона, сконцентрировался для него сейчас в присущем этому клубу лоске, в четкой, шахматной расстановке всех фигур по своим клеточкам.

Меню было лаконичным, зато предлагалось на французском, с английским переводом. Барни облюбовал цыпленка в вине, Додж — коктейль из креветок. Отправив официанта за спиртным, Додж осведомился с любезной улыбкой:

— Уверен, вам уже есть что сказать об этом месте.

— Очень удобно, — ответил Барни без тени зависти. — Но остается только гадать, что здесь приобретаешь, а что теряешь.

— Насчет удобства я бы не стал торопиться. — Ответ Барни показался Доджу интересным. — Уверен, что каждый из присутствующих истошно вопит, но про себя.

— Не сомневаюсь. Однако все здесь крайне благовоспитанны.

— Значит, это в вашем впечатлении главное?

Проницательность Доджа заставила Барни улыбнуться и решиться на откровенность:

— Знаете, что я подумал, мистер Додж?

— Называйте меня Стью, как все остальные.

— Стью. — Барни помедлил. — Я несколько разочарован. Я подумал — эта мысль посетила меня внезапно, — что все эти важные люди только о том и помышляют, как бы купить подешевле, а продать подороже.

Официант принес напитки. Додж усмехнулся и, потянувшись за рюмкой, молвил:

— Выпьем за чистосердечие. — Они выпили. — Зигги не сказал мне, кого нанял.

— Вас удивил мой прямой ответ?

— Напротив, для меня это пароль. — Додж откашлялся.

Барни почувствовал, что прорвал оборону Доджа, привыкшего ходить вокруг да около. Ему было трудно понять, почему человек ранга Доджа считает делом чести темнить и видит в этом способ избежать криводушия. Интересно, когда он в последний раз говорил «да» или «нет» так, чтобы это не звучало как «может быть»? При этом он вызывал у Барни симпатию.

— Вы ладите с Сиам? — спросил тот утвердительным тоном, но не без ноток сомнения.

— Вполне, — заверил его Барни. — У нас с самого начала дела пошли на лад. Надеюсь, мы станем хорошими друзьями.

Додж спрятался за рюмкой. Сегодня он чувствовал легкость, даже был весел, потому что впервые за неделю его не мучила головная боль. Он уже скучал без головной боли. Она сообщала ему некую значительность, будучи доказательством того, что он работает на износ; значительность придавала ему силы и решимости.

— Если вы привезете Сиам обратно звездой, — серьезно и дружелюбно проговорил Додж, — то вам будет открыта зеленая улица. Все, в том числе я, будут рады вам помочь. — Он широко улыбнулся. — Зигги говорил, что вас посетила идея…

— Да, верный способ помочь Сиам.

— Это имеет какое-то отношение ко мне? — настороженно спросил Додж.

— Помните фотографию обнаженной Сиам, которую вы доставали позавчера?

— Да.

— Мне бы хотелось размножить ее в количестве десяти тысяч отпечатков.

— Голое тело еще не гарантирует женщине успеха, — резко сказал Додж.

Барни решил, что ему нужно убедить Доджа.

— Конечно, это всего лишь голая красотка. В кино их в десять раз больше, чем в жизни. Но, раздавая эти снимки, мы привлечем к Сиам внимание. С ее неизвестностью наконец-то будет покончено.

Додж поджал губы и ничего не ответил. На его красивом лице появилось застывшее самоуверенное выражение, эдакая наставническая строгость. Нос странным образом удлинился и заострился. На глазах у Барни этот нос превратился в совершенно пуританский. Потом раздался голос — сухой и бесчувственный:

— Мой ответ — нет.

— Вы считаете, что это ей не поможет?

— Не хочу об этом говорить.

Официант в черном с золотом принес еду и аккуратно расставил на столике тарелки. Барни стало стыдно, что столь безупречное обслуживание пропадает даром: обоих так занимало дело, что восхищаться блюдами не было никакой возможности. Сейчас им было совершенно не до еды.

— Я знаю, что теперь вы не имеете к ней никакого отношения, — напирал Барни, стараясь укрепить свою позицию. — Возможно, Мотли устроит так, чтобы за снимок платили.

— Тема в любом случае не подлежит обсуждению.

— Но это же глупо! — не унимался Барни. — Снимок не унизит ее, а, возможно, привлечет к ней внимание, в чем она так отчаянно нуждается.

— Я не желаю вторгаться в личную жизнь женщины. С какой бы целью она ни прислала эту фотографию, мне не пристало заниматься ее распространением.

— Почему вы так раздражены?

— Я не раздражен. Вы заручились ее согласием?

— Нет. — Барни помолчал. — Мы об этом не говорили.

— И все-таки берете на себя смелость?

— Почему вам так дорога эта фотография? Вы же больше не мальчик, подглядывающий в щелку. — Хотя причины, по которым Додж цеплялся за фотографию, оставались для Барни неясными, он осуждал его поведение. Не хватало только, чтобы Додж настаивал на каких-то принципах! — Вас не в чем упрекнуть: по закону фотография принадлежит вам, и вы вольны делать с ней все, что вздумается.

— Это я и делаю. Предупреждаю: не настаивайте! — Глаза Доджа блеснули.

— Держите свои предупреждения при себе, — посоветовал ему Барни. На высокомерие Доджа можно было отреагировать только так.

Барни поразился, как тонко он вошел в атмосферу клуба. Вот сейчас сказал резкость так тихо и ненавязчиво, что никто не обернулся. Впрочем, к ним заторопился официант. Неужели Додж подал сигнал? Нет, официант вежливо нагнулся, чтобы не потревожить окружающих.

— Вам звонят. Желаете говорить за столом?

— Нет, я выйду, — ответил Барни.

— Извольте пройти в кабину рядом с бильярдной.

— Простите, — бросил Барни Доджу. У того не только нос, вся физиономия успела заостриться. Он подозвал распорядителя клуба.

В трубке раздался веселый голос Сиам:

— Хочу с тобой повидаться.

— Зачем?

— Хочешь услышать потрясающую новость? — Судя по ее тону, новость касалась ее.

— Еще как!

— Должна тебе доложить, что я самостоятельно пообедала.

Ее энтузиазм заставил его улыбнуться.

— Дальше рассказывать? Съела сандвич с салатом и помидорами. Это все равно что проглотить динамитную шашку. Апельсиновый сок — два стакана. Гениально! И знаешь, что дальше? Догадайся!

— Ты снесла яичко.

— Я сходила в туалет.

— Тебе необязательно мне об этом рассказывать.

— Разве ты не обязан отчитываться перед Зигги?

— К черту!

— Зигги тебя рассердил? Я знаю, ты бы отмел все его грязные замыслы. Но если это мне поможет…

— Погоди! Мы будем диктовать свои условия.

— Что это на тебя нашло?

— Мне не терпится обеспечить тебе успех.

— Здорово! — Она намеренно заговорила со среднезападным акцентом. — Между прочим, где ты? Не можешь же ты так поздно обедать? Я позвонила Зигги и спросила, где тебя искать.

— Я в бильярдной. — Он открыл дверь будки и вытянул трубку на длину шнура, чтобы она услышала, как сталкиваются шары.

— Чем ты там занимаешься?

— Тренирую меткость.

— Не трать ее на бильярд. Встретимся на нью-йоркской стороне моста Джорджа Вашингтона. Ты угостишь меня этим самым… яичным кремом?

— Правильно. Когда ты там будешь?

— Через два часа.

— Почему так долго?

— Пройдусь через мост пешком. Мне помогает не только пища, но и физическая активность. Женщине не следует этого говорить, но я так классно высралась!

— Сиам, надеюсь, у тебя к тому времени появятся другие темы.

— Да, не хочу полагаться только на организм.

— Встречаемся через два часа.

— Пока.

Он вернулся в обеденный зал. Издалека казалось, что его ждет не Додж, а череп в пиджаке — так обострились его черты. Барни собирался вежливо уведомить его, что ленч окончен и он уходит. Он не настолько любил фарс, чтобы, подчиняясь общим правилам, досиживать до конца. Но на полпути развернулся и зашагал прочь по ковру, мимо портретов, украшающих стены. Черт с ними со всеми и с их правилами! Они придумывают эти правила для того, чтобы он им следовал, а сами нарушают их при первой необходимости.

На улице ему пришла счастливая идея посетить мистера Рудольфа, фотографа, давнего друга его родственников. Начинал Рудольф как фотограф, помогавший семьям разводиться: он снимал мужчин в постели со специально приглашенными для этой цели женщинами. Иначе развестись в штате Нью-Йорк было в ту пору невозможно. Теперь он стал процветающим фотомастером, специализирующимся на голой женской натуре. Его студия находилась всего в нескольких кварталах. Барни зашагал в сторону Ист-Ривер.

Овальный вестибюль в доме Рудольфа был выложен ониксом и белым мрамором. Его освещала хрустальная люстра. В маленьком лифте всего одна кнопка — третьего этажа, с надписью «Студия». Для того чтобы попасть на другие этажи, требовался ключ для отпирания цилиндрических замочков, заменявших кнопки. На третьем этаже стеклянная дверь открылась, и Барни ступил на пушистый ковер. Помещение оказалось лишенным стен; из окон открывался захватывающий вид на север, на Ист-Ривер со сверкающим небоскребом ООН и мостом Квинсборо, по которому струился сверкающий поток машин.

Брюзгливая секретарша спросила его имя и предложила расписаться в книге посетителей. Затем ему было предложено подождать в розовом салоне с великолепной панорамой.

Все кресла оказались заняты привлекательными молоденькими женщинами с длиннющими ногами. Все они выгибали спины, на всех были модные коротенькие платьица. Две фигуристые рыжеволосые особы замерли у окна во всю ширь стены — от пола до потолка; одна из них сбросила туфли. Здесь не ощущалось атмосферы соперничества: все женщины были прелестны и отменно воспитанны. А взгляды их ласковы и дружелюбны. Они уже сделали шаг к успеху.

Стоя у окна, Барни увидел, что кроме него здесь есть и другие мужчины. Весьма опрятно одетые господа средних лет с торчащими из нагрудных кармашков белоснежными платочками. Это были провожатые женщин, на каждого приходилось по две-три подопечные.

Время здесь остановилось. Куда бы Барни ни взглянул, повсюду он натыкался на взгляды одобрительно рассматривающих его молодых женщин. Это следовало бы назвать не прелюдией к сексу, а приятным человеческим контактом. Опуская глаза, он видел стройные ножки, оголенные до бедер. Отвернувшись, натыкался на редкостное зрелище: внимательные глаза, нерешительные, не спешили от него оторваться. Здесь царило дружелюбие; недружелюбными были только пропахшие одеколоном менеджеры. Возможно, длительное ожидание располагает к рассматриванию друг друга, к обостренному интересу к вновь пришедшим, это спасает от скуки. Чем бы ни объяснялись взгляды этих женщин, было приятно хотя бы ненадолго оказаться в фокусе их внимания. Красивая женщина не может просто так отвести глаза от мужчины, как бы скромна ни была. Прекратив смотреть на него, она как бы вырывает из его тела кусок плоти, причем гораздо больший по площади, чем тот, на который перед этим взирала. Некоторым женщинам свойственна в праздности какая-то ужасающая живость взгляда. Именно это Барни и ощущал сейчас. Он с удивлением чувствовал и другое — собственную возмужалость оттого, что все они как на подбор подчеркивали свою скромность именно тем, что выставляли напоказ бедра.

Его вывела из задумчивости секретарша:

— Мистер Рудольф приглашает вас на короткую беседу. В эту белую дверь, пожалуйста.

Барни прошествовал по комнате ожидания. Со всех сторон его окружали грациозные ножки. Он чувствовал себя накоротке с этими женщинами, хотя не обменялся с ними ни словом. И не осознавал, насколько сильно взволнован, пока не оказалось, что ему непросто открыть дверь. Дверь превратилась в препятствие, для преодоления которого потребовались внимание и ловкость.

Справившись с дверью, он оказался перед огромным квадратным отражающим экраном, свисающим с тросов. Обойдя экран, очутился в охотничьей избушке, на полу которой лежала шкура белого медведя, а на шкуре — голая женщина. Ее голые груди обдувал вентилятор, хотя в комнате и без того было нежарко. Она пила кофе, подперев голову рукой и повернувшись к мужчинам задом.

— Как я рад тебя видеть, Барни! — воскликнул Рудольф, отходя от лысеющего господина средних лет, с которым беседовал, и приветственно протягивая Барни руку. — Давненько я не виделся с дядюшкой Молтедом! Как он поживет?

— Скачет себе помаленьку.

Рудольф усмехнулся, представив эту картину.

— Я перескажу ему, что у вас тут за местечко.

Глазки Рудольфа загорелись.

— Ты о тех, кто ждет там? — Он довольно закивал. — Женщины — просто душки, пока не подслушаешь их разговоры с матерями.

Рудольф был строен, одет с иголочки: красный шелковый пиджак и легкая спортивная рубашка с расстегнутым воротом и аскотским галстуком. Работая на дядю Молтеда и его шурина Руби, Рудольф близко познакомился со всем семейством. Знал хорошо всю родню и при этом испытывал легкое ностальгическое чувство, так как вырос вдали от нее.

— Увы, Барни, — поспешил с покаянием Рудольф, прекрасно чуявший, когда к нему являлись за услугой, — я в страшной запарке. Так продолжается вот уже четыре года. Это мой терновый венец. Работаю даже по субботам! — скорбно сообщил он. — Если бы я объявил рабочим днем воскресенье, все равно не было бы отбоя от клиентов. Оставайся! Может, мы выкроим время для разговора в промежутке между съемками.

Рудольф обернулся к лысеющему менеджеру, описывающему круги вокруг своей подопечной на медвежьей шкуре. Та вскинула одну руку. Менеджер надел очки для чтения, встал на колени и близко наклонился к ее груди: Пока он изучал ее анатомию, вентилятор взлохматил ему волосы.

— Решайте! — твердо сказал Рудольф коленопреклоненному господину.

Тот поднял голову. У него был огорченный вид садовника, не сумевшего выпестовать саженец.

— У нее не твердеют соски.

— Пускай пририсуют, — пискнула девушка. — От этого вентилятора я замерзну. — Она опустила руку и недовольно бросила поднимающемуся с колен менеджеру: — Раскошелишься, небось не помрешь.

Теперь менеджер почесывал ей спину то в одном месте, то в другом.

— Как быть с ее веснушками?

— Закрасим их из пульверизатора, — небрежно ответил Рудольф. Главным охотником в избушке был он.

Менеджер не жалел времени, он провел рукой по ребрам и по тазу подопечной.

— А родинки? — озабоченно спросил он.

— Закрасим. — Рудольф покосился на часы и на девушку на шкуре. — До начала съемки осталось три минуты.

— Вы говорите, краска будет выглядеть естественно? — Так менеджер выразил согласие принять необходимые решения за оставшиеся три минуты.

— Даже лучше. Потому и стоит таких денег — у меня этим занимается настоящий художник.

Менеджер одобрительно оглядел тело на шкуре. Видимо, его грела мысль, что дополнительные деньги будут истрачены не зря. Внезапно его лоб прорезала глубокая морщина.

— А как насчет волос на лобке? Лентяйка отказалась их сбривать. Я не хочу, чтобы фотография получилась неприличной.

— Тоже закрасим! — Грязные мысли менеджера вызвали у Рудольфа негодование. Он схватил с полки белую чашечку с холодным кофе и испачкал себе рот.

— Она не бледновата для цветного фото? — Менеджер оглядывал свой материал критическим оком. — Кожа у нее какая-то не такая, никак не загорает.

Рудольф потянулся за сандвичем с тунцом.

— Можем сделать ее любого цвета, на ваше усмотрение. Секретарь показала вам выбор цветов?

— Какой цвет вы рекомендуете?

— Ростбиф с кровью. — Рудольф впился зубами в сандвич.

Менеджер задумался.

— На этот оттенок большой спрос?

— Никогда не знаешь, чего могут затребовать, — посетовал Рудольф. — Почему бы не попробовать розовый, «Лососина из Новой Шотландии»? Хороший национальный оттенок.

— Видал я таких — слишком молодит. — У менеджера были собственные четкие представления, хоть он и задавал свои вопросы подобострастным тоном.

Рудольф и глазом не моргнул. По привычке просто не стал подливать масла в огонь.

— Решайте сами, — был его ответ. — Какой цвет считаете перспективным вы? Скажем, десять лет тому назад в моде был мертвенно-белый.

— Можете сделать ее нейтральной?

— Нейтральный оттенок сейчас не в ходу, — решительно ответил Рудольф. — Сейчас людям подавай национальную принадлежность. Им хочется отождествлять себя с ней. Она должна походить на не расплавленную частичку из плавильного котла. — Он открыл киношный журнал с фотографией резвящихся на пляже девиц. — Вот любимый национальный оттенок — матово-шоколадный. С ним она будет выглядеть здоровой любительницей воздушных ванн. С ее платиновыми волосами получится настоящий скандинавский тип. Скандинавские женщины — наше будущее. Они свободны, безудержны, готовы к сексу. Таков будущий образ жизни для среднего класса.

— Да, ориентир на средний уровень — самый правильный подход, — согласился менеджер. — А сможете вы добиться, чтобы она выглядела эротичной, но не развратной?

— Да тут нечего делать. — Рудольф взмахнул сандвичем с тунцом. — Пускай откроет рот.

— Детка, — велел ей менеджер с сержантскими нотками в голосе, — открой рот.

— А-а-а-а-а! — раздалось со шкуры.

— Не так громко! — грубо одернул он ее. В его извинении, обращенном к Рудольфу, звучала гордость за свою собственность. — Вот в чем ее слабость — в навязчивости.

— Скажите «душ», — предложил ей Рудольф. — И не закрывайте рот.

— Д-у-у-уш, — сказала девушка и зашипела.

— Потрясающе! — восхитился менеджер. — Мистер Рудольф, вы гений. У нее даже глаза зажглись.

— Ремесло, как любое другое, — потупился Рудольф.

Менеджер находился под впечатлением.

— Вы так тонко отслеживаете рынок, мистер Рудольф! Как вы считаете, голая натура имеет будущее или рынок уже насытился ею?

— Голую натуру ждет блестящее будущее! — Рудольф тщательно пережевывал пищу. — Главное, чтобы у Детройта возникли трудности с новыми стильными моделями автомобилей.

— Никогда об этом не думал.

— Для сбыта машин всегда привлекали сексуальных женщин. Чем мощнее двигатель, тем сексуальнее модель. А чем машина дешевле и практичнее, тем больше рекламирующая ее женщина смахивает на вашу жену.

— Пока вроде понятно.

— Смотрите, как только возникнет заминка с новыми образцами, в рекламах замелькают голые красотки.

— Никогда не связывал голое тело со спадом в промышленности.

— Конечно, ведь вы не занимаетесь финансами. Я постоянно твержу парням с Мэдисон-авеню, — Рудольф отхлебнул кофе, — что женщины так же полезны для торговцев автомобилями, как запланированный моральный износ моделей. — Рудольф потрогал свой висок. — Но на Мэдисон-авеню глухи к здравому смыслу. Реклама тонет в океане статистики.

— Никогда не размышлял под этим углом зрения.

— Хотите, подскажу, где Спрятана настоящая глубинная бомба?

— Почему бы и нет?

— Вот ответьте, что, по-вашему, важнее всего? — Рудольф ткнул в него пальцем с обличительным видом.

— Приличное или неприличное?

— Неважно, главное, чтобы это казалось вам важным.

— Надо будет поразмыслить.

От воодушевления Рудольф вытаращил правый глаз больше, чем левый.

— Как насчет покупки одного и того же в одном и том же месте?

— Да, — сказал менеджер уверенно. — Согласен.

— Когда мужчине надо сменить масляный фильтр или бальзам для волос, он думает о секс-модели, представляющей ту или иную марку.

— И что дальше?

— Вот и представьте, как возрастет значение женщин, когда они превратятся в главное связующее звено, в некий центральный образ, скажем, сердцевину, зерно, положительный заряд, управляющий мужчиной при каждой такой покупке.

— Да, это будет посильнее, чем торговля статуэтками Джорджа Вашингтона в день его рождения.

— Верно. За продажей новых машин, карбюраторов, гелей для волос, мужских дезодорантов, чехлов для сидений — чего угодно, чем определяется ваше благополучие, — будет маячить женщина. Помните, как на чикагских бойнях научились продавать буквально все, чтобы ничего не отправлять в отходы? Так вот, счастливое будущее для женщин только начинает приоткрываться.

Барни вежливо извинился и покинул студию. Женщины, полные надежд, терпеливо ждали своей очереди. Сейчас они выглядели более сексуально, чем потом, в студии, где их внутреннее содержание не будет иметь никакого права голоса, уступив место наготе.

С Ист-Ривер дул прохладный ветерок. Красные облака в небе говорили о том, что наступает вечер. Из всех дверей вырывались и устремлялись в сторону заката людские толпы, словно близилось светопреставление. Молодые и старые сбивались на тротуарах в плотный поток, потом разветвлялись и исчезали в провалах подземки, заполняли автобусы, кто-то ловил такси. Труженики разбегались по домам. Они спасались бегством из своих кондиционированных контор, словно там свирепствовала чума. У входов в метро возникали пробки. На бегу люди покупали газеты, журналы, шоколадки. Приобретя желанный товар, они снова вливались в людской поток. Не сумев поймать такси, Барни ввинтился в автобус и поехал на свидание с Сиам, чтобы сообщить ей, что их ждут нелегкие времена.

Глава 11

Чтобы обеспечить Сиам успех, не прибегая к ловкачеству, Барни пришлось бы изрядно помучаться. Чем дольше будут длиться гастроли, тем больше она будет страдать. Ловкость могла бы послужить опорой таланту. Ведь Сиам по-настоящему талантлива. Все дело в том, чтобы ее наконец заметили и оценили. На долгом, тернистом пути к успеху талант поджидают разные неожиданности, тут нечего рассчитывать на справедливость. Барни чувствовал это кожей. Им требовалась удача, прорыв. Люди, прибегающие к ловкачеству, эксплуатируют именно несправедливость. Мало кто в шоу-бизнесе наделен инстинктом и отвагой, чтобы самостоятельно пробить на большую сцену одаренную исполнительницу, не привлекая к этому других и ни разу не усомнившись в собственной оценке. Средний покупатель таланта, даже наделенный этим самым инстинктом, редко умеет отсечь бездарность. Барни начинали приоткрываться важнейшие навыки этого ремесла. Все обычно раз за разом ставят на неудачников и в итоге перестают доверять собственному вкусу.

Барни чувствовал, что им необходимо обогнать время. Еще он думал о том, какой очаровательной женщиной становилась Сиам, когда соскребала с себя защитную коросту и демонстрировала присущие ей ум и честность! Красота не исчезала, никуда не девалась, несмотря на затвердевшую внешнюю скорлупу, на ужас в глазах.

Он успел прийти к мосту вовремя. Дорогу ему, правда, преградили марширующие бойскауты с рюкзаками за плечами. Сиам помахала рукой и поспешила навстречу. У нее была оживленная походка, гордый вид, она глубоко дышала. На ней были мохнатый свитер-водолазка и шерстяная юбка. Лицо сияло без грима. Волосы зачесаны назад. Казалось, она приготовилась к партии в теннис.

— Ты что, увидел привидение? — Сиам врезалась в него своим плоским животом.

— Не совсем, — польстил он ей.

— Понюхай меня.

Он наклонился и понюхал ее ухо.

— Нет, не ухо, дурачок.

Не дожидаясь указаний, он понюхал ее шею.

— И не шею. — На них уже обращали внимание бойскауты. — Ты меня смущаешь. Прекрати!

Он растерянно развел руками.

— Я готов нюхать что угодно.

Рассмеявшись, она приказала:

— Нюхай подмышки.

— Ты сумасшедшая!

— А ты желторотый юнец!

Они старались побыстрее миновать строй бойскаутов.

— Что могло случиться с твоими подмышками?

— Ну, если тебе не интересно…

Он оглянулся и, загородив ее от бойскаутов, обнюхал с обеих сторон.

— Ничего не чувствую.

— Вот именно! На подготовку к встрече с тобой у меня ушел целый час. А взгляни на мой бюстгальтер!

Он полагал, что ее оживление переходит все границы приличия. Однако она не позволила ему самостоятельно решить, заглядывать туда или нет. Схватившись за свой ворот, она оттянула его далеко вниз. Он заглянул ей за ворот, хотя это напоминало акробатический номер. Бюстгальтер сиял белизной. Он продолжал вышагивать рядом. Она наконец оставила в покое ворот.

— Чем ты занимался в городе?

— Одними глупостями.

— Например?

— Помнишь наш вчерашний разговор о том, что надо добиться, чтобы на тебя обратили внимание?

— Я сказала, что ты сделаешь это, если захочешь.

— Я побывал у знакомого фотографа с целью договориться о съемке в голом виде для рекламы. Хочу поснимать тебя.

Она немного поколебалась, мельком заглянула ему в глаза и ответила:

— Я согласна.

Он улыбнулся, видя, что согласие далось ей с трудом.

— А я нет.

— Почему? — Его внезапный отказ эксплуатировать ее тело ставил ее в неловкое положение.

— Я посмотрел, как это делается, и решил, что это негуманно.

Больше он ничего не сказал. Она отвернулась. Он заглянул ей в лицо и был удивлен тем, как на нее подействовал его отказ. Хотя она казалась ему красавицей даже в слезах.

Сиам вытерла слезы дрожащей ладонью. Взяла его за руку и крепко прижала ее к себе.

— Давай попробуем твой яичный крем.

Они достигли Бродвея и вошли в первую попавшуюся кондитерскую. На прилавке с газетами продавались издания на идише, испанском, немецком, русском и греческом языках. Магазинчик был маленький, но у щербатой мраморной стойки торчало несколько высоких вращающихся табуретов. Свет проникал только через витрину.

Старичок с двухдневной седой щетиной на щеках отошел от витрины с товаром и обратился к Сиам:

— Я вас слушаю.

Она замялась.

— Валяй, — подбодрил ее Барни, — заказывай сама.

Она залезла на табурет, выпрямила спину и осторожно проартикулировала:

— Яичный крем.

Продавец понял, что имеет дело с несведущей клиенткой.

— С чем?

Она опять замялась.

— Ваниль, шоколад? — Он сжалился и предоставил ей выбор.

— Ваниль, — решилась она.

— Мне то же самое, — сказал Барни.

Сиам перегнулась через стойку, чтобы понаблюдать за действиями старика. Он был польщен.

— Это сельтерская, дорогая моя. Знаешь, что такое сельтерская?

— Содовая.

— Да ты красавица! — сказал он, с восхищением глядя прямо ей в лицо.

Шшш! Сельтерская с шипением ударила из крана в высокий стакан и перелилась через край. Старик размешал длинной блестящей ложкой ванильный сироп и молоко. Белая пена поднялась до краев.

— Прошу, дорогая моя.

Она пригубила напиток.

— Как вкусно!

— Это специально для тебя. Я, случайно, не видел тебя раньше?

— Вряд ли.

— Даже по телевизору?

— Это была не я.

— А ты такая естественная!

— Спасибо, — ответила она смущенно, но довольным голосом.

Внимание Барни привлекла одна из книжек на стеллаже у двери.

— Чего ты улыбаешься? — спросила она.

— Вот книжка, которую я тебе почитаю. — Он потянулся за книгой. — С ней ты сможешь веселиться, даже когда за окном будет Хобокен.

Она перевела встревоженный взгляд с книги на него. Он самым вульгарным образом злоупотреблял теперь ее доверием.

— Как я погляжу, ты ее не читала. — Он уплатил за «Сокровенного» Генри Миллера. — Здесь есть одно место о хлебе, питательное, как сама пшеница.

— Видишь, как он в тебе уверен, — сказал старик Сиам. — Если он начнет дурить, снова веди его сюда.

Уходя, она обернулась и от души сказала старику, оставшемуся стоять возле витрины:

— Вы готовите восхитительный яичный крем!

— Спасибо, красавица. — Старик помахал красной от холодной воды рукой. — Будешь здесь еще, обязательно заходи.

Они ступили на мост. В небе разлилась нежная вечерняя синева, на горизонте затухало солнце. Мост был забит медленно ползущими прочь из Нью-Йорка мощными машинами. Зато речная артерия была свободна от движения, можно даже разглядеть, в какую сторону течет вода.

— Как мило с его стороны — назвать меня естественной! Хотела бы я, чтобы меня не умиляла чужая доброта. — Она оперлась о его плечо, он взял ее за руку, которая сразу стала теплой.

Он открыл книжку и стал читать отрывки из главы «Опора жизни».

— Слушай, что пишет Генри Миллер об обыкновенном ресторане: «На свете нет ничего более неаппетитного, анемичного, чем американский салат. В лучшем случае, он напоминает подслащенную блевотину».

Она помимо воли прыснула.

— «Листовой салат — вообще насмешка: к нему отказалась бы притронуться даже канарейка. Подается это блюдо, между прочим, сразу, а с ним кофе, успевающий остыть до того, как вы будете готовы его пить. Едва только вы усядетесь за столик в обычном американском ресторане и начнете изучать меню, официантка сразу осведомится, что вы будете пить. (Если вы случайно скажете «какао», вся кухня встанет на дыбы.) На этот вопрос я обычно отвечаю: «У вас есть что-нибудь, кроме белого хлеба?» Если в ответ не звучит просто «нет», то говорится: «У нас цельномучной» или «грубого помола». Тогда я обычно бубню: «Ну и засуньте его себе в задницу».

Сиам рассмеялась и прикрыла ладошкой рот.

— «На ее: «Что вы сказали?» я: «У вас, случайно, нет ржаного?»

Сиам широко улыбалась, но улыбку скрывали волосы, разметавшиеся по лицу из-за ветра.

— «И прежде чем она ответит «нет», я пускаюсь в пространное объяснение того, что под ржаным я имею в виду не обыкновенный ржаной, который не лучше пшеничного — грубого помола или цельномучного, а хорошо пропеченный, вкусный, темный, грубый ржаной хлеб, вроде того, что едят русские и евреи. При упоминании этих двух подозрительных наций она морщится…»

Сиам благодарно ухватилась за руку, в которой он держал книгу.

— «Пока она отвечает саркастическим тоном, что сожалеет, но у них нет этого сорта ржаного хлеба и вообще ржаного, я начинаю спрашивать про фрукты: мол, какие фрукты, из свежих, они могут предложить, отлично зная, что у них ничего подобного не водится».

От порыва ветра волосы на ее лице разлетелись, и он увидел, как она довольна его чтением.

— «В девяти случаях из десяти она отвечает: «Яблочный пирог, персиковый пирог. («В задницу!») Простите?» — говорит она».

Сиам опять прыснула.

— «Да, фрукты — ну, те, что растут на деревьях: яблоки, груши, бананы, сливы, апельсины, со шкуркой, которую можно очистить». Ее осеняет, и она спешит сообщить: «У нас есть яблочный соус! («Подавись ты своим яблочным соусом!») Простите?» Тут я лениво оглядываю ресторан, смотрю на витрину с пирогами, мой взгляд останавливается на блюде с искусственными фруктами, и я радостно восклицаю: «Вот такие, как те, только настоящие!»

Барни захлопнул книжку в бумажной обложке и сунул ее в карман.

— Как я могла понравиться продавцу в кондитерской, если он меня совсем не знает?

Он посмотрел на Сиам. Она смущалась и нервничала. Барни положил руку ей на затылок, она ласково сняла ее и поцеловала.

— Не надо. Пожалуйста, не надо.

То, что он был сейчас с ней, и этот ее поцелуй — все вселяло уверенность, что их будущее будет светлым. Он смотрел на нее с ожиданием радости, а она отвечала странной, покорной улыбкой. В этой улыбке была доброта. Тут-то и крылась ошибка.

Прежде чем она опять взглянула на его руку, он понял, что его улыбка сбивает ее с толку, действует ей на нервы, кажется, его общество начинает тяготить ее.

— Не хочу, чтобы ты ходил такой счастливый оттого, что ты меня знаешь, — сказала она. — Меня это пугает. Пожалуйста, не ожидай слишком многого. Не сейчас. — Она схватила его ладонь обеими руками и посмотрела на него. — Это невозможно.

— Что?

Она почувствовала, как печаль наполняет душу, и улыбнулась.

— Только не рассказывай, что тебе опять надо прополоскать рот содовой.

— Нет. — Сиам с улыбкой покачала головой.

Он чувствовал, как она отдаляется от него, хотя они находились совсем близко друг от друга. Он обнял ее за плечи и понял, что она дрожит. Сиам позволяла ему обнимать себя за плечи, хотя ей этого не хотелось. Другой рукой он обнял ее за талию, и она заплакала.

— Я ужасная. — Сиам задрожала сильнее. — Ужасно, что я ничего не забываю. Постоянно помню.

Он неторопливо отпустил ее.

— Кого?

— Тебя это не касается. А вообще-то касается. — Она ткнулась лбом в его щеку.

Он снова обнял ее за талию.

— Не надо, — взмолилась Сиам, — иначе у меня сегодня ничего не выйдет.

Он привлек ее к себе, и они поцеловались — свободно, с охотой, порывисто. Еще во время поцелуя она разрыдалась. И скользнула губами по его щеке, глотая воздух.

— Это невозможно.

Он не отпускал ее.

Она помотала головой, давая понять, что пора ее отпустить. Потом сама поцеловала его. Теперь Сиам обнимала его за шею, прижималась к нему всем телом, даже оторвалась ногами от земли. Ее сотрясали рыдания.

Он приподнял ее лицо. Рот у нее был перекошен от плача. Она покачала головой. Ветер трепал ее волосы. Такая, старающаяся преодолеть себя, она влекла его еще больше.

Сиам вдруг вырвалась и побежала от него по узкому тротуару моста. Он догнал ее.

— Нет, оставь меня.

— Не могу. Такой я не могу тебя оставить.

Она в смятении посмотрела на него.

— Я сама о себе позабочусь! — крикнула Сиам. — Понимаешь? Я делаю это по-своему.

Она пыталась пронять его своим отчаянием. Потом резко отвернулась и побежала.

У него потемнело в глазах, но он заставил себя прийти в чувство. Она бежала прочь так быстро, словно за ней гнались. Ее стремительность подсказала ему, что ее подмывает вернуться. Впрочем, он не был в этом уверен. Ее фигурка делалась все меньше, пока окончательно не растаяла в вечерней мгле. Он медленно шагал за ней следом, а она все больше удалялась от него. Он давно потерял ее из виду, но еще долго слышал поспешные шаги по мосту.

Перейдя через мост, спохватился, Что должен сообщить Мотли о неудаче с Доджем. Иначе Мотли позвонит в кабаре и, застав там одну Сиам, почует неладное.

Глава 12

Когда Мотли вернулся в свою контору после кинопросмотра и обязательного коктейля, уже наступил вечер. Он по памяти нашел в двери замочную скважину, сунул туда ключ, но не смог его повернуть. Странно… Джинджер давно ушла. От неспособности отпереть собственную дверь он похолодел. Еще одна попытка. Дверь, определенно, заперта изнутри. Он тихонько отошел от двери и направился к лифту.

Услыхав за дверью какой-то звук, неслышно вернулся. К его ужасу, замок на этот раз поддался первому же повороту ключа. Мотли распахнул дверь.

Не успев зажечь свет, он увидел язык пламени. Огонь перелетел через темный кабинет и запылал на письменном столе. Мотли бросился к столу, забыв об опасности, и стал сбивать пламя рукавами пиджака.

Вместо него свет включил взбешенный Додж. Мотли уставился на него, весь в дыму.

— Ты свихнулся? — заорал он, дуя на подожженный коробок спичек.

— Смотри, в один прекрасный день так же полыхнет все твое дело.

Зигги пинком распахнул дверь.

— Выметайся отсюда к чертовой матери!

— Учти, прогоришь! — Додж захлопнул дверь. — Даром, что ли, я столько лет заботился о своем добром имени? А тут какой-то вонючий диск-жокей смеет обвинять меня в том, что не получил на лапу. Что за халтура? Почему твой помощник не подмазал этого паскудника? Ты решил сэкономить?

— Нет. — Зигги готов был испепелить его взглядом, но уже начал оправдываться. Додж говорил по существу.

— Ты что, поставил на этом ди-джее крест?

— Нет, он по-прежнему работает на нас.

— Значит, твой паренек прикарманивает наши денежки?

— Все может быть. — Зигги сгреб обгоревшие бумажки и отправил их в корзину. — Только я в это не очень верю.

— А ты поверишь, что вчера вечером он напоил Сиам? После концерта она не стояла на ногах.

— Не поверю.

— Кажется, ты впал в детство и начинаешь верить детским сказочкам.

— Ты сам не свой от похоти, Стьюи.

— Пускай моя похоть тебя не волнует, Зигги. Если из-за него она пойдет вразнос…

— То ты потеряешь миллионы. Лучше расскажи, что случилось в клубе?

— Тоже мне замысел! — Додж кипел. — Размножить ее фотографию в голом виде!

— Он позвонил мне среди ночи. — Мотли сел. — Он беспокоится о ее славе. Где ты еще найдешь людей, которые так заботились бы о нашей собственности? Нигде, сам знаешь.

— Он наделал бед со стариком Пайлсом из газеты.

— Откуда ты знаешь?

— Я звонил Пайлсу. Думаешь, я отпустил бы такую конфетку, как Сиам, на гастроли без ежедневной проверки? Я спросил Пайлса, как с ним обошелся этот новичок. Какое он произвел впечатление? В общем, он ему не понравился. Мне надо заботиться о своей репутации. Всего один день гастролей — а он не дает на лапу, не производит должного впечатления на прессу. Да еще позволяет Сиам присасываться к бутылке. Зигги, я хочу, чтобы ты его уволил.

— В свободной стране к любому вопросу подходят с двух сторон.

Зазвонил телефон. Зигги схватил трубку:

— Барни? Разговор как раз о тебе. Плохо дело! Дай мне Сиам, я хочу поговорить с ней.

— Ее здесь нет.

— Что случилось?

— Ничего.

— Как это «ничего», если ты не рядом с нею? Слушай, ты подмазал того ди-джея?

— Нет.

— Ты не дал ему взятку? Думаешь, что тебе все обязаны, да? — Мотли разошелся было, но вдруг удивленно посмотрел на Доджа. — Повесил трубку.

— Что он сказал?

Мотли махнул рукой — мол, есть дела поважнее — и стал накручивать диск.

— Позже расскажу. Ничего для тебя нового… Хэлло! — крикнул он в трубку. — Соедините меня, пожалуйста, с мисс Майами. Вы звоните ей? Продолжайте звонить. Вы уверены, что она у себя? Что?! Прибежала в слезах? Закрывала лицо руками? Тогда перестаньте названивать, лучше поднимитесь к ней и постучитесь. К черту вашу стойку! Если у вас пропадет виски, я оплачу. Ладно, подожду.

Мотли достал из тесного брючного кармана платок, вытер трубку, промокнул лоб. Додж мучался подозрениями.

— Недавно она прибежала вся в слезах. Волосы растрепаны, прямо лица нет. И еще закрывала лицо ладонями, чтобы никто не видел, как она выглядит. Теперь у себя в номере плачет в три ручья. С чего такие слезы? Была такая веселая, когда звонила мне сегодня в последний раз!

Додж поморщился. Мотли стало нехорошо.

— Точно так же было в прошлый раз. — Додж забарабанил пальцами по столу. Мотли сделал жест регулировщика, призывая его уняться. — Эти приступы слез! — Додж не обратил внимания на запрещающий сигнал. — Растрепанная башка! Начинается знакомый кошмар. Твой любимчик не продержался и дня. Всего один день! Уволить!

Мотли прикрыл трубку ладонью.

— Сегодня же доставлю к ней Валентино, пускай приведет ее в чувство.

— Я поеду с тобой.

— Хочешь все испортить?

— Я буду держаться в сторонке. Так ты его прогонишь?

— Если Сиам сойдет с дистанции, я дам ему коленом под зад, — громко сказал Мотли, чтобы унять Доджа.

— Этого мало. Сам знаешь, она может продолжать выступать. Проедет полстраны, заливаясь слезами.

— Если она не в себе, я прогоню Барни. Чего ты еще от меня хочешь?

Додж был удовлетворен этой уступкой. Он собирался что-то сказать, но его отвлек голос Мотли, обращенный к трубке:

— …Должна ответить! Вы припугнули ее, что отопрете своим ключом? Вы что, боитесь женщину? Послушайте, главное, не давайте ей посылать за выпивкой. Как бы щедро она ни заплатила, я дам вам больше. Когда вернется ее администратор, скажите ему, чтобы отвел ее в китайский ресторан, даже если она этого не ест. Это для него приказ. До свидания. Спасибо за помощь.

Мотли положил трубку обеими руками, словно та потяжелела после всего услышанного, точно гиря.

— Отказывается выходить? — Лицо Доджа покрылось морщинами.

— Вообще не откликается.

— Тогда откуда он знает, что она в номере? — Додж ничего не принимал на веру, этим отчасти и объяснялась его сила.

— Когда портье предупредил ее, что будет стучать, пока она не отзовется, она разок отозвалась — обругала его сволочью.

— Значит, она там, — смекнул Додж.

— Видна птица по полету. — Мотли опять крутил диск. Сначала он слушал длинные гудки и закатывал глаза, потом ласково заговорил с секретарем: — Где доктор Гуго Шидлиц? Какой прием? Напомните ему, что у меня абонемент на его услуги и что я жду у телефона. Не надо рассказывать мне о профессиональной этике, дорогая. Вы только скажите Валентино… то есть доктору Шидлицу, обо мне, и он бросит своего пациента.

Пока он говорил, зазвонил телефон на столе у Джинни. Мотли не шелохнулся.

— Я бы не стал прерывать психиатра, — упрекнул его Додж.

Телефон не умолкал.

— Минутку. Прошу тебя, Стью, возьми трубку и скажи, что я вышел. Сейчас я ни с кем не могу говорить, даже с Белым домом. Сообщите Гуго, что вечером его ждет пациентка, — сказал он в трубку. — И ужин. Пациентка особенная. Мне надо, чтобы он был во всеоружии. Не рассказывайте мне о профессиональных навыках, никаких стандартов, дорогая. Во всеоружии — и точка. Так ему и передайте, он поймет. Мне надо, чтобы он вырабатывал электричество, мне необходим его личный магнетизм. Халтура тут ни к чему. Я заберу его ближе к восьми часам. Пациентку зовут Сиам Майами. Кстати, пускай не надеется на двойной сеанс. Для того чтобы полностью поставить ее на ноги, у меня нет времени. Подлатать — только и всего.

Стоило Мотли бросить трубку, как Додж привлек его внимание щелчком пальцев.

— Возьми другую трубку.

— Я же сказал, — гаркнул Мотли, — ни с кем не соединять! Нам надо поторопиться. Переоденемся, побреемся и…

Додж помахал ему трубкой и, накрыв ее ладонью, пояснил:

— Это он.

— Самый что ни на есть?

Додж кивнул.

Зигги расцвел и защебетал:

— Гарланд, вам нужна способная певица для большого бродвейского мюзикла за доллар двадцать пять в час? Что делает у меня Додж? Мы с ним смотрим порнофильм из жизни кенгуру. Что вы слышали? Где? Импресарио в Джерси? Сказал, что Сиам Майами будет звездой? Прослезился? Вот это новость! Нет, я вас не дурачу. Сиам — молодчина. Она вполне сгодится для ваших мюзиклов. У нее уже есть предложения сниматься в кино и на телевидении. Знаете, «пакеты» по десять миллионов. У меня голова идет кругом. Вам полный приоритет. Но я не хочу, чтобы вы слушали ее сегодня. Пожалуйста, только не сегодня. Вовсе я не вожу вас за нос! Никакой очереди. Вы пока единственный продюсер. Только подождите, сегодня она не в форме. Женские проблемы. Через пару дней я сам вам ее покажу. Я отправлю вам официальное письмо, предоставляющее право первого выбора. Да, со своей подписью. Почему вы мне не верите? Тогда включите магнитофон. Я прямо по телефону гарантирую вам право первого выбора. Включайте. Я, Зигги Мотли, клятвенно обещаю. Почему вы мне не доверяете? Вы сможете ее прослушать через несколько дней. Важно увидеть ее в лучшей форме. Импресарио из Джерси сказал, что ей и сейчас нет равных? Я знаю, вы умеете ставить долговечные мюзиклы. У вас они держатся подолгу. Вы из сил выбиваетесь. Вы хотите обеспечить ей известность выступлением на стадионе в Форест-Хилл? Это мне по душе. Нет, Гарланд, я не параноик. Только сегодня не надо. Сегодня она не готова. Ну что еще сказать?

Мотли грустно положил трубку и потер лицо.

— Твид хочет увидеть ее прямо сегодня.

Додж рассердился.

— Почему ты не сумел его отговорить?

— Ты все слышал. Твид почуял жареное.

— Обязательно прямо сегодня…

— Это же Гарланд Твид, — гордо ответствовал Мотли.

— Давай посидим здесь и покумекаем, как не дать ему нагрянуть. — Додж не сомневался, что это осуществимо.

— У меня нет времени. — Мотли встал и направился к двери. — Мы должны побыстрее прибыть туда и привести ее в чувство. — Он ударил мясистым кулаком по своей ладони. — Барни, мерзавец, почему ты не продержался и одного дня?

Глава 13

Валентино сидел, вобрав голову в плечи, на выгодном для обзора месте в темном углу. Водрузив локти на стол, он беседовал с внушительным господином, в больших круглых глазах которого горел сдержанный, не совсем понятный непосвященным огонь. Валентино приходилось то и дело повышать голос из-за непрерывного гвалта снующих мимо модно одетых мужчин и женщин.

По будням кабаре, даже приглашая знаменитостей, оставалось полупустым. Этот вечер был исключением: в зале негде было яблоку упасть, возбуждение достигло предела. Кабаре штурмовала оживленная толпа. Женщины щеголяли вызывающими летними платьями от лучших портных; их кавалеры были сплошь шишками шоу-бизнеса. Новость достигла их ушей с опозданием, когда они уже собирались разъезжаться по домам или по излюбленным барам, однако молодчики, побросав дела, успели на развлечение, чреватое громким открытием. Они были готовы преодолеть любое расстояние ради того, чтобы стать свидетелями признания таланта, способного дать толчок их бизнесу.

Некоторые ветераны сперва не видели причин пересекать Гудзон, но стоило им узнать, что на встречу с новой певицей спешит сам Гарланд Твид, как они бросились к шкафам, чтобы побыстрее переодеться. Каждый позвонил первой пришедшей на ум женщине — чаще всего, несмотря на злоупотребление сексом даже в столь коротком телефонном разговоре, это были их жены. Цинизм, склонность к злословию и профессиональная ревность делали их идеальной аудиторией для подобного выступления. Если новая певица сумеет произвести на них впечатление, это послужит ей гарантией дальнейшего успеха. Они знали, что не подкачают, и только за одно это уважали друг друга.

Главный ресторанный зал вместил в этот вечер гораздо больше столиков, чем обычно. Опоздавшие сгрудились у изогнутой стойки бара.

Гарланд Твид, одетый в шелковый костюм со стальным отливом, восседал за столиком, зарезервированным Мотли. Спина прямая, грудь полна воздуху. Он не выдыхал воздуха, так как говорил тихо и глухо. Впечатление, что он вот-вот лопнет, вселяло в его собеседников ощущение, будто они ступают по раскаленным углям. Один лишь Валентино обладал способностью болтать с ним как ни в чем не бывало. Твид был покорен им.

Улыбка Твида напоминала нервный тик. Она появлялась в уголке рта, как будто его подцепляли за губу крючком, и тут же исчезала, сменяясь обычным брюзгливым выражением.

С ним пришли двое подручных: агент для связи с печатью, в белом костюме, и административный ассистент, в черном. Оба остались в баре, где сидели рядышком и помалкивали. Казалось, что они оглядывают зал, но на самом деле они не сводили глаз с Твида, который не обращал на них внимания. Все трое явились без жен, хотя были примерными семьянинами из пригорода. Этот вечер был для них слишком важен, хотя с виду казалось, будто они просто бездельничают, развлекаются без жен.

Рядом с Валентино сидел Додж. Мотли провел с ними некоторое время, а потом поднялся наверх в последней попытке принудить Сиам отпереть дверь. Между Валентино и Твидом располагался Барни. К их столику один за другим подходили люди, чтобы поприветствовать Твида.

— Привет, Гарланд! — звучало всякий раз вполне по-компанейски, однако никто не хлопал Твида по плечу, так как все знали, что он не любит, чтобы его трогали; никто не протягивал руку, так как все знали, он не терпит рукопожатий.

— Привет, Датч, — отвечал Твид тихим, невнятным голосом, который, однако, разносился достаточно далеко — потому, наверное, что все вокруг замолкали, стоило ему открыть рот. Говоря «Датч», Твид подразумевал известного гангстера времен «сухого закона» голландца Шульца — безжалостного бандита, в конце концов нашпигованного свинцом в ловушке, устроенной человеком, которого он считал своим другом. В голосе Твида не было иронии, и почти все воспринимали такое приветствие как дружеское.

Красотка с раскосыми глазами, бывшая любовница журналиста, распространяющего светские слухи, тоже сказала: «Привет, Гарланд». Ее тон говорил о том, что ему стоит только набрать номер ее телефона — и гарантирована бездна наслаждений.

— Привет, Датч, — ответил ей Твид, как любому другому.

Седеющий щеголь, бывший политический связной мафии, прибавил к приветствию вопрос: «Как дела?» Он имел отношение к игорному бизнесу в Нью-Йорке и Лас-Вегасе, но, когда ему хотелось по-настоящему рискнуть, вкладывал деньги в бродвейские мюзиклы.

— Привет, Датч, — процедил Твид, — прекрасно.

Перед Твидом стоял стакан с напитком «севен-ап», к которому он не притронулся ни разу за весь вечер. Твид начинал как провинциальный адвокатишка, но потом ему наскучили узость практики и банальность окружения. Он отправился в Нью-Йорк, чтобы сделать себе имя и расширить свой культурный горизонт. Вскоре крупнейшие имена шоу-бизнеса, делавшие аншлаги и в свое время заставлявшие его смеяться, плакать и аплодировать, перестали удовлетворять. Постепенно он начал ставить собственные бродвейские хиты. Серьезные критики не без оснований полагали, что по содержанию любой хит Твида никак нельзя считать выдающимся произведением. Сначала подобная критика лишала его сна, сейчас же он и в ус не дул. Он, как и любой неглупый человек, понял, что такое Бродвей. В редкие моменты праздности он даже получал удовольствие от невежества критиков.

Твид существовал на чужие деньги. Сам он по практическим соображениям денег не имел. Лично не вкладывал в свои постановки ни гроша. Он жил с удобствами, но не обладал достаточно крупным запасом наличности, чтобы рисковать. Слишком многие знаменитые менеджеры — так раньше именовались театральные продюсеры — обанкротились и сгинули. Твид был полон решимости не разделить их участи.

Среди его спонсоров фигурировали известный производитель хорошей мужской одежды; юрист-консультант по налогообложению из крупной компании, уважаемый в высших финансовых сферах, светская дама, известная безудержной благотворительностью; миллионер, нажившийся на торговле недвижимостью. Таковы были крупнейшие спонсоры; более мелкими спонсорами являлись инвесторы с подмоченной репутацией. Они ссужали ему миллионы на постановки низкосортных, но пользующихся популярностью шоу, хотя не дали бы и цента на Шекспира. Если у спонсоров появлялись деньги, которые, не будучи выброшенными на Шекспира, ушли бы на налоги, они обращались к более респектабельным продюсерам, чем Твид. Если бы Твид попросил у них денег на Бена Джонсона, Макиавелли или Мольера, его репутация пострадала бы в их глазах, что было ему хорошо известно. Самое полезное для себя подозрение, которое он мог — и не без оснований — им внушить, состояло в том, что он за всю жизнь не прочел ни одной серьезной книги.

От Твида ожидали, что он добьется успеха, производя продукцию загадочного свойства — шоу на потребу народу. Считалось, что он лезет из кожи вон, чтобы пробить их и продержать на сцене достаточно долго, тогда они окупятся и дадут прибыль.

Всем было известно, что у Твида отвратительный характер. Выбить у него деньги было нелегким делом. Он увольнял людей без всяких видимых причин. И вообще считался мерзким типом. Делать с ним бизнес было опасно. Однако если вы вкладывали деньги в постановку, которую энергично проталкивал Твид, то Гарланд Твид становился лично для вас человеком с сильным характером. Возможно, он был жестким, даже жестоким, возможно, он слишком экономил, но все это он делал ради вас.Можно было любить его или ненавидеть, доверять ему свои деньги или нет, но его практичностью нельзя было не восхищаться.

Многие сторонние наблюдатели находили Твида иррациональным, многие видели в нем лукавого эксцентрика, приобретшего чрезмерное могущество. Зная, что многие из людей, подходящих сейчас к его столику, чтобы засвидетельствовать свое почтение, считают его иррациональной натурой, Твид не отвлекался на них, поглощенный беседой с Валентино.

Валентино был мелким человечком, цыплячьего телосложения, обходительным, но нервозным. С такими не любят общаться, несмотря на их ум. У него было волевое лицо с проницательными, гипнотизирующими глазами, запоминающийся нос с красными пупырышками, а также большие залысины. Казалось, он обладает колоссальной интеллектуальной энергией и любого видит насквозь. Ему было присуще редчайшее свойство — уверенность в силе своего ума и совершенно наплевательское отношение к чужому мнению на его счет. Особенность Валентино состояла также в сочетании самомнения с доброжелательностью и дружелюбием. Казалось, он говорит: пускай мои мысли вам не по вкусу, но они объективны. Из него вышел бы превосходный шут при мудром, могущественном и властном правителе, хотя такой правитель в конце концов понял бы, что шут умнее его и не менее продажен. Мнение Валентино было не только интересно выслушивать; он еще и выражал его интересным способом, не отпугивая собеседника.

Агент для связи с печатью и административный ассистент удивлялись, кто этот странный субъект, который завладел вниманием их босса и ведет себя с ним, как равный с равным. Оба пришли к мысли, что, чем бы Валентино ни занимался, он должен принадлежать к самому узкому кругу посвященных в тайны шоу-бизнеса.

Твида захватила мысль Валентино, которую тот излагал с максимальной доходчивостью.

— Психиатрическая помощь лицам, занимающим ответственные посты, должна оказываться с оглядкой, — внушал Валентино Твиду. — Отклонения у этих людей как раз и делают их незаменимыми в деле, которым они занимаются. Если они с самого начала не были поражены корпоративным душевным заболеванием, значит, воля выжить или преуспеть заставила их смириться с недугом. Вылечите таких людей — и вы урежете их доходы. Их драгоценный психоз — это одно из священных душевных заболеваний страны, ибо оно помогает поддерживать статус-кво.

«Очень хорошо», — казалось, отвечали большие, умные глаза Твида. В них, однако, читалось некоторое сомнение.

— Но если его отклонение во благо его занятию… Я правильно выражаюсь?

— Совершенно правильно, — уважительно кивнул Валентино.

— Тогда почему он будет болеть, раз ведет гармоничную жизнь? Болеют бедные, болеет верхняя прослойка среднего класса, а также нижняя. Но человек, обладающий властью, сходит с ума, только когда понимает, что начинает терять деньги.

— Привет, Гарланд! — сказал ведущий кутюрье, охотившийся за молодыми, начинающими секс-звездами и предлагавший им выгодные сделки. Они будут носить его модели, а он — получать денежки от женщин, желающих их скопировать.

— Привет, Датч.

Валентино был согласен с ним.

— Мы никогда не узнаем, сколько вокруг душевнобольных, потому что есть очень много занятий, находящихся в полной гармонии с глубоко поврежденным рассудком.

Твид опять улыбнулся — так, словно его поймали на крючок. Валентино продолжал:

— Что будет, если вы не получите повышения? Если ваша корпорация вас не заметит? Вдруг вы — оригинал, желающий проводить больше времени с женой и семьей? Хотите, чтобы у вас оставалось больше времени на жену? Цените тепло и благополучие семейной жизни? Лучше не надо: все это — слагаемые неудачи.

Подошел бывший вашингтонский газетчик, ныне — неутомимый поставщик развлечений на частные политические обеды стоимостью тысяча долларов блюдо. Он поднял бы свой престиж, показав донорам политических партий, уставшим от старых звезд, какое-нибудь новое лицо.

— Привет, Гарланд. Мой сын возвращается из армии. У тебя найдется местечко для аккуратного молодого человека, желающего освоить твое ремесло?

— Я не беру ветеранов войны, Датч, — четко ответил Твид. — Я принимаю только гомосексуалистов, потому что у них более продолжительный рабочий день.

Бывший газетчик знал, что если он отойдет сразу, согласно протоколу, то это будет выглядеть так, словно его прогнали. Желая не потерять лицо, он спросил напоследок:

— Как вообще делишки?

— Прекрасно, — ответил Твид, и проситель отчалил, полагая, что спас положение — хотя бы частично.

Твид поспешил вернуться к разговору с Валентино, пока их опять не прервали.

— Не знаю, — протянул он, глядя на внимающего ему Валентино, тот склонил голову на одно плечо, — но все-таки в нас сидит что-то такое, что подает сигнал тревоги, когда мы по-настоящему теряем равновесие. Мы становимся жертвами стольких несправедливостей, причем часто их творят из добрых побуждений, между тем каждому присуще индивидуальное равновесие, независимо от того, что посторонним мы можем казаться верхом неуравновешенности.

— Из вас получился бы исключительно гуманный психоаналитик, — одобрительно молвил Валентино.

На сей раз Твида не только зацепили невидимым крючком за уголок губы, но и подсекли. Однако он был не из тех, кто клюет на комплименты. Его реплика была сухой:

— Вернемся к вопросу, на который вы не ответили.

Валентино признал кивком свою оплошность.

— Пока существуют войны, пока акции взлетают вверх, а потом вдруг утрачивают свою настоящую стоимость — как в таких условиях отличить душевнобольного от здорового? Верно ли, что больной обнаруживает себя прежде всего в половой жизни?

Додж, прежде отвернувшийся от столика, при этом вопросе Твида выпил, следуя примеру Валентино.

— Первое. Каждый пытается торговать своей духовной жизнью. Именно каждый, поэтому цена ее невелика.

— Привет, Гарланд. — Это был глава службы по связям с общественностью крупной пивоваренной компании. Компания тратила много миллионов в год на то, чтобы ее средненькое пивко ассоциировалось с каким-нибудь свеженьким, молоденьким, сексуальным личиком. Она финансировала телевизионный сериал с хитроумными разветвлениями сюжета, благодаря которым действующие лица начинали испытывать неукротимую жажду как раз перед началом соответствующей рекламы. В данный момент отменно одетый глава службы вел поиск соблазнительных молоденьких девушек для работы с его компанией.

— Привет, Датч.

— Второе, — продолжал Валентино. — Конечно, в половой жизни у больного явные сбои. Но то же можно сказать и обо всем остальном, что его касается.

— Простите, — сказал Твид, — но речь о другом. Что говорите ему вы?

— Самый лучший профилактический метод — посоветовать ему приспособиться к окружающей среде. Не потому, что она хороша или дурна, а потому, что только здесь пациент сможет получить удовольствие. «А я как раз его не получаю», — отвечает пациент. Согласен, не получаете. Но станете получать, если обратите свои идеи в наличность.

— Привет, Гарланд. — У столика появился Антон Чи-Чи Ягел, известный в Биверли-Хиллз, Нью-Йорке и Западном Берлине, хотя последний географический пункт вышел из доверия у видных немецких писателей, променявших еще до войны Германию на Калифорнию. Ягел изъяснялся четко. У него была женственная манера артикуляции, словно он раскалывал зубами небольшие орешки. Его специальность — это подписывать с броскими, видными женщинами контракты ровно на семь кинокартин. За первую картину начинающая актриса получала всего 5 тысяч, за седьмую — примерно тысяч 50. Он действовал, как мелкая акула, подыскивающая добычу для акул покрупнее. Его актрисы работали в Поте лица, а он в поте лица проталкивал их наверх, пока не сбывал другим производителям фильмов за в четыре-пять раз большую сумму, чем та, которую они получали от него. Если какая-нибудь из его красоток превращалась в звезду, он снимал ее в собственном фильме, но по-прежнему за минимальную оплату. Фильмы Ягела редко добивались успеха, даже когда это были картины с участием высокооплачиваемых звезд и малыми съемочными затратами. Если его подопечные не становились звездами — а так в большинстве случаев и происходило, — он быстро от них избавлялся. Контракт на семь картин становился страшным оружием, в массовом порядке вызывавшим увечья, язвы, а то и летальный исход. Если же подопечные в конце концов становились звездами и обретали силу торговаться, то оказывалось, что сила эта бесполезна: взлетев на пик популярности, они оставались связанными старыми контрактами, по которым получали сущие гроши. Для того чтобы не работать за бесценок, они симулировали болезни и под этим предлогом выскальзывали порой из юридического ярма, вынуждавшего их сниматься по старым расценкам. Такое пренебрежительное отношение к собственному здоровью имело свое объяснение. Старые контракты затягивались на их шеях, как петли. Наступал момент, когда им приходилось смиряться с любым унижением. Сильные, красивые женщины с натугой тянули лямку старых контрактов. Впрочем, с точки зрения законности здесь не к чему было придраться; с признанными звездами случаются вещи и похуже.

— Привет, Датч.

— Любая болезнь, — говорил Валентино Твиду, — имеет в своей основе мазохизм. Садист болен потому, что раньше был мазохистом, но потом сгнил на корню и теперь мстит. Я всегда распознаю приходящего ко мне на прием садиста. От него мерзко пахнет. Больные — пылесосы, потерявшие способность втягивать гниль. Поскольку это прямое неподчинение, а вовсе не культурная ересь, мы усугубляем их болезнь тем, что помыкаем ими, ведь мы-то живем правильно! Чтобы вновь вернуть человеку душевное здоровье, надо снять напряжение, проистекающее из делания денег. Однако излечимы не все. У меня была пациентка, страдавшая хронической завистью к пенису.

Губу Твида опять подцепило крючком.

— Однажды она увидела, как я выхожу с комедии Лоурела и Харди с улыбкой на лице, и сделала выбор в пользу более авторитарного психоаналитика.

— Привет, Гарланд. — Известный парикмахер был одет в тесный пиджак и замшевые ковбойские сапожки с заостренными каблуками. Он летал в Европу и Южную Америку ради одного-двух прикосновений к прическам важных американок, проживающих за рубежом. Его такса равнялась трехстам долларам плюс перелет первым классом.

— Привет, Датч.

На лестнице показался Мотли, опускавшийся со второго этажа. Ступеньки привели его прямиком на сцену, откуда он жестикулировал, подзывая Барни.

Барни сполз со стула. Ему очень не хотелось покидать компанию Валентино и Твида, однако не менее важно было узнать, что такое стряслось с Сиам и почему Мотли выворачивается наизнанку. Мотли помалкивал, пока опять не забарабанил в дверь гримерной Сиам.

— Сиам, не надевай нижнего белья! — приказал он ей. — Ты должна выглядеть сверхсексуально! Здесь Гарланд Твид. В зале полно важных персон. Вот и Барни тебе скажет… — Мотли впервые обратился к Барни: — Вели ей не надевать белья.

— Это почему? — удивился Барни, понимая, что ставит Мотли подножку.

— Хватит с меня твоей болтовни! — не вытерпел Мотли. — Ты возомнил, что много знаешь, а сам все запорол. Ты превратил в своих врагов Пайлса и диск-жокея. С ней ты вообще сотворил неизвестно что. — Он сурово посмотрел на Барни. — Побольше скромности!

— Надень белье! — приказал Барни.

Мотли был вне себя, но не успел вставить ни слова.

— Уже надела, — отозвалась Сиам. — Так что хватит совещаться у меня под дверью.

Появился распорядитель и, постучав в дверь Сиам, напомнил:

— Ваш выход через три минуты.

Мотли и Барни спустились вместе с распорядителем вниз. В зале царил полумрак. Додж специально отошел в тень. Мотли и Барни уселись на свои места. Твид и Валентино не спускали глаз с лестницы. Официанты поспешно выполнили все заказы и ретировались.

Появилась Сиам. Публика видела ее в профиль — она смотрела на оркестр. У нее слегка дрожали руки, зато походка была уверенной, хотя в певице не ощущалось никакой заносчивости. Когда она обернулась к публике, раздался ропот: неужели она плакала? Но этот вопрос занимал публику недолго — внимание приковал ее наряд. На ней были обтягивающая водолазка, шерстяная юбка, простые туфли на низком каблуке. Она выглядела беззаботной девушкой, вышедшей на прогулку. Ее волосы аккуратно расчесаны, но в них не было ни одной заколки, поэтому они закрывали щеки. Впрочем, вышедшая на прогулку девушка резво виляла задом в такт музыке. Когда она запела, у слушателей побежали по коже мурашки.

Она была грубовата, зато темпераментна. Голос ее был не очень мощным, но в нем звучала живая энергия. Ее ладное тело извивалось в такт мелодии. Публика напряглась, подалась вперед. Ее голос все больше теплел, прочувствованное исполнение не соответствовало стандартным меркам. Это, впрочем, никого не обескуражило. Непосредственность и тепло, исходившие от нее, передавались слушателям.

Когда песня смолкла, певица не застыла, как обычно, в ожидании аплодисментов, хотя они не преминули разразиться.

Мотли покосился на Твида. На его бесстрастном лице ничего нельзя было прочесть; Твид воздержался от аплодисментов.

Лицо Сиам разгорелось, она с трудом сглотнула. И вот руки ее уперлись в бока. Она действовала с каким-то опозданием. В чем дело? Публика затаила дыхание. Однако песня уже началась. Сначала она как бы зародилась у нее внутри, когда же наружу вырвались слова о любви, слушатели разинули рты. Они не были готовы к такой страсти в голосе. Ее напор сотрясал стены. Зал молчал, но можно было подумать, что он поет вместе с ней.

Ее глаза мгновенно обежали все лица. Потом произошло это.Длилось считанные доли секунды. Она нашла глазами Барни, и по ее лицу словно пробежал ток.

Барни завозился на стуле. Непроизвольная реакция на то, что он стал объектом всеобщего внимания. Ему казалось, что он раздувается, взмывает над столом, занимая непозволительно большое пространство. Он почувствовал происходившую в Сиам внутреннюю борьбу. На сцене она казалась ему еще более беззащитной, чем в жизни. Держалась на редкость непосредственно, и это еще больше подчеркивало ее оригинальность. Ни одна женщина не могла с ней сравниться. Сейчас она казалась недоступной, Барни почудилось, что сама жизнь без нее теряет слишком многое, становится не такой интересной.

Потом он обратил внимание на бородавку у нее на носу и на другие несовершенства, с которыми она не позаботилась расстаться. Она даже не переоделась после прогулки с ним. Исключение было сделано только для бюстгальтера: она сменила его то ли на старый, то ли на вещь другого фасона, в которой ее грудь приобрела менее вызывающие очертания. В ее пении слышалась доверительность, однако Барни уловил намеки на то, что она отчаянно борется с собой.

Их глаза на мгновение встретились, и от этого узнавания он обмяк и заерзал еще сильнее. Отныне он знал,знал, в чем состоит секрет ее неотразимости, и от этого у него становилось теплее на сердце. Она заслуживала именоваться звездой, и не столько благодаря выдающемуся таланту, сколько потому, что не выставляла напоказ свои былые унижения и незализанные раны. Перед публикой она представала сгустком радости.

Твид наклонился к Барни и произнес:

— Простите, когда нас представили, я не расслышал вашего имени.

Барни назвал себя. Твид снова откинулся, наблюдая за Сиам и слушая ее. На Барни он больше не обращал внимания.

Когда она, допев песню о любви, перешла к фольклорному попурри, зал взорвался такими восторженными аплодисментами, что музыкантам пришлось несколько раз подряд начинать заново.

Барни заметил, что Мотли вращает головой более активно, чем обычно. Заметив гримасу, заменявшую Твиду улыбку, Зигги скалился в ответ.

Твид не хлопал, но по выражению его лица было ясно, что он считает Сиам качественным товаром. Однако даже сам Твид не мог полностью доверять собственному суждению. Он слегка задрал подбородок, как покупатель на аукционе, подающий условный сигнал о своей склонности к покупке.

Оба подручных Твида дружно покинули стойку и заскользили вдоль стены. Мотли наблюдал за их продвижением к столу. Он весь подобрался от волнения, хотя знал, что в ответственные моменты ему не свойственно волноваться.

Додж видел, как люди Твида спешат к хозяину, раздавая по пути вежливые извинения. Потягивая коктейль, он не спускал с них глаз.

Профессионалы, коих хватало в зале, знали, что происходит, и тоже следили за подручными Твида, пробирающимися к боссу.

Сиам продолжала петь как ни в чем не бывало. Казалось, в ее присутствии все остальное теряет смысл.

Агент по связи с прессой, в белом костюме, достиг Твида первым. Наклонившись, он что-то прошептал ему на ухо, после чего отпрянул к стене. Тот же маневр повторил административный ассистент. Твид благодарно покивал, и они удовлетворенно вытянулись, ничего другого не ожидая.

По виду Твида нельзя было понять, внял ли он их советам. Он больше не смотрел на Сиам и не слушал ее. С достоинством положив руку на локоть Мотли и потрепав его по пиджаку, он произнес:

— Позвоните мне утром.

После этого Твид встал и отодвинул стул.

— Спасибо, Гарланд. — Мотли вскочил, готовый услужить.

— Я сам найду выход, — едко проговорил Твид, усаживая Мотли на место. Тот ликовал.

Сиам продолжала петь, Твид тем временем нарочито медленно покидал зал. Оказавшись посередине зала, он обвел глазами аплодирующую публику. Удовлетворившись зрелищем всеобщего энтузиазма, сразу ускорил шаг.

Агент по связи с прессой распахнул перед ним дверь. Твид зашагал по ночному холодку к лимузину, стоящему на гравийной дорожке.

Громко аплодируя, Мотли вскочил и послал Сиам воздушный поцелуй, говорящий о том, что дело на мази. Она широко улыбнулась. Мотли кинулся в тень, где стоял Додж, и, не останавливаясь, вылетел за дверь. На стоянке сбились — бампер к бамперу — машины новейших иностранных и американских моделей. Додж последовал за Мотли.

Мотли не дал ему заговорить первым:

— Она вырвалась!

— Он удушит нас своим контрактом, — угрюмо отозвался Додж, но тут же просиял. — Сиам была великолепна!

Мотли испугался — слишком быстро Додж оставил тему контракта. Он тряхнул Доджа за плечо.

— Ее взгляды предназначались не тебе. Забудь об этом.

Додж скинул его руку и покачал головой.

— Ты видел, как лыбился Твид? — Мотли торжествовал. — Это говорит о том, что она и его пробрала.

— Эта улыбка влетит ему в копеечку, — твердо проговорил Додж. — Мы обрежем его долю на десять процентов, сколько бы он ни запросил.

— На пять.

— За улыбочки надо платить.

Мотли не стал отстаивать интересы Твида, хотя тот только что вытащил его из грязи, в которой он столько лет барахтался. Мотли испытывал к Твиду глубокую благодарность, но не мог позволить себе сентиментальность. Твид исходил из холодного делового расчета. У него-то напрочь отсутствовала сентиментальность, и это было источником его силы. Мотли знал, что благоприятное впечатление, произведенное на Твида Сиам, стало сигналом к началу военных действий в борьбе между ним и Твидом за наиболее выгодные условия контракта.

Контракт служил для Твида полем боя. Его безжалостность и напор доводили партнеров по переговорам о контрактах до истерики. У многих на памяти был знаменитый случай, когда он довел до изнеможения и едва не заставил рыдать одного благородного англичанина. Пока шли трудные переговоры, Твид работал с шоу этого англичанина как ни в чем не бывало. Его холодность, трезвость расчетов, сопутствовавшая полной неподготовленности контракта, удивляли многих знатоков. Англичанин наблюдал, как его шоу принимает достойный вид, но не имел больше никакого влияния: Чтобы способствовать подписанию контракта, англичанин был готов уступить в вопросе процентных отчислений от сумм, полученных за прокат фильма, однако Твид в этот момент изучал его с другого боку — на предмет занижения зарплат на гастролях. Благородный англичанин, менеджер с хорошей репутацией, был прижат к стенке. Его поставили перед необходимостью зарубить собственное шоу, которое у него на глазах уже принимало конкретные заманчивые очертания и сулило хороший барыш на американском рынке.

Англичанина так и подмывало объявить, что он исчерпал свой запас уступок, однако он знал, что такой маньяк, как Твид, способен утопить любое шоу. Ему уже приходилось так поступать. Твид знал, его могущество как раз на том и держится, что его считают неуравновешенной натурой. Способность к маниакальным поступкам снискала ему уважение среди многих сильных и коварных людей.

Англичанин знал и другое: американское налоговое законодательство позволяло Твиду время от времени гробить шоу и уничтожать их с помощью налоговой службы. Такие разовые крушения благотворно сказывались на финансах его основных инвесторов. Подобные действия предпринимались скорее в исключительных случаях, поскольку на постановку одного шоу нередко уходило по полмиллиона долларов. Однако и в успешные сезоны не обходилось без воплей, а то и резких писем в журнал «Вэрайти», требовавших Твида к ответу за провал какого-нибудь проекта.

Пока набирала силу тактика нервирования противника, сам Твид мог поигрывать в гольф где-нибудь на Багамах или в Порт-о-Пренсе. Его крупнокалиберная артиллерия была представлена солидной юридической фирмой «Крейтон, Кук, Гослин энд Крейтон», известной в профессиональных кругах как «Кретины и Компания». Крейтон, Кук, Гослин и Крейтон были заядлыми театралами и поддерживали постановку пьес Шекспира в парках, в пригородах и вообще где угодно, лишь бы это приводило к налоговым скидкам. Сама четверка не участвовала в столь нервной войне. Это занятие поручалось молодым пехотинцам, то есть подмастерьям. То были умненькие выпускники лучших юридических факультетов. Юристы «Кретинов» походили на всех остальных юристов из мира шоу-бизнеса. «Кретина» нетрудно узнать по отлично сшитому костюму и напускному виду скучающего денди. Молодой «кретин» сохраняет важный вид, даже когда несет отъявленную чушь. Его смех — редкое явление! — звучит принужденно, сигара отличается длиной, но не качеством.

«Кретины» относились к продукции Твида с прохладцей. Им было больше по душе поддерживать постановки Брехта и, уж конечно, Артура Миллера. Они читали все книжные новинки, обычно не беллетристику, ибо находили современную беллетристику грязной и подлой. Они не работали впрямую на Твида.

Их деятельность ограничивалась подготовкой писем на бланках. «Кретины» пользовались различными бланками по различным поводам. Заполненные бланки занимали место в папках разных цветов — от девственно-белого до пожарно-красного. Завершались все старания тоненькой траурно-черной папкой — на случай, если дело прогорало.

При необходимости Твида вызывал кто-нибудь из ответственных «кретинов», чтобы спросить, каков будет его следующий шаг.

Обхождение Твида с англичанином получило неблагоприятный отклик в прессе, поскольку он едва не загубил престижную постановку классической вещи эпохи Реставрации, которую так стремились посмотреть образованные люди. В кои-то веки появилась умная пьеса, не предназначенная для усталых бизнесменов! Твид воспринимался как гадюка, притаившаяся на лоне культуры и сосущая кровь из подлинного театра. Однако причастные к контракту лица трепетали при упоминании победы, одержанной им над лондонской конторой англичанина, известной своей непримиримостью и коварством. Один продюсер, импортировавший интересные английские постановки, признался, что работал на эту контору практически даром. Выходило, что Твид не зря добился существенных уступок по процентам.

Мотли знал, что его ждет в переговорах с Твидом. Он не строил иллюзий и заранее испытывал страх. У него была единственная опора: Сиам Майами. У него был единственный дефект, способный все перечеркнуть: он был мелким менеджером, впервые получившим шанс преуспеть. Это делало его уязвимым. Твид был способен унюхать слабину под самыми тяжелыми доспехами. Мотли увядал при мысли, что Твид знает с точностью до сотых долей, с какой силой можно на него давить.

На помощь Доджа, разумеется, не приходилось рассчитывать. Чем меньше он станет вмешиваться, тем лучше. Додж был вполне способен задрать лапки, если на него как следует надавят, так как ему не приходилось ставить все на одну карту. Он мог позволить себе перекинуть Сиам другому продюсеру, который предложит неплохой контракт, но зарубит ее в плохом шоу.

Мотли не мог так рисковать. Ему была необходима полная гарантия. Пока же ему надо было разобраться с собственными проблемами, и тут даже Твид отходил на второй план. Его внимания требовал Додж, вынашивавший в отношении Сиам опасные замыслы. Его предстояло отговорить. Иначе Додж все разрушит — и именно тогда, когда ставка на Сиам начала приносить плоды!

Додж был в восторге:

— Видал, как сексуально она движется?

Мотли удивленно воззрился на него.

— Ты кто, зритель, пленившийся игрой своего воображения? — Мотли волновался: он знал, что Доджа надо остановить, иначе крах неминуем. — Ты рехнулся? Ты что, не знаешь, кто она такая?

— Никто, — ответил Додж, как под гипнозом. — На Багз-Банни и то не тянет.

— Тогда чего ты ребячишься?

Мотли повел Доджа к машине, чтобы побыстрее от него избавиться. И даже распахнул перед ним дверцу.

— А как доберешься до дому ты сам? — спросил его Додж.

— Не беспокойся, как-нибудь доеду.

Додж и не думал беспокоиться. Он просто тянул резину. Никак не мог заставить себя сесть в машину.

— Все-таки она очень сексуальна.

— Очнись! Нельзя пленяться образом, который ты сам же вылепил.

Корча пренебрежительную мину, Мотли пытался затолкать Доджа в машину, но тот не поддавался.

— А как она выглядела, когда пела любовную песенку! Так и сияла!

— Это не для тебя. Забудь.

— Несомненно, — настаивал Додж, — за этим что-то кроется.

— Ее нижнее белье.

Додж свирепо посмотрел на Мотли.

— Ты знал, что она втюрится в остолопа, не способного понравиться даже издателю газеты?

— Ничего я не знал. Но ты должен теперь признать, что он сделал большое дело. Если бы не он…

Додж замахал руками, чтобы не дать Мотли продолжить.

— Если она влюбилась, то мы позаботимся, чтобы любовь довела ее до Бродвея.

Его гнев не подействовал на Мотли.

— Я позвоню тебе утром сразу, как переговорю с Гарландом.

— За все надо расплачиваться. Пускай и она платит. Если бы не я, у нее ничего бы не вышло.

Мотли напрягся.

— Ты обманываешь себя. Она тебя на дух не выносит.

Эти слова нисколько не поколебали Доджа. Мотли испугался.

— А вот посмотрим, насколько она жаждет успеха, — отрубил Додж.

— Ты не можешь так поступить. Не надо искушать судьбу.

— Либо она преуспеет через меня, либо вообще никак.

Мотли не желал даже думать о подобной перспективе. Усмешками и похлопыванием по плечу он пытался привести Доджа в чувство.

— Адюльтер — занятие не для тебя, Стью. В сексе самое лучшее — это лежать в постели. Тебе пришлось бы вскакивать среди ночи и мчаться домой. А путь-то неблизкий!

Мотли пытался перехватить взгляд Доджа, но это было трудным делом.

— Представь себе ваш с ней консервативный поцелуй. Это будет двухсоттысячным поцелуем, которым ее награждали любовники. Стотысячным французским поцелуем. И так далее. Длинная очередь, чего ради давиться? Добрый старомодный адюльтер приказал долго жить. Теперь мужчине приходится выслушивать рассказы о бывших мужьях, о закончившейся идиллии молодости. Разве сердцу выдержать такое? Господи, сегодняшние изменницы так трогательно живописуют свою жизнь, что ты забываешь, что польстился на их чувственный вид. Говорю тебе, если бы адюльтеру возвратили его грешный оттенок, если бы он снова превратился в чисто сексуальное приключение, я бы первым этим занялся, ты бы только рот разинул от удивления. Но автобиографии, повествующие об адюльтерах, испакостили все удовольствие.

— Пришло время ей решать, — сказал Додж.

— Кто же скажет ей, что ее хозяин до сих пор ты? Я не буду.

— Вот он пускай и говорит, — бросил Додж.

— Да он тебе морду набьет!

— А его предупредишь ты.

— Ты сумасшедший!

Додж сам открыл дверцу своей машины.

— Ты, видать, свихнулся, если думаешь, что я заикнусь об этом.

— Тогда ей не видать Твида. — Додж уселся за руль и захлопнул дверцу.

Мотли схватил его за руку, чтобы не дать завести мотор.

— Пускай сперва добьется успеха.

— Тогда у меня не останется рычагов.

Мотли бессильно уронил руки. Додж включил зажигание и медленно покатил со стоянки. Мотли затрусил рядом.

— Зачем тебе отравлять ее любовь? Это не твое дело.

Додж отвлекся от руля и сделал большие глаза.

— Ты не понимаешь. Она мне нужна.

— Но она любит его, а не тебя.

— Если я контролирую внешние факторы, значит, мне подвластна и их любовь.

Глава 14

Мотли застыл посреди стоянки. Из кабаре стали выходить довольные пары. Не оборачиваясь, Мотли внимал их воодушевленному обмену репликами. При этом он не спускал глаз с габаритных огней машины Доджа, пока она не свернула и не исчезла из виду. У Мотли тряслись руки. Он сунул их в карманы и побрел к Барни.

— Она великолепна, Зигги! — Женщина, чьего имени он не помнил, обняла и поцеловала его.

— Мои поздравления, — сказал ее супруг и похлопал его по спине.

Высокая молодая особа заявила:

— Благодаря ей все мы опять почувствовали себя влюбленными.

— Просто класс, Зигги! — поддержал ее спутник.

— Мы мчимся домой, чтобы раструбить эту новость. — Представитель крупной фирмы звукозаписи улыбнулся и двинул Зигги кулаком в плечо.

В кабаре начался антракт. Официанты носились как угорелые. Сцена была пуста. От бара неслись поздравления:

— Ну и глаз у тебя, Зигги!

— Ничего не скажешь, наметанный!

Он направился к столику, где сидели Барни и Валентино. Знакомые посетители вставали при его приближении и трясли ему руку.

— Здорово, Зигги!

— Фантастика!

— Почему не я на твоем месте?

— Великолепно!

Зигги довольно кивал. У него был совершенно счастливый вид, но чем ближе он подходил к Барни, тем отчаяннее скребли на душе кошки. Похлопав Барни по плечу, он поманил его за собой.

По пути заглянул в кабинетик хозяина кабаре. Туда набилось с десяток дюжих громил в безупречных костюмах. Прежде чем Мотли захлопнул дверь, они дружно издали приветственный рев. Мотли проник на кухню и протащил Барни мимо разделочной колоды мясника, мимо чугунных плит, мимо огромной раковины, в которой копошились лангусты, мимо деревянных кадок с колотым льдом, мимо огромного холодильника с распахнутыми дверцами, полного салатов, мороженого, шербетов и прочих лакомств, мимо чанов с яичными белками и дальше на крыльцо, заваленное мешками с картошкой, луком и сахаром.

Перед ними текла река. За ней громоздился город в огнях. Мотли стоял лицом к городу, Барни — к кухне, по которой носились официанты. Измученный чернокожий шеф-повар и трое его чернокожих подручных, в одних шортах и фартуках на голом теле, макали кур в кипящее масло, вытаскивали из раскаленных печей пироги и разбивали над чанами яйца. Потом повар взялся разделывать бок говяжьей туши. Удалив жир, он принялся отбивать мясо. Вся четверка что-то била, колола, расщепляла, дробила, резала, пластовала. Взору Барни предстала картина тотального уничтожения. Заканчивалось все, впрочем, аккуратными блюдами, поджидающими на белой стойке накрахмаленных официантов.

— Поздравляю! — Мотли сжал руку Барни своими лапами гориллы. — Сиам так и светилась! — Мотли наслаждался воспоминаниями о выступлении. — Именно это ей и требовалось, чтобы смягчиться. Так она куда красивее.

— Она действительно понравилась Твиду? — спросил Барни, которого оскал Твида совершенно не убедил.

— Да он в восторге! Ты видел его улыбку? Он голову потерял! — заверил его Мотли.

— Валентино говорит, что это большое везение. Она скоро сможет прекратить свои разовые выступления. Это правда?

Мотли подивился, как быстро он переходит к сути. Сам Мотли предпочитал не торопиться. Он признался:

— Просто чудо, что все так получилось. Когда я предлагал тебе эту работу, и не думал, что у тебя получится.

— Я догадывался, — кивнул Барни. Мотли был все больше доволен им. — А ты мне так ее расхваливал!

— Все именно так и вышло.

— Значит, тогда ты вешал мне лапшу на уши?

— Просто я пошел на большой риск, — вежливо поправил его Мотли. — А ты совершил чудо. Взгляни на нее — она неподражаема! Это все ты! Ты ее перевернул. Теперь ты можешь помочь ей добиться настоящего успеха. — Он достал черный бумажник и вытянул из него купюру в десять долларов. Помахав ею у Барни перед носом, он сложил ее вдвое и сунул ему в нагрудный карман. — Я сказал, что ценю хорошую работу, и это не просто слова. Десятка — это твоя новая прибавка. Если все пойдет так и дальше, через месяц ты станешь огребать по двести в месяц. Ты когда-нибудь зарабатывал по двести в месяц? — Мотли потер руки. — Да еще вращаясь среди знаменитостей!

— В каком смысле помочь добиться настоящего успеха? — Барни не понравилась скороговорка, с которой Мотли произнес эти слова.

Настало время выложить все начистоту.

— Я не думал, что ты получишь работу, раз там маячил человек Доджа, Монк.

— Какое отношение имеет Додж к Сиам?

— Она по-прежнему принадлежит ему.

Барни, как загипнотизированный, наблюдал за работой на кухне. Когда он снова перевел взгляд на Мотли, тот нанес второй удар:

— А я работаю на Доджа.

Барни медленно, недоверчиво покачал головой. Грязный механизм шоу-бизнеса вызывал у него отвращение. Еще недавно он твердил себе, что ему все равно, что в любом случае лучше это, чем иметь в обмен за свободу мизерный доход да еще спасаться от преследователей. Однако его потрясла глубина предательства. Хорошо, что он вовремя вспомнил, что для преуспевания необходимо оставаться джентльменом, а джентльмены не бунтуют и не сквернословят. Они чтят традиции и закон. Они блюдут свою респектабельность.

— Она никогда не станет на него работать, — спокойно сказал Барни. — Вы такие умные, а этого не знаете?

— Он идет на риск. — Мотли чувствовал, что Барни вплотную приблизился к основному вопросу, поэтому он отодвинулся, встав на пороге, отделявшем кухню от крыльца.

— Он уверен в себе, иначе не отважился бы на такой риск, — сказал Барни.

— Правильно, — согласился Мотли.

— Почему? — прозвучал главный вопрос.

Мотли видел через его плечо поваров и официантов. Их присутствие добавляло ему уверенности.

— Сиам очень хочет успеха?

Барни с отвращением махнул рукой. Ему надоела болтовня.

— Додж считает, что амбиции заставят ее пойти на что угодно. Поэтому его требование не так уж нелепо. В конце концов, он вложил в нее уйму денег: музыкальные уроки, жилье, еда, кое-какие наряды для сцены…

Глядя на него, Барни тихо спросил:

— Ты считаешь, она ему отдастся?

Ответ Мотли был решителен:

— Нет.

Барни набрал в легкие побольше прохладного воздуха. Это было необходимо как подтверждение, что существует и нормальный мир.

— Тогда почему ты в этом участвуешь?

— Потому что он загубит ее карьеру, если она откажется.

Теперь до них доносилось пение Сиам.

— Но ее карьера будет загублена в тот момент, когда она об этом услышит.

Логичность его ответа воодушевила Мотли.

— Надо, чтобы она услышала это от тебя. Ты помог ей прогреметь. Будь благоразумен. Своим сегодняшним успехом она обязана чувству, которое вызвал у нее ты.

Барни смотрел на невинную физиономию Мотли; тот глуповато моргал.

— Значит, благодаря чувству Сиам ко мне вы с Доджем заработаете целое состояние?

Мотли не мог не согласиться, что при всей жесткости такого вывода ему не откажешь в трезвости.

— Бифштекс легче продать жареным. И стоит он подороже.

— Ловкачи, ничего не скажешь.

В глубине души Мотли забавлялся суровым выражением лица Барни, его невинностью. Однако совсем не собирался смотреть на него сверху вниз.

— Могу взять тебя в партнеры. Я буду терпелив. Со временем ты возмужаешь. Потом, черед годик-другой, сумеешь сделать разумный выбор.

Он смотрел на Барни, ожидая ответа. Барни ухмылялся. Мотли тоже ухмыльнулся.

— Пойми, простофиля — сам Додж. — Мотли говорил чистосердечно. — Женщинам это ничего не стоит, а он готов рискнуть состоянием.

Барни кивнул, чем порадовал Мотли.

— Ну и клоуны вы с ним! Для вас важны только деньги. Почему бы вам не перестать корчить из себя джентльменов?

— Я хочу оставаться за кулисами, как любой другой.

— Я ничего не стану ей говорить. — Барни шагнул к двери. — Надеюсь, ты вправишь Доджу мозги.

— На то, что кому-то можно вправить мозги, рассчитывать не приходится. Он будет действовать, ему шлея под хвост попала. Так что подумай. — Теперь предложение сочеталось с неясной угрозой. — Ты отлично поработал. Лучше, чем я мог даже мечтать. Я знал, что вы подойдете друг другу. Я тебе говорю: Сиам может добиться успеха. От нее не убудет. Я сам ей все скажу. Но если она меня не послушает, то тебе придется доказать ей, что это ничего не значит.

— Ты всегда придерживаешься традиций? Согласен держать фонарь?

Мотли обиделся.

— У каждого своя задача. Ты свою выполнил. Если станешь мешать, мы откажемся от твоих услуг. Завтра вы отправляетесь в Уайлдвуд, потом в Атлантик-Сити, Реобот, Балтимор, Вашингтон, Миртл-Бич. Мы воспользуемся первой возможностью, чтобы от тебя избавиться. Нет, не станем тебя увольнять, просто сделаем твою работу такой мерзкой, что ты сам сбежишь без оглядки.

— Почему ты считаешь, что сейчас она — сплошной сахар? — презрительно спросил Барни. — Торговля интимными услугами!

— Ты перестал приносить пользу! — рявкнул Мотли.

Барни поспешно прошел через кухню, где кипела работа, и открыл дверь. Сиам пела, аудитория сидела не дыша. Певица делала с ней что хотела.

Глава 15

Открывая дверь кухни, Барни был полон новых тревог, хотя не сомневался, что ни за что не уступит Зигги и Доджу. От их поступка, их уверенности, что они могут вертеть им, как им заблагорассудится, он выходил из себя. От ярости мог вот-вот потерять равновесие. Однако внешне его ярость проявлялась в окаменении черт, поэтому создавалось впечатление полнейшего хладнокровия. Он знал, что не обязан им подчиняться, и не помышлял о подчинении. Однако их наглость сводила его с ума. Он не мог нанести ответного удара, иначе они бы вообразили, будто он соглашается с таким скотским обращением. Если бы он сумел им отомстить, если бы не был так беспомощен! Наибольшую горечь вызывала мысль, что при всей своей готовности сопротивляться он уже отравлен их презрением. Отбить мяч значило вступить с ними в игру. Вступить с ними в игру значило остаться отравленным, даже одержав победу.

Мир померк у него перед глазами, и он едва не врезался в женщину — высокую, молодую, загорелую, с волосами пепельного оттенка. Ее ноги были оголены до бедер, платьице оставляло обнаженными плечи и едва держалось на груди. Ее глаза горели — очевидно, от предвкушения фирменного блюда кабаре, которым ее вот-вот должны были побаловать. Барни сразу заметил, что вкусная еда побуждает многих к дружелюбию. Когда она протянула свою голую руку, наполовину загорелую, наполовину белую, изысканно переходящую в тонкую кисть, он стал вертеть головой, желая увидеть, что за блюдо разожгло такой аппетит у столь привлекательной женщины. Он не мог не позавидовать оживлению, вызываемому у нее едой. И воспринял это как досаднейшее происшествие, выбежал из кухни в расстроенных чувствах, будучи вторично униженным — на сей раз ему предпочли тарелку со съестным. Оставалось состроить хорошую мину при плохой игре.

В дружелюбных глазах незнакомки он прочел нерешительность. Сейчас по ее лицу совершенно нельзя было отгадать, что она собой представляет. Так же она выглядела бы наверху высокой лестницы, боясь оступиться. Заметив ее колебание, он понял, что знакомство состоялось. Она подметила, какой вызвала у него интерес, и он попался в умело расставленную романтическую ловушку. Ее влекло, в свою очередь, к мужчинам, способным угадывать, что за тонкая душа скрывается под великолепной оболочкой. Она испытывала испуг и наслаждение, когда мужчина вторгался в ее жизнь подобным способом.

Само собой получилось так, что ее протянутая рука оказалась в его руке. Он потряс ее и ощутил в ответ крепкое пожатие. Первый импульс, который он почувствовал, был связан с силой. Но эта сила была сломлена его мужским пожатием. Она заглянула ему в глаза — и все вокруг перестало существовать. Только теперь он понял, что никакое блюдо ее не интересовало. Она ждала его.

— Селеста Веллингтон, — радостно представил ее Зигги, сияя, как надраенная кастрюля. О Барни он говорил с гордостью, словно не помнил стычки, случившейся минуту назад. — Барни занимается Сиам.

— Это вы придумали имя «Сиам Майами»? — спросила Селеста Барни мягким, чистым, грудным голосом. Такой голос невозможно было забыть. При разговоре она, казалось, боролась со смущением. Меньше всего приходилось ожидать подобной манеры общения от полуодетой женщины. — Жаль, что у меня не такое звучное имя! Певице с таким именем и петь-то необязательно!

— Это не я. — Барни выпустил из ладони ее длинные пальцы. В ее присутствии он был весь на виду. Она превращалась в зеркало, а он в — в пучок света, концентрированный луч энергии, хотя у него и в мыслях не было производить на нее впечатление. — Она сама так назвалась. — Говоря это, он чувствовал, что не может просто так расстаться с ее рукой. Это было бы выше его сил.

Зигги отнял у него руку Селесты и поцеловал ее. Этот поцелуй был полон непритворного обожания. Зигги перестал на мгновение быть бизнесменом. Казалось, стоит Селесте прошептать: «Зигги, я приму ванну», — и он помчится в туман, чтобы первым поспеть к крану. Целование руки Селесты сказалось на нем благотворно. Ей тоже доставил удовольствие этот акт обожания. Зигги целовал ей руку самоотверженно, как будто нырял в штормящее море.

— М-м-м! — блаженно протянул он, словно не умел передать свое наслаждение словами. Потом стиснул ее ладонь — не грубо, а молитвенно, словно он был филателистом, а ее ладонь — редчайшей маркой, и вернул ее руку в исходное положение, к бедру.

— Вы, менеджеры, — польстила она Зигги, — превратились в некоронованных королей. Стоит вам прикоснуться к женщине — и она может стать звездой. — В ее глазах в первый раз появилось настороженное выражение. Получалось, что она назвала цену Зигги, которая оказалась ниже его самооценки. При этом она не скрывала своего восхищения им. Селеста обернулась к Барни с той же дружелюбной властностью, которая только что превратила Зигги в ее раба. — Вы — человек, открывший Сиам?

— Я не имею к этому никакого отношения. Сиам — совершенно самостоятельная женщина.

Мотли лягнул его в колено. Боль была адская, тем более что Барни не мог себе позволить потереть ушибленное место.

— Он — сама скромность, — объяснил Зигги.

Селеста была достаточно опытна, она сделала вид, что не заметила, как пострадал Барни. А тот ломал голову, кто она для Зигги, если он так к ней подлизывается.

— Это все он, Барни. — Зигги гордо похлопал его по спине. — Помнишь, какой была Сиам прежде?

— У меня контральто, — застенчиво сказала Селеста, не скрывая своих амбиций. — Зигги, — добродушно спросила она, — как вам мой голос?

— Внушительно! — с похвалой отозвался Зигги. Это звучало как откровенная лесть ее таланту, но она знала, что тон, с которым он произнес это слово, сродни смертному приговору.

— Вы меня давно не слушали. — Ею владело игривое настроение. Рука, которую тискал и целовал Зигги, ухватила его за узел галстука.

— Это точно, — согласился он, уронил голову и чмокнул изящную руку, способную его удушить.

— Я пела в суперклубах, — пояснила она Барни, — и в летних театрах. Исполняла ведущую арию из «Бригадуны».

— Хорошее начало, — признал Барни, чтобы что-то сказать.

Она продела свою голую руку под руку Барни, прижав его к себе. На ней не было лифчика, и она наслаждалась телесным контактом.

— Можно позаимствовать у вас Барни? — спросила она Зигги. — Хочу увести его в нашу компанию.

Мотли посмотрел на них сонным взглядом; сейчас можно было подумать, что ее общество действует на него усыпляюще, хотя на самом деле он таким способом сохранял достоинство. Она улыбнулась.

— Он ваш с потрохами, но сперва дайте нам минутку пошушукаться. Ведь завтра он уезжает на гастроли.

— Даю вам одну минуту, — решила она и стала протискиваться к стойке бара.

Зигги потянул Барни за руку в сторонку, где их не могли подслушать посторонние.

— Добудь подпись Селесты под нашим контрактом — и тебе больше не придется переживать из-за Доджа.

— Не пойдет. Я больше не имею к вам двоим отношения.

— Я беру назад все, что говорил тебе на кухне.

— Кто она такая? — спросил Барни, на которого новая знакомая произвела сильное впечатление.

— Дочка Веллингтона, — ответил Мотли, словно этим все объяснялось.

— Того, кто победил Наполеона?

— Бери выше. Ее отцу принадлежат участки под несколькими лучшими бродвейскими театрами.

— Что же он делает, сидя на своей земле?

— Ничего, просто собирает умопомрачительную ренту. Ее папаша зарабатывает на Бродвее больше денег, чем самые модные продюсеры. При этом он не финансирует постановок, не строит театров, не ходит на премьеры. Он имеет доход от сдачи земли под театрами. Один из его бродвейских участков приносит ему по сотне тысяч в год, а ведь театр на этом клочке построил кто-то другой. — Мотли так веско перечислял достоинства землевладельца, как будто тот открыл закон всемирного тяготения.

— Какая связь между рентой с недвижимости и пением Селесты?

Мотли утомленно прикрыл веки. Открыв их, он сунул в карман Барни двадцатку.

— Очередная прибавка. Расходы на Селесту не облагаются налогом. Ты не сможешь купить ей «Котекс» и заставить расплачиваться государство, зато можешь приобретать для нее французские духи, билеты в оперу, цветы — все спишется. Бери квитанции на все — почтивсе, что вы с ней делаете вдвоем, и присылай их мне. — Он поперхнулся от волнения. — Если она подпишет контракт…

— Но ты дал понять, что она плохо поет.

— Верно, из рук вон. Но такая певица добавит нам престижа, если мы ее зацапаем.

Барни улыбнулся. Мотли не усматривал в подобной теме ничего забавного.

— Что же заменит голос? — осведомился Барни.

— Ее папаша.

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь! Люди способны отвернуться от Карузо, но к деньгам неравнодушны все. Ее отец вкладывает такие крупные суммы, что, когда он читает «Уолл-Стрит джорнэл», даже в хорошие для биржи дни, у него такой вид, будто вконец замучила грыжа. Он один из тех, кто лоббирует интересы владельцев недвижимости в этом городе. Они — крупнейшие жертвователи на машину демократической партии. Его лобби влияет на подбор судей. Боже сохрани назначить судью, способного встать на позицию съемщика! Если бы ты был зятем Веллингтона, то мог бы водить машину в подпитии, не опасаясь вылететь на встречную полосу и укокошить пятерых невинных граждан. Судья все равно закрыл бы дело, мудро заметив, что в наши дни почти все выпивают.

— И мы смогли бы урвать кусочек этого могущества благодаря бесталанной певичке?

— Это только начало. — Мотли разинул рот в безмолвном прославлении возможных благ. — Если Селеста заключит с нами контракт, то к нам кинутся все звезды, нуждающиеся в покровительстве. Почему? Да потому, что они не сомневаются, Веллингтон отдаст свою дочь только в самые надежные руки.

— Ты хочешь сказать, что Селеста могла бы в два счета стать звездой?

— Звездой ей не быть. Но мы можем сделать ее похожей на звезду.

— Если при отсутствии у нее таланта для тебя не составляет труда обеспечить ей хорошую карьеру, то почему за столь денежное дело не возьмется кто-нибудь еще?

— Я не сказал, что у нее напрочь отсутствует талант. Как ты сам заметил, она отменно сложена, и в этом ее талант. У нее есть деньги, престиж, красота, ты же способен помочь ей выбиться.

— Откуда ты это взял?

— Что, если ты, занимаясь Сиам, возьмешь в оборот и Селесту? Веллингтон не сможет заподозрить в тебе рвача, клюнувшего на имя Селесты. Другие, конечно, будут полны подозрений. Таков шоу-бизнес: романтика, переходящая в истерику, и реальность, напоминающая кувалду. Но шансов у них не будет. Ты — новое лицо, к тому же чист. Понимаешь, это улица с двухсторонним движением. Ты подаришь ей престиж: люди решат, что Селеста талантливее, чем им казалось.

— Как много она для тебя значит? — спокойно спросил Барни.

Зигги поморгал. Наконец-то Барни перешел к делу.

— Повторяю: ты добиваешься ее подписи — и Сиам больше не грозит опасность. Я повлияю на Доджа.

— Я добиваюсь подписи мисс Веллингтон — и Додж поступит в отношении Сиам так, как я велю?

— Излагаю главное: договор с Селестой — и ты диктуешь собственные условия. — Зигги едва не стукнулся головой о голову Барни, настолько плотной была обтекающая их толпа, стремящаяся к бару и в обратном направлении.

— Господа, — возвестила Селеста, подхватывая Барни под локоть и прижимаясь к нему, — время вышло!

Но расстаться с Мотли он не успел — раздались аплодисменты в адрес Сиам.

Барни стало стыдно. Он отвлекся на Мотли, на мисс Веллингтон и не слушал пения Сиам. Аплодисменты заставили его спохватиться. Он присоединился к остальным и так яростно захлопал, что чуть было не отбил ладони.

Мотли и мисс Веллингтон не отставали. Раздался скрип стульев — люди вскакивали из-за столов, чтобы работать ладонями стоя. К овациям присоединились даже те, кто отлучался к телефону и в туалет. Громилы в расстегнутых пиджаках покинули прокуренный кабинет директора, чтобы тоже всласть поаплодировать. Скрип стульев стал неотъемлемой частью шума, свидетельствующего о признании певицы. Люди устроили настоящую овацию, хлопали вовсю, не жалея ладоней.

Сиам изо всех сил улыбалась, кланялась, посылала воздушные поцелуи. Аплодисменты не стихали. Сиам настолько завела своих слушателей, что ей стало неловко, но это только усилило неистовство публики.

Барни начал проталкиваться к сцене. Не успел он пройти и метра, как Мотли сгреб его за плечо. Барни почувствовал себя в ловушке. Реши он продолжить свое движение в намеченном направлении — и, по-видимому, поплатился бы сломанной лопаткой.

— У Барни обязательно найдется для вас минутка, — сказал Мотли Селесте с почтительной улыбкой. Та зарделась.

— Я просто хотела, чтобы он как-нибудь послушал, как я пою.

— Послушает, — обнадежил ее Мотли. — Он беззаветно предан своим певцам. Когда наступит ваша очередь, он будет так же трудиться на вас.

С Мотли было трудно сохранить терпение.

— Я хочу, чтобы мой менеджер имел представление о моем голосе.

Барни склонил голову набок, чтобы слишком открыто не выказывать своего восхищения независимостью девушки. Он уже сожалел, что беседа приобрела некоторую жесткость. Готов был прославлять Селесту, требовавшую, чтобы к ней относились только так, как она того заслуживает.

— Я тороплюсь, — сказал Барни в свое оправдание. — Пришлите Зигги вашу пробную запись, а он передаст ее мне.

Мотли ослабил хватку, видя, что Барни готов к сотрудничеству.

— Давайте пообедаем завтра, — предложил Зигги Селесте, которая нехотя кивнула. — Барни свяжется с вами, как только прослушает запись.

— Да, — подтвердил Барни. — Вот только вернусь с гастролей.

Мотли двинул Барни в плечо. Удар был скорее угрожающим, чем дружеским, но на непосвященный взгляд казался знаком ободрения, каковым отчасти и был.

— Он вернется с гастролей гораздо раньше, чем предполагает, — сказал Мотли. — Малыш становится нужен все большему количеству людей. — Он сопроводил намек внушительным взглядом.

Когда Барни была предоставлена свобода продолжать проталкиваться сквозь толпу, Селеста, проводив его взглядом, спросила у Зигги:

— Вы сказали ему, что я собой представляю?

— Сказал, — со стыдом признался Зигги. — Все выложил: про папашу, про приданое, про бельгийские кружевные скатерти, про редкие испанские шали. Про ваш древний род, отмеченный разнузданной женской сексуальностью, последним и наиболее отчаянным образчиком коей являетесь вы сами.

Селеста улыбнулась.

— Это восхитительно — когда мужчина для разнообразия бежит не ко мне, а от меня.

— Завтра его ждет Уилдвуд.

— Дело не в этом, сами знаете. Они влюблены друг в друга?

— Вы же знаете Сиам… — Мотли пытался сбить ее с толку. — Кого она может полюбить?

— Его, — не задумываясь, ответила Селеста.

— Только не надо дурацких приступов паранойи.

Селесту непросто было разубедить.

— Сегодня от Сиам шли радиоволны. Их можно было почувствовать по всему залу.

— Это и есть талант. От настоящего таланта стены — и те взмокнут.

— Думаете, он мной займется? Мой голос действительно улучшился с тех пор, как вы слышали меня в последний раз.

— Займется, — заверил ее Мотли. — Он не так глуп, как мне поначалу казалось.

— Что заставило вас изменить мнение о нем?

— Думаю, он поймет, что вы — настоящий удар в солнечное сплетение.

— Благодарю за комплимент. — Она обвила рукой необъятную талию Мотли. — Угостите меня стаканчиком, Бочонок. — Она посмотрела на него откровенным взглядом. — Вы все равно спишете то, что на меня потратите.

Он схватил ее за обе руки.

— Если бы ваш голос был так же хорош, как слух!

Глава 16

На лестнице Барни задержала толпа почитателей Сиам. Одни упорно стремились наверх, к ней, другие, выполнив ритуал, уже спускались вниз. Барни медленно преодолевал ступеньку за ступенькой, все больше уставая от невольного общения с почитателями, которым отнюдь не было тошно в такой толчее. Поднявшись, Барни привстал на цыпочки, чтобы увидеть поверх волнующегося моря голов, втекающего в комнату Сиам, ее саму. Сиам плотно запахнулась в толстый махровый халат; она грелась в лучах славы, улыбалась, кивала, словно все это было игрой.

— Ну, что скажешь? — прокаркал ему в спину Мотли.

— Чувствую себя лишним багажом. — Как только у него вырвалась эта фраза, Барни понял, что лучше было смолчать. Ведь он выдал свои истинные чувства. Больше всего он сожалел о неумении отделываться общими словами в разговоре с людьми, не заслуживающими доверия.

Мотли остался холоден к его чувствам.

— Ты сильно ошибаешься, если считаешь, что ей нужен всего лишь регулировщик, указывающий верное направление.

Но Барни только укрепился в своем мнении, когда увидел, как естественно ведет себя Сиам с толпой. Он пытался протиснуться в комнату, когда Зигги сложил ладони рупором и гаркнул:

— Дамы и господа! — Установилась тишина. — Сиам надо в туалет. Оттуда она отправится прямиком в Уилдвуд. Мои певцы всегда вовремя писают и поспевают на концерты.

Публика весело посмеялась и даже поаплодировала умению Зигги очистить помещение. Толпа хлынула вон из комнаты, унося с собой Зигги. Сиам бросилась к нему, чтобы обнять и поцеловать, прежде чем тот исчезнет.

Барни не поддался отливу и прижался к стене. Как только комната очистилась от доброжелателей, Сиам, не дожидаясь, пока закроется дверь, подбежала к нему, поцеловала и крепко стиснула. Она тряслась всем телом. Он поцеловал ее в губы, и стало ясно, что в ее дрожи нет и намека на страсть. Он попытался приподнять ее подбородок, но она не позволяла ему на себя смотреть. Прижимаясь к нему, пыталась заимствовать у него силу. Если бы не он, пожалуй, сползла бы на пол.

— Сиам, — встревоженно прошептал он.

Она не ответила. Он поднял ее и отнес на кровать.

— Останься со мной. — Она уцепилась за его руку. — Мне так приятно твое прикосновение! Как я устала!

Он нагнулся и снова поцеловал ее в губы. Ее влажная рука обвила его за шею.

— Я хочу тебя, но не могу пошевелиться, — пролепетала она. От изнеможения ее глаза сами собой закрылись.

Влажная рука соскользнула с его шеи. В ее волосах блестели капельки пота. Дорожки пота бороздили слой пудры на лице. Пот собирался в ложбинках у ноздрей. Шея блестела от пота, стекающего зигзагами с висков. Она открыла глаза, в которых не было никакого выражения.

— Не бойся, — прошептала она, — я просто расслабляюсь.

Он поцеловал ее влажное, нежное лицо.

— А вообще-то я здоровая девушка.

— Знаю.

Она закрыла глаза.

— Никогда не чувствовала себя здоровее, чем сейчас.

— Знаю.

Ее одолевал сон.

— Ты ладишь с Зигги?

— Кажется, лажу, если учесть все «за» и «против».

— Делай так, как он говорит. Это он нас познакомил. Думаю, худшее уже позади.

«Надеюсь», — подумал он. Она уже спала. Он тихо подошел к выключателю на стене и погасил свет. Выходя, еще разок оглянулся и увидел, что она по-прежнему дрожит. Он побрел через холл к своей комнате, но тревожное зрелище не давало ему покоя. Он вернулся и медленно отворил дверь. За окном, на противоположной стороне Гудзона, горел тысячами огней огромный бессонный город. Благодаря луне картина приобретала безмятежность. Сиам спала неподвижно, только мерное дыхание слегка приподнимало простыню. Потом снова что-то дернулось. Это была ее правая нога. Он присел на край кровати. Нога время от времени судорожно подергивалась. Желая успокоить ее, он положил ладонь на поблескивающую влажную ногу, а потом стал поглаживать, чтобы успокоить мышцу. Судорога придавала Сиам совершенно беззащитный вид; когда она прошла, он взял девушку за влажную руку и дождался, пока та окончательно успокоится.

Когда он уже был готов уйти, оказалось, что ее пальцы выбивают на его ладони нервную дробь. Пришлось снова сжимать ее руку, добиваясь прекращения тика. При этом он чувствовал себя в полной изоляции от остального мира. Никогда еще не ощущал такой близости к ней и такой оторванности от всего света. Покидающая ее спящее тело громадная энергия казалась особой формой жизни, которой он был совершенно чужд. Барни вытер ей шею тыльной стороной ладони, провел рукой по ее рукам. Она исходила потом. Такого он не видел ни разу в жизни. Ее пот был густым, словно из организма вытекало то, что должно было оставаться внутри, коль скоро на теле отсутствовали повреждения.

Удостоверившись, что она лежит спокойно, он медленно встал и бесшумно направился к себе. Он так устал, что повалился на кровать, не раздеваясь. Кровать поехала и ударилась о стену, лампочка возле нее замигала. Барни гордился Сиам и испытывал благоговейный ужас перед ее способностями. Он собирался всласть поразмыслить о Сиам, но его сморил сон.

Спал он недолго — его разбудил телефонный звонок. Идиотская работа, идиотские звонки! Ни поспать, ни заняться собой. Любой болван трезвонит и будит среди ночи. Невозможно самостоятельно решить, когда спать, когда бодрствовать. Он кипел.

— Долго же ты не отвечаешь! Куда ты подевался? — раздался голос Мотли.

— Ты прервал мой сон только для того, чтобы спросить, почему я долго не отвечаю?! — Мотли доводил его до белого каления.

— Ну и вежливость! Я звоню, чтобы пригласить тебя в Нью-Йорк на ужин.

— Глубокой ночью?

— Тебе надо знакомиться с людьми. Джоко Пиер представит тебя своим друзьям из газет. Там будет и Селеста. Контакты еще никому не вредили.

Он был готов ответить что угодно, лишь бы снова лечь.

— Приеду.

— Прямо сейчас.

— Ладно, — простонал он.

— Что-то не слышу энтузиазма, — огорчился Мотли.

— Достаточно того, что я еду, какой еще энтузиазм?

— Твоя беда в том, что тебе все слишком легко дается! — возмутился Мотли.

— Дело не в работе, а в деньгах — они делают меня цивилизованным человеком!

Оба одновременно повесили трубки.

Барни откинулся на шаткую спинку кровати, чтобы, протирая глаза, урвать еще мгновение отдыха. Зигги прав: он зарабатывал больше, чем когда-либо в жизни. Он вытянул из брючного кармана раздувшийся бумажник. Две сотни в неделю плюс расходы! Он улыбнулся, словно этот заработок был неудачной шуткой. Придется купить новый бумажник, этот уж трещит по швам. Что с того, убеждал он себя, что от такой чертовой работы перестаешь быть самим собой? Надо относиться к подобному искажению собственного образа как к необходимому испытанию. Уж больно большие платят денежки!

Уходя, он просунул голову в дверь к Сиам. Она спала. Он обрадовался, что хоть она на время отключилась от этого безумия.

Мотли ждал его в самом темном углу клуба и коротал время за телефонным разговором. Барни вышел на воздух, надеясь, что его освежит ночная прохлада.

Мотли доставляло наслаждение трезвонить по всему городу среди ночи. В такое время самый прозаический звонок приобретает значительность. Он набрал номер клуба Доджа.

— Мистер Стивенсент Додж остался ночевать?

— Нет, сэр, — ответил сонный голос.

Мотли позвонил в «Редженси».

— Мистера Стивенсента Доджа, пожалуйста.

— Минутку.

Прижимая трубку к уху, Мотли размышлял о том, что богатство дарует возможность спать, пока другие, пекущиеся о твоем состоянии, не знают покоя. Зато те, кому не спится, гордятся своей независимостью.

— Кто его спрашивает? — спросила телефонистка, выполняя, по всей видимости, распоряжение Доджа.

— Мистер Мотли. — Что это значит? Стью не желает, чтобы его будили в час ночи? Он ли это? Раньше он кичился тем, что ему можно звонить в любое время дня и ночи, а теперь становится рациональным и не амбициозным?

— Зигги? Только тебя мне не хватало. — Додж сразу пошел в наступление.

Мотли сиял. Сейчас он развернет его в противоположном направлении.

— Не желаешь поужинать с нами через полчасика?

— Я в пижаме. — Додж дал именно тот ответ, которого ждал Зигги.

— Догадайся, Стью, кто строит глазки нашему мальчугану?

— Зигги, — взмолился Додж, — лучше выкладывай все начистоту!

— Селеста Веллингтон! — выложил Зигги.

— Что понадобилось от него Селесте? — Додж уже был заинтригован.

Зигги улыбнулся: он предвидел такую реакцию.

— Хочет, чтобы он стал ее менеджером.

— Вот это ночка! — возликовал Додж.

Зигги знал, что следующая его фраза станет отрезвляющим душем.

— Но он так занят, что даже не может послушать ее пробную запись.

— Зигги, вдруг он сумеет завербовать для нас дочку Веллингтона?

— Сумеет, если ты не станешь скупиться.

— Может, нам с тобой объединиться? Ты станешь младшим партнером в моем бизнесе. — Додж все больше распалялся. — Знаешь, как быстро к нам прибежит… — Он назвал романтического солиста, зарабатывавшего по миллиону в год. — Только он так ненадежно устроен, что тронь его перышком — и потом будет колебаться целый месяц.

Зигги фыркнул.

— А что нам с того?

— Надо будет распространить эту весть, только осторожно. Мы солидные барбосы, нам не пристало тявкать, точно шавкам. Ты можешь проявить осторожность?

— Я так осторожен, что даже самому гадко. Мы увидимся с Джоко.

— Правильно.

— Что значит «младший партнер»?

— Такая же договоренность, как по Сиам. Ты имеешь долю от любого исполнителя, которому организуешь выступления, а я поставляю исполнителей из своей обоймы. У тебя не будет особых расходов, разве что язва желудка от ругани с разными идиотами.

— Я подумаю.

— Клади трубку, иначе я не поспею за полчаса. Кстати, куда ехать?

— К Галлахеру. Кажется, у Джоко там рекламный счет.

— А твой мальчуган встал?

— Я его разбудил — пускай разомнется. Ему надо отвыкать все время давить подушку. Вот еще что, Стью…

— Что?

— Будь с ним поласковее.

— Само собой.

— Если бы ты выбросил из головы Сиам, дела пошли бы веселее.

— Я поразмыслю над этим.

— Он знает, что если сумеет уломать Селесту, то вы с ним будете квиты. Раз ты предлагаешь мне заделаться твоим младшим партнером, то изволь позаботиться о человеке, который доставит ее тебе ощипанной.

— Разумно. Мы вернемся к этой теме, когда придет время. Пока он еще не добыл ее подписи.

— Просто хочу, чтобы ты имел это в виду.

— Когда дело будет в шляпе, я буду иметь это в виду.

Прежде чем положить трубку, Мотли решил расставить все точки над «i»:

— Чтоб без обмана.

Мотли уронил голову на руки. Ему было не по себе. Потом его посетила счастливая мысль, и он опять обрел единение с окружающим миром. Нет, он не откажет себе в удовольствии явиться поутру к Твиду с вестью о том, что Селеста подписала контракт! С этого момента он перестанет биться у него на крючке.

Глава 17

В голове у Барни прояснилось, но не от ночного воздуха, а от обстановки в ресторане. Над гардеробом красовался, как икона над алтарем, огромный фотопортрет мэра Джимми Уолкера, возглавлявшего одну из самых коррумпированных администраций в городе, прославившемся разгулом коррупции. Этим портретом Галлахер хотел придать своему заведению особый шик и добиться внимания бродвейских знатоков. Барни понял, пора забыть о том, что его новая работа не стыкуется с логикой. Сам он учился в школе, названной именем продажного нью-йоркского мэра Уильяма Гейнора. Никто из учителей не проинформировал его и его бедных друзей, что они посещают мемориал памяти худшего из мэров в истории города. Зато тех, кто плохо учил предметы, нещадно искажаемые учителями, ждала суровая кара. Судья Сибери и Ля Гардиа не удостоились от ньюйоркцев статуй.

Барни чувствовал себя ослом. Он дал слово, что наплюет на все ухищрения Мотли и Доджа. Общество пронизано невидимыми потоками, в которых легко парить, не прилагая усилий. Ему предстояло найти эти потоки, чтобы уподобиться птицам, которые носятся в воздухе без единого взмаха крыльями. Он должен был обязательно воспользоваться токами коррупции, испускаемыми людьми, пускай для этого пришлось бы брать пример с остальных и корежить себя. Зато его жизнь стала бы несравненно легче.

— Не тревожься, что у тебя будет сразу две женщины, — бубнил ему в ухо Мотли, пока они ждали хозяина, чтобы тот отвел их к столу. — В Ветхом Завете полно славных героев, имевших наложниц.

Их подвели к угловому столику, откуда они могли наблюдать за происходящим в ресторане. Барни запихнули в угол вместе с Селестой, Мотли и Додж сели справа и слева от них. Джоко задержался у бара с приятелем. Были заказаны бифштексы из вырезки и напитки.

В ресторан ввалился коренастый мужчина, выглядевший так, словно подкладка его пиджака была набита детскими погремушками. Половина знаменитостей, заполнивших зал, обрадовалась его появлению. Даже Мотли соизволил объяснить Барни, понизив голос:

— Лейтенант бродвейского участка полиции в штатском. Тебя никогда не удивляло, что какого-нибудь Билли Холидея вечно ловят на наркотиках, а у светской публики все чисто? Полиция держит индустрию развлечений под контролем, не пуская в Нью-Йорк самых лучших ее специалистов. Забавно, что полиция, заботясь о нашем здоровье, помешалась на Билли Холидее и Ленни Брюсе, хотя весь Бродвей балуется травкой. Если ты продюсер и у тебя премьера, изволь заплатить этим блюстителям закона сто пятьдесят долларов.

— Истинный герой Бродвея — мэр Уолкер, — сказал Барни, глядя, как официант расставляет напитки на клетчатой скатерти. Одновременно он поглядывал на Селесту, чтобы подключить к беседе. В ее взгляде читалось завуалированное изумление: как ее кавалер умудряется серьезно высказываться на посторонние темы, сидя так близко от нее? Ему доставляла удовольствие ее доверчивость. И мягкость — впрочем, сейчас она сменилась в ее глазах скучающим выражением. Все это пробудило у него интерес. Ее нога была теперь крепко прижата под столом к костяшкам его пальцев. Изображая безразличие к этому обстоятельству, он спросил: — Знал ли этот клоун Уолкер, что соблюдать законы бесполезно, раз действуют иные, скрытые законы политического механизма?

— Вот-вот, — поддакнул Зигги, одобряя мужающего на глазах Барни.

Додж тоже кивнул.

— Вы правы, Барни, — только и вымолвил он, выразив, таким образом, удовлетворение новыми взглядами Барни. Барни не доверял Доджу, однако воспринял его реплику, как комплимент.

— Уолкер и его подкупленные инспекторы раздавали на Рождество цыплят и по ведру угля, ну, а бедняки были готовы целовать их в зад, — подхватил Зигги с язвительной усмешкой. — Беднякам невдомек, что подкупленные инспекторы получают в сотни раз больше от домовладельцев, не ремонтирующих их квартир.

Барни отвернулся от Селесты, чтобы вовлечь в беседу побольше народу. Когда он снова посмотрел на нее, у нее был такой вид, словно он ее предал. Ей требовалось постоянное внимание. Неужели она не знает, что он и так слишком хорошо помнит об ее присутствии, даже когда разговаривает? Она наверняка чувствует, что уже вторглась в его воображение, иначе не вела бы себя так независимо. Отворачиваясь, он демонстрировал, что считает ее поведение слишком навязчивым. При этом хорошо знал, что в следующий раз уже не сможет оторвать от нее глаз, пускай даже ее навязчивость выйдет за рамки.

Но в следующий раз обнаружилось, что Селеста спокойно пьет, не обращая на него внимания. Он знал, что она обижена, поэтому и заставляет себя не отрывать глаз от рюмки. Впрочем, ее нога оставалась на прежнем месте. Ему нравилось, что телесный контакт между ними сохранен, хотя она зла на него.

— А вы как думаете? — обратился он к ней с целью втянуть в разговор.

Она по-прежнему больше интересовалась рюмкой, чем им.

— Меня раздражает, когда нападают на систему.

Зигги поспешил на защиту Барни, заподозрив, что она таким образом выгораживает своего отца. Селеста отличалась проницательностью ума, но отец поместил ее в модную школу для девочек, из тех, что пользуются успехом в соответствующих кругах, а там делали упор скорее на манеры, чем на природную пытливость.

— Порой, — лукаво проговорил Зигги, — точное описание системы выглядит как нападки на нее.

— Совершенно верно, — подтвердил Додж, не желая вызывать у Селесты отрицательных эмоций.

Зигги вспомнил своего младшего сына. Когда мальчишке было года четыре, он или жена, укладывая его спать, держали за руку, пока не уснет. В тот недолгий период сын не мог без этого обойтись. Зигги часто укорял себя, что не умеет угадать момент, когда сын, погрузившись в сон, перестает нуждаться в его присутствии. Если Зигги убирал руку слишком рано, мальчик садился в кровати и устремлял на отца недоверчивый взгляд. Каждую ночь Зигги подвергался испытанию, пока не научился расслабляться и не набрался терпения, чем вызвал доверие сына к отцу во многих отношениях. Сейчас Зигги с мечтательной улыбкой вспоминал жесткий стандарт, который навязал ему сын. Онсдал экзамен. Сын давно забыл то время, зато Зигги до сих пор гордился тем, что при присущей ему торопливости умел в нужный момент проявить родительское терпение. Это достижение удерживало его на плаву в бизнесе, даже когда палуба уходила из-под ног. Он вспоминал, как бесчувственно вел себя на похоронах собственного отца; неужели он, подобно сыну, забыл драгоценные моменты близости? Зигги было свойственно ломать голову над этими загадками в самые неподходящие моменты. Он не мог от них отмахнуться и был рад этому: они служили напоминанием, что оплакивать надо не саму смерть, а кратковременность и несовершенство жизни, которая доводит людей до кончины.

Официант принес мясные блюда, они принялись поглощать второй ужин за вечер.

Барни и Селеста находились так близко друг к другу, что стоило Мотли и Доджу приступить к еде, как они почувствовали себя наедине. Барни использовал при еде только правую руку, так как левая оставалась под красной клетчатой скатертью, крепко прижатой к ее бедру. В процессе еды она то клала ногу на ногу, то меняла положение, вследствие чего его рука в конце концов оказалась у нее между ляжек. Выражение ее лица нисколько не изменилось. Однако стоило ему легонько стиснуть ей ляжку, как она дернулась и сдвинула ноги вместе. Его рука переместилась ей на колено.

Барни чувствовал, что переспать с этой красивой женщиной, подстегиваемой амбициями, не составит никакого труда. Он покосился на Мотли и Доджа. Те нарочно не смотрели в их сторону. Барни они казались сейчас заговорщиками. Он ничего не мог от них утаить. Как ни старались они выглядеть тактичными, его трудно было обмануть. Люди шоу-бизнеса задыхаются от избытка чувств, но не имеют сердца. Он заметил, как Мотли и Додж переглядываются, одобряют их близость, видят, где пребывает его рука, и предвкушают результаты. Можно было подумать, что они готовы присоединиться к ожидающему его чувственному восторгу.

Впрочем, Мотли думал не о сексе: «Ему везет, он близко к цели».

Додж думал: «Вот крыса и попалась в крысоловку».

Никто за столом не осмеливался возобновить разговор, поэтому все четверо сосредоточились на бифштексах. Еда при такой сосредоточенности показалась очень вкусной, хотя никто не испытывал ни голода, ни интереса к насыщению. Барни держал Селесту за колено и не решался заговорить. Селеста остерегалась открывать рот, так как боялась выдать свое смущение и одновременно удовлетворение.

Барни мог бы потреблять сейчас даже сырую брюкву — его рука на ноге Селесты добавляла пикантности. Ощущение своего могущества прогнало сон. Не будь Селеста так честолюбива, Барни никогда бы с ней не познакомили. О контакте, установившемся без всяких усилий с его стороны, оставалось бы тогда лишь мечтать. От постели их отделяли считанные мгновения. Все происходило само собой — амбиции творят в интимной сфере чудеса. Селеста была воплощением непосредственности. В ней проснулась уступчивость, которая при других обстоятельствах никогда бы не проявилась. Сидя рядышком с Селестой и соприкасаясь с ней телами, Барни чувствовал, что он и она — мужчина и женщина, буквально созданные друг для друга. Он содрогнулся, поняв, что Доджу трудно было не посягнуть на Сиам. Поэтому быстро опустил голову и зажмурился, чтобы прийти в себя.

Мотли вытер рот и озабоченно сказал:

— Мне пора. Завтра много дел.

— Как будто дела могут оторвать вас от еды, — произнесла Селеста, воспользовавшись удобной возможностью, чтобы прервать свою немоту.

— Чего ради оставаться? — Мотли подмигнул. — Все равно вы меня не слушаете.

Додж отхлебнул воды и тоже высказался в том смысле, что пора закругляться.

— Вы уж нас извините. — Мотли улыбнулся и сделал вид, будто желает пожать Барни его спрятанную под столом руку.

Барни подал ему другую руку. Мотли был рад своей неудаче. На его физиономии читалось: «Отлично сыграно!» Он послал Селесте воздушный поцелуй.

Мотли и Додж поспешно покинули ресторан. Потеряв Барни и Селесту из виду, Мотли хлопнул Стью по спине.

— Видал, какие голубки?

— Мы сцапали мерзавца! — ликующе отозвался Додж.

— Не понял.

— Селеста Веллингтон. — Додж произнес это имя без всякой интонации, словно учился читать. — Она — находка. Теперь он у нас в кармане.

— О чем ты говоришь, черт возьми? Это ты у него в кармане!

— Пораскинь мозгами! Если он взбрыкнет, то ему придется расстаться не с одной Сиам, а с целым процветающим бизнесом. Две певицы — не одна. А я добавлю ему еще, чтобы получше зацепить. Теперь он никуда от нас не денется. Богатство важнее самолюбия.

— Надеюсь, ты прав, — с сомнением ответил Зигги. — Мне надо хорошо выспаться перед встречей с Твидом.

Глаза Доджа перестали блестеть и затуманились.

— Не дай Гарланду тебя переиграть.

— Это когда Селеста станет нашей, а я превращусь в твоего партнера? Гарланда ждет сюрприз. Лучше скажи, почему тебе так хочется заиметь Селесту, когда у тебя и так ломится конюшня?

— Из кабинета трудно различить, где успех, а где отступление. Что ни утро я получаю кучу дурных новостей: отмена гастролей, болезни, отказы, рухнувшие сделки, отсутствие площадок, иски, неоплаченные счета. Соотношение между плохими и хорошими новостями — десять против одной.

Это Мотли мог понять. Он протянул гардеробщику номерок. Додж попытался его утешить:

— Сиам — целеустремленная девочка, можешь за нее не волноваться. Карьера для нее важнее всего остального. Подожди, сам увидишь.

Зигги покачал головой.

— Смешно, что ты втюрился в творение собственных рук.

— Здесь действует какая-то таинственная алхимия. — Додж помахал рукой хозяину ресторана, трусившему к ним. Он сказал ему пару благодарственных слов, хозяин закивал и тепло простился с обоими.

Мотли посмотрел на Стью; ему не нравился его самоуверенный вид.

— В чем дело? — спросил Додж скорее воинственно, чем озабоченно.

— Не хочу портить твое оптимистическое настроение.

— Давай, порть.

— Пустое.

Додж был уверен в себе.

— Пойми, Зиг, они оба у нас под замком;

— Надеюсь, что мы не сотворили Франкенштейна.

— Из Сиам? Никогда!

— Из Барни.

Додж пропустил Зигги вперед.

— Что с тобой? Он отлично справляется.

— Этого я и боюсь. — Зигги провел рукой по лицу. — Как бы он не оказался слишком хорош. Как бы не почувствовал свою силу.

— Зигги, ты начинаешь пугаться собственной тени.

Барни и Селеста выпили за столом еще по одной. От выпитого и от недосыпа Барни ощущал пленительную легкость. Он смотрел на ее полуобнаженную грудь. От этого занятия его оторвал незнакомый толстяк.

— Добрый вечер, мисс Веллингтон. Джоко сказал, что я могу поместить о вас заметку в завтрашней газете.

Селеста отодвинулась от Барни.

— Прошу вас, ничего личного.

— А как насчет профессиональной стороны? Джоко говорит, что вам светит успех, а он редко ошибается.

— Завтра утром вам позвонит Зигги. Я вас не прогоняю, — поспешила она с извинениями. — Наоборот, мне лестно.

Он слегка кивнул, давая понять, что с такой искренностью она далеко пойдет, и отчалил.

— Не перебраться ли нам куда-нибудь, где меньше народу? — предложила она.

— В Центральный парк?

— В парке слишком опасно.

— Ты говорила о месте, где мало людей, — напомнил он.

— Ко мне. — Она сказала это как бы через силу, давая понять, что испытывает смущение.

— Хорошо.

Она порывисто стиснула его руку.

— Официант! — позвал Барни.

Официант подбежал со стремительностью, редко демонстрируемой персоналом нью-йоркских ресторанов.

— Можно счет?

— За все уплачено, сэр.

Барни полез в карман за чаевыми.

— Об этом тоже позаботились, сэр.

Селеста навалилась на него всем телом, накрыла его руку, остававшуюся у нее на колене, и улыбнулась, оправдываясь за свою застенчивость.

— Тогда разменяйте мне двадцатку, — попросил Барни официанта. — Мне нужна мелочь, чтобы вызвать такси.

— Такси уже подано, сэр.

— Большое спасибо. — Барни не привык к такой предупредительности.

— Вам спасибо, сэр, — ответил официант и занялся другими клиентами.

Селеста забавлялась зрелищем его неподготовленности к щедрости Доджа и Мотли и спокойно ждала, какими будут его дальнейшие действия.

В замешательстве Барни машинально подергал себя пальцами за нос и почувствовал запах Сиам, сохраненный его кожей.

— В чем дело? — спросила Селеста, почувствовав в нем резкую перемену.

— Селеста, — медленно проговорил он, убирая руку от лица, — я не могу поехать с тобой.

— Не глупи. Привыкай, что за тебя платят другие. Этого требует их бизнес. Не относись к этому так серьезно. Пошли, выпьем еще по одной у меня.

— Я не могу.

Она выпустила его руку. Лицо Барни было безмятежно, она же через силу спросила:

— Почему?

— Ты тут ни при чем.

— Бизнес?

— Нет.

— Значит, я. — Она отвернулась.

— Селеста, я поднес пальцы к носу и почувствовал, что от меня пахнет другой женщиной.

— Мне все равно.

— А мне не все равно. Пожалуйста, Селеста, не отворачивайся.

Она не подчинилась. Вместо этого поднялась и спокойно вышла вместе с ним из ресторана. Прежде чем сесть в машину, она сердито бросила:

— Хотелось бы и мне так же оставаться в памяти мужчин.

Он попытался помочь ей сесть в машину, но она отвергла его помощь. Таксист повернул ключ зажигания, мотор взревел. Барни нагнулся и постучал в стекло. Ему все еще хотелось, чтобы она взглянула на него напоследок и прочла доброжелательство на его лице. Машина тронулась с места, он побежал рядом. Ему никак не удавалось увидеть ее лицо — в стеклах отражались яркие бродвейские огни. Когда машина на мгновение очутилась в темном месте, он увидел ее опечаленное лицо. Она сидела, отвернувшись, чтобы скрыть свои чувства.

Глава 18

— Ты ее упустил, упустил!

— Зигги, ты знаешь, который час?

— Восемь утра, большинство людей отправляются на работу. А ты чем занимаешься? Дрыхнешь! Я плачу тебе не для того, чтобы ты давил подушку.

Барни подпер голову рукой, так и не продрав глаз. Он чувствовал, что в окно льется солнечный свет, и страшился его яркости.

— Я вкалывал на тебя до четырех утра.

— Вот и довкалывался! — заорал Зигги. — Что случилось? Господи, да что случилось? Когда я уезжал, — он быстро успокоился, — вы жались друг к дружке, как карты в нераспечатанной колоде.

— Личные проблемы.

— Какие, к черту, личные проблемы, когда у тебя в руках такое богатство? — Если Зигги кого-то и было жалко, то одного себя: угораздило же его связаться с таким ослом! — Мне предстоят переговоры с Твидом, а что у меня за душой? И где Сиам? В постели ее нет.

— Откуда ты знаешь?

— Я сперва позвонил ей, думал разбудить тебя…

Упоминание о Сиам заставило Барни посмотреть открытыми глазами на утренний мир.

— У меня на телефоне лежит записка.

— Почему ты раньше ее не заметил?

— Я только что открыл глаза.

— Значит, мерзавец, ты разговаривал со мной с закрытыми глазами? Ты хотел меня оскорбить?

— Какие оскорбления? Просто я устал.

— Где Сиам?! — зарычал Зигги. — Ни разу не слыхал, чтобы она встала в восемь утра. Да еще оделась, да еще смоталась! Если она спрыгнула с моста Джорджа Вашингтона…

— То ты преподнесешь это как сенсацию в вечерних газетах.

— Этот твой глупый цинизм! Сразу видно, что в шоу-бизнесе ты профан. Шел бы резвиться к ягнятам — там тебе самое место. — Потом он перешел от гнева к делу: — Что сказано в записке?

Барни принялся медленно читать:

— «Лапочка…»

— Что еще за «лапочка»?! — опять вспылил Мотли.

— Наверное, это обращение ко мне.

— Прости, — кротко проговорил Мотли.

— Брось.

— Ну, что там идет за «лапочкой»? — Мотли было трудно сдерживаться. — Не тяни кота за хвост!

— «Лапочка, я поехала в Нью-Йорк ставить новый колпачок». — Барни не стал зачитывать продолжение, гласившее: «Я не выну его до скончания века».

— Что дальше?

— Дальше сугубо личное.

— Опять ты со своим чертовым «личным»! Она поехала ставить колпачок, а ты говоришь «личное»? В нее столько вложено, а она разъезжает без присмотра! Откуда ты знаешь, что она его поставит?

— Я ей доверяю.

— Ты свихнулся? Кому нужна беременная секс-звезда?

— Если это тебя успокоит, то знай, что я к ней не прикасался.

— Твое дело клясться, а мое сомневаться.

— Дай мне поспать!

— Погоди, вот помрешь, тогда и отоспишься.

— Что тебе от меня нужно?

— Мог бы по крайней мере поехать с Селестой в такси. Где твои мозги? Теперь всем известно, что она поехала домой одна.

— Ты и Селесту разбудил?

— Зачем мне это?

— Тогда откуда тебе все известно?

— Думаешь, Додж стал бы просто так предоставлять вам бесплатное такси? Таксист работает на него.

Барни ничего не сказал.

— Что ты задумал? — заорал Мотли.

— Поспать.

— Зачем? Ты уже проснулся.

— Проснулся, но чертовски хочу спать. Кажется, я ни минуты не проспал с тех пор, как согласился на эту работу. Так что спокойной ночи! Желаю удачи с Твидом!

— Доброе утро! — ввернул Зигги. — Будь у меня Селеста, мне не пришлось бы полагаться на удачу.

Несмотря на звонок Мотли и на яркий свет, сон по-прежнему не отпускал Барни. Стоило коснуться головой подушки — и он отключился.

В его сон ворвался стук в окно. Кто может стучать в окно на такой высоте? Он знал, что это сон. Стук повторился. Он стал частью его сна: продолжая спать, он слушал дробь по стеклу. Стук становился все громче. Барни поднял голову и прищурился.

За окном на узком карнизе стояла Сиам. Она навалилась на стекло, обвешанная свертками. Испугавшись за нее, Барни сбросил теплое одеяло и подбежал к окну в одних трусах.

— Меня расхвалили в газетах! — крикнула она. Была так близко, что он от неожиданности едва не оглох.

Дернул за ручку, но рама не поддалась.

— Смотри, потеряешь трусы! — предупредила она его.

— Спасибо.

— Таких альтруисток, как я, можно перечесть по пальцам.

Он недоверчиво смотрел на нее.

— Как ты туда залезла?

— По лестнице!

Он посмотрел вниз и обнаружил приставленную к стене лестницу.

— Тут нет ни души, — объяснила она. — Все заперто.

Он наконец-то распахнул окно и бегом вернулся под одеяло.

— Не хочешь полюбоваться на мои покупки? — Она принялась обстреливать его кровать своими свертками. Потом, подобрав новую юбку, согнула колени и прыгнула с подоконника прямо к нему на кровать. Кровать врезалась в стену, матрас заколыхался, но он упрямо сжимал веки, словно сон был делом жизни.

Стоя на кровати, она нагнулась к нему.

— Я купила пять новых бюстгальтеров! — Стала расшвыривать свертки, пока не нашла маленькую коробочку. Ленточка отказывалась развязываться, и она вскрыла коробочку зубами. — Я открыла духи с новым запахом: «Всегда — недостаточно». — Она вынула хрустальный флакон из бархатной подставки, извлекла затычку и подушила себя за ушами, а потом грудь и под юбкой — на счастье. Показав ему самую крупную коробку, похвасталась: — Годовой запас соли для ванны.

Поняв, что со сном покончено, он пихнул ее под коленку. Она с криком рухнула с ним рядом. Они вцепились друг друга и принялись возиться. Это занятие было прервано тяжелыми шагами за дверью. Барни предвосхитил выговор словами:

— Ты — дикая женщина.

— Погоди, дай снять лифчик. — Она прикусила язык — в дверь постучали.

Барни не сразу пришел в чувство.

— С вами все в порядке? У нас обвалился потолок, рухнула целая полка с виски.

— Я упал с кровати, — ответил Барни, наблюдая, как Сиам срывает с себя жакет, блузку, расстегивает юбку, стягивает через голову лифчик. — Отправьте счет Зигги Мотли.

— Благодарю, сэр. Желаете взглянуть на повреждения?

— Нет. — Барни усмехнулся, но его голос остался невозмутимым. — Я верю вам на слово.

Человек удалился.

— Кажется, ты говорила, что тут нет ни души? — Он обхватил обнажающуюся Сиам за талию.

— Захотелось подсмотреть за тобой, — повинилась она. — Чтобы увидеть, есть ли разница между тобой спящим и бодрствующим. Разницы не оказалось. — По ее тону можно было заключить, что это наблюдение имеет для нее большое значение. — Я узнала тебя и спящим.

— Сиам, — вырвалось у него, — я тебя люблю.

Она пулей слетела с кровати и стала поспешно, кое-как напяливать на голое тело блузку. Возникли трудности с попаданием рукой в рукав. На свисающую с одного плеча блузку она накинула жакет и умудрилась застегнуть его не на те пуговицы. Только потом настал черед лифчика: она уже продела в него руки, когда сообразила, что надевать его поздно. Лифчик отлетел в сторону. Она запрыгнула в юбку, но заело молнию.

— Сиам, что ты делаешь?

Она застыла, судорожно сжимая края юбки, со свисающей из-под жакета блузкой, с торчащей из косо застегнутого жакета голой грудью.

— Прошу тебя, Барни, не говори этого, если не от сердца, не от души, ведь что-то другое побуждает тебя прикасаться ко мне. Пожалуйста, Барни, не говори этого! — Она отвернулась от него, слишком взволнованная его признанием и собственной реакцией. — Не говори ничего, если это не то, чего ты хочешь. Прошу тебя! Если ты не стремишься ко мне всеми фибрами своей души. — Ее глаза покраснели от счастливых слез. Она наконец добралась до ответа на его вопрос, что она делает. — Если ты говоришь мне, что любишь меня, когда я раздета, я не очень-то сильно тебе верю.

Он улыбнулся и пристыженно повесил голову.

— Когда ты раздета, я тебя хочу.

Она покачала головой, опасаясь, что имеет дело с тупицей. Но он не был тупицей.

— Возможно, я действительно теряю голову, когда вижу тебя обнаженной. Когда ты остаешься голой, то я быстрее выпаливаю то, что в другом случае просто мямлил бы дольше. Раздета ты или одета, я говорю это тебе — такой, какая ты есть, со всеми твоими достоинствами и недостатками.

— Знаю, ты говоришь правду. — Она осторожно отошла от кровати. — Но все равно побалуй меня! — Одной рукой она натягивала юбку, другой прикрывала голую грудь. — Видишь, какая я старомодная.

Он сунул руку ей под жакет и провел по телу, подбираясь к груди. Она медленно закрыла глаза.

Глава 19

Зигги проснулся на рассвете, за пять с лишним часов до встречи с Твидом, и счел дурным предзнаменованием то, что вынужден напрасно потратить столько времени. И как это Барни угораздило запороть сделку с Селестой? От раздражения у него жгло в желудке. Он стоял посреди спальни в шелковой пижаме с монограммой. Терпеть не мог просыпаться на рассвете, считая это участью бедняков. Ему хотелось бы проспать до десяти утра, а потом скоренько смотаться на встречу к Твиду. Вот это было бы в самый раз! Тогда у него не осталось бы времени на размышление. Теперь же придется ломать голову над случившимся и впадать в отчаяние.

У него были хорошие мозги, он доверял им. Считал себя ровней Твиду. Только сейчас никак не мог начать мыслить. Проснувшись ни свет ни заря, он должен был воспользоваться несколькими часами вынужденного безделья, чтобы склонить удачу на свою сторону. Как он чувствовал себя в те дни, когда ему улыбалась фортуна? Попытался привести в порядок растрепанные чувства, но из этого ничего не вышло. Он отличался упрямством, поэтому многие реальные вещи отскакивали от него, как горох от стенки. Холодная рассудочность губительно действовала на его непосредственность. Он ожесточенно поскреб голову и приказал себе забыть о нервах.

Человеку в его возрасте стыдно быть таким боязливым! Однако что поделаешь, если на руках у Твида все козыри? Мотли не любил, когда его топтали ногами. «Прыгай!» — прикажет ему Твид, а он покорно спросит: «Высоко?» Он давно собирался написать пьесу — вот только никак не хватало времени — о том, что бизнес не позволяет человеку перестать быть ребенком. Бизнесмен постоянно испытывает на себе чье-то давление, мирится с чужой злокозненностью. Двадцать тысяч добрых родителей не в силах уберечь своего наследника от плохой работы, единственное, что они могут сделать, это воспитать его сильным, чтобы он на нее и не претендовал. К черту детство! Но тому, кто зарабатывает на хлеб тяжким трудом, платят именно за то, что он откладывает наступление зрелости.

Твид не уступит и пяди, не спустив с человека три шкуры. «Я восхищаюсь Лютером, — сказал ему как-то раз меркантильный Твид. — Его гениальность состояла в том, что он умел пристроить свой товар». Как прикажете бороться с таким типом? Он внушал Зигги ужас. Однако Зигги понимал, что должен держаться. Он был слишком опытен, чтобы позволить обращаться с собой, как с ребенком. Какой прок в ролях любовника, мужа, отца, кормильца семьи, если ему приходится дни напролет уступать чужому давлению? Он, Зигги Мотли, в неменьшей степени, чем Исаак Ньютон, владел собственной Вселенной, открывавшей ему свои тайны. К несчастью, слишком хорошо знал, что это за тайны. Ньютон возвышал человека, формулируя первейшие законы, управляющие Вселенной, а открытия из области человеческой природы, которые делал Зигги, навевали печаль. Он часто спрашивал себя: какой толк в опыте, если в конце концов ощущаешь себя еще более жалким? Разумеется, жалкое состояние — одно из слагаемых успеха. Весь фокус в том, чтобы не уснуть униженным. Лицемерная униженность — вот главный залог успеха.

Зигги угнетала мысль, что наступит момент, когда ему придется отступиться от сделки, которой, он добивался всю жизнь. Если Твид топнет ногой, он без колебаний отойдет в сторону. Но ведь уйти в сторону равноценно самоубийству. Так он поставит крест на всей своей взрослой жизни, погнавшись за зрелостью. Приходилось выбирать: либо оставаться ребенком и вкушать успех, либо все-таки созреть и покончить с собой. «Самоубийство!» — твердо сказал он про себя, и этот благородный выбор отозвался страшной болью в животе. «Детство!» — поправился он, ибо непоколебимо верил в нутряную истину. Однако боль не прошла, хотя он изъявил готовность променять благородство на малодушие.

Он был готов придушить негодника Барни. Если бы тот не оплошал с Селестой, все получилось бы по-другому. Звонок Стью в середине ночи мог предвещать только хорошие новости. Когда он прощался с Барни и Селестой, они льнули друг к дружке, как новенькие доллары. А потом Барни оказался растяпой. Таксист доложил, что отвез ее домой одну. Зигги собирался звонить мерзавцу Барни и потребовать объяснений. Однако потом решил обождать и позвонить с утра, когда все равно нечем будет заняться. Сейчас же его ждали дела: душ, бритье, кофе, тост, еще кофе. Лучше позвонить Барни на полный желудок. Что там у него стряслось? С Селестой за пазухой он бы справился с Твидом. Теперь он решил, что будет тверд независимо ни от чего. Впрочем, Твид — монолит реальности, он не ведет переговоров по поводу воздушных замков.

— Зиг, — окликнула его с кровати жена, — ложись спать. И так ведь лег поздно ночью. Зачем ты встал? Еще не рассвело?

— Я приму холодный душ и приду в себя. Утром у меня переговоры с Гар-лан-дом Тви-дом. — Говоря с женой о своей работе, он всегда произносил ключевые слова по слогам, потому что она ненавидела его профессию и вечно находила предлоги, чтобы задавать дурацкие вопросы. Ее вопросы свидетельствовали о том, что его ответы ей не интересны. Вскоре она забывала все услышанное. Зато своей дырявой памятью пользовалась, как оружием. Он не мог рискнуть и сказать просто: «Я ходил вечером на Этель Мерман», потому что она обязательно переспрашивала прокурорским тоном: «На кого?», хотя не хуже его знала, кто такая Этель Мерман. Поэтому ему приходилось говорить: «Вечером я слушал Э-тель Мер-ман. Ну, ты знаешь, певицу-брюнетку — ты еще утверждала, что она крашеная, — та, которая исполняла партию Энни Окли в «Энни, бери револьвер». Помнишь, когда мы слушали ее три года назад — это было двадцать второго ноября, твоя сестра в тот день как раз отправилась на Бермуды, — мы сидели в проходе, это Джоко нас так посадил, и Э-тель Мер-ман так здорово пела, что ты даже аплодировала». Если жена не отвечала, он не обижался. Наоборот, считал достижением, когда топил ее в потоке информации и препятствовал приступам сварливости.

Из этой душной обстановки он каждое утро убегал зарабатывать на жизнь. Однако твердо верил, что обязан своими успехами жене. Благодаря тому, что она не давала ему спуску, он одерживал победы над конкурентами. Угнетало его то, что жены конкурентов были еще хуже. Они ели мужей поедом. Иногда он подумывал, не завести ли любовницу, но перед глазами стоял дурной пример — Додж. Эротика лезла из всех щелей, однако оставалась лишь средством избежать скуки. Додж был еще менее счастлив, чем он. Преградой сексу была работа. Когда зазывала треплется о валовом национальном продукте, ему не до собственной плачевной жизни. Куда он девает одиноких и увечных? Почему забывает про несчастных детей?

Холодный душ не помог. Кофе еще больше взвинтил нервы.

Зигги выбрал три здоровенных яйца и отрезал шесть кусков хлеба для тостов. Яйца нырнули в кипяток. Он откромсал несколько ломтей бекона и разместил их на старой сковороде. Бекон зашипел, яйца сварились, тостер запикал. Мотли воодушевился, выключил тостер, очистил яйца, снял с огня сковороду с беконом. Взяв по огромному сандвичу в каждую лапу, он стал откусывать от них по очереди, заливая сухомятку яичным желтком.

Сидя с набитым ртом, он наслаждался вкусом еды. Еще один укус — и в руке остался лишь маленький кусочек, с которым он мигом расправился. Очередь третьего сандвича настала после того, как он влил в себя чашку кофе.

Успокоившись, он спросил себя: чего ты хочешь, Зигги Мотли? Вопрос вызвал у него улыбку. Это напоминание о незапамятных временах, когда Зигги был не в ладах с собой. Ему нравился звук внутреннего голоса, особенно когда тому было, что сказать. Он почему-то вспомнил свою любимую оду Китса:

О, мне бы сок лозы, что свеж и пьян

От вековой прохлады подземелья —

В нем слышен привкус Флоры и полян,

И плясок загорелого веселья!

О, мне бы кубок, льющий теплый юг,

Зардевшуюся влагу Иппокрены

С мигающею пеной у краев!

О, губы с пурпуром вокруг!

Отпить, чтобы наш мир оставить тленный,

С тобой истаять в полутьме лесов.

С тобой растаять, унестись, забыть

Все, что неведомо в тиши лесной:

Усталость, жар, заботу — то, чем жить

Должны мы здесь, где тщетен стон пустой,

Где немощь чахлая подстерегает нас,

Где привиденьем юность умирает,

Где те, кто мыслят, те бежать не смеют…

А завтра очи Красоты тускнеют [1].

Стихотворение оборвалось у него внутри безмолвным воплем. К чему вопить без толку? Жена права; у него мерзкая работа, мотающая ему нервы. Но если бы он сказал ей, что возвращается к поэзии, она бы и подавно решила, что он свихнулся. Кто станет тогда кормить детей? Как растить детей, занимаясь творчеством? Нет, от добра добра не ищут.

Он посмотрел на кухонные часы, на которых было уже 7.30. До встречи с Твидом оставалось еще три с половиной часа. Он решил, что позвонит обормоту Барни из своего офиса. Он завидовал Сиам, поступавшей по собственной прихоти. И досадовал, что конченые трусы, подобные ему, Доджу и Твиду, место которых на обочине жизни, посмели оседлать власть и теперь душат таланты.

По дороге на работу Зигги предвкушал, как купит газету и станет искать на спортивной странице счастливые приметы. В это утро такая примета нашлась: его команда выиграла. Он знал, насколько нелепо связывать дурацкий бейсбол с судьбой, однако усматривал в непредсказуемом мире спорта больше связей с внутренними приводными ремнями Вселенной, чем в религии, где все протекало скучно, как в бухгалтерии. К моменту отпирания двери своего офиса Зигги проникся оптимизмом. Вечная неудачница, его команда взлетела наверх, вырвав победу в, казалось бы, безнадежной ситуации.

Зигги распахнул окно с намерением проветрить душный кабинет, но, вдохнув смрадный уличный воздух, поспешно захлопнул раму. Да будет свет! Руководствуясь этим девизом, электростанция убивает окружающих своими дымами. В городе Нью-Йорке за блага надо расплачиваться не только деньгами, но и жизнью. Он стал полоскать рот и горло, чтобы выплюнуть гибельную сажу, которой успел наглотаться за секунду, проведенную у открытого окна. Он радовался, что покинул армию бедняков. Ему больше не приходилось жить среди фабричной вони, купаться на общественных пляжах, где качаются на волнах невообразимые отбросы, пробираться по улицам грязного гетто, шарахаясь от попрошаек и наркоманов. Просвещенный гражданин знает, за что держаться, хотя цена этому известна. Держись за машину, за работу, за своего политика.

Что за дрянь, это современное общество, думал Зигги, вооружаясь зубной щеткой и приступая к яростной чистке зубов. Библиотеки работают меньше, чем в Депрессию. Городские больницы так запущены, что больные боятся, что их там искалечат, вместо того чтобы исцелить. Полиция берет взятки, а обвиняет в продажности городские власти. Правительство позволяет торговать лекарствами, от которых рождаются дети-уроды. Но ничего, его им ни за что не превратить в человеческие отходы. Он будет бороться. Давайте бороться вместе! Американцы, забудем вражду, будем уважать друг друга, иначе всех нас ждет участь отходов!

В щель в двери стали бросать почту. Среди конвертов были толстые и тонкие, цветные и белые. Зигги поспешно прополоскал рот от пасты, вытер руки полотенцем секретарши и поймал интересующую его газету, которую понес на стол, оставив остальную почту на полу. Послюнявив палец, он стал листать страницы, подбираясь к разделу «Ночные клубы». Вот оно: «Сиам Майами! Блеск!» Зигги потер руки. Статья была восторженной. Он наслаждался: «Сиам Майами — это секс, успех, очарование. Ее представляет Зигги Мотли».

Часы показывали восемь часов. Он позвонил Сиам, чтобы порадовать ее хорошей новостью. Она не брала трубку. Вот соня! Потом испугался и стал звонить Барни. На него он наорал за то, что тот слишком долго спит и не сумел загарпунить Селесту. Барни оставался невозмутим: он разговаривал с ним, даже не соизволив продрать глаза! А где Сиам? Как можно доверять ее разговорам про колпачок? Он в гневе бросил трубку. День превращался в кошмар.

Зигги наступил на конверты у двери. Опытный взгляд выхватил из кучи конверт, похожий на личное письмо, а то и на чек, только не на рекламный хлам, и он поддел его носком ботинка, отделяя зерно от плевел. Потом надавил на несчастное письмецо всем своим весом, словно подошва могла уловить сигнал, как обычно и происходило. Он походил на танцора из племени дикарей. В первом же распечатанном им конверте оказался чек, но на смехотворную сумму. Во втором — тоже чек, но посолиднее. В третьем — опять чек. Поверив в свою счастливую звезду, он наугад наступил на еще один конверт, однако в нем оказалась реклама гарантированного способа, с помощью которого мужчина может добиться популярности у женщин. Зигги лучше знал, что нужно женщинам: умелый танцор.

Он положил чеки на стол секретарши и застыл в нерешительности. До встречи с Твидом предстояло кантоваться еще без малого три часа. Чувствуя, что совершенно расклеится, если не предпримет решительных действий, он поспешил в ближайший бар «Белая роза» и заказал рюмку фирменного пойла. Спиртное подняло ему настроение, но соседство бездельников у стойки грозило все испортить. Он с важным видом затрусил прочь, хотя деваться ему было некуда.

Что там стряслось с Селестой? Вдруг ему удастся исправить причиненный Барни урон? Спасти наступивший день можно было единственным способом: законтрактовать Селесту. Он покатил на автобусе на Ист-Сайд и сошел на Бикман-Плейс, где обитала Селеста. На вопрос привратника Зигги ответил: «К мисс Веллингтон». Тот не понял, и Зигги поправился: «К Селесте Гуч».

Он запамятовал, что в частной жизни она пользовалась старой доброй семейной фамилией. Ее отец, занявшись спекуляцией недвижимостью, назвался Веллингтоном, чтобы стать выше любых упреков. Зигги знал, что изменение фамилии на более благозвучную повлекло многочисленные последствия. Гуч-Веллингтон был вынужден снимать квартиру в дорогом доме, у его секретарши должен был быть английский акцент, высоко ценившийся на рынке рабочей силы. Мотли презирал подобные ухищрения, однако раболепствовал перед достигаемым с их помощью престижем.

Привратник позвонил к ней в квартиру. Она долго не отвечала, а ответив, пригласила Зигги подняться. Услыхав звонок в дверь, крикнула:

— Я уже открыла.

Он вошел в роскошно обставленную квартиру. Появилась Селеста с сияющим, свежеумытым лицом. Под тугой шелковой пижамой угадывалась пышная фигура.

— Что за сюрприз? Столь ранний визит!

Она подвела его к дивану под широким окном, выходившим на запад, на цепочку небоскребов.

Если его появление стало для нее сюрпризом, то ее вид стал для него сюрпризом куда большим. Ему были хорошо видны очертания ее груди, под тонким шелком задорно торчали соски. Когда она уселась на противоположном от него конце дивана, шелковые пижамные штаны обтянули ее так сильно, что волоски на лобке проткнули шелк и вылезли наружу. Она сбросила шлепанцы и вытянула ноги на диване. Большой палец оказался в каком-то дюйме от его штанины. Даже если бы она предстала перед ним обнаженной, сознательно его соблазняя, он бы не смешался так сильно. Он был задет тем, что она появилась в пижаме на голое тело, совершенно не подумав о нем. Смотреть на нее было невозможно, оставалось только коситься.

— Что случилось? — заботливо спросила она. — У вас обеспокоенный вид.

«Не обеспокоенный, а возбужденный», — подумал он печально. Что делают годы! Он утопал в мягком диване. Утром Селесте можно было дать около тридцати лет. Если мужчина средних лет может претендовать на Софи Лорен… Впрочем, она не воспринимает его как партнера, поэтому и вылезла в таком виде. Для нее он — бизнесмен, не помышляющий ни о чем, кроме выгодных сделок. Он пожалел, что пришел, при всей важности приведшего его дела. Ее невосприимчивость к нему как к мужчине была для него унизительной. Барни был мгновенно забыт. Зигги тревожился теперь за себя самого. Унижение был тем сильнее, что он сознавал, что она не совершает ошибки, ведь он явился к ней именно по делу.

— Я знаю, почему у вас такой тоскливый вид. — Она улыбнулась, воображая, что видит его насквозь, и повернулась в профиль, чтобы не намекать прямым взглядом, что вкладывает в свое замечание оскорбительный смысл. При этом ему стала еще лучше видна ее грудь. Данное обстоятельство не приходило ей в голову, и это окончательно его доконало. — Я нужна вам, да?

Он не знал, что ответить.

— Вы хотите подписать со мной контракт, иначе Твид на утренней встрече оставит от вас мокрое место? — Она посмотрела на него, чтобы засвидетельствовать свое сочувствие.

Зигги пригладил волосы; он сделал это по привычке, хотя в данном случае ему действительно не хотелось выглядеть неопрятным.

— Вы все знаете. — Он не желал выдавать свои чувства.

— Жалко, что мне нечего предложить вам на завтрак. Давайте, я позвоню и закажу.

— Я завтракал. — К нему вернулся его каркающий голос, которым он вел скучные переговоры.

— Как насчет рюмочки?

— Нет. — Он покрутил головой, давая понять, что хочет сохранить голову светлой.

— Тогда томатный сок.

Не позволив ему возразить, она встала и направилась в кухоньку, устроенную на противоположной стороне комнаты. Зигги наблюдал за ней, ощущая неуместное шевеление в штанах. Как поступить, когда она пойдет обратно и он увидит ее всю? Вот будет незадача, если он схватит ее, а она отшатнется! Тогда прощай контракт! Он вспомнил повесть Толстого, в которой человек, стремившийся к святости, пребывал в таком смятении из-за своих эротических помыслов, что отрубил себе палец, чтобы усмирить свою плоть. Зигги отвернулся и уставился на безликие небоскребы. Он собирался утихомирить свои чувства с помощью холодного анализа, но ничего не добился.

Внезапно за окном раздался пульсирующий грохот. Он становился все сильнее, заполняя комнату. Широкое окно на мгновение заслонила тень, рев заглушил разговор. Потом он стал затихать.

— Вертолет! — крикнула Селеста. — Вечно они снуют над Пятой авеню.

Теперь Зигги с легким сердцем обернулся к босой Селесте, уже сидевшей напротив и протягивавшей ему высокий стакан с томатным соком. Биение вертолетного винта побороло его томление. Он давно дал себе зарок не завидовать условиям жизни богачей, сосредоточив зависть исключительно на их капитале. Наконец-то обрел способность нормально говорить.

— Что случилось между вами и Барни этой ночью?

— Это личное, — ответила она отчужденно. Ее щечки запылали, как у амазонки, долго скакавшей на лошади. Длинные ногти скользнули по пижамной штанине. Зигги проследил за ее рукой и увидел в самом напряженном месте, среди проступающих волосков, пятнышко в форме бабочки. Вид этого интимного пятна прибавил Зигги уважения к ней.

— Странно. Барни говорит, что это личное и что он не собирается об этом распространяться, вы отвечаете то же самое. За этим что-то кроется.

— Кроется. — Она подняла глаза. — Только я не имею к этому отношения. Сиам очень талантлива. Я знаю, что мне в смысле пения далеко до нее. Не хочу, чтобы и по части мужчин она указывала мне мое место.

— Вы ошибаетесь! — Зигги пошел в атаку. — Между ними ничего нет. Я говорю правду. — У Зигги застучало в висках. Он почувствовал перспективу подписания контракта еще до встречи с Твидом.

— Зигги… — Ее обстоятельный тон усмирил его. — Ночью у нас с ним ничего не получилось, потому что… — Она почесала свое шелковое бедро, изрядно смутив собеседника. Дело было не только в ее непосредственности, а в том, что эта роскошная женщина не контролировала себя. Ей было все равно, есть он рядом или нет.

— Я слушаю, — напомнил он о себе.

— От его пальцев пахло другой женщиной, — еле слышно закончила она.

Зигги сделал стойку. Ревность Селесты не могла не подействовать на него. Теперь она была ему близка, так как тоже испытала разочарование. Долг требовал, чтобы он развеял ее тоску.

— Вам это было так важно?

— Не мне, — меланхолично отозвалась она, не стесняясь своей беспринципности. — Ему.

Зигги повесил голову и спрятал глаза. По части откровенности — он, напротив, скрывал свои замыслы.

— Я готов поклясться, что у них ничего не было, — попытался он ее обнадежить. — Я и сейчас так считаю. Она для этого слишком утомляется. Вы не представляете себе, как приходится перенапрягаться на этих разовых выступлениях.

— Благодарю, Зигги. Даже если вы говорите правду — а я по какой-то немыслимой причине сегодня утром испытываю к вам доверие, — мне понятно, что если она так же растрачивает себя в любви, как в пении, то я не смогу составить ей конкуренцию.

Мотли согласно кивнул и посмотрел ей в глаза. Его задача состояла в том, чтобы вырвать у нее подпись на контракте. Сейчас он чувствовал, что она колеблется. Оставалось только слегка ее подтолкнуть. Он решил воспользоваться ее слабостью.

— Попробуйте еще разок.

— Не знаю… Я плохо спала ночь. Наверное, я теперь не та. — Она припала к стакану с томатным соком.

— Неужели он ничего не сказал, даже не извинился? — недоумевал Зигги.

— Как раз извинился. И, кстати, Зигги, у меня уже был шанс попробовать еще разок. Он стоял рядом с такси и усиленно просил у меня прощения. Я бы могла распахнуть дверцу и затащить его внутрь.

— Вот видите!

— Но я была очень обижена. Я была в отчаянии.

— Ничего еще не потеряно.

— Зигги. — Она, не торопясь, допила сок. — Как любовник он для меня больше не существует. Все, точка. Я горжусь тем, что умею не мешаться под ногами.

От нее исходила действующая Зигги на нервы чувственная готовность. Он понимал, что в этом чертовом мире добрую половину женщин отличает та же особенность, и собирался воспользоваться ею в своих целях.

— Подпишите с нами контракт. Никогда не знаешь, что может произойти завтра. В конце концов, мало кто из людей проявляет постоянство.

— Вы сами сказали, что я плохо пою.

— Вы поете достаточно хорошо, — соврал он. — Все, что вам нужно, — это выступления на публике как стимул для совершенствования.

— Прошу вас, Зигги, не эксплуатируйте мое честолюбие. — Она отвернулась. — Из-за вас я становлюсь совсем слабой.

— Простите меня. Но стоит вам почувствовать контакт с аудиторией — и дальше все будет зависеть от вас. — Он не стал распространяться на эту тему, так как боялся ее острого ума.

— Я не подпишу.

— Есть певицы, не наделенные и половиной вашего таланта, которые добиваются успеха. Самое главное — это ухватить свой шанс.

— Нет. — Она покачала головой. — Мне не хватает цепкости. При всех моих страданиях я ценю свой душевный комфорт.

— Все-таки подумайте! — умолял он. — Не надо с ходу отказываться.

— Меня не сжигает лютое честолюбие — я защищена от людей, стремящихся меня эксплуатировать. В этом мое преимущество. Но я завидую Сиам и все же не хотела бы оказаться в тюрьме по ее милости. — Она смотрела на Зигги прямым, все понимающим взглядом.

Он погладил ее руку. В его порыве не было чувственности. Просто он хотел убедить ее, что его деловое предложение стоит как следует обдумать.

— Я скажу Гарланду, что вы еще не приняли окончательного решения, но в конце концов обязательно согласитесь.

Она отняла у него руку, хотя его нахальство показалось ей забавным.

— Вы невозможный! — Далее последовала неожиданная уступка: — Если Твид позвонит, я отвечу, что обдумываю ваше предложение.

— Это все, что мне нужно. — Он встал, наклонился к ней и благодарно поцеловал в щеку. Она импульсивно обняла его за шею. Он увидел ее грудь, едва не потерял самообладания, но вовремя вспомнил о главном. — Который час?

Она взглянула на часы на противоположной стене.

— Десять тридцать.

— Мне пора.

Она игриво улыбнулась, озадаченная его неисчерпаемой энергией и покоренная ею. Обычно ей не нравились чересчур напористые мужчины, ибо она подозревала их в неумении любить. В Зигги же, несмотря на его внешнюю порывистость, присутствовала человечность, на которую она не могла не отреагировать. Он был до того уверен в ее влиянии на всесильного Твида, что ей становилось смешно. Одновременно она начинала гордиться собой и больше в себя верить. В тот момент, когда он взялся за дверную ручку, она налегла на него сзади всем телом и чмокнула на прощание в щеку.

— Я довольна вашим утренним посещением. Мне требовалось именно ваше общество.

От прикосновения ее груди к своей спине Зигги запылал. Ее теплое лицо касалось его шеи. Он обернулся и оглядел ее обтянутое шелком тело с головы до ног. Однако не решился дотронуться до нее — это было бы непозволительным риском. Так он мог загубить наклевывавшуюся сделку. Главное было достигнуто: она обещала сказать Твиду, что поразмыслит. Большего ему пока и не требовалось. Как ни велико было сейчас его желание, потребность в сделке была еще больше.

— Спасибо за помощь, — сказал он ей. Выходя за дверь, он надеялся сохранить ее тепло, передавшееся ему.

Глава 20

Зигги знал, что летит к Твиду, как бабочка на свечу, однако внутреннее побуждение — он чувствовал, что это гордыня! — не давало ему остановиться. Он уже понимал, что нерешительный ответ Селесты вряд ли сможет ему помочь. Для Твида не существовало того, что не лежало в банковском сейфе. Теперь Зигги хотелось как можно быстрее покончить с этой встречей, так как он знал, что у него на руках нет козырей.

Он не рискнул лезть в автобус. Толкучка только усилила бы его пессимизм. Такси поблизости не оказалось, поэтому он отправился пешком. Ощущение собственной беспомощности при наличии такого богатого опыта было настоящей пыткой. Выходит, он так и не овладел ремеслом, которому посвятил жизнь! Если бы он продолжал заниматься стихосложением, то у него по крайней мере случались бы моменты глубокого личного удовлетворения. Он слепо шагал вперед, не различая встречных лиц, хотя кое-кто из прохожих оглядывался и смотрел ему вслед. Он не говорил сам с собой, но напряженное выражение его лица не могло остаться незамеченным.

Он вспомнил, как впервые повез сына на метро. Мальчик спросил, что написано на рекламных плакатах. Его заинтересовала надпись: «Чудесная, восхитительная, супербелая зубная паста!» Зигги ответил, что там написано, дескать, паста белая. Сын засмеялся. Отец был горд сыном. Между прочим, продолжал он; зубы чистит не паста, а щетка. Сына еще рано было посвящать в то, что люди, сочиняющие подобную ерунду, призванную его оболванивать, получают в три-четыре раза больше, чем учитель, который будет учить его грамоте. Хорошо, что дети не умеют читать между строк; потом становится уже поздно, и они незаметно погружаются в окружающую жизнь вместе со взрослыми.

Он все же окликнул такси и прибыл к конторе Твида на 15 минут раньше назначенного срока. Все окна здания, выходившие на Бродвей, были загорожены колоссальным рекламным панно.

— На четвертый, — сказал он лифтеру, который выглядел так, словно страдал несварением желудка.

— Вы — мистер Мотли?

— Он самый.

— Вас желает видеть диспетчер. Он отлучился на минутку за сигаретами.

— Я повидаю его на обратном пути.

— Я не могу вас поднять, пока вы с ним не поговорите.

Появился диспетчер, открывавший пачку.

— Мистер Мотли! — крикнул ему лифтер, и диспетчер подбежал, всем своим видом изображая почтительность. Мотли понял, что ему прибавила прыти хорошая взятка.

— Вас желает видеть мистер Додж. Он ждет в баре «Сарди».

Мотли пожал плечами и вышел. В том же здании располагался кинотеатр. Мотли думал о том, как это унизительно — выходить из здания в растрепанных чувствах и сталкиваться с безразличными субъектами, идущими в кино на утренний сеанс. Ему на глаза попался важный господин с атташе-кейсом, собиравшийся убить день в кинозале.

Зигги заторопился по бродвейскому тротуару, свернул налево и влетел в тесный бар «Сарди», стены которого были увешаны портретами знаменитостей. Додж сидел в дальнем углу. Стоило Мотли приблизиться, как Додж сказал тоном самоубийцы, увидевшего человека, еще проворнее, чем он сам, продевающего голову в петлю:

— Тебе нельзя сегодня к Твиду. Он сотрет тебя в порошок. — Покосившись на часы, он вознегодовал: — Зачем ты прешься к нему так рано?

Мотли тяжело опустился на соседний табурет и ничего не ответил. Он готов был признать, что на этот раз действительно выглядит взволнованным.

— Что случилось? — спросил он у Доджа еле слышно.

— Агенты театральных бенефисов собираются поднять тарифы на семь с половиной процентов.

— Твида не волнуют маневры этих дам. Он так зависит от них как от гарантированной аудитории, что готов принять любой прейскурант.

— Вдобавок у Гарланда провал на гастролях и провал на репетиции.

— Это с него как с гуся вода, — отмахнулся Мотли, хотя понимал, насколько это дурная новость.

— Неужели ты добровольно взойдешь на эшафот?

Мотли сполз с табурета.

— Пока.

— Валяй, прыгай с моста. — Додж усмехнулся, отчего сразу помолодел. — Наверное, скрываешь хорошие новости?

— Какие?

— Ты ведь был у Селесты.

Мотли кивнул.

— Раз ты так осведомлен, значит, для тебя не тайна, чем это кончилось.

— Она подписала?

— Почти. Она скажет Твиду, что колеблется.

— Колеблется? — Додж схватил Мотли за руку. — Сумасшествие! Как можно колебаться, когда ей предлагают стать звездой? — Додж бросил руку Мотли, потянулся за стаканом и опрокинул содержимое себе в рот. — Ты ей сказал, что между Сиам и твоим администратором ничего нет?

— Она знает, что есть.

— Почему твой парень оставил ее сегодня ночью?

— По сугубо личным причинам.

— Какие еще личные причины, если тебе они известны? — разъярился Додж.

— Они не для твоих ушей. — Мотли посмотрел на часы, по которым театралы проверяли, не пора ли бежать на пьесу или мюзикл, и засеменил прочь из бара.

— Зигги! — Додж не верил собственным глазам. — У тебя что, приступ негативизма? Зачем тебе нарываться на неприятности?

— Мне не нравится, когда встреча с Твидом нависает надо мной, как топор.

Додж последовал за ним на улицу.

— Зигги, ты не обладаешь монополией на неудачные дни. У меня выдаются целые неудачные недели! Случалось, что, побывав с утра в уборной, я пакостил себе весь предстоящий день. Но мне удавалось выстоять. Вот я и советую тебе: пережди шторм. Найди предлог, извинись и посети Твида завтра или послезавтра, когда у тебя пройдет приступ негативизма.

Зигги зашагал быстрее.

— Что меня убивает, так это то, что в нашем распоряжении настоящий талант, мы знаем, что это верняк, но все равно пресмыкаемся перед Твидом.

— Остынь, Зиг.

— Со мной ее ждет успех.

— Не то слово, Зиг, не то слово!

— Вот и оставь меня в покое. Я протолкну ее, протолкну любым способом. Для тебя она всего лишь тело, а для меня — вся жизнь.

Видя, что ему не остановить Зигги, Додж попросил:

— Сообщи мне счет матча.

Зигги кивнул в знак согласия. Стоило ему войти в здание и остановиться перед лифтом, как он понял, насколько прав Додж. Он отдавал себя на заклание, что было совсем не в его духе. Не в его духе? Селеста заставила его усомниться в самом себе. Ему не хотелось быть тем бесчувственным бизнесменом, каким ей казался. Однако он именно таким и был. В нем происходила внутренняя борьба. Он заметил, что непроизвольно трет лоб. Убрал руку в карман. Тогда другая рука принялась скрести в затылке. Он убрал в карман и ее.

Значит, у Твида проблемы с дамами-благотворительницами? Их ассоциация продавала в год на семь миллионов билетов, то есть десятую часть всего количества. Чего ради он потащится к нему в такой неблагоприятный момент? Он стал чесать нос. Дамочки могли скупить огромную часть зала или даже весь зал за месяц до премьеры. Они были могучим оружием в борьбе с критикой. Они были надежнее, чем деньги в банке. Они ссужали Твиду деньги, он, орудуя ими, как залогом, занимал еще, когда ни одна живая душа даже не была знакома с пьесой. Бенефисы помогали продюсеру и сводили с ума звезд. Благотворительные билеты стоили так дорого, что раскошелившаяся на них публика проявляла скупость на аплодисменты. Таллула Бенкхед говаривал, что аудиторию на бенефисе не растопить и газовой горелкой. Роджерс и Хаммерштейн сумели избежать бенефисов при первых показах «Саут Пасифик». Сиам придется привыкнуть к холодному приему, который будут оказывать слушатели-благотворители, иначе ей не добиться признания.

Перед дверью конторы Твида Мотли показалось, что он слышит крик своего первого ребенка, мучавшегося по ночам кошмарами. Он подбегал к колыбели и бесился от неспособности ему помочь.

Контора Твида была разделена фанерными и стальными перегородками на клетушки. В углу каждой клетушки восседал за столиком клерк мужского или женского пола, просчитывавший на арифмометре счета от гастролеров и аттракционов. В клетушках стояла тишина, иногда нарушаемая металлическим лязгом. Шум от арифмометров напоминал шум, поднятый стаей испуганных куликов, взлетевшей с земли. Он распространялся по конторе волнами, в середине был громче, по углам тише. Время от времени наступала полная тишина. В такие моменты в ноздри посетителю ударял сухой запах пыли, покрывавшей зашарканный дощатый пол.

Зигги прошелся по скрипучему полу с блестящими шляпками гвоздей и просунул голову в маленькое отверстие в обшитой жестью стене. Молодая девушка с профессионально напудренным личиком управляла коммутатором, а в промежутках печатала письма.

— Зигги Мотли, к вашему боссу.

— Вам назначено? — спросила секретарь, не поднимая головы.

— Спросите у него.

— Он говорит с другим городом. Следующий разговор с Биверли-Хиллз. Не желаете присесть?

Зигги сел на скамью, обтянутую потрескавшейся черной кожей. В трещинах виднелись оранжевая набивка и ржавые пружины. Больше в этой тесной приемной без окна сесть не на что. Здесь было голо, как в проходной фабричного склада, если не считать длинную полку над скамьей, грязный обогреватель у стены и стопки сценариев высотой в добрых три фута. Когда-то они радовали глаз пестротой обложек, теперь изрядно поблекли. В свое время их доставили к Твиду курьеры. Слой пыли на сценариях был пропорционален энтузиазму, с которым они создавались. Нижние успели побуреть от времени; чем выше лежал сценарий, тем светлее его страницы; в верхних папках они были девственно белы. Все папки пропылились, так как каждая успела побыть верхней. Многим была известна манера Твида держать эти сценарии на видном месте как доказательство его крайне низкого мнения о качестве текстов, присылаемых ему крупнейшими агентами Нью-Йорка, Биверли-Хиллз и Лондона.

Зигги стало любопытно, не узнает ли среди этих папок знакомые, но он быстро отвел глаза от пирамиды, усмотрев в этом тоскливом зрелище дурное предзнаменование. Впрочем, даже усевшись к сценариям спиной, он не мог о них забыть. Хорошо помнил, как лет десять тому назад тщеславно рылся в этой стопке. Ведь это были плоды напрасных трудов. В итоге он пал духом. Здесь не оказалось любительской чепухи. Авторы сценариев были виднейшими фигурами американского театра. В 20-х и 30-х годах имена, выведенные на нижних папках, гремели; теперь эти сценаристы ушли на покой, а то и в могилу. Некоторые были лауреатами Пулитцеровской премии. В середине пирамиды находились творения новичков, забытых после одной-двух пьес. Сверху собирали пыль молодые сценаристы, потерпевшие более или менее сокрушительное фиаско или добившиеся всего лишь похвал критиков, что не помешало кассовому провалу. Агенты утверждали, что тратят по несколько тысяч долларов в год, чтобы выцарапать сценарии обратно.

— Зигги, у вас страшная депрессия! — Низкий, вежливый голос Твида показался Мотли ударом грома. Твид застал его за раздумьями. Зигги меньше всего хотелось, чтобы их встреча началась таким образом. — Любуетесь кладбищем? — Твид подмигнул, и Зигги инстинктивно расценил его дружелюбие как зловещий признак. — Заходите.

Он повел Мотли мимо клетушек. Ярко освещен был только кабинет главного бухгалтера. Стены здесь свежевыкрашены, на полу лежал голубой ковер. Самой грязной была похожая на шкаф конура, где помещались двое агентов по связи с прессой. Мотли почувствовал, как они напряглись при приближении шефа.

Кабинет Твида был единственным помещением с дверью. Ему нравилось изящно распахивать и затворять ее, демонстрируя свое руководящее положение. Он вежливо предложил Мотли войти первым. Кабинетик маленький, чистенький, на полу — голубой коврик, такой же, как у бухгалтера, только меньше. Единственное окно распахнуто. Оно выходило на белую изнанку колоссального рекламного панно, нависающего над Бродвеем. Сюда долетал бродвейский шум, но панно ничего не позволяло рассмотреть, кроме собственного деревянного скелета.

— Рад, что эти сценарии огорчают вас не меньше, чем меня, — молвил Твид. — Сигару?

Зигги вынул из протянутой коробки толстую пятидесятицентовую отраву и сел. Зазвонил телефон. Твид сразу схватил трубку.

— Я же предупреждал: никаких звонков! Хорошо. — Он обернулся к Зигги. — Один разговор — и все. — Твид опять уставился на белую изнанку панно. — Ты сказал ему, чтобы он остановился именно в этом отеле, а не в другом? Хорошо. Он ставит второй акт так, как я велел? И получается ерунда, как я и думал? Ну, так сожри его. У него нет воображения. Нет, увольнять его я не желаю. Хочешь испортить мне репутацию? Сожри его! Сделай его жизнь невыносимой. Донимай его из-за каждого цента. Ставь под сомнение его вкус. Заставь его уволиться. Это тебе на десерт.

Твид повесил трубку, крутанулся в кресле и оказался лицом к лицу с Зигги.

— Я послал этого кретина режиссера работать с отличным сценарием, а он оставил от него рожки да ножки. Сначала я искал ему актрису, потом пришлось специально для нее переписывать сценарий. Я пригласил другого режиссера, лучше первого, но он предложил собственное прочтение. Десять дней гастролей — и отличная пьеса уничтожается самими специалистами!Никто толком не знает, в чем дело: тут исправили, там подлатали. А где в итоге купленный тобой сценарий?

Твид достал из ящика спичку и зажег ее о днище стола.

Мотли прикурил от зажигалки, наблюдая, как на глазах черты лица Твида становятся жестче. Твид был слишком разгневан, чтобы говорить, даже чтобы зажечь сигару. В конце концов спичка стала жечь ему пальцы. Твид был так зол, что не обратил внимания даже на это. Мотли волновался, но не из-за пальцев Твида, а из-за его состояния, представление о котором давала эта горящая спичка. Когда огонь лизнул кожу, Твид поплевал себе на большой и на указательный пальцы, перевернул спичку и умудрился зажечь сигару от изогнувшейся почерневшей загогулины. Одновременно он левой рукой достал из ящика контракт Сиам и бросил его на стол.

Зигги ждал, что Гарланд подаст ему контракт, но тот больше к нему не прикасался. Эта нарочитая неучтивость была оскорбительной. Она ставила целью сломить Зигги. Зигги не собирался изучать контракт, пока документ не подадут ему в руки. Он слегка пригнул голову и сжал зубы, чувствуя себя оплеванным. Теперь Твиду придется извиниться, иначе Мотли не пошевельнется. Однако вместо извинений Твид прибавил еще одно оскорбление, и Мотли понял, что ему некуда деваться.

— Обсуждению не подлежит, — заявил Твид, дуя на черную обгоревшую спичку. — Либо так, либо никак.

— Контракты всегда сначала обговаривают, а потом заключают! — агрессивно выпалил Мотли, стараясь все-таки не выдать голосом обиды. Он заранее готовился к худшему, однако не ожидал от Твида подобной черствости. Твид отказывал ему в праве вести переговоры! Теперь он понимал, почему Твид вызывает такой страх. Твид не боялся застигать партнера врасплох и ощипывать, как дохлую курицу.

— Это мое окончательное слово, — пояснил Твид, глядя на одиноко лежащий на столе контракт.

Мотли улыбнулся, воспринимая бумагу как живое существо. Контракт представлял собой несколько скрепленных листков с текстом на обеих сторонах. Контракт был необходим ему как воздух, однако Зигги медленно поднялся, так и не потянувшись за ним.

Твид не шелохнулся. Он был до омерзения спокоен.

— Вы даже не взглянете?

Мотли чувствовал, как сочится яд из уст Твида. Он пытался закрепить свое могущество. Мотли не собирался ему поддаваться. Нет, он не доставит ему такого удовольствия!

Твиду все же пришлось встать и самому взять со стола контракт.

— Приношу извинения за то, что не подал его вам. Прежде чем уйти, может, все-таки прочтете? — Он протянул контракт Зигги. — Полезно знать, от чего отказываешься.

Мотли был готов придушить Твида за его настырность, за его стремление ухватить свое даже в ситуации, когда с его властью отказываются мириться.

Твид сам открыл первую страницу контракта. Зигги не мог не увидеть предлагаемых ему процентов. Его глаза недоверчиво расширились.

— Вот мерзавец!

— Будут еще комплименты? — Твид улыбнулся своей кривой улыбкой.

Мотли схватил контракт и пробежал глазами еще пару страниц.

— В жизни не видел такого щедрого контракта. — Зигги не знал, ликовать ему или мучаться подозрениями. — Почему?

— Все дело в условиях, о которых я только что вам говорил. Мне нужна звезда, способная гарантировать сборы при самой отвратительной режиссуре и сценарии. Такие, как Сиам, мне по вкусу. Слушая ее, можно переполняться чувствами. — Твид протянул руку. — Ну, что скажете?

Мотли поспешно пожал ему руку, скрепляя договоренность.

— У вас сигара потухла, Зигги. — Твид обошел стол, чтобы зажечь спичку и поднести ее к сигаре Зигги. Тот пыхтел сигарой и ликовал. Наконец-то он добился своего! Он уже грезил наяву. Осуществлялась самая его светлая мечта. Он аккуратно сложил контракт, положил его в карман пиджака и похлопал себя по карману на счастье.

Твид проводил его к двери.

— Первое, что от вас требуется, это чтобы Сиам вернулась с гастролей такой же счастливой, какой она была вчера.

— Конечно! — машинально ответил Зигги.

— Никаких «конечно»! — Твид нахмурился, подчеркивая серьезность задачи. — Не должно случиться ничего, что вывело бы ее из равновесия.

Зигги почувствовал себя уже не таким счастливым. Душа стала уходить в пятки, короткая радость забылась. Знает ли Твид о давлении, которое захочет оказать на Сиам Додж, как только услышит о контракте?

— Пускай Додж удавится, — выдавил Мотли.

Этот ответ не показался убедительным даже ему самому. Теперь, когда у Сиам был контракт, Додж получал право спросить, желает ли она его лишиться.

На улице, переполненный радостью и одновременно ужасом, Зигги почувствовал, что Твид проявил не щедрость, а простую реалистичность. Он уже догадывался, что это было признаком колебаний. Чем дальше он отходил от конторы Твида, тем сильнее его настигала волна неуверенности. Твид колебался точно так же, как сам Зигги. Впервые в жизни он разглядел в Твиде человека. Зажмурившись, Мотли пожалел, что начинает видеть в партнере человека только тогда, когда тот проявляет слабость.

Глава 21

Голая и удовлетворенная Сиам лежала на матраце посреди комнаты. Телефон звонил уже давно, но его звонки казались далеким, вульгарным, ненужным звуком, не имеющим никакого отношения к ее жизни. Сиам улыбалась, нежась в объятиях Барни на залитом солнцем полу. Солнечный свет был мягок и навевал сон. Она не знала точно, спит или бодрствует. Неуемный телефон склонял ее ко второму ответу. Однако на сей раз звонки телефона утратили для нее значение, из чего она заключила, что наконец-то обрела покой.

— Ты не собираешься подойти к телефону? — пробормотал он.

— Ну его к черту! Он ограничивает мою свободу.

Он поцеловал ее в бок и дотянулся до своего башмака. Бросок в телефон — промашка. Телефон, однако, угомонился, и они дружно улыбнулись.

Она привалилась к нему и сказала:

— Самое лучшее в сексе — сон.

— Я хочу есть.

— Я так радуюсь, когда произношу твое имя: Барни. Такое глупое имя! Гораздо глупее моего. Однако мне нравится произносить наши имена вместе. После того, как я назвалась Сиам Майами, мое настоящее имя стало для меня совершенно чужим. Раньше я плелась за своим именем, теперь мое имя означает лишь то, что я собой представляю. Ты так не считаешь?

— Где ты набралась такой премудрости?

— В постели, — ответила она.

— По-моему, ты можешь подмять под себя любое дурацкое имя, в этом и заключается твое…

— Ну, говори.

— Сейчас.

— Не бойся.

— Очарование.

— И это все?

— Я боюсь тебя восхвалять, когда ты раздета. В таком виде ты мне не веришь.

— Постепенно приучаюсь верить.

Телефон снова принялся звонить. Сиам потянулась через Барни за вторым его башмаком, прицелилась и произвела бросок. Бросок оказался метким — башмак сковырнул трубку с рычага.

— Здорово! — хором крикнули оба.

— Мне всегда хотелось это сделать. — Она очень гордилась собой.

В трубке послышался знакомый голос:

— Алло! Алло!

Барни зацепил шнур и подтянул аппарат к матрацу.

— Да, — отозвался он.

— Почему не отвечаешь?

— Хэлло, Зигги. — Услыхав, с кем он говорит, Сиам налегла на него, чтобы послушать.

— Братцы, у меня отличные новости. Твид подписал с нами роскошный контракт! Сиам выступит с концертом. К концу лета она превратится в звезду. Где она?

— Так и не вернулась от гинеколога. У нее внутри обнаружили какую-то косточку, которая может привести к излишествам.

Сиам ткнулась губами в плечо Барни, чтобы заглушить смех.

Зигги возликовал.

— Это она смеется? Сиам смеется? Это такое же чудо, как если она не забеременеет.

— Почему бы ей не смеяться? — удивился Барни.

— Сиам, поздоровайся с дядей Зигги.

— Привет, ворчун, — послушно отозвалась Сиам, все еще борясь со смехом.

— Ребята… — Такое количество радости казалось Мотли явным перебором. — Вы сами знаете, не мне вам говорить… Работящую девушку стерегут не небеса, а контрацепция. Простите, если я вам помешал. Но знайте, ребята, бизнес есть бизнес, а удовольствия могут и подождать. Сиам, записывай свою температуру. Ты меня слышишь? Учти, Барни, некоторые мужчины умеют улавливать на слух, когда у их жен происходит овуляция. Постарайся выяснить, как это делается.

Сиам словно смешинка в рот попала.

— Кто это так хохочет?

— Сиам.

— Я не запрещаю вам забавляться. — Самому Зигги было не до забав. — Но существуют и другие развлечения. Оглядитесь по сторонам. На гастролях можно найти много любопытного. Посещайте торговые центры. После них вам будет уже не до чего. Смотрите телевизор. Не ешьте мясо с горчицей. Принимайте холодный душ.

— Как насчет жевательной резинки? — спросила Сиам.

— Держись подальше от резинки, Барни, — спохватился Мотли. — Я присмотрел для тебя кабинетик. Прямо на Пятой авеню, окнами на Плазу около Центрального парка.

Это произвело впечатление. Сиам поцеловала Барни.

— Спасибо, Зигги, — сказал Барни.

— Запиши свой новый номер телефона, — приказал Мотли, отметая благодарность.

— Секунду, сейчас запишу.

Бумаги не нашлось. Сиам пошарила позади себя и подала Барни свой белый лифчик.

— Что это такое? — не понял Барни.

— Моя записная книжка. — Она порылась в сумке и нашла карандаш для бровей.

— Давай, — согласился Барни.

Мотли продиктовал номер телефона. Барни зафиксировал его на левой чашке лифчика.

— Готово.

— Желаю вам обоим удачи, — сказал Мотли с некоторой тревогой. — Учтите, когда я желаю удачи, это значит «смотрите мне!».

— Мы ограничимся торговыми центрами, телевизором и холодным душем, — сказала в трубку Сиам.

— Кстати, — как бы между прочим вспомнил Зигги, — выступление в Уилдвуде отменяется. Вам предоставляется день отдыха. После небольших каникул, ровно через сутки, вас ждут в Вашингтоне.

Барни положил трубку. Сиам крепко обняла его.

— Победа! — крикнула она. — Победа! Давай навестим мою мать. Вот она удивится! Самолетом до Чикаго, поездом до Хинсдейла. К ужину будем там.

Он опрокинул ее на матрац.

— Лучше полетим в Чикаго, — слабо запротестовала она.

Он проснулся первым. Ее щека была прижата к его уху, и он услышал собственное громкое сердцебиение, хотя лежал неподвижно. Он обхватил влажной рукой ее талию, она сонно обняла влажной рукой его мокрую спину. После судорог и слез ее лицо осталось припухшим, но очень счастливым. Слезы оставили на щеках полоски. Его губы тоже распухли от ее укусов. Почувствовав его внутри себя, она впилась зубами в его губы. Страсть сделала ее лицо незнакомым. Потом тело сотрясли судороги и полились слезы, а после к ней вернулась красота. Ее губы отпустили его рот и раскрылись, она ловила воздух ртом, голова стала клониться набок. Она потеряла над собой контроль, что только усиливало его возбуждение. Ее глубокие, тяжкие вздохи, стоны, которых она сама не слышала, — это и было настоящей жизнью, все остальное — подделкой под жизнь…

Тишину нарушил непроизвольно изданный ею непристойный звук. Ей стало неловко, но это длилось недолго. Она крепко прижалась к нему и с любовью в голосе прошептала:

— Природа — великая вещь, да?

Они начали на кровати, но старая кровать так звучно и бесстыдно заходила под молодыми телами, что они испугались, что снова обрушат потолок и перебьют новую сотню бутылок. Матрац перекочевал на пол, к окну. Он запустил руку внутрь ее косо застегнутого жакета, и она закрыла глаза. Они так поспешно набросились друг на друга, что ему пришлось раздевать ее, уже сжимая в объятиях.

Сейчас она просыпалась у него в объятиях.

— У меня нет травки, — сообщила она, не открывая глаз. — Давай перекусим и слетаем в Чикаго.

— А что у тебя есть? — спросил он, не отпуская ее.

— Сандвичи с помидорами и салатом. Молоко. — Она заулыбалась и только после этого распахнула глаза. Неяркий солнечный свет заворожил ее. Она зачарованно села и стала собирать одежду. — Тебе не нужен телефонный номер?

— Я знаю, где он записан.

Она медленно встала и побрела к окну, держась одной рукой за стену.

— Свет прямо как от свечи. — Она не смела прикоснуться к запотевшему окну. Потом прильнула щекой к пузырькам влаги на стекле. — Неужели это наша работа? — Она широко улыбнулась. — Посмотри на эту испарину на окне. Неужели это сделали мы?

— До твоего появления окно было чистым.

— Значит, мы, — тихо заключила она, любуясь запотевшим стеклом. — Мы — часть природы, часть естественного мира. О Боже всемогущий, мы — любовники! Из-за нас запотевают окна.

Глава 22

Ее родной городок напоминал чикагские пригороды. Подобрав узкое платье при спуске с высокой ступеньки вагона, Сиам пукнула. Звук получился тихий, вполне интимный. Барни не сомневался, что никто, кроме него, его не уловил. Он готов был забыть об этой ее оплошности, но Сиам повисла у него на руке.

— Дорогой, — повинилась она, — на сей раз виновата фасоль.

— Для меня это честь. — Он поклонился ей, выпрямился и поднял руку, подзывая такси. — Надеюсь, это не войдет у тебя в привычку.

— Ты такой неромантичный! — Она пнула его коленом в ногу. — Не понимаешь, что это признак доверия — пукнуть в твоем присутствии.

— Избавь меня от такой привилегии! — взмолился он, и она согнулась от приступа хохота.

Таксист вылез из машины и распахнул перед ними дверцу. Однако приступ веселья не давал Сиам сдвинуться с места.

— Мисс Торнадо, — позвал ее Барни, — карета подана.

От этих его слов приступ только усилился. Она оперлась о фонарь.

— Не могу шагу ступить. — Давясь от смеха, она передразнила его: — «Избавь меня от такой привилегии!»

Прохожие забавлялись, глядя на то, как беспомощно красивая девушка прислонилась к столбу. Она отделилась от столба и зашагала в противоположную от такси сторону на неестественно прямых ногах.

— Не туда! — крикнул он ей вслед.

— Избавь меня от такой привилегии! — повторила она и опять прыснула. — Мне надо по-маленькому. — Выдавив это, она нырнула в здание станции.

Снова появившись на опустевшем перроне, она уже выглядела невозмутимой леди. На стоянке по-прежнему стояло такси с распахнутой дверцей. Она подошла к Барни. Он оскорбленно поджимал губы. Она усмехнулась.

Барни казалось удивительным, что в родном городке Сиам никто не узнает: ни таксист, ни женщины, прикатившие в новых автомобилях на станцию, чтобы встретить возвращающихся с работы мужей. Озирая пригороды, он обнаруживал здесь присущую большому городу безликость. На заднем стекле такси красовалась наклейка: «Мой сын-лютеранин служит во флоте». Барни ничего не имел против лютеран, но находился в неведении, в чем заключается суть их особых претензий к еврейскому Богу. Он знал лишь, что в большом городе надпись выглядела бы нелепо, здесь же оставалась вполне приемлемым символом.

В центре городка, в самой старой его части, Сиам велела водителю свернуть направо, на аллею. В стороне от полукольцевой аллеи стоял старый дом в георгианском стиле из побуревшего кирпича. Он был невелик, но достаточно внушителен — два этажа, и в отменном состоянии, учитывая солидный возраст.

Сперва Барни принял высокую даму в черном, возившуюся в саду, за незамужнюю тетку Сиам, но потом, похолодев, сообразил, что эта тощая суровая особа и есть ее мать. Она укрывалась в тени дома, где наказывала за недисциплинированность ветви дикого винограда, обвивавшие белые шпалеры. Она была высока ростом, красива лицом, с пристальным взглядом бесцветных глаз, седые волосы собраны в аккуратный узел. Судя по бесформенному черному платью, достигавшему лодыжек, она не заботилась о нарядах. Глядя на нее из окна такси, Барни почувствовал, что она одинока и независима. То было вовсе не временное одиночество, когда человек радостно вздрагивает при каждом звуке, сулящем общение. Одиночество было ее защитой. Посторонние звуки не привлекали ее внимания. Ей хотелось заранее избежать возможного разочарования. Мать даже не повернула головы, хотя приближения фыркающего такси трудно было не заметить. Несомненно, она ничего не слышала — ее слишком занимало обрезание лозы. Предзакатное солнце освещало оранжевыми лучами входную дверь, отчего впечатление одиночества только усиливалось.

Сиам, выскочившая из машины с улыбкой до ушей, была удостоена критического материнского взора — видимо, за недостаточную длину платья. Однако дочь это нисколько не тронуло. Она набросилась на мать и крепко ее стиснула.

Приветствие получилось безмолвным. К тому же мать оставалась неподвижной, она всего лишь взяла дочь за руку. Несмотря на суровость ее черт, матери не чужд был юмор. И она не удивилась неожиданному появлению дочери, проживавшей почти за восемьсот миль отсюда.

Барни расплатился с водителем и зашагал по желтой кирпичной дорожке. При ближайшем рассмотрении платье матери Сиам оказалось не только немодным, но и слишком тяжелым для этого времени года. Когда-то это был дорогой плотный бархат. Поздоровавшись с матерью Сиам и представившись ей, он подумал, что она спокойно встретит смерть, когда окончательно износятся ее туфли и платье. По-видимому, в смерти ее на данный момент больше всего страшила внезапность, неупорядоченность ее прихода, тогда как само явление умирания не вызывало у нее возражений. В остальном же ее облику была присуща неукротимость. Единственная слабая ее черта — это не до конца изношенное бархатное платье.

Мать и дочь разительно отличались друг от друга. Если бы Сиам унаследовала от матери жесткость, ей были бы совершенно ни к чему и Мотли, и Барни. Но в дочери не проскальзывало даже намека на материнскую суровость. Если бы Мотли познакомился с матерью Сиам, то понял бы, что все его проблемы решены. В ней чувствовалась такая сила, что ее дочери хватило бы и малой доли.

В присутствии матери Сиам Барни впервые понял, как привязался к девушке. Любовь лишила его трезвости. Прежде он сбежал бы от такой семейки, как от чумы. От этого зажиточного дома, от исходящего от него ощущения застоя и суровости следовало бежать без оглядки. Однако Сиам казалась ему полной противоположностью всему, что он здесь видел, поэтому он весело наблюдал за ней, как за завоевательницей. В дверях он взял ее за руку и торопливо стиснул. Поспешность, с которой он дотронулся до нее в присутствии матери, обрадовала Сиам. Она сразу поняла, как он воспринимает происходящее, и просияла оттого, что он тоже видит ее отважной захватчицей крепостей.

Внутри дома царили приятная прохлада и полумрак, пожалуй, кошке здесь понравилось бы больше, чем человеку. С деревянной балки на потолке в столовой свисала на цепи изящная хрустальная люстра. Прямо с порога Барни удалось увидеть всю правую сторону дома: гостиную, столовую, кабинет, застекленную веранду, выходившую на зеленую лужайку. В той половине дома потолки были в два раза выше, нежели в левой, где на втором этаже располагались спальни и тянулась галерея вдоль них.

Мать отправилась в кухню, гости же поднялись по лестнице из красного дерева на галерею. Внизу лестницу украшали семейные фотографии. Указывая на улыбающегося молодого офицера в форменной фуражке с синим пехотным околышем, Сиам сказала:

— Это мой брат Мэл. Я его не знала. Он гораздо старше меня. Говорят, он был настоящим американским парнем. Я запомнила только его отчаянные споры с отцом насчет того, что он не хотел заниматься бизнесом. Брат погиб в Карентане, во Франции, во время второй мировой войны.

На другой фотографии в изящной посеребренной рамке был запечатлен красивый мужчина.

— Мой отец.

Он показался Барни очень внушительным господином, но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что он стоит по стойке «смирно». Так мог бы выглядеть иностранный министр, сборщик налогов, декан колледжа, призывающий к порядку молодежь, но никак не отец семейства. Барни замер, пораженный нереальностью его позы.

— Мой отец был вице-президентом компании «Юнайтед Кэн» по сбыту консервов в юго-восточных штатах. Заводы компании расположены здесь, неподалеку. Могу показать тебе один, он тянется на четверть мили! Отец умер около восьми лет тому назад. Но и когда он был жив, я редко его видела. Он посвятил жизнь производству и реализации консервов.

Ее тон стал пугающе обстоятельным.

— А это — мой младший брат Слейтер. Большой оптимист, вице-президент компании автомобильного страхования в Чикаго. Снят у себя в кабинете. — Наконец-то ее голос потеплел. — А эта озорная дикарка — я.

— Никогда бы не узнал. — Он улыбнулся. Ему понравилась юная Сиам — застенчивая, растрепанная. — Ты очаровательна!

— Сразу видно, как мало ты понимаешь. Мне было очень худо. Только что окончила школу и не знала, чем заняться. Мой злейший грех заключался в поедании цветов.

Они поднялись на второй этаж, где было три двери в стене и одна дверь напротив. Они прошли мимо двух, распахнутых настежь. Окна в комнатах были закрыты, в воздухе стоял запах камфарного масла. В третьей комнате все сверкало, она, судя по всему, была постоянно готова к приему гостей. Однако не приходилось сомневаться, что вход туда запрещен.

— Комната для гостей, — сказала Сиам и жестом пригласила его войти.

Здесь было темно из-за густой листвы за окном. Барни потянул за шнур выключателя, но свет не рассеял тьму. Под абажуром в форме тюльпана он обнаружил не обычную лампочку, а крохотную, из холодильника. Не желая смущать Сиам, он сменил тему:

— Где ванная?

Этот простой вопрос взволновал ее гораздо больше, чем свет. Казалось, он напомнил ей о неком печальном обстоятельстве, которое она запамятовала.

— Последняя дверь. Но тебе туда нельзя. Ступай вниз.

— Семейные скелеты в туалете? — пошутил он. Она не усмотрела в этом ничего смешного. Он проследовал к упомянутой двери. Сиам преградила ему путь.

— Пожалуйста, не входи!

Он встретил эти слова улыбкой, так как не сомневался, что она его разыгрывает. Он шагнул вперед, но она не уступила ему дороги. Не обращая на нее внимания, он попробовал повернуть ручку.

— Где ключ?

Сиам подобрала губы и промолчала. Она по-прежнему стояла перед ним стеной. Он легонько толкнул дверь ногой, и она распахнулась.

— Роскошный туалет! — одобрил он, все еще принимая ее поведение за шутку. — В чем, собственно, дело?

— Пожалуйста, не входи! — Она вытолкала его, хотя он успел заметить, что ванна ничем таким не отличается — белый кафельный пол, старые мраморные полки, викторианские обои.

— Мне нужно, — соврал он.

— Ступай вниз.

Ей ответил другой голос, испугавший обоих:

— Какая ты чувствительная!

Перед ними выросла мать Сиам со стопкой полотенец и куском мыла в руках.

— Загляните в ванную, — велела она Барни.

— Если это для нее так серьезно, — ответил Барни, — я лучше воспользуюсь туалетом внизу. — Оказаться свидетелем семейного безумия было одновременно смешно и страшно. — Извините, что я открыл эту дверь.

— Она не вправе стыдиться, — сказала мать и первой прошла в ванную — одно из самых просторных помещений во всем темном доме. — Входите, — поманила она его. — Увидите, какая она дурочка.

Ему уже расхотелось туда входить. Он был бы рад предать забвению весь этот инцидент. Однако послушался мать Сиам, хоть и не без колебаний. На сей раз он не согласился с Сиам. Ванная была чудесная. Непонятно, чего Сиам расшумелась. Неужели она стыдится некоторой старомодности? Раньше он не знал, что Сиам могут заботить такие мелочи, и был готов стать на сторону матери с ее здравым смыслом.

— Очаровательная ванная, — согласился он.

Он не мог понять происходящее, но его так влекло к Сиам, что он решил, что она имеет в виду нечто такое, что недоступно глазу. Видимо, она вспоминает какие-то события. В ванной не осталось никаких вещественных следов, но давние события все еще волновали ее. Порой дети становятся жертвами преступлений, которые так и остаются похороненными в семье. Дети мстят за них всю жизнь.

Мать подошла к старой ванне, приподняла за медные ручки настил, закрывавший дно, и взглядом предложила Барни присоединиться к ней.

Сиам так и не перешагнула через порог.

Увиденное ничего не объяснило Барни. Однако он понял, что за поблекшими полосками — красной и зеленой, — выведенными по бокам ванны, должно скрываться что-то холодное и неразумное, и его симпатии опять оказались на стороне Сиам. Он уже жалел, что не последовал ее предостережению и открыл дверь.

Мать говорила уверенным тоном, осуждающе поглядывая на свою сверхчувствительную дочь.

— Это придумал мой муж. Так он наливал ванну. Сначала напускал горячей воды до красной линии, потом холодной — до зеленой. — Она отказывалась понимать дочь. — Разве кому-то еще пришло бы в голову взбунтоваться против такой прекрасной ванны?

Барни был рад, что мать Сиам, уверенная в своей правоте, покинула ванную, не дожидаясь ответа. Несомненно, она не переносила никаких возражений, ибо принадлежала к людям, которые, установив тишину, считают, что добились тем самым согласия умолкнувших. Барни не ответил, поэтому она приписала победу себе. Однако он не мог открыть рот по другой причине: он был поражен подобной эгоистичностью и безжалостностью, маскируемыми под властность. Он не сомневался, что и он не захотел бы пользоваться этой ванной. Глядя на цветные полоски, он представлял себе давным-давно умершего человека, по-прежнему распространяющего свою власть. Барни вышел из ванной с мыслью извиниться перед Сиам, но та сбежала.

Глава 23

Атмосфера за ужином была, как ни странно, сердечной. Они сидели в столовой, при свечах, их свет отражали серебряные приборы, хрусталь, люстры, даже накрахмаленные до хруста салфетки. Мать Сиам подала вкусное жаркое, причем сделала это подчеркнуто неторопливо, с достоинством хорошей хозяйки. Перед ужином они пили мартини, за столом — безалкогольные напитки. Поев, мать достала серебряный портсигар, закурила и пришла в доброе расположение духа.

— Вы не возражаете, если мы не пойдем в гостиную? — спросила она.

— Вовсе нет, — ответил Барни, смекнув, что ей мил наведенный там раз и навсегда порядок. — После вашей кормежки, — похвалил он ее, — не хочется отходить от стола.

Мать улыбнулась — настолько неожиданно, что ее улыбкой нельзя было не умилиться.

— Давненько у меня не было компании.

Сиам подошла к ней и обняла за шею.

— Мама, тебе не надо было так стараться.

— Ужин ждал в морозилке, — скромно ответила она. — Я рада с тобой повидаться. — Она обращалась к Сиам спокойным, но достаточно прочувствованным тоном.

Барни улавливал, что, несмотря на отсутствие в голосе матери восторженности, она не кривила душой. Искренность, тихая, спокойная, вполне заменяла ей родительское тепло. Временами мать Сиам казалась образцом гостеприимства.

— Полагаю, — молвила она, переводя взгляд на Барни, — вы помогаете моей дочери добиваться успеха?

— Она все делает сама, — убедительно ответил он.

— Приятно слышать. Ее подруги, в отличие от нее, учились в Стивенсе, Гучере, Нортвестерне. — Она задумчиво затянулась сигаретой. — Я боялась, что недостаток образования сделает из нее обитательницу трущоб. Однако теперь, — она слегка улыбнулась, — ее ожидает карьера, которой позавидуют подруги.

Барни был поражен, с какой легкостью она проникает в ситуацию и осваивается с ней.

— Мама, ты впервые одобрительно отозвалась о моих занятиях. Отсутствие у меня образования тоже впервые звучит не как смертный приговор. — Сиам была польщена. — Она всегда ставила мне в пример подруг. Свет еще не видел таких скучных и вечно недовольных особ.

— Этого достоинства у тебя не отнимешь, — согласилась мать. — Ты никогда не скучала.

Они перешли в кабинет, где Сиам принялась смешивать коктейли.

Выслушав короткий рассказ Барни о нью-йоркской жизни, она в очередной раз удивила его, сказав:

— Завидую тем, кого не нервирует жизнь в городском шуме. — Она едва пригубила коктейль из рюмки с золотым ободком. — Раньше, когда я была моложе, я часто спрашивала себя, какой была бы моя судьба в большом городе. Мне страшно подумать, что жизнь могла сложиться как-то иначе. Мы постоянно слышим, дескать, то, какие мы есть, — это наше предназначение, только это неправда. Мы можем изменить себя, переехав в другое место. У женщины, знаете ли, есть в жизни такой краткий период, когда она может измениться, может заняться тем, чем захочет. Если она пропустит этот период и примется все менять слишком поздно, то многим причинит боль. Это одна из причин моей гордости за дочь. Она пошла против матери и оставила ее с носом.

Мать рассмеялась, но этот звук быстро превратился в какое-то ледяное позвякивание. Она опрокинула рюмку.

— Вы видели фотографии в холле?

— Да.

— Мои дети выросли сами собой. С внуками я вижусь нечасто. В свое время я уже выполняла родительские обязанности, а теперь довольно. Это, конечно, не означает, что они были мне в тягость.

— Мама, давай вместе помоем посуду?

Попытка Сиам прервать мать была проигнорирована.

— Один из моих сыновей мертв. — Речь матери замедлилась. Казалась, она вот-вот разразится кашлем, но этого не произошло. — Зато другой жив. — Голос вопреки ее желанию выдал истинные чувства. — Однако я думаю о живом меньше, чем о мертвом. Тот все время стоит у меня перед глазами с гордо поднятой головой. Другой сын, Слейтер, живет в Чикаго. У него хорошее дело, положение, семья. Они, конечно, не такие светские люди, как вы, но и не просиживают тупо у телевизора. Слейтер вполне доволен жизнью, только ему хочется сделать побольше денег. А Мэл погиб на войне, когда впереди у него была вся жизнь. Думаю, именно поэтому парней больше не призывают на войну из колледжа. Городские бедняки лучше годятся для войны. У них так мало перспектив, что для них повоевать — неплохая возможность. Обслуживающий класс существовал всегда. Если оплата прислуги становится слишком дорогим делом, правительство поступает мудро, отправляя бедных за моря. Каждый должен получить свой шанс. — По ее лицу разлилось благостное тепло. — Поэтому я счастлива, что моя дочь, как сказано в Писании, избрала жизнь.

Сиам обняла мать за плечи и, желая ее успокоить, предложила:

— Мама, я помогу тебе вымыть посуду.

— Видите? — шутливо пожаловалась ее мать Барни. — Матери она всегда твердит одно и то же: «Я помогу тебе вымыть посуду». Это может сделать кто угодно и когда угодно.

— Раньше ты придавала мытью посуды огромное значение, — мягко упрекнула ее Сиам.

— Не хочу мыть посуду, — уперлась мать.

— Вдруг Барни не интересует твое мнение?

Мать повела рюмкой из стороны в сторону, давая понять, что не потерпит от дочери дерзостей.

— Когда правительство прислало мне золотую звезду, я не стала вешать ее на окно, — решительно сказала она. — Люди решили, что я предательница. А я просто не пожелала публично демонстрировать свое горе. Кто знал моего рано ушедшего сына лучше, чем я? Я не хотела, чтобы люди сочли, будто сын прожил достойную жизнь, раз он геройски погиб на войне. Даже мой собственный муж не понимал меня. Он твердил: «Ариэл, почему ты не вешаешь на окно золотую звезду?» А я отвечала, что наш сын убит, но, выходя из дому, я вижу, что ничто, кроме меня самой, от этого не изменилось. Мне стыдно играть роль родительницы, так щедро расплатившейся за окружающую гниль. Сейчас, когда мы воюем в Азии, матери тоже не вешают на окна золотых звезд убитых сыновей. Я была несчастна и в своем несчастье опередила время. Я оказалась в авангарде…

После ее тирады установилась тишина. Вежливо помедлив, Барни встал и пожелал матери Сиам спокойной ночи. Мать вопреки всему вызывала у него симпатию. Ему захотелось выразить свои чувства. Он подошел к ней и еще раз пожелал спокойной ночи, только более ласковым тоном, однако нервное дрожание ее век подсказало ему, что он допустил оплошность.

Он побрел наверх, предоставив Сиам самой разбираться с матерью и недоумевая, в чем состояла его ошибка. После его ухода в кабинете еще долго стояла тишина.

Мать уселась в кресло, полная решимости не заниматься такими прозаическими делами, как мытье посуды, пусть ей и стремилась помочь в этом дочь. Она упрямо оперлась локтями о стол, дожидаясь, чтобы Сиам снова села. Потом мать немного подалась вперед и высказалась:

— Некоторые из них совсем не похожи на евреев.

— Господи, мама! — Сиам сморщилась от огорчения. — Ты только что вела себя с таким благородством! Я чуть не разрыдалась от гордости за тебя.

— Помнишь Кей Пил? — В голосе матери проскальзывала тревога.

— Я наслаждалась! — гнула свое Сиам. — Ты казалась мне настоящей матерью, а не олицетворением того, что называется прописными истинами.

— Ты знаешь, что стало с Кей Пил?

— Что же с ней стало? — Сиам решила, что мать предлагает ей перейти на легкую беседу, чтобы сгладить возникшую неловкость.

— Она вышла в Чикаго за еврея. Семейство Пил ничего не имело против него лично. Он занимал очень высокое положение в рекламном бизнесе. Однако они не могли не страдать.

— Сочувствую. — Сиам осталась безмятежной. — Но они страдают из-за собственного безумия. Ведь они не правы.

— А Альберта Твайнинг?

Сиам отказывалась принимать навязанную ей игру.

— Альберта — помнишь ее роскошные светлые волосы? — не только вышла за еврея, но и приняла его веру. Теперь она развелась, но так и осталась иудейкой.

Сиам изо всех сил старалась сохранить улыбку.

— Он не собирается склонить тебя в свою веру? Он не соби… — Мать требовала ответа.

— Ему все равно, лишь бы я вовремя посещала туалет и салютовала национальному флагу.

— Ты не принимаешь меня всерьез? — Мать была изумлена ее нахальством.

— Прости, мама. Возможно, ты говоришь очень серьезно, Но я могу относиться к этому только как к шутке.

— Если он не собирается обращать тебя в свою религию, то во что же он верит?

— Он верит в меня.

— Да, это видно по тому, как ты его защищаешь.

— Тебе хочется, чтобы я вспылила, как ребенок, и прочла тебе нотацию? Не будет этого! Я буду относиться к твоим глупым вопросам насмешливо, пускай мне хочется лезть от них на стену.

Мать зашла с другого боку:

— Где ты с ним встретилась?

— Он занимался собственным делом.

— Вот видишь! — Мать старалась сохранять объективность. — Это очень по-еврейски.

— Торговать на пляже мороженым?

— Я спрашиваю тебя ради твоего же блага. В мое время девушки выходили за юношей своего круга, и все были счастливы.

— Да, а сами только и ждали, чтобы вцепиться друг другу в глотку.

— Ты отвергаешь все, что мы для тебя сделали.

— Не отвергаю. Просто мне виднее, чем тебе, кто относится к моему кругу.

— Разве ты не помнишь то счастливое время, когда мы жили дружной семьей?

— Конечно, помню! Этого я никогда не забуду. И не хочу забывать.

— Сколько милых молодых людей серьезно ухаживали за тобой! А ты их всех распугала. Чего я не могу понять, так это твоих требований.

— Простейшие требования: все те молодые люди мне не нравились.

— Это не объяснение.

— В некоторых меня пугала претензия на прямоту, которая, увы, вовсе не была их сильным местом. Они только притворялись прямодушными, а на самом деле, как нам обеим известно, были просто беспомощными. Я бы перестала уважать себя, если бы согласилась жить с подобным пустоголовым и вдобавок тщеславным типом. Мне не хотелось, чтобы моя личная жизнь превращалась в грязную возню в потемках.

— Ты грешишь и всегда грешила прямолинейностью. Если тебе что-то нравилось, тебя было не оттащить, а если не нравилось, то тебя невозможно было переубедить.

— Ты настаиваешь на том, что между мной и Барни существуют различия, но это не так. Мама, я буду просто счастлива, если он предложит мне стать его женой.

— Не знала, что это зашло так далеко.

— Мама, я с ним сплю.

— Тебе не следовало мне этого говорить!

Сиам вскочила, вся дрожа.

— Сплю и наслаждаюсь этим!

— Вот видишь! — Мать встала, подчеркивая свою правоту. — В этом и состоит сила евреев.

Сиам побежала вверх по лестнице, вся в слезах.

— Ты будешь ночевать внизу, юная леди, — сказала ей вслед мать, прежде чем удалиться в свою собственную комнату по соседству с кухней.

Сиам послушно спустилась.

Поздно ночью Барни услышал скрип двери. Он не мог разглядеть посетителя. Потом к нему прикоснулась голая нога Сиам.

— На рассвете нам надо сматываться, — решительно зашептала она. — Здесь я задыхаюсь. Ни крошки не съем больше в этом доме!

— Ты была великолепна.

— Ты все слышал? — Она опустилась на колени перед кроватью.

— Не мог не услышать. — Он освободил для нее местечко. — Напрасно ты выложила ей все как есть.

— Пришлось, — сказала она, забираясь к нему в постель. — Как она сумела так замкнуться? А ведь ты заметил, каким славным человеком она иногда бывает! Теперь я жалею, что сюда приехала. Ты плохо меня обнимаешь, — сварливо добавила она и поерзала на простыне.

— Так лучше?

Рано поутру она выскользнула из его постели и шмыгнула к двери с пижамой на руке.

Спустя полчаса, когда он брился в ванной, она появилась, опрятно одетая, с одной чашкой кофе на двоих. Себе она отлила кофе в блюдце, а остальное отдала ему. Пока он брился, она сидела на краю ванны, в которую накануне отказывалась заглянуть.

— О чем ты думал ночью? — спросила она.

— Не помню, чтобы у меня было много времени на размышления, — ответил он, улыбаясь ей в зеркале.

Она залпом выпила содержимое блюдца.

— Я чувствовала, что ты о чем-то думаешь.

— Узнаешь после завтрака.

— Завтрак будет нескоро — мама до сих пор спит.

— Тогда давай пройдемся. Такие вещи лучше звучат на воздухе.

— Не желаю слушать гадости! Наверное, все насчет моей матери и того, что ты подслушал?

— Твоя мать продемонстрировала мне, как ты важна для меня.

— Каким же это образом? — удивилась она.

— Когда я ее увидел, представь, мне не захотелось от тебя сбежать.

Она бросилась к нему на шею.

— Видишь, от нее тоже может быть польза.

Они вышли из дома, миновали сад и оказались на обсаженной деревьями улице. Сиам засунула руку в задний карман его брюк. Они побрели под ветвями, переплетающимися высоко над ними. Новые дома прятались за частой изгородью кустов. Между кустами и домами располагались вылизанные лужайки. Улица имела такой слащавый вид, что им казалось: еще несколько шагов, и они окажутся в беседке для влюбленных. Сиам положила голову ему на плечо, слушая пение птиц и наблюдая за самими птицами, прыгающими по веткам. Высоко в ветвях голубели просветы утреннего неба.

— Мне хотелось бы стать более раскованной певицей, — сказала она, стукаясь лбом о его плечо.

— По-моему, ты и так поешь совершенно раскованно.

— Я говорю о том, чтобы выражать пением очень важные для людей вещи. Правда, что у чернокожих певцов существовал свой собственный код?

— Для нас это был код, для них — нормальный язык.

— А правда, что Нельсон Эдди, — она хихикнула, — пел по радио для миллионов слушателей о том, что мамин сыночек любит рассыпчатый хлебушек, не понимая, что на самом деле поет об одном местечке у женщины?.. Ну, ты знаешь. Неужели он думал, что поет о хлебобулочных изделиях?

— Большинство его слушателей именно так и думали. — Барни не мог не улыбнуться, видя, что Сиам вся так и светится от счастья.

— А когда негры пели о рулете с вареньем? Неужели это о женском влагалище?

— Почти всегда.

— Очаровательное словечко. А белые сидели и хлопали ушами?

— Сегодня негры вопят во весь голос, но белые все равно никак не возьмут в толк, в чем, собственно, дело.

— Я хочу выразить в пении то, что испытываю.

— Попробуй, — предложил он.

Поймав его на слове, она запела:

Ничего нет слаще,

Чем мое влагалище

По-у-трууууу…

Не вынимая руки из его кармана, она сделала пируэт, врезалась в него и запела в полный голос:

Ничего нет слаще,

Чем мое…

Он зажал ей рот.

— Ты перебудишь всю округу!

Они молча побрели дальше по безлюдной улице. Внезапно она приложила ладони ко рту рупором и протрубила:

Ничего нет слаще,

Чем мое влагалище

По-у-трууууу…

Провела ладонью по подстриженным кустам.

— Утренняя роса напоминает мне о нас. Мы тоже обитаем в таком же влажном мире. — Она сорвала несколько листьев и натерла ими лицо, после чего потерлась о его плечо. — Разве не чудо? Вкус утра!

— И прикосновение утра. — Его рука заскользила с ее талии вниз.

Это снова завело ее. Отскочив от него, она пропела в полный голос:

Пой мне о половом сношении,

А не о дряхлой июньской луне.

И я кричу:

Секс, пар и во влагалище жар —

Вот то, чего я хочу.

Тихая утренняя улица проснулась: где-то хлопнула дверь, откуда-то донеслись торопливые шаги, неразборчивые крики, фырканье заводимой за углом машины. Секунда — и фырканье сменилось ровным ревом.

— Ты добилась своего. — Он поцеловал ее. — Теперь нас арестуют за порнографию.

— Напрасно ты смеешься, — упрекнула она его. — Пятнадцать лет назад в компании отца не позволили распространять билеты на «Голос черепахи», поскольку там сочли, что служащим не годится смотреть такую грязную пьесу.

Из-за кустов вылетел автомобиль, он дал задний ход и чуть не сбил Сиам и Барни. Они уже собирались наорать на водителя. Одно дело — арестовать их за порнографию, но совсем другое — покушаться на их жизнь. Но стоило им увидеть лицо водителя — и желание орать отпало. Это была женщина, и ей не было до них ни малейшего дела. Она везла мужа на станцию. Она так торопилась, что не могла затормозить, чтобы попросить прощения, хотя на ее лице отразился страх, когда она сообразила, что чуть не совершила наезд. Повсюду на улицу с лужаек выезжали машины, устремлявшиеся к поезду, свистки которого уже доносились издалека. Недавняя сонная роща мигом превратилась в растревоженный улей.

На обратном пути Барни и Сиам не узнавали недавней пасторальной идиллии. Казалось, тихое предместье может с минуты на минуту взорваться; от прилизанных лужаек теперь веяло не безмятежностью, а нервозностью, накопленной при обустройстве семейных гнезд.

Дом Сиам оставался погруженным в дрему, чего Барни не мог не оценить. Мать Сиам так и не проснулась; Сиам сама взялась готовить завтрак.

— С этой стороны я не чаял тебя узнать, — признался ей Барни.

— У меня дико домовитое настроение. — Она подбросила глазунью на сковородке так, что, перевернувшись, она осталась в целости. — Мне бы торчать в чьем-нибудь окне, — нахваливала она себя. Подавая ему глазунью, нежно напевала: — Пой мне о…

— Полегче, мы ведь собираемся есть.

Она наполнила его тарелку и продолжила:

— Пой мне о половом сношении…

В дверях появилась мать.

— Мама! — просияла Сиам. — Ты какую яичницу предпочитаешь?

— Без песен, — небрежно ответила мать. — Если можно.

Они засмеялись, мать присоединилась к ним. Она села рядом с Барни и положила свою худую, но сильную руку на его локоть.

— Я хочу, чтобы мы были друзьями, Барни.

Сиам уронила яйцо на пол.

— В лице моей дочери вы приобрели яростную защитницу.

— Теперь она и себя способна защитить, — уверенно ответил Барни, чем еще больше улучшил настроение матери.

Сиам норовила растянуть завтрак. Она то и дело распахивала дверцу холодильника и извлекала оттуда съестное: яйца, бекон, ветчину, дольки апельсина, хлопья, тосты, печеночный паштет, молоко (она особенно настаивала на молоке), кексы; после кофе последовала клубника.

— А знаешь, — удивленно воскликнула мать, — ты излечила меня от похмелья!

— Видишь, — подхватила Сиам, — от дочерей тоже бывает польза.

Мать встала и, покачиваясь, как при морской болезни, прошла мимо завалов грязной посуды и направилась в ванную на первом этаже, где ее, судя по звукам, вытошнило, вывернуло наизнанку всем тем, что она употребила за последние двенадцать часов. Она возвратилась с налитыми кровью, слезящимися глазами, с пепельно-серым лицом. Однако у нее хватило сил удивиться:

— Кажется, ты перепачкала всю посуду в доме, если такое только возможно.

— Не беспокойся, мама, я вымою.

— Не надо, я вызову человека. Во сколько вылетает ваш самолет?

— Он никогда ни о чем не беспокоится, — ответила Сиам, указывая на Барни.

— Как и подобает джентльмену, — одобрила мать спокойный нрав Барни. — Если хотите, можем пройтись до станции пешком, когда наступит время уходить.

Время наступило, и они отправились пешком. Мать указывала по пути на изменения, которые претерпел городок. Многие деревья были вырублены, чтобы освободить место для новых домов. По ее мнению, людям стало наплевать на все происходящее вокруг, ибо слишком многое было бездумно загублено. Прогулки до станции хватило, чтобы Барни понял, что мать чувствует себя в изоляции в городке, где провела большую часть жизни. Ему захотелось сказать ей, что в Нью-Йорке ей было бы не хуже, однако он спохватился, решив, что не доставит ей удовольствия подобным замечанием.

Мать дождалась, пока они усядутся, и помахала, когда поезд тронулся. Сиам достала из сумочки платок и высморкалась.

— Мама может быть такой милой! Почему я затеваю с ней эти ненужные ссоры? Вроде делаю все, чтобы их избежать. Сегодня она была такой хорошей… — Сиам еще разок высморкалась и вытерла глаза. — А теперь она опять осталась одна. Она так храбро переносит одиночество! Тебе она хоть немного понравилась?

— Понравилась, и очень сильно.

Она удержала его от излишних похвал, которым все равно не поверила бы, сказав:

— Я очень довольна. — Она взяла его за руку. — Она мне мать. Конечно, она ханжа. Но при этом способна быть очень милой. У нас с ней было так много совместных радостей. Она не покривила душой, когда сказала, что хочет с тобой дружить.

— Знаю. Не сомневаюсь, что твоя мать не стала бы говорить просто так.

— А эти разговоры о моих братьях? Ее словно прорвало. Со мной она так никогда не говорила. Вчера вечером я видела не родную мать, а нового для меня человека. — Она вытерла нос. — Помнишь рассказ о золотой звезде? Раньше я никогда не слышала, в чем причина ее нежелания вывешивать звезду. Ты не можешь этого знать, но она отлично изобразила голос моего отца. Мне показалось, что я слышу его самого… — Она в растерянности посмотрела на Барни. — Красивая история! И это ее отношение к жизни и смерти моего брата. Из него не получился бы герой войны! Представь, как она отстаивала свою позицию, хотя в этом городе никто ее не разделял!

Она стала бесцельно рыться в сумке. Как видно, это помогало ей успокоиться.

— Гляди, сигарета! — Она хотела было бросить ее под скамейку, но Барни остановил ее.

— Дай-ка, я тебе кое-что покажу. — Он забрал у нее сигарету и разломил ее на две половинки. — У тебя есть спичка?

Она подала ему коробок, и он зажег одну из половинок. Сделав несколько глубоких затяжек, он сказал:

— Сначала облизываем нижнюю губу так, чтобы она была липкая, но не мокрая. Потом широко открываем рот. — Он разинул рот с прилипшим к губе окурком. Когда он закрыл рот, окурок оказался внутри.

— Открой рот! — потребовала она.

Он потянулся к ней, чтобы поцеловать, но она, памятуя об окурке у него во рту, вскрикнула:

— Не надо, не целуй!

Он разинул рот, и на свет появилась все еще тлеющая сигаретка. Он попыхтел и выпустил дым.

— Ужас какой! — Она пихнула его локтем в бок. — Не смей так меня пугать!

— Теперь ты попробуй. — Ее страх веселил его.

— Боюсь.

— Это просто.

— Как это у тебя получается? — застенчиво поинтересовалась она.

Он протянул ей вторую половинку сигареты. Она осторожно поднесла ее к губам. Он дал ей прикурить.

Она покачала головой, отчаянно пыхтя сигаретой. Когда окурок сделался совсем коротким, она медленно, как оперная певица, разинула рот, но при этом зажмурилась. Потом втянула в рот нижнюю губу вместе с горящей сигаретой, аккуратно закрыла рот и удивленно разжала веки. В этот момент к ним приблизился контролер. Видя перед собой привлекательную молодую особу в дерзкой короткой юбочке, он по-свойски поприветствовал ее. Она медленно разинула рот. Появилась тлеющая сигарета. Она затянулась и выпустила дым.

Контролер криво усмехнулся, дабы спасти лицо, и быстро ретировался.

Она швырнула окурок на пол и наступила на него.

— Зачем ты учишь меня таким глупым трюкам? Раз ты такой умный, засунь руку мне под юбку, а потом вынь, чтобы никто не заметил.

Он смотрел прямо перед собой, поставив целью докурить окурок до основания.

— Знаю, зачем ты это сделал! — Собственное открытие приятно удивило ее. — Чтобы отвлечь меня и осушить мои слезы.

Он по-прежнему смотрел прямо перед собой.

— Отвечай, — хрипло потребовала она, — не то я схвачу тебя за одно место, когда с нами поравняется вон та старушка.

Теперь ответ не заставил себя ждать:

— Да, именно для этого. — Его голос зазвучал наставнически: — Когда мы приедем в Вашингтон, тебе надо будет принять холодный душ и усесться перед телевизором.

— Ты забыл про торговый центр, — напомнила она.

— А потом — на шесть часов в торговый центр. А то ты становишься не в меру сексуальной.

Она радостно зарделась.

Глава 24

— Гляди-ка, — сказала Сиам, как только приземлившийся самолет завершил пробежку по посадочной полосе, — нас встречает Зигги. Какие мы теперь важные персоны! — Она помахала Зигги из иллюминатора, но он не заметил ее.

На трапе было нестерпимо жарко, хотя летное поле обдувал ветерок.

— Сиам! — Зигги подбежал к ней и расцеловал. — Никогда еще не видел такой цветущей, сексуальной женщины!

— Ты специально примчался на мое первое выступление? — Сиам была польщена его вниманием.

— Не только, — с энтузиазмом произнес он. — Я решил лично оповестить вас обоих, что контракт с Твидом — просто конфетка! — Он восторженно прищелкнул пальцами.

— И для этого ты приехал прямо в аэропорт? — Его энергия вызвала у Сиам одобрительную улыбку. — Держу пари, что этим дело не исчерпывается. Я возьму багаж, а вы пока все обсудите.

— Я сам возьму багаж. — Барни попытался ее удержать.

Она стиснула его руку.

— Нет, я.

Он отпустил ее. Зигги был поражен тем, что они не скрывают от окружающих своих сугубо личных отношений. Когда они стояли рядом, создавалось впечатление, что только и норовят слиться воедино.

Сиам ринулась в толпу, поджидающую тележку с чемоданами.

Зигги начал разговор с практического аспекта своего прибытия в Вашингтон:

— Знаешь, почему я снял тебе офис рядом с Плазой?

— Я должен был сам этим поинтересоваться, — повинился Барни.

— Ты станешь моим партнером! — оповестил его сияющий Мотли. — Ты будешь заниматься еще тремя певицами.

— Не хочу больше ни одной.

— Ты не будешь их гастрольным администратором. Твое дело — сидеть в Нью-Йорке, на тебя будут трудиться другие. Твоей непосредственной подопечной останется одна Сиам.

— Почему? — Барни приобрел привычку заглядывать дареному коню в зубы.

— Я хочу, чтобы ты позаботился о своем счастье и надежности собственного положения.

— Не испытываю в этом необходимости.

— Вот упрямец! — Мотли облизнул губы. — Тебе будет принадлежать доля моего бизнеса.

— Тогда почему бы тебе не пожать мне руку и не поздравить?

Мотли пришлось расколоться раньше, чем он сам собирался. Видя подозрения Барни, он решил воздействовать на него откровенностью:

— Додж раскатал губы на Сиам. Хочет ее, и точка.

— Если ты ему друг, надо было устроить холодный душ. Это исцеляет безумцев.

— Я так и поступил! — Для пущей убедительности Мотли ударил себя кулаком в грудь. — Но его ничем не проймешь. Никто так, как я, не готов открыть перед Сиам зеленую улицу, поверь. Мы в двух шагах от успеха! Если бы не Додж, мы могли бы заранее почивать на лаврах.

— Ты так долго таскал для него каштаны из огня! Почему бы тебе не сделать это еще разок?

— Хочешь, чтобы я сам сообщил ей? — Мотли отшатнулся.

— Почему бы и нет? Она так или иначе должна все узнать. Чем скорее Додж заглянет в лицо реальности, тем лучше для всех нас.

Мотли описал вокруг Барни небольшой круг и посмотрел на него в упор.

— Но она не можетответить ему «нет», потому что это ее уничтожит!

На это Барни ничего не сказал.

Мотли потряс перед носом Барни добела сжатым кулаком.

— Если… — Он благоразумно отступил. — Если ее попросишь ты,ей будет труднее отказаться.

— Вот мерзавцы! Ушам своим не верю!

Зигги решительно отошел от него. Его путь лежал в терминал, где Сиам дожидалась вещей.

— Как я рада тебя видеть! — сказала она ему. — Хочу обсудить с тобой один деловой вопрос.

— Чур, я первый!

— Нет, я.

— Валяй.

— Я не хочу, чтобы ты испытывал профессиональную ревность. — Она берегла его чувства.

— Ничего, я толстокожий.

— Если бы не ты, я бы никогда не получила второго шанса.

— Если бы тобой не занялся я, это сделал бы кто-нибудь другой.

— Нет, не говори так! — Она махнула рукой. — Но если бы не Барни, я не добилась бы успеха так быстро. — Она поманила его к телефону на стене. — Позвони юристу и распорядись перевести на Барни двадцать процентов от моего заработка по контракту.

— Одумайся, ты не можешь…

Она зажала уши ладонями и повторила:

— Звони!

— Ты не можешь уступить ему двадцать процентов!

— Звони, иначе я не стану тебя слушать.

Мотли нехотя набрал номер нью-йоркского юриста и договорился о новой ставке процентного отчисления. Повернувшись к Сиам, он сказал:

— Ну вот, теперь он зарабатывает больше тебя.

— Именно к этому я и стремилась, — беззаботно ответила она, приняв слова Мотли за шутку.

— Ему теперь причитается двадцать процентов от твоего заработка, а тебе самой — девятнадцать.

Она ошеломленно посмотрела на Зигги.

— Мне не нравится твой серьезный тон.

— Ты же сама захотела отдать Барни двадцать процентов, — начал он объяснять.

— Ты имеешь десять процентов, — убежденно заявила она. — Ладно, я даю тебе двадцать.

— Нет-нет. — Он покачал головой, отвергая щедрое предложение. — Я имею одиннадцать процентов от первой миллионной выручки.

— Люблю оптимистов.

— А из этого следует, — медленно проговорил он, стараясь как можно эффективнее смягчить ей предстоящее падение, — что тебе остается девятнадцать.

Он увидел в ее глазах обиду. Наконец-то она опомнилась.

— А где остальные пятьдесят? — Она отважно пыталась скрыть замешательство, но в ее глазах отразилось понимание надвигающегося хаоса.

На это Мотли не мог ответить. Ему не хватало мужества, чтобы вонзить в нее клинок, и он ненавидел себя за то, что заставляет ее корчиться под занесенной рукой.

— Ведь это то же самое… — Она запнулась, боясь вымолвить ужасные слова. — То же самое, что в старом контракте.

— Это он и есть. Додж по-прежнему имеет половину. А я работаю на него. Он отказывается продать мне твой контракт.

Сиам закрыла лицо рукой. Раздался еле слышный крик.

— Поверь мне, Сиам, для тебя это был единственный способ попробовать еще раз.

Она покачала головой, не отнимая ладони от лица. Она отказывалась ему верить.

— Никто не сумел бы тебе помочь, не согласившись сперва на условия, выдвигаемые Доджем: ни ты сама, ни я, ни Барни.

— Я тебе доверяла, — прозвучало глухо. — Почему ты темнил?

— Я хотел перво-наперво гарантировать тебе новый взлет.

— Не трепись, Зигги. Ты охотился за деньгами, как и все остальные. До чего же я бездарна по части выбора друзей!

— Неправда, Сиам. Я забочусь о тебе.

— Не трожь меня! Ты ужасен! Барни знает? — Задавая этот вопрос, она вобрала голову в плечи.

— Я выложил ему все в Джерси, когда стало ясно, что ты прорвалась.

— А он?

— Он был готов меня убить, только это ничего бы не дало.

— Почему ты не раскрыл мне своего подлого секрета? — Измена сделала ее беспомощной. Она развернулась и со всех ног устремилась прочь от Зигги по гулкому терминалу.

— Сиам! — крикнул он ей вдогонку, но она только ускорила бег. — Сиам, остановись! Это еще не все!

Она, размазывая слезы, мчалась к дальней двери, в которую входили пассажиры.

— Сиам, ты еще не слышала самого плохого…

Глава 25

Увидев бегство Сиам, Барни бросился за ней.

— Сиаааааааммм! — разнеслось по огромному залу. Крик распугивал людей. Терминал отозвался чудовищным эхом, до неузнаваемости исказившим его голос.

Он нагнал Зигги. Они дружно поднажали, но Сиам уже достигла выхода. Там она на мгновение задержалась, напуганная очередью пассажиров, поджидающих такси. Потом метнулась прямо под колеса ближайшей машины. Раздался визг тормозов, скрип резины по асфальту. Терминал мигом превратился в сумасшедший дом. Женщины соревновались в крике. До слуха Барни донеслись стоны Зигги, справедливо винившего в происходившем одного себя. Он оглянулся и увидел, что Зигги повесил голову и заходится в отчаянной молитве.

Сквозь толпу Барни разглядел руку Сиам, схватившуюся за капот. Встав на ноги и обежав такси спереди, она рванула дверцу и запрыгнула на сиденье. Барни и Зигги растерянно наблюдали за стремительно отъезжающим такси.

Зигги ликовал.

— Вот это стиль! Так и надо брать такси! Такси, быстрее! — приказал он полицейскому. — Эту девицу надо нагнать.

Полицейский сделал жест, и перед Зигги затормозило такси. В него залезли он и Барни. Зигги с ходу сунул таксисту пятерку.

— Следуйте вон за той машиной.

Зная, что Сиам осталась невредимой, Барни все еще дрожал, вспоминая ее безрассудный поступок. Он казался ему предзнаменованием непоправимого.

— Ты должен нам помочь, Зигги! — взмолился он.

— Придется что-нибудь придумать. — Зигги не уходил от ответственности. — Только я уже все перепробовал.

Такси пересекло рубеж федерального округа Колумбия. Под светофором они засекли машину Сиам: она ехала в одном с ними ряду, но их разделяло четыре автомобиля. Нагнать ее было пока невозможно: дело происходило вблизи памятников, где заняты все ряды.

— Почему мы не можем отказаться от контракта? — спросил Барни.

— Потому что это темный лес. — Зигги махнул рукой. — Он сделает так, что вас не пригласят ни в один клуб в стране.

— Почему бы нам не попытаться самим найти клубы, которые захотели бы дать Сиам спеть?

— Подумаешь! — Мотли было не пронять. — Даже если бы нашлись такие владельцы клубов, Додж все равно оставлял бы себе пятьдесят процентов от ее заработка. Все законно.

— А как насчет импресарио в Джерси, который плакал на выступлении Сиам?

— Он от нее без ума. Она принесла бы ему немало денег. Но он знает, что наступать Доджу на хвост себе дороже. Ведь она у него не одна. Не может же он рисковать годовой выручкой из-за одной певицы.

— Тогда давай расторгнем контракт через суд.

— На каком основании?

— На том основании, что пятьдесят процентов — это слишком жирно.

— Как сказать. Он вложил в нее деньги.

— Но не миллионы же, которые может выручить.

— Это уже везение.

За стеклами машины проплывала во всей красе столица: белый обелиск Вашингтона, купол Капитолия.

— Почему не обратиться в суд и не рассказать все как есть? Наша цель — обуздать его: он пользуется условиями контракта, чтобы унизить ее.

Зигги слабо улыбнулся.

— Ты когда-нибудь бывал в нью-йоркском суде? Стоило мне один-единственный раз посмотреть на тамошнего судью, как я смекнул, что мое дело гиблое. Так и получилось. Уж такие у них морды. Эта система не способна производить на свет мудрых Соломонов. Слава Богу, что существует Верховный суд Соединенных Штатов, откуда идея гуманности может по капелькам просачиваться в нижестоящие суды. В былые времена — не знаю, какова такса сейчас — кандидат в судьи должен был сделать в кассу одной из партий взнос порядка двадцати пяти — сорока тысяч долларов.

— Я думал, что политическая машина может позволить себе иметь достойных судей. Ведь законы все равно работают против неимущих.

— Верно, но это в идеале. Повязка на глазах Фемиды надета так, что она делает поблажку собственнику в ущерб гражданским правам. А ты собираешься расторгнуть контракт, по которому женщина превращена в собственность. — Он помахал пальцем у Барни перед носом, подчеркивая важность своих поучений. — Знаешь ли ты, почему тебе твердят: будь законопослушным, подчиняйся правилам?

— Потому что это их правила.

— Вот именно. Представь себе, что я сужусь со стариком Веллингтоном. У нас обоих рыльце в пушку. Но судья вспомнит о духе закона в его пользу, а о букве закона — во вред мне. Вот тебе и свобода. Смирись со всеобщей продажностью — и тебе поможет дух закона, восстань — и тебя засудят в строгом согласии с его буквой. К тому же суды так перегружены, что до разбирательства пройдет два-три года.

— А Твид? — Барни вспомнил о Твиде без всякой надежды; просто, поддерживая разговор, он спасался от мрачных выводов, погружающих в безнадежность. — Если Сиам не добьется успеха, он понесет убыток.

— Твид — ваша единственная надежда, хоть и очень-очень слабая, — нехотя согласился Мотли. — Но от него все равно не будет толку.

— Почему?

— Потому что ему известно об одержимости Доджа. Твид сродни автомату, торгующему жевательной резинкой, никаких сантиментов. Он посоветует тебе согласиться, чтобы Сиам уплатила цену, назначенную Доджем.

— Ты хочешь того же?

— Я этого не хочу. Я не считаю это справедливым. Я боролся с Доджем. Но мне приходится доводить до вашего сведения факты о существующем положении, так как, на мой взгляд, у вас нет выхода.Вы в ловушке. Это вовсе не позор. Такое случается с достойнейшими из людей.

— У него есть уязвимые места?

— У него прочный бизнес. Что касается кошелька, тут он неуязвим. Потому-то и не хочет уступать. — Зигги задумался. — Не знаю, может быть, он стал бы уступчивее, если бы его бизнес пошатнулся…

— Если ты наш союзник, то как ты можешь подчиняться, не пытаясь нанести ответный удар?

— Как можно нанести ответный удар, не прибегая к насилию? С точки зрения стороннего наблюдателя, он поймал вас в капкан.

— Но он же человек. Хотя бы самую малость. Что происходит у него в личной жизни?

— Ничего хорошего.

— Значит, мы нащупали его слабое место.

— Не касайся его личной жизни! — Запрет прозвучал со всей возможной убедительностью.

— Нет, я с него не слезу. — Рыцарство Барни показалось Мотли совершенно неуместным.

— Бизнес есть бизнес. Соваться в личную жизнь недостойно.

— А все-таки что у него за личная жизнь?

— Хоть на уши встань, все равно не скажу. — Новый Барни совершенно не нравился Зигги. — Ты стал другим, — не выдержал он. — Я не такого брал на работу.

— Сама работа изменилась, — напомнил ему Барни.

— Возможно, — согласился Мотли встревоженным тоном. Ему не нравилась молодежь, уверовавшая, что победу можно вырвать силовыми методами. Он не отвергал безоглядно этой позиции, но его пугала сила, скрывающаяся в незрелом бодрячестве. Хотя ее торжество, пожалуй, неизбежно: власть вот-вот перейдет в руки недорослей.

— Должен же существовать способ перехода от обороны к наступлению.

— Не глупи. Он не простит твоей бесцеремонной атаки. К тому же ты потеряешь меня как партнера. А мое партнерство — твоя опора. Денежный станок работает на тебя, только подставляй руки.

— Мне требуется оружие для борьбы с этим подонком. И я его найду. Я не позволю ему превратить нашу жизнь в такую же блевотину, как он сам.

— Ты слышал, что я тебе сказал о денежном станке?

— Что у него за жена?

— Оставь ее в покое.

— Почему?

— У нее и без тебя хватает неприятностей.

— Что за неприятности?

Мотли нахмурился и промолчал.

— Не смей прятать голову под крыло! Он лупит нас куда ни попадя, а ты корчишь из себя джентльмена!

— Не скажу.

— Раскалывайся!

Зигги не реагировал. Барни отвернулся, кипя от возмущения, но счастливая мысль заставила его улыбнуться. Зигги тотчас встревожился.

— Что ты задумал?

— Не скажу.

— Раскалывайся! — Они поменялись ролями.

Барни был так горд своей выдумкой, что не удержался:

— Он таскает в кошельке фотографию голой Сиам.

— Мы с тобой считаем это глупостью, но он относится к этому серьезно. Его нельзя этим шантажировать. Это только внесет путаницу.

— Я не о шантаже. Я повел бы себя в его стиле. Не стал с ним встречаться, а отправился к его жене и все ей выложил. Он бы остался у меня голеньким. Может, хоть жена сумеет вправить ему мозги. По крайней мере он поймет, что предстоит схватка.

— Не делай этого.

— Где живет его жена?

— Мы найдем другой способ.

— Ты сам знаешь, что других способов нет.

— Может, сходишь сперва к Твиду?

— Пожалуй.

— Вдруг он предложит выход.

— Вдруг. Назови мне его адрес.

— Маунт-Киско, Нью-Йорк.

— Я немедленно лечу обратно. Ты сам попаси Сиам денек-другой.

— Гляди, ты все испортишь.

— Сперва попробую, а там посмотрим.

— Не трогай его жену. Этим ты не поможешь Сиам.

— Почему я должен играть по правилам, когда он их не соблюдает?

— Соблюдает. Просто правила обеспечивают ему выигрыш. Я тебе все объяснил. Так что успокойся, держи нос по ветру. Ты обеспечишь себе безбедную жизнь. Хотел бы я, чтобы мне так же рано улыбнулась удача.

— И не возражал бы, чтобы из тебя делали дурака?

— Слушай, благородный ты мой, она уже спала с ним. Его она на дух не переносит, а тебя любит. Что ты теряешь? Если бы моя жена любила меня так, как Сиам тебя, я бы позволил ей делать все что угодно. Ведь я знал бы тогда — ты меня слушаешь? — Что она в любом случае останется моей.

— Не ожидал от тебя таких сентиментальных речей!

— Что чувствую, то и говорю.

— Я лечу в Нью-Йорк.

— Смотри, ты суешь голову в петлю.

— Ничего, голова-то моя.

— Эй! — всполошился Мотли. — Она выскочила из такси.

— Она идет к мемориалу Джефферсона, — подсказал им таксист. — Там нет выхода с другой стороны.

— Тормозите! — приказал Мотли.

Пока таксист подруливал к тротуару, Мотли бросил, обращаясь к Барни:

— Вот деньги.

— Обойдусь.

— Они твои.

— С какой это радости?

— Это твой аванс.

— За что?

— Когда Стью узнает, что Сиам ему отказала, он покажет, на что способен. Ты польешь горькими слезами и потом каждую милю гастрольного маршрута и тысячу раз пожалеешь о своем упрямстве.

Барни взял деньги.

— Поспеши к Твиду. Не записывайся на прием, а просто войди в кабинет и возьми его голыми руками.

Мотли сунул таксисту еще одну пятерку и вывалился на тротуар. Ничего не подозревающая Сиам уже входила в ротонду. Мотли настигал ее, перепрыгивая через залитые солнцем мраморные ступеньки.

Внезапно он замедлил бег. Его внимание привлекла спускавшаяся вниз немолодая пара. Достигнув верхней ступеньки, Мотли замер. По его разумению, пара должна была обращать на себя всеобщее внимание, чего, впрочем, не происходило. Мужчине далеко за пятьдесят, он был тучен, его брюки походили на мятый мешок. Женщина была, наоборот, тоща, ее нос пламенел, несмотря на жаркую погоду. Они целовались, причем так самозабвенно, что Зигги испытал зависть. Они не обращали внимания на окружающих. Огромный мужчина мог в любой момент раздавить свою хрупкую, бледную пассию. Однако по тому, как она сжимала его руку, было видно, что она уверена в своем выборе. Если бы они посмотрели на Зигги, он бы кивнул им в знак уважения. Однако они смотрели только друг на друга. Зигги проводил их взглядом, а потом снова пустился вдогонку за Сиам. Влюбленная пара вселила в его душу смятение. Ему показалось, что в его твердых жизненных устоях образовалась дыра и он проваливается прямиком в нее. Куда смотрит полиция? Люди средних лет не должны страстно целоваться в общественных местах. По сравнению с ними любое благополучие, любое преуспевание начинало походить на скисшее молоко.

Он застал Сиам за изучением изречений Джефферсона на стене.

— Сиам. — Он окликнул ее таким тоном, словно ничего не произошло.

Она поспешно перешла в другой угол ротонды, чтобы не сталкиваться с ним. Бдительный Зигги прорвался сквозь толпу туристов и поравнялся с ней.

— Не устраивай сцен, — предупредила она его.

— Ты можешь хотя бы секунду постоять спокойно? Я хочу закончить то, что начал говорить в аэропорту.

— Ты мне ничего не скажешь. — Она подошла ближе. Ему польстило ее доверие. — Можете подавиться вместе с мерзавцем Стью своим шестьюдесятью одним процентом.

Зигги потемнел лицом. Ему было неприятно лишать ее иллюзий.

— Он хочет большего.

— Передай ему, что он — такой крохотный плевок, что его и не разглядеть на тротуаре.

— Обязательно передам. А он просил передать тебе следующее: он ждет тебя в «Редженси».

— Вот идиот!

— Я еще не то ему говорил. Но ему не дают покоя старые счеты с тобой.

— Какие еще счеты?

— Он жаждет сексуальной сатисфакции.

— Он знает, как я его ненавижу. Как он может на это претендовать?

— Он считает, что за тобой остался должок. Она промолчала.

— Теперь, мол, настало время расплачиваться.

— Вот так прямо? — Она щелкнула пальцами. — Не желаете ли любви? — Она улыбнулась, усматривая в этом чистейший абсурд.

— Сиам, ты становишься еще красивее, когда не скрываешь своего ума. Но ум в данном случае тебе не поможет. Если ты не появишься в «Редженси», он отменит твой концерт в Форест-Хиллз.

— А как же пятьдесят процентов? — Она не сомневалась, что деньги должны перевесить.

— Он будет чувствовать себя героем, отказавшись от такого куша.

— И не подумаю! — отрезала она. — С дурацкими фокусами покончено.

— Теперь за тебя фокусничает Барни.

Она как будто не расслышала этих его слов и покачала головой.

— Мне не следовало сбегать из аэропорта. Но я снова почувствовала, что все вокруг рушится. — Она помолчала. — Как Барни мог тебе потворствовать?

— Он хотел, чтобы тебе представился шанс.

Она снова недоверчиво покачала головой.

— Лично у него шансов не осталось. Он только что отказался стать моим партнером.

— Где он?

— Улетел назад в Нью-Йорк.

— Зачем? — встревожилась она.

— Попытаться освободить тебя от безумца Доджа.

— Он не должен был улетать, не предупредив меня. — Теперь она выглядела растерянной. — Нам нельзя разлучаться. — Она спохватилась и рассмеялась. — Следовало записать это в его контракт.

Мотли был растроган.

— Я действительно хочу тебе помочь.

— Для начала возьми за правило говорить мне правду.

— Уже говорю.

— Барни знает про Стюарта?

— Поэтому он и помчался к Твиду.

— У него получится?

— Не думаю.

— И что дальше?

Мотли помялся.

— Есть вещи, которые мне не хотелось бы тебе говорить.

— Потому что не хочешь опять попасться на вранье?

— В общем-то, да. — Зигги заглянул ей в глаза и понял, что она требует, чтобы он держался своего обещания. — Если Барни не удастся добиться от Твида помощи тебе… ему… нам… — Его обуревали противоречивые желания, а главное, ему очень не хотелось говорить Сиам всю правду. — Тогда он обратится к жене Стюарта.

— Ужас! — Сиам прикрыла рот ладонью. — Бедная женщина! Как мне не хочется снова причинять ей боль!

— Я настоятельно советовал ему не ходить к Джулии.

— Он бы не стал так поступать, если бы не я. Я одна во всем виновата.

— Брось! Ты нанесла рану только себе. Додж сам отвечает за свою жену.

— Как я могла допустить подобную глупость? — в смятении произнесла Сиам.

Реакция Мотли была неожиданной.

— По дороге сюда я увидел мужчину одного со мной возраста. Только он, знаешь ли, — он втянул живот, — такой раскормленный гиппопотам. Но видела бы ты, как он счастлив! Просто ягненок, блаженствующий на лужайке. Откуда в нем столько живости? Все благодаря женщине с сопливым носом.

Сиам невольно улыбнулась.

— Ты бы ее видела! Бледная, как смерть, худая, как скелет. Но он любит ее, а она его. Она так его любит, что аж вся сморщилась от любви. Она таскает за собой этого разъевшегося олуха, как шарик на ниточке!

Сиам улыбнулась шире.

— Я потянулся к ним всем сердцем. Меня посетила мысль — ты слушаешь? Сейчас ты узнаешь, с каким психом имеешь дело. Я задал себе вопрос: чем он зарабатывает на жизнь?

Он добился своего: улыбка Сиам стала сочувственной и печальной.

— Чем бы ой ни занимался, я хочу заниматься тем же. Помоги же мне, Сиам: в нем на пятьдесят фунтов больше, чем во мне, а он невесом, точь-в-точь воздушный шарик на ниточке.

— Зигги, — тихо заговорила Сиам. Зигги навострил уши. — Я не могу себе представить, чтобы Барни так поступил. Выходит, он изменился?

— Изменилась его работа.

— Я не хочу снова мучать эту женщину.

— Прошу тебя, не вини себя. — Мотли повлек ее вниз по лестнице, заставляя расступаться праздных людей в яркой одежде. — Ты ни в чем не виновата.

— Я не подумала, что он женат.

— Он тоже не подумал.

— Давай тоже полетим в Нью-Йорк и перехватим Барни.

— Тебе вечером выступать.

— Отмени выступление.

— Я-то могу его отменить, а вот ты не можешь. Однажды ты уже так поступила именно здесь. Теперь тебе придется показаться местной публике.

Она глубоко, прерывисто вздохнула, помолчала и спросила:

— Что Барни может ей рассказать?

— Что в бумажнике ее мужа лежит фотография: ты в голом виде.

— Какая фотография?

— Первая, которую ты послала Доджу, чтобы привлечь его внимание.

Сиам содрогнулась, впервые уяснив, какому безумию ей придется противостоять, и с трудом устояла на ногах. Зигги поддержал ее и помахал свободной рукой, подзывая такси.

Глава 26

Из скрипучего офисного лифта выплыл величественный Твид. Его полнощекая физиономия сразу запылала от уличного жара, хотя он еще находился в вестибюле, под яркими киношными прожекторами. Он давно освоил науку бесчувственного взгляда на людях. Благодаря этому у любого встречного создавалось впечатление, будто этот человек держит его за глотку. Твида сопровождали двое франтоватых помощников. На них были шелковые манишки по последней моде Биверли-Хиллз и шелковые пиджаки римского покроя без карманов по бокам. Брючки доходили только до половины голенищ их ковбойских сапог с испанскими каблуками из Мехико. Производили впечатление также их брючные ремни с мордами длиннорогих быков из магазинчика на Седьмой авеню. Ну, а шляпы, купленные на Мэдисон-авеню, были мягкими, смахивали на тирольские и имели в качестве украшения по фазаньему перышку, заложенному за сверкающую тулью. Помощники Твида щеголяли своими нарядами так, как женщины щеголяют драгоценностями, вследствие чего им был присущ редкий для мужского пола кокетливый вид. Наряды дополнял щегольской загар, какой можно приобрести только под кварцевой лампой.

Помощники проигнорировали Барни, протянувшего Твиду руку, но взяли босса в клещи, как рыбы-лоцманы, уводящие свою акулу в безопасном направлении.

— Здравствуйте, мистер Твид! — крикнул Барни.

Твид был облачен в свежевыглаженный дешевенький костюмчик, напоминавший своим отливом крылышки жука. Вокруг богатырской шеи Твида был по какому-то недоразумению повязан вылинявший аскотский галстук, привлекавший к его обладателю такое же неприязненное внимание, как порезы от бритья. Когда Твид шагал, галстук подрагивал на груди, как подозрительная купюра в руке у букмекера. Шляпа пожелтела от продолжительного пребывания в шкафу. Зато сам Твид за версту излучал самодовольство и производил впечатление волевого человека, что полностью затмевало неблагоприятное впечатление, производимое его одеждой.

Помощники выразили свое презрение к Барни дополнительным сжиманием челюстей, так что было трудно разобрать, в чем причина их сурового вида: в драчливом характере или в длительном запоре.

— Здравствуйте, Барни, — приветствовал его Твид.

Услышав, что босс называет незнакомца по имени, а не Датчем, они мигом отстали с грациозностью скаковых лошадей, проигрывающих заезд.

— У нас нет минуты на разговор? — спросил Барни, подстраиваясь под шаг Твида.

— У меня мало времени. Лучше пойдемте вместе на музыкальное прослушивание. Поговорим потом.

— Это надолго?

— Часа на два. Пойдемте, мне пригодится свежее ухо.

— Не могу. Если вы мне не поможете, я должен буду поторопиться.

— Как поживает Сиам?

— Превосходно! — Ответ был искренним, однако Барни сразу понял, что собеседник обладает слишком чувствительным слухом, чтобы использовать в его присутствии столь сильные выражения. Твид не воспринял это как осмысленный ответ. Барни почувствовал, что тот теряет к нему интерес. Он твердо решил докричаться до Твида. В мире гипербол умолчание действует людям на нервы.

Они влились в бродвейскую толпу. Глядя поверх моря голов, Твид сказал Барни:

— Вы никогда не отделаетесь от Доджа.

Барни взмолился:

— Я думал, что вы могли бы нам помочь.

— Спасибо за комплимент. — Голос Твида звучал польщенно, но глаза говорили, что дело заранее проиграно. Возможно, он решил, что Зигги уже опустил руки. — Разве Зигги вам не помощник?

— Нет.

Твид повел тяжелым подбородком.

— В таком случае, и я бессилен.

— Разве это не в ваших же интересах? — Безразличие Твида прибавило Барни дерзости. — Ведь вы подписали с ней контракт.

— Вы хотите, чтобы я разрешил вашу проблему?

— Да.

— Самое просто для Сиам — сдаться. — Твид смотрел со своей высоты на разочарованного Барни. — Вам не обязательно прислушиваться к этому совету, но я обязан вам его дать. Я — большой патриот, как любой бизнесмен. — Видя озадаченность Барни, он дал практическое определение, из числа тех, какие составители словарей вынашивают столетиями: — Когда патриот смотрит на рынке на картину, изображающую Джорджа Вашингтона, пересекающего реку Делавэр, он жалеет, что не владеет паромной переправой и не может содрать с Вашингтона побольше.

Барни не удержался от улыбки, хотя отношение Твида к проблеме не внушало ни малейшего оптимизма.

— Вы сейчас гастролируете в Вашингтоне. — Твид увлекся и повысил голос. — Когда вернетесь туда, взгляните на индейца, оседлавшего верхушку Капитолия. Он развернут в противоположном направлении.Он поставлен спиной к памятникам и Белому дому.

Барни был ошеломлен. Чтобы прийти в себя, он спросил:

— Это сознательно? Тут заключена ирония?

— Все дело в патриотах-рыночниках. Такие же личности снуют сейчас вокруг Пентагона. Когда проектировались правительственные здания, Вашингтону предназначалось вытянуться именно в ту сторону, куда обращен индеец. Но патриоты скупили всю землю в той стороне, чтобы обобрать правительство. Правительству пришлось сориентировать столицу в противоположном направлении. Так вот, если вам взбредет в голову бросить этот бизнес, — Твид пытался читать у него в душе, — или вообще любое другое дело из каких-то своих соображений, вернее, предрассудков, вспомните тех самых патриотов. Нельзя же отдать страну им на растерзание!

Твид разоружил его, но не разубедил.

— Благодарю.

— Куда вы теперь направитесь?

— Драться.

Твид остановился. Прохожие на тротуаре были вынуждены обтекать его, как фонарный столб.

— Не деритесь с Доджем. У него на руках вся колода.

— Я так не думаю. Человек же он, в конце концов.

— У него на руках вся колода, потому он может себе позволить загубить Сиам. Я хочу, чтобы она выиграла. Зигги хочет того же. Мы все желаем ей выигрыша, потому что она этого заслуживает.

— На условиях Доджа?

— Это не вам решать. Речь идет о ее жизни. Не стойте у нее на пути. У ее ног может оказаться весь мир, и она вправе вкусить славу. Сиам — обладательница большого таланта, который сразу бросается в глаза. Дайте ей покорить вершину, а оттуда она наплюет на Доджа. Однако у нее должна быть возможность совершить это восхождение, иначе неоткуда будет плеваться. Не лишайте ее шанса.

— Как вы можете советовать даже не пытатьсяза себя постоять? — Сказав это, Барни побрел своей дорогой.

Помощникам Твида предстала небывалая картина: их босс затрусил следом за Барни.

— Сначала изучите, как функционирует система, а потом уж принимайте решения.

Твид видел, что Барни как бы отгородился от него щитом и ничего не воспринимает. Молодость вечно прибегает к подобной защите от бесполезных советов стариков. Барни уверенно шагал в сторону автобусной станции у причала на 40-й стрит и пункта проката автомобилей.

— Займите вон ту телефонную будку! — крикнул Твид одному из помощников.

Помощник сошел с тротуара на мостовую, игнорируя движение. Пробежка, остановка, еще одна оголтелая кроличья пробежка — и он вылетел на противоположный тротуар, где ввинтился в одну из трех будок из стекла и алюминия, стоявших рядком. Скормив автомату монету в десять центов, помощник снял трубку и протянул ее Твиду, который, перейдя улицу на зеленый свет, отмахнулся от трубки.

— Звоните Зигги в Вашингтон.

Помощник приступил к исполнению приказания.

Другой помощник получил указание позвонить в зал прослушивания и предупредить, что Твид задерживается.

В распоряжении Твида оставалась еще и третья будка в ряду. Он нетерпеливо сопел, наблюдая, как первый помощник звонит в Вашингтон. Инстинкт выживания вынудил его засунуть руку глубоко в карман брюк и тоже выудить оттуда десятицентовик. Бросив монету в прорезь автомата, он стал ждать.

Первый помощник высунул голову из будки.

— Я дозвонился в Вашингтон. Зигги ищут.

— Идите сюда, — поманил его Твид. — Сторожите этот телефон, он может нам понадобиться.

Твид поменялся с помощником будками. Мимо торопились, не замечая их манипуляций, туристы, посетители магазинов и служащие контор.

— Привет, Зиг, — по-приятельски начал Твид.

— Что-то случилось, Гарланд? — спросил проницательный Зигги.

— Я только что имел беседу с Барни.

Помощник, звонивший в зал прослушивания, делал истерические жесты, изображая выдирание клочьев волос из-под своей тирольской шляпы в порядке имитации своего собеседника в трубке.

Твид уловил его сигналы и сделал резкое движение, изображающее перерезание горла. При этом он продолжал разговор с Зигги. Второй помощник понял босса и принялся на чем свет стоит поносить собеседника.

— Вы сказали Барни, как ему поступить? — спросил у Твида отчаявшийся Зигги.

— Он не пожелал меня слушать. Я не могу его за это винить. Однако у него нет шансов. Я думал, что вы сами все уладите, Зигги. Откройте же ему глаза!

— Он не слепой, но смотрит не туда. Теперь он кинется к Джулии Додж.

Твид принялся отчаянно махать рукой, привлекая внимание того помощника, который просто сторожил телефон. Домахавшись до него, он жестом велел помощнику в средней будке пригнуться и не загораживать видимость. При этом печально говорил Зигги:

— Он не может противостоять Доджу. У него нет шансов на победу. — Твид без слов передал помощнику в третьей будке приказание звонить Джулии Додж. — Если Додж об этом пронюхает, — сказал он Зигги, — то все нам испортит. Он перекроет Сиам дорогу. Почему вы не внушили этого Барни?

Помощник в третьей будке названивал миссис Додж. Из второй будки неслись бессловесные сигналы, свидетельствовавшие о нарастающем скандале в зале прослушивания. Твид рубил ладонью одну воображаемую голову за другой, подсказывая, как следует отвечать.

Зигги медленно проговорил:

— Ему не докажешь пока, что существуют совершенно безнадежные вещи. Ничего, со временем научится.

Из третьей будки просигнализировали, что Джулия Додж на проводе. Твид сказал:

— Зигги, переведите вызов на себя, платить за него будете вы. И не вешайте трубку. Я поговорю из соседней будки с Джулией.

Твид стремительно поменялся будками с помощником.

— Здравствуйте, Джулия. Это Гарланд.

— Вы редко меня балуете, — отозвался безразличный голос. Твид представил себе ее ясные глаза с траурной поволокой.

— Вам известно, сколько в нашем деле безумцев. Так вот, один из них как раз сейчас мчится к вам.

— Мне вызвать полицию?

— Нет-нет, он совершенно безобиден. Просто не впускайте его. И не говорите Стью о его появлении. Я все объясню вам через шесть месяцев. Даю слово.

— Наверное, речь о Сиам Майами? — Теперь ее голос звучал не так скучно.

— О ней. Это ее кавалер.

— Жду не дождусь встречи с ним с тех пор, как впервые о нем услыхала.

Твид утер лоб.

— Он — сущий маньяк. И совершенно дезориентирован.

— Стью сейчас больше всего на свете ненавидит этого мерзавца, которого ей подсунул Зигги. — Она уже радовалась. — Значит, он ко мне и едет?

— Да, он.

— Разумеется, я ничего не скажу Стью.

— Спасибо, Джулия.

— Когда он сюда доберется?

— Минутку. — Твид жестом велел помощнику в первой будке узнать у Зигги, когда Джулии ждать Барни. Помощник поговорил с Зигги и показал пальцами бегущие ножки. — С минуты на минуту.

Твид повесил трубку и вернулся в первую будку.

— Зигги, Джулия так и так его ждала. Пока, мне пора на прослушивание музыкальной комедии.

Он бросил трубку и распахнул пинком соседнюю дверь, на полуслове прерывая вошедшего во вкус препирательств помощника.

Измученные помощники вылезли из будок. Твид криво усмехнулся и приказал первому:

— Срочно сделайте заказ на афиши выступления Сиам Майами. Пускай ими заклеют весь город. Заказ должен быть тройным, чтобы мы могли немедленно заменять промокшие от дождя и испорченные хулиганами афиши. Задействуйте Джоко. О Сиам должен узнать весь город.

— Но она выступит только в конце лета, — посмел возразить помощник, зная, что Твид поступает не по правилам. — Вдруг этот паренек от Зигги к тому времени все испортит?

— Это я и хочу предотвратить, — напористо объяснил Твид. — У меня весь город будет залеплен лицом Сиам. Станем заранее продавать на нее билеты, превратим ее выступление в надежное вложение. Тогда нам не придется опасаться Барни. Мы лишим его решающего голоса. Изготовьте пробные копии афиш, рекламных маек, даже анонсов и отправьте все Сиам.

Барни ехал на север через Вестчестер. Он никак не мог забыть басню Твида насчет американского индейца, отвернувшегося от правительственных зданий. При мысли, что это могло оказаться выдумкой, Барни улыбнулся. Если этот абсурд соответствовал действительности, то почему он не стал частью национальной истории? Закулисные подробности не входят в каноны; в школе не обучают инакомыслию. Инакомыслие в связи с этим приобретает оттенок незаконности. Конформизм произрастает из привычки знакомиться только с одной стороной медали. В пользу Твида и Мотли говорило как раз это — они могли оказаться правы. В любом случае они не позволяли ему расслабляться.

Пейзаж вокруг был монотонен: сплошные дома, окруженные лужайками. Лишь изредка появлялись крохотные рощицы, тут же снова уступая место жилью. Новые дома теснили природу. Потом вдоль дороги потянулись более почтенные строения в окружении деревьев.

Появился указатель «Маунт-Киско». Барни увидел поместье с собственной площадкой для гольфа. Проезда, ведущего к дому Доджа, не было видно. Машина Барни нырнула под раскидистые деревья и подкатила к длинному строению, частью кирпичному, частью бревенчатому. Одна его стена была покрыта стеклом, отражавшим ясное дневное небо. Этот одноэтажный дом, усыпанный сосновыми иголками, выглядел безмятежно, как музейный экспонат. Тишину нарушали только крикливые сойки. Барни затормозил, вышел из машины и нажал кнопку позолоченного звонка. Металлический голос спросил: «Кто там?» Затем последовал длинный сигнал, каким радиостанции оповещают о конце вещания.

Он огляделся, обнаружил над звонком микрофон и назвал себя.

Дверь открылась с таинственной неторопливостью. То ли за дверью кто-то стоял, то ли все здесь управлялось электроникой. Барни увидел на полу серебристо-жемчужный ковер и почувствовал благостное дуновение кондиционера. Он сделал шаг внутрь залитого мягким светом помещения и услышал трубный звук, издаваемый невидимыми динамиками.

К дальнейшему он оказался совершенно неподготовлен — дверь затворила худощавая стройная женщина. На ней была лишь легкая шаль, туго затянутая на тонкой талии. Ей была присуща какая-то хрустальная, гипнотизирующая красота. Он сердечно пожал ей руку, уже зная, что совершил непоправимую ошибку, приехав сюда. Ему было достаточно одного взгляда на хозяйку дома, чтобы захотеть бежать без оглядки.

Она обладала природной красотой, поэтому не прибегала к косметике. Она была внимательна к гостю, но в то же время казалась отрешенной. Ее можно принять за манекенщицу — женщину, выступающую эдаким придатком к своему наряду, несмотря на заметную внешность. Под шалью ничего не было надето. Однако то была ничего не значащая нагота, словно она привыкла демонстрировать свое тело врачам, а не мужчинам. Высокие скулы, слегка впалые щеки, глубоко посаженные глаза глядели прямо на собеседника. В этих глазах как будто застыло детское безмятежное сияние, оставшееся с прошлых времен и не имеющее ничего общего с нею теперешней. Такие глаза можно выставлять в музее. Если бы не блеск этих глаз, Барни назвал бы ее красоту стеклянной и удовлетворился бы сим определением. Однако стоило ей взглянуть на него, и она превращалась в куда более привлекательную, даже достойную любви стройную женщину, возраст которой было совершенно невозможно определить.

Она ввела его в застеленную ковром гостиную. Одна стена ее была прозрачной. Поставленная наклонно, она создавала впечатление, что лужайка является продолжением помещения. Женщина расхаживала по дому босиком, но он заметил это, только когда вошел следом за ней в гостиную. Она шагала так осторожно, что его обдавало холодом. Кто она — страстная женщина, воспитавшая в себе манерность, или кокетка, привыкшая к манерности с пеленок? Он пытался найти ответ на свой вопрос. Тем временем она выключила музыку и предложила ему присесть рядом за низкий столик с мраморной столешницей.

— Чаю? — Она улыбнулась, и ее впалые щеки зарделись.

— Конечно.

Он увидел, что ей по душе быстрые, но учтивые ответы. Она заглянула ему в глаза с явным намерением произвести благоприятное впечатление.

— Сахар?

— Будьте так любезны.

Она потянулась над столиком за сахарницей, прицелившись в нее серебряными щипчиками. Шаль слегка распахнулась, и его взгляду предстали ее белые заостренные груди. Она бросила ему в чашку один кусочек сахару.

— Еще?

— Пожалуй.

Ее сосок лежал в шелке, как драгоценность в шкатулке.

Она бросила ему в чай второй кусок сахару.

— Сливки?

— Нет.

— Ни капельки?

— Мне нравится цвет чая.

— Никогда не слышала столь доходчивого объяснения, — польстила она ему. — Не желаете ли еще чего-нибудь?

— Нет.

— Прямо так, безо всего?

— Да.

— Может быть, капельку польской водки?

— Нет.

Она снова потянулась к сахарнице и бросила себе в чай два кусочка сахару.

— Даже чуть-чуть не хотите? — Она больше не осмеливалась смотреть ему в глаза, из чего, по его мнению, следовало, что между ними начала возникать близость. И сосредоточила все внимание на чайнике, которым орудовала. — Все-таки пригубите водки.

— Уговорили.

Столь добродушной сдачей позиций он полностью погубил себя в ее глазах. Она отвернулась от него с безразличным видом. По тому, как поднялась, чтобы подать ему водку, которую сама же уговаривала его попробовать, было видно, что она считает его согласие утратой плацдарма противника. Ему следовало упорно отказываться, а не уступать ее настояниям. Подойдя к столику с графином, она уже не стала наклоняться, как только что, когда разливала чай. Вместо этого взяла со стола его чашку, добавила в нее водки и отдала ему. В ее жестах сквозила теперь мертвящая корректность. Он не пытался исправить оплошность, и она показывала ему, что он для нее более не существует.

Барни укрепился в первоначальном впечатлении, что приехал сюда напрасно. Она с самого начала сознательно испытывала его, провоцируя на непочтительный поступок. Отхлебывая чай с водочным привкусом, он посматривал на ее профиль и все больше приходил к выводу, что ей хочется, чтобы мужчина сознательновступил с нею в схватку или сразу разгадал ее, не польстившись на притворную вежливость и не раскрыв карт. Таким способом она проверяла зрелость мужчины. Теперь он прекрасно понимал, что никакие его уговоры не побудят эту женщину к действиям. Он уже посмеивался над собой. Вместо потрясения он всего лишь ее развлечет. Его рассказ разве что развеет ее скуку. Она будет приветствовать любое известие, которое заставит засиять ее брак свежими красками.

— Вы всегда являетесь к женщинам с неожиданным визитом, а потом сидите, точно набрав в рот воды? — разочарованно спросила она.

— Надеюсь, вас не огорчит, что я передумал и решил помалкивать, — сказал он, приподнимая чашку в знак добропорядочности своих намерений.

— Передумывать — мужская прерогатива, — тотчас нашлась она. Видимо, резкие ответы вошли у нее в привычку. — Я восхищена Сиам, — добавила она.

Он едва не выронил чашку от удивления, она же невинно отхлебнула чай.

— Почему? — Ему хотелось из вежливости продлить разговор, а потом откланяться.

— Она делает то, что хотелось бы сделать любой женщине. По-моему, ее ждет удача.

Эти слова понравились Барни.

— Я расскажу ей о вашем оптимизме.

Она выпрямила спину и прижала локти к бокам.

— Позвольте, язадам вам вопрос.

— Валяйте.

— У меня такое впечатление, что Сиам вызывает восхищение у любого, кто оказывается рядом с ней. Вы осведомлены о том, что Сиам спала с моим мужем, зная, что он женат на мне?

— Я догадался.

— Вас это не смущает?

— Я бы изменил существующее положение, если бы мог, но сейчас ничего не поделать.

Она посмотрела на него с интересом.

— Вы так в ней уверены!

— Я бы назвал Сиам необыкновенной женщиной.

Она ждала продолжения и, не дождавшись, молвила:

— Это все?

— Пока все. — Он снисходительно улыбнулся.

— Не хотите продолжать, чтобы не ранить моих чувств?

— Возможно. — Он кивнул, ценя ее проницательность.

Она откинулась, положила ногу на ногу, отвела глаза. «Странная женщина», — подумал он, но ее следующий вопрос поставил его в тупик:

— Вы считаете, что Сиам на сей разне поддастся никакому давлению?

Барни посмотрел на нее. Женщина выдержала его взгляд. Барни видел, что она все понимает. Он действительно только потерял время, приехав сюда. Сейчас она услышит ответ, который вполне ее успокоит:

— Сиам выдержит любое давление.

Она просияла.

— Если она чего-то не захочет, — она выговаривала слова намеренно четко, — то от нее этого не добиться?

— Совершенно верно, — ответил он, ставя на блюдце пустую чашку и помышляя только о том, чтобы побыстрее проститься.

Прежде чем он успел извиниться и сказать, что ему пора, раздался телефонный звонок. Она сняла с белоснежного аппарата трубку.

— Вашингтон? А-а, Зигги! — Она усмехнулась. — Вы меня испугали своим официальным тоном.

— А вы меня — своим оживлением, — встревоженно откликнулся Зигги. — К вам не заглядывал Барни?

— Мы как раз сейчас вместе пьем чай.

— Звучит очень безобидно. Мне это симпатично.

— Это потому, что мы еще толком не познакомились.

— В платонических отношениях тоже есть своя прелесть, — напомнил Зигги.

— Мы понимаем друг друга. — Она оглянулась на Барни. — Отлично понимаем. Но, боюсь, мы не поладим.

Барни улыбнулся, уважая ее за искренность.

— Он у нас такой, — угрюмо ответил Мотли. — Будьте так добры, передайте ему трубочку. У меня для него важное сообщение.

— Вы не станете на него орать?

— Я сам решу, когда мне его уволить. Пока что он мне полезен.

— Барни! — Она помахала ему трубкой. — Это вас. Гордитесь: вам звонят повсюду, где бы вы ни появились.

Он ответил, обращаясь одновременно и к ней, и к Зигги:

— Я не питаю иллюзий. Когда я перестану приносить прибыль, дверца мышеловки распахнется, и я снова окажусь на улице.

Она сочувственно дотронулась до его руки. Ему понравилась ее реакция.

— Хэлло.

— Фокусник! — мрачно проговорил Зигги. — Надеюсь, это твоя последняя попытка.

— Все вполне безобидно.

— Не испытывай судьбу. Лучше слушай: поезжай в мою контору и забери там сверток для Сиам. Побыстрее сматывайся из этого дома.

— Я как раз собирался, но тут позвонил ты. — Он положил трубку. — Мне пора.

— Мужчины всегда напускают на себя важность. — Она встала вместе с ним. — Когда женщина говорит: «Мне пора», это значит, что просто настало время припудрить нос.

Он улыбнулся ее шутке, но тут же вспомнил, что она обязана своим счастливым настроением его ответам. Беспричинно желая нанести ему оскорбление — разве что с целью лучше врезаться ему в память, — она проводила его только до порога гостиной, где сказала:

— Вы сами найдете дорогу.

— Спасибо за чай.

Он оставлял ее в лучшем расположении духа, чем до своего прихода. Невероятно вежливая и утонченная черствость, с которой он только что столкнулся, навела его на мысль: Сиам оставался единственный выход — бежать из этого бизнеса без оглядки.

Глава 27

Понурая Сиам сидела на пластмассовой скамеечке в углу людной вашингтонской конторы по прокату автомобилей. Вчерашнее успешное выступление не подняло ей настроения. Голова клонилась на руки, сложенные на голых коленях. В конторе толпились бизнесмены в летних костюмах, ожидающие ключей от машин. Они бесстыдно рассматривали ее, и Сиам тошнило от мысли, что, подняв голову, она увидит их выпученные глаза, полные эротической летаргии.

Сиам не находила себе места; напрасно она пришла сюда, чтобы дождаться Барни. Не натворил ли он непоправимых бед, пытаясь расчистить для нее путь? Она знала от Зигги, что вроде все обошлось: Барни так ничего и не рассказал. Но Сиам терзал страх, что Барни посмотрит на нее теперь другими глазами. Ей очень хотелось избавиться от внимания окруживших ее мужчин. Дверь то и дело распахивалась, выпуская одних и впуская других. Она чувствовала себя брошенной.

Перед ней стоял мужчина, от которого исходил смутно знакомый запах. Прежде чем она успела опомниться, мужчина поцеловал ее в шею. Она подпрыгнула, как распрямившаяся пружина. В следующее мгновение ее лицо расплылось в улыбке. Однако уныние покинуло ее не до конца, о чем свидетельствовал потухший взгляд. Барни нашел свою подопечную какой-то увядшей. Она прижала его к стойке. Желая исправить первое впечатление, наградила пылким поцелуем. Они вышли из конторы, держась за руки, описали круг по Дюпон-Серкл и побрели по Коннектикут-авеню в южном направлении.

— Ночью я не сомкнула глаз, — призналась она. — В кровати некуда было деваться.

Он обнял ее за плечи; просунув ладонь ей под мышку, привлек к себе и поцеловал. Она прижала его ладонь плечом, чтобы он не убирал ее. Гуляя по широкой авеню, они любовались современными кинотеатрами, книжными магазинами, магазинами грампластинок, поражаясь окружавшей роскошью. От витрины аудиоаппаратуры было невозможно оторвать взгляд. От такого изобилия становилось не по себе.

— А в каком смысле тебе не хватало меня? — осведомилась она.

— В смысле тепла.

Она осталась довольна ответом.

— Вчера, без тебя, я перестала узнавать окружающий мир.

Он крепче прижал ее к себе.

— Как прошло вчерашнее выступление?

— Двадцать минут вызовов на «бис».

— Потрясающе! А у меня для тебя сверток. Зигги велел захватить его из конторы.

Они по очереди попытались разорвать тесемку, но не добились успеха. Ему пришлось перепилить ее о край бордюрного камня. Сиам развернула обертку.

— Гляди, это я!

Это была афиша Сиам Майами — фотография в полный рост на белом фоне. Развевающиеся волосы закрывали лоб и одну щеку, она слегка подогнула колени, погруженная в пение.

— Глаз не оторвешь! — одобрил Барни. Фотография щедро демонстрировала ее стройные ноги; туловище было слегка повернуто, руки воздеты.

Вверху большими черными буквами было выведено ее имя. На уровне пояса через всю афишу шла надпись: «Секс… успех… очарование». Больше на афише ничего не было, не считая небольшого белого поля снизу, где впоследствии должны были появиться дата выступления, цена билетов и название стадиона. Афиша передавала сам дух ее исполнения; Барни и Сиам застыли в восхищении.

— Если по какой-то причине нам придется снова разлучиться, — сказала она, беря его за руку, — то давай условимся, чтобы разлука длилась не больше одной ночи. — Зашагав дальше, она задумчиво вскинула голову. — Если мы окажемся поблизости от Нью-Йорка, встречаемся в семь вечера в кондитерской возле моста Джорджа Вашингтона, где ты угощал меня яичным кремом.

Они поцеловались, скрепляя договоренность.

— Что тут еще?

В свертке оказалось много плотно сложенной бумаги.

— Это полотно анонса. Давай вернемся в твой номер и развернем его.

— Давай, — согласилась она.

— Что-то ты не очень радуешься.

— Что ты делал в Нью-Йорке? — тихо спросила она.

— Миссис Додж восхищается тобой.

— Зачем ты туда ездил? — Теперь она не отрывала глаза от тротуара.

— Чтобы помешать ее психованному супругу преградить тебе дорогу.

— Привлекать к этому ее несправедливо.

— Неважно. Что бы я ей ни наплел, с нее все как с гуся вода.

— Я рада, что ты ей так ничего и не сказал.

— Она и без меня все знает.

Сиам боялась на него смотреть.

— Что бы я ей ни сказал, она все равно знает не меньше меня.

Не поднимая глаз, Сиам покачала головой, отказываясь слушать дальше.

— Если эти люди не жалеют друг друга, то их ничем не остановишь, они и на нас поднимут руку.

Она знала, что за этим последует, и закрыла ему рот ладонью, чтобы не дать говорить.

— Молчи. Даже не думай об этом. Пожалуйста!

Она повисла на нем. Они молча прошли несколько кварталов. Вблизи отеля «Мейфлауэр» она оповестила его:

— У меня замерзли ноги.

Дальше они брели молча.

— Не думай, что со мной трудно иметь дело, раз у меня среди лета мерзнут ноги.

— Зайдем в кафетерий.

— У меня ноги замерзли. — Она пыталась его вразумить. — Я не голодна.

Он больше молчал на этой прогулке, потому что ума не мог приложить, как донести до Сиам все те изощренные безумства, которым им придется противостоять. Его молчание встревожило ее.

— Почему ты со мной борешься? — еле слышно спросила она.

Он знал, что вывел ее из себя, нисколько не убедив.

— Обещаю, что не стану больше об этом заговаривать, пока у меня не появятся конкретные предложения.

— Не хочу, чтобы ты об этом думал. — Ей требовались клятвы.

— Даю слово.

Он подвел ее к кафетерию в колониальном стиле.

— Почему ты меня не слушаешь? — Она уже сердилась.

Он взял поднос и сказал человеку по ту сторону прилавка:

— Шесть картофелин, пожалуйста.

— Шесть штук на ужин не полагается.

— Я прошу не ужин, а шесть картофелин.

— Одна порция — это одна картофелина.

— Тогда дайте мне шесть порций.

Повар выудил из чана шесть картофелин в мундире.

— В пакетике навынос, пожалуйста.

— Попросите у кассирши. Следующий! — рявкнул повар на плетущуюся за Барни Сиам.

— Ничего, — ответила она и сказала Барни: — Я не ем картошку. От нее толстеют. — Она злилась из-за того, что он ее полностью игнорирует.

— Кофе?

— Нет! — отрезала она.

— Два слабых кофе, — распорядился он.

У кассирши попросил самый большой пакет. Она сбегала в кухню и вернулась с мешком из-под сахара. Барни поманил Сиам к столику в углу. Она села с упрямым выражением на лице. Он подал ей кофе. Она не пожелала к нему притронуться. Он опустился на одно колено, схватил ее одной рукой за лодыжку, а другой снял с ее ноги туфлю.

— Что ты делаешь? — удрученно спросила она.

Он, преодолевая сопротивление, сунул ее логу в мешок.

— Ух! — Она разинула рот и прекратила сопротивление, почувствовав живительное тепло. Сбросила вторую туфлю и сунула в мешок другую ногу. — Восхитительно! Никогда больше не стану есть картофель.

Он встал с колен и сел с ней рядом. Она обвила руками его шею и поцеловала так крепко, что ее глаза сначала удовлетворенно затуманились, а потом закрылись. Открыв глаза и оторвавшись от его губ, чтобы отдышаться, она обнаружила за их столиком пожилую женщину с мясистым носом, помаргивающую глазами-бусинками. Она пялилась на них поверх двух огромных пакетов с покупками, которые с трудом умещались у нее на коленях.

— Я сидела одна вон там, в углу, и вдруг увидела вас, целующихся так, словно для вас никогда не наступит завтрашний день. Вот я к вам и подсела. Я уйду, если вы меня прогоните.

Сиам дотронулась до ее плеча, разрешая остаться.

— На стариков все равно никто не обращает внимания. Молодые смотрят сквозь нас, словно мы — пустое место.

— Принести вам кофе? — предложил Барни.

— Нет, благодарю. Занимайтесь, чем занимались. — Она втянула нижнюю губу, готовясь к продолжению дармового представления.

— А как насчет молока и пирожного?

— Не беспокойтесь. Знаете, что больше всего подходит беззубой карге?

— Пончик, — сказал Барни.

— Откуда вы знаете?

Барни встал, чтобы идти к стойке.

— Нет. — Она нахмурилась. — Я не стану есть теперешние пончики, хоть озолоти меня. Я не возражаю, чтобы пекари больше зарабатывали. Они этого заслуживают. Мука в легких, работа без конца — разве это годится для женатого мужчины? Сейчас они зарабатывают все больше, а гордятся своим ремеслом все меньше. Мой муж был пекарем. Я вышла за него, когда мне было сорок лет. Я только тогда почувствовала аппетит к любви. Вы знали, что возраст после тридцати пяти — самое время для уродливой бабы?

— Нет, — откликнулся Барни, пряча восхищенную улыбку.

— Я, конечно, не похожа на богиню секса. — Она откинула волосы с красного лица. — Но внешность обманчива. В сорок лет я была сексуальнее, чем в двадцать. Что вы на это скажете?

— По-моему, это радостное известие, — честно ответила Сиам.

Старуха радостно зафыркала.

— Да будет вам известно… — Она наклонилась над столом, даже похорошев от оживления. — Женщина никогда не должна позволять себе думать, что она уродина. Полюбуйтесь, как это повлияло на меня, — мужественно предложила она. — У меня ушло тридцать пять лет на то, чтобы взглянуть на себя так, как на меня должнысмотреть другие. Измены, разочарования, унижения, несдержанные обещания — все это муть. Женщине нельзя смотреться в кривое зеркало.

— Как вас зовут? — спросила Сиам, тронутая почти до слез ее последними словами. — Меня — Сиам Майами.

— Все называют меня Сейди. — Для убедительности она дотронулась до своего поношенного свитера. — Я обратила на вас внимание, как только вы вошли. Когда он сунул вашу ногу в мешок, мне показалось, что ко мне вернулись мои сорок лет.

Улыбка Сиам подзадорила Сейди.

— Женщина, какой бы она ни была, должна загребать жизнь обеими руками. Косоглазие, цыплячьи или ножки от рояля, плоская грудь, задница с кулачок, коровье вымя, кривая шея, косолапость, хромота, прыщи, заячья губа, нос, как хобот, торчащие зубы, лысина, усы — все мура. Жизнь надо хватать за задницу. Чудес не бывает. Мужчины предпочитают совершенных женщин. — Она фыркнула. — Что ж, любители совершенства получают по заслугам, так им и надо. Но, поверьте, когда женщина не теряет в жизни оптимизма, ей приходит на помощь сама природа. Как хотите, но после тридцати пяти лет прозябания в уродстве я обнаружила, что могу вызывать желание. Я выходила замуж с таким настроением, — она для убедительности приложила руку к сердцу, — что ни одна юная невеста не сравнилась бы со мной по пленительности. Я увидела, что вполне способна удовлетворить мужчину на десять лет моложе меня.

— Как поживает ваш муж? — спросил Барни.

— Он умер.

— О, простите…

— Не извиняйтесь. Я подарила ему лучшие годы в его жизни. Это вы меня извините, что я вам помешала.

— Мы так и так собирались уходить, — ответил Барни, чтобы не обижать ее, и поднялся.

Сиам вынула из-под стола сумку и взяла под мышку свою афишу.

— Я вас не напугала, юная леди?

— Что вы! — ответила Сиам. — Теперь буду с нетерпением ждать, когда мне стукнет сорок.

— Молодец! — одобрила старуха. Дождавшись их ухода, она взялась за кофе, к которому они не притронулись.

На улице Сиам раскинула руки и замахала ими, словно собралась взлететь.

— Что можно посмотреть в Вашингтоне?

— Купол Капитолия.

Они зашагали в сторону Пенсильвания-авеню.

— Только купол? — спохватилась она.

— Твид сказал мне, что венчающий его индеец повернут спиной к правительству — Он усмехнулся, представляя себе эту непочтительность.

— Он над тобой подшутил, — уверенно заявила она.

— Я тоже так думаю.

Она наслаждалась его простодушием.

— Там вообще торчит не индеец, а богиня свободы. Я прочла это на почтовой открытке, которую послала матери.

— Здорово я купился! — сказал Барни.

— Наверное, Твид каким-то образом заставил тебя поверить в эту брехню.

— Он сказал, что спекулянты скупили землю с той стороны, где полагалось вырасти Вашингтону. Чтобы не быть ограбленным, правительство расположило столицу с противоположной стороны.

— Не хочу этого видеть. — Сиам покачала головой и уставилась на тротуар. — Давай вернемся в отель.

— Что случилось? — Он ласково взял ее за руку, но она вырвалась.

— Мне не нравятся такие разговоры. Мой отец был бизнесменом. Но ему и в голову не приходило надувать правительство.

— Кто говорит о твоем отце?

— Ты.

— Я знаю о твоем отце только то, что слышал от тебя.

— Я — полная противоположность своему отцу.

— Сиам, что происходит?

— Возможно, мой отец был прав. Он умел жить. Поэтому он и добился успеха. Вместо того чтобы всю жизнь бороться и критиковать, он умел мудро уступать. А в итоге достиг вершин, — со значением закончила она.

— Мне не следовало рассказывать тебе, о чем я подумал после посещения миссис Додж.

— Не со всем можно и нужно сражаться, — не унималась она. — Ты должен принять это безумие как часть реальности и смириться с ним. И думать не смей о том, чтобы все бросить.

— Нельзя прожить жизнь, как раввин или какой-нибудь идиот, не задающий вопросов. Это не что-нибудь, а человеческая жизнь! С людьми повсюду происходят страшные вещи, и это потому, что они не ставят под сомнение истины, впитанные с молоком матери, всякие там общепризнанные правила. Когда Твид, зависящий от богатых спонсоров, говорит, что бизнесмены могут оказаться полной противоположностью патриотам, как бы они ни твердили обратное, то у меня все-таки возникает желание увидеть монумент их деяниям. Я ничего не имею против твоего отца. Он избрал свой путь и преуспел на нем. Но я не хочу идти по его стопам.

Она побежала от него, плача на бегу. Сообразив, что он не собирается ее догонять, она обернулась и крикнула:

— Куда ты?

— Пойду взгляну, правду ли сказал Твид.

— Я подожду здесь, — ответила она, замерев на тротуаре, перед роскошной витриной универмага Гарфинкеля.

На углу Пенсильвания-авеню рекламировал открытки с видами Вашингтона гид в белой фуражке. Барни спросил его:

— В какую сторону смотрит статуя на куполе Капитолия?

Гид почесал голову под фуражкой.

— Чего не знаю, того не знаю.

Как ни быстро шагал Барни, ему казалось, что он еле плетется. Он миновал здание архива, на стене которого красовался прекрасный девиз: «Прошлое есть пролог». Пенсильвания-авеню упиралась в Капитолий, но Барни не мог разглядеть на таком расстоянии, чем увенчан его сияющий белый купол. По небу плыли темные тучи, они все больше заволакивали голубое летнее небо. Статуя на шпиле купола была все еще освещена солнцем, но Барни никак не мог ее разглядеть. Он перешел на бег, обгоняя зевак и чиновников и не спуская глаз с купола. Солнце скрыла грозовая туча. Барни прибавил ходу.

У Национальной галереи искусств народу было меньше. Купол виден отсюда как на ладони. Барни пустился бежать по газону, раскинувшемуся перед восточным крылом Капитолия. Над деревьями маячила неясная фигура. Барни перешел на шаг. Фигура казалась укрытой плащом. Когда солнце снова проглянуло между облаками, Барни загородил глаза ладонью. Фигурка действительно походила на индейца, повернутого спиной. Спиной? Он подошел ближе. Сиам оказалась права: это была богиня свободы. Однако смотрела богиня в другую сторону. Она была повернута спиной к правительственным зданиям. Прав оказался Твид.

Торопясь обратно к Сиам, Барни чувствовал себя беспомощным и оплеванным. Он уже жалел, что докопался до истины, став узником собственной принципиальности. Закапал слабый дождик. Люди стали подниматься с травы и рассаживаться по машинам. Дождик превратился в ливень. Рядом с Барни притормозило такси, но он жестом отправил его дальше. Ему предстояло преодолеть немалое расстояние. Ливень загнал людей в магазины и в подъезды домов. Барни побежал, но не потому, что испугался дождя или хотел побыстрее добраться до Сиам, которая, как он считал, уже отправилась в отель. Он бежал, потому что после унизительного урока Твида просто не мог тащиться, точно кляча. Он обогнул угол, откуда уже сбежал гид, и перебежал через пустую улицу.

Вдалеке маячила прямо под дождем женщина в одном летнем платьице. Из-за потопа ее платье и бумажный пакет стали почти прозрачными. В пакете угадывались здоровенные картофелины. Сиам стояла на том же месте, где он ее оставил. Он метнулся к ней, пренебрегая лужами. Заметив его, она бросилась навстречу. Барни поцеловал ее в мокрые губы и ощутил под ладонью ее озябшую от дождя спину. Из промокшего пакета вывалилась картофелина, за ней еще одна.

— Моя картошка! — горестно воскликнула Сиам.

— Я куплю тебе еще.

Она побежала вдогонку за клубнями, но тут из размякшего пакета вывалились остальные и укатились в сточный желоб.

— Я достану те, что в стоке, — сказал он. Сиам устремилась за двумя картофелинами, откатившимися к витрине универмага.

Завладев беглыми клубнями, она до самого отеля не выпускала их из рук. Их остановил дежурный. Они решили, что он не хочет позволить им устроить лужу в вестибюле, однако дежурный всего лишь сообщил, что из Нью-Йорка пришло распоряжение переселить их в номера подешевле.

— Началось, — небрежно бросил Барни. — Ничего, мы им покажем, что двое могут стоить не больше, чем один. Дайте нам один хороший номер, такой же стоимости, как эти два, — сказал он дежурному.

— Вот из этого открывается прекрасный вид. — Дежурный вручил им ключи. — Мистер Мотли оставил для вас конверт.

Они вернулись в номер Сиам. Она закрыла дверь на щеколду и стянула мокрую одежду.

— Моя афиша! — Свернутая в трубочку афиша намокла по краям. Сиам заглянула в верхний ящик комода, нашла мозольные пластыри и прикрепила ими афишу к зеркалу. Потом, взывая о помощи, стала раскладывать куски бумаги, из которых состоял огромный плакат анонса. Барни был погружен в чтение письма Мотли, поэтому она продолжила свое занятие самостоятельно. — Вот какой у меня плакат! — восхищенно воскликнула она.

Наконец он пришел ей на выручку. Плакат-анонс оказался размером во всю стену. Он представлял собой увеличенную копию афиши.

В дверь постучали.

— Ваш багаж, мэм.

— Зайдите через несколько минут! — крикнула она. — Кстати, не могли бы вы отдать в чистку мокрые вещи?

— Разумеется, мэм.

Сиам отошла от стены, и на нее обрушились горы бумаги. Она доверила свою мокрую одежду Барни, который, с трудом миновав гигантский плакат, отдал ее коридорному.

— Ты где? — крикнула она ему из-за плаката. — Правда, чудесно? Надо будет все скрепить. Зигги говорил тебе, как удачно я выступила вчера?

— Они изменили программу, — сообщил Барни.

— Наверное, мы все лето проведем на Бермудах?

— Нет, концерт на Бермудах отменен. Вместо этого в программу включен Норфолк.

Она взяла у него письмо.

— Вот мерзавцы! — Сиам прошлась на прямых ногах по комнате и рухнула на кровать. — Вместо Майами нас ждет какой-то подвал в Чарлстоне, Южная Каролина, вместо Нового Орлеана — Джэксон, Миссисипи, вместо Лас-Вегаса — Падьюка, Кентукки, вместо Сан-Франциско — Эванстон, Индиана.

— Придется повоевать.

— В каком смысле? — испугалась она. — Ты только усугубишь положение.

Он направился к телефону, но Сиам схватила аппарат и утащила к себе в постель. Он попытался завладеть им, но она прижала его лицо к своему телу, и Барни упал на кровать с ней рядом.

— Если они нарушили твой контракт, то это значит, что ты свободна, — сказал он ей.

Сиам отдала ему телефон и сняла лифчик. Он перестал крутить диск.

— Продолжай, — потребовала она, прижавшись к нему.

Барни стал набирать номер с черепашьей скоростью, а потом положил трубку.

— Неправильный номер, — объяснил он.

Она улыбнулась, довольная своим успехом.

— Не хочу, чтобы ты воевал.

Он опять набрал номер.

— Зигги Мотли, — раздался в трубке властный каркающий голос.

— Говорит Барни, — сказал он упрямым тоном, вызвав у нее улыбку. — Я не возражаю против того, чтобы нас помещали в дешевые номера, но изменять программу незаконно.

— Это не я, — решительно возразил Мотли. — Это пакости Стью. А я вообще умываю руки. Отныне связывайся напрямую с конторой Доджа.

— Ты больше не занимаешься Сиам?

— Я не собираюсь больше участвовать в идиотизме Доджа.

— Разве он поступил по закону?

— Додж имеет право менять программу. Вот если бы это сделали вы, то нарушили бы закон.

— Какой справедливый закон!

— Когда ты обзаведешься деньгами, то у тебя появится больше возможностей добиваться справедливости, — заверил его Мотли. — Без денег у тебя есть одно право — переходить дорогу на зеленый свет.

Глава 28

Стояла жара. Чистое утреннее небо уже источало зной. Малейшее дуновение горячего ветерка заставляло задыхаться. Участок неба, на котором предстояло появиться солнцу, угрожающе пламенел, суля еще большее пекло. Они катили на юг, в самое пекло, вдоль юго-восточного побережья.

Огромное солнце, медленно выкатившееся из-за горизонта, испугало Сиам своей близостью. Она наблюдала рассвет по дороге в Норфолк из грязного окна старого, разболтанного автобуса. Пассажирами автобуса были моряки и бедные семьи белой и черной расы. Солнечный диск имел темно-оранжевую окраску и грозил расплавить все, что не было расплавлено накануне. Голова Сиам прыгала на плече Барни. На одном особенно злодейском ухабе на окраине Ричмонда она так сильно стукнулась о его плечо лбом, что он проснулся. Увидев это, она поспешно положила его руку на свое голое колено, обеспечив бессловесный контакт.

Это несколько ослабило удручающее впечатление от картины за окном. На тротуарах не было ни души, улицы по-прежнему оставались погруженными в дремоту. Все окна в жилищах были распахнуты настежь. На углу млела в жарких оранжевых лучах очередь из негритянок, спасавшихся от солнца с помощью огромных черных зонтов. Женщины дожидались автобуса, чтобы ехать на работу. Солнце уже оторвалось от линии горизонта, но еще оставалось оранжевым благодаря утренней дымке. Скоро ему предстояло приобрести убийственную желтизну.

В Ричмонде состав пассажиров несколько поменялся: семейств стало меньше, моряков больше. Они читали газеты и комиксы и распространяли запах конфет.

Улицы Норфолка были запружены моряками. Некоторые прогуливались в обществе девушек. На пилотках кавалеров, красующихся на волосах девушек, были нацарапаны названия школ. Отель располагался в центре города, вокруг теснились лавки с побрякушками и сувенирами: пепельницами, коктейльными бокалами, светящимися в темноте платками с профилями американских президентов с одной стороны и боевыми кораблями — с другой. Такси, в котором Сиам и Барни добирались до своего людного, но обветшалого отеля, еле ползло в людской каше, состоявшей из моряков.

Коридорный привел их в номер на втором этаже, рядом с винтовой лестницей, ведущей в холл. Под потолком номера зияла дыра, в которой красовались водопроводные трубы.

— А другого номера у вас нет? — спросил Барни.

— Отель полон, — ответил коридорный, поглядывая на дыру. — Рабочие появятся только в девять. Мы устанавливаем кондиционеры.

Барни и измотанная автобусом Сиам спустились вниз.

— Мне бы хотелось номер без дыры в стене, — мирно попросил дежурного Барни.

— По этой цене все занято, — был ответ.

— Я доплачу, если в номере будет целая стена.

Дежурный оценил степень их усталости и сделал вид, что проверяет ячейки свободных номеров.

— Есть номер-люкс. — Он назвал цену, вдвое превышавшую стоимость заказанного для них номера.

— Пошли отсюда, — сказал Барни Сиам.

— Нет, давай согласимся, — сказала она.

— Это грабеж! Они специально посылают клиентов в номер с дырой, чтобы вытянуть потом лишние деньги.

— Наплюй на них и согласись ради меня.

В люксе гудел кондиционер, зато на полу лежал вытертый красный ковер с узором в виде бесчисленных треугольничков, видимо, украшавший прежде фойе кинотеатра.

— Сначала я подремлю, а потом мы найдем славное местечко и перекусим, — решила Сиам.

— А я объеду редакции газет, телестанции и диск-жокеев.

Она повалилась на кровать прямо в одежде.

— Господи, и как долго нам здесь торчать?

— Три дня: пятницу, субботу, воскресенье.

Она покосилась на задраенное окно.

— Вот, значит, чем нам заменили Бермуды? Ладно, мне надо уснуть, иначе у меня в ушах так и не смолкнет автобусный рев.

Когда он закрывал за собой дверь, она уже мерно дышала засыпая.

Спустя несколько часов, выйдя из редакции газеты, он увидел Сиам, дожидающуюся его в такси.

— Как ты узнала, где я?

— Я обзвонила весь город. Эта газета оказалась единственным местом, где ты еще не побывал. Голод превратил меня в сыщицу.

— Отвезите нас в самое лучшее, самое шикарное место, где можно поесть, — попросил Барни таксиста.

— Что в этом городе смогло так тебя оживить? — спросила она.

— Не знаю, что этот псих сможет предпринять против нас, если гастроли будут проходить успешно. Он у нас завертится, как черт на сковородке, если мы добьемся положительных откликов. Я говорил с самым известным в городе ди-джеем, который слышал о тебе самые восторженные похвалы. Сегодня вечером он вставит тебя в программу, а завтра вечером возьмет у тебя интервью.

Она удовлетворенно вздохнула.

— Слава распространяется быстро. Издатель этой газеты готов услужить. Он обещал послать на твое сегодняшнее выступление опытного репортера. Если ты будешь блистать, с тобой будут вынуждены обходиться с почтением.

Сиам заразилась его настроением.

— Обожаю быть оптимисткой! Если побеждать, то только так, делом!

Они поели в заведении под навесом в нескольких милях от города, в окружении флотских офицеров и их жен.

— Какое удовольствие — есть среди людей, которые гораздо чище самой кухни! — воскликнула Сиам.

Она умолкла и на протяжении нескольких минут не открывала рта.

— О чем ты задумалась? — спросил Барни.

— Да вот удивляюсь, что у меня есть что-то общее со всеми этими людьми.

— Только когда ты поешь, дорогая.

Клуб, в котором предстояло выступать Сиам, представлял собой, по существу, переоборудованный слегка бар. В витрине стояли морские сигнальные флажки с надписями «Коктейль» на древках. Весь бар был погружен в темноту, освещена только стена слева от входной двери. На этой стене красовался подсвеченный шелковый американский флаг с золотыми кистями. По обеим сторонам от флага висели бесчисленные фотографии матросов, снятых поодиночке и группами. Все они улыбались, но были взяты в черные траурные рамки. Сиам и Барни печально прочли названия рубрик, под которыми размещались фотографии: Пёрл-Харбор, Батаан, Гуадалканал, Омаха-Бич, Анцио. Темнота только подчеркивала скорбность этой доски почета. Выпивать, сидя к ней лицом, было бы немыслимо, поэтому клиенты сидели спиной к фотографиям, лицом к не освещенной пока еще сцене.

Помещение было устроено так, чтобы здесь вольготно чувствовали себя моряки и их подружки. Углы тонули в темноте, некоторые столики отделялись от зала ширмами. Над головами висела сеть с пробковыми поплавками. Над стойкой красовалась намалеванная огромная грудастая русалка. Даже бесплатные соленые крендельки к пиву имели здесь форму якорей. Вечер только начался, но бар уже до отказа был забит моряками. Некоторые сидели в компании женщин, которых накачивали выпивкой. Женщины, те, что помоложе, боялись напиваться. Кое-кто из моряков, наоборот, успел набраться, и теперь они еле удерживались на стульях.

Владелец заведения напоминал очертаниями фигуры пивной бочонок, на который натянули синий пиджак. На его мизинце посверкивало синим огнем кольцо, и он нервно разминал пальцы в предвкушении, когда настанет пора вышвыривать отсюда особо надравшихся.

— Музыканты сидят на кухне. Можете дать им ноты, — сказал владелец Барни. Внешность Сиам, по всей видимости, произвела на него сильное впечатление. — Вы сыты? Ступайте подкрепитесь за мой счет.

— Мы ели, спасибо, — ответил Барни. — Где кухня?

Владелец приподнял черную штору у стойки.

— Здесь проскочите быстрее. — Барни поспешил было в указанном направлении, но владелец схватил его на ходу за локоть. — Мне позвонили из Нью-Йорка всего сутки назад. Прежнюю мою страшилу они отправили в отель на Бермудах. Я спросил парня в офисе Доджа, кого они пришлют мне взамен. Самую лучшую певицу, ответили мне. Я говорю: вы там учитывайте мой уровень, зачем мне самая лучшая? Он ничего не ответил, а только заявил, что мне повезло и чтобы я не вякал. Вот и проясните, сделайте милость: вы, часом, не преступники? Не на крючке у нью-йоркской полиции? Мне надо это знать. У меня законный бизнес. Моя клиентура — морячки, я не хочу быть замешанным в скандалах.

— Мы не беглые, — с улыбкой ответил ему Барни.

— Вас не разыскивает полиция?

— Нет.

— Верю вам на слово, — подозрительно проговорил владелец и еще раз приподнял для Барни штору.

Барни заторопился по отдающему сыростью проходу к кухне, навстречу запаху раскаленного жира.

Владелец повернулся к Сиам.

— Желаете выпить?

— Нет, спасибо.

— Мне бы хотелось, чтобы вы чувствовали себя здесь, как дома. Я поставил в вашей гримерной кровать.

— Мы остановились в отеле.

— Это напротив? Никудышное место. Вы из тех, кого даже не надо спрашивать, умеют ли они петь. А то знаете, какие бывают штучки? Корчат из себя невесть что, а завывают так, что уши вянут. А на вас достаточно разок взглянуть, чтобы понять: вот это — настоящая певица! — Он указал на свой нос, намекая на безошибочный нюх. — Я сразу смекнул: это тебе не шаляй-валяй, такая крышу снесет с твоей лавочки! Взял и догадался, что вы — ходячий динамит, хотя с виду леди, да и только. — Он снова показал на свой нос, а потом как бы невзначай добавил: — Тебе не сказали в Нью-Йорке, что я люблю, чтобы мои певицы после выступления подсаживались к гостям у стойки?

— Я пою, — отрубила Сиам.

— Да это не для меня вовсе. — Он прижал растопыренные пальцы к груди. — Это для них, для служивых. Им нужна компания. Будут рады тебя угостить.

— Я не пью.

— Да ладно! — Он по-дружески дотронулся до ее руки. Сиам убрала руку. — Пить не обязательно. Пускай пьют они, морячки. Ты просто закажешь виски со льдом, а получишь чаек. Против чая со льдом ты, надеюсь, не возражаешь?

— Я возражаю против навязывания выпивки клиентам.

— Э, нет. — Он укоризненно поджал губы. — Я не предлагаю тебе делать это бесплатно. Ты будешь получать по пятьдесят центов за каждую рюмку, которую тебе поставит морячок. Тут даже певичка с ларингитом не останется внакладе. Пойми, эти морячки сами напрашиваются, чтобы их облапошили. Им больше не на что расходовать жалованье. Попивая чаек со льдом, ты огребешь больше, чем за свое пение.

Барни вернулся и уселся позади владельца бара. Поза Сиам была расслабленной, владелец о чем-то ее упрашивал, так что Барни и в голову не могло прийти, что назревает скандал.

— Я здесь не для того, чтобы обирать моряков, — сказала Сиам.

Когда владелец занес правую руку, чтобы ударить Сиам, Барни растерялся. Он не подозревал, что дело примет такой дурной оборот. Только что он отдыхал, теперь же ему пришлось молниеносно принимать решение. Он обрушил кулак на владельца и заехал ему чуть пониже уха. Удар пришелся по шее, кожа оказалась жесткой, как покрышка грузовика, кулак Барни отскочил, точно мячик. Владелец даже не обернулся, чтобы расправиться с обидчиком. Его ярость была направлена на Сиам. Только когда она отпрянула, Барни увидел, что его удар не пропал даром — владелец бара рухнул на пол.

Из темного угла выскочил вышибала с поросячьей физиономией, бросив свою женщину одну. Матросы повскакали с мест с намерением всыпать Барни, но владелец бара, успевший встать на четвереньки, преградил им путь своей тушей. Барни схватил со стойки рюмку и швырнул ее в вышибалу. Тот, видимо, потерял ориентацию, выскочив из потемок на свет, и не сумел увернуться. Рюмка разбилась о его низкий лоб. Из пореза хлынула кровь. Вышибала взревел от боли, и клуб тут же превратился в сумасшедший дом.

Барни схватил Сиам за руку и шмыгнул вместе с ней за штору, не страшась кухонной вони. Музыканты доедали в кухне свой ужин. Барни на бегу схватил оставленные у них ноты. Узкий проход позади заведения был загроможден мусорными баками и мешками с отбросами. Барни и Сиам выскочили из прохода на улицу. От двери бара их отделяло не более двадцати футов. Барни устремился к отелю.

— Нельзя! — Сиам потянула его назад. — Я сказала ему, где мы остановились.

Барни махнул рукой, подзывая такси, но в этот момент вышибала выскочил из бара и заметил беглецов.

— Сматывайся! — бросил Барни цепляющейся за его руку Сиам.

— Такси! — крикнула Сиам.

Барни не смог вырвать у нее руку. Громила с залитым кровью лицом уже настигал их. Рядом затормозило такси.

— Полезай! — приказал Барни.

Но было поздно. Сиам висла на его руке, не понимая, что вдвоем им не спастись.

— Да сматывайся ты! — Барни подтолкнул ее в сторону распахнутой дверцы. Вышибала целил в его незащищенную голову, но промахнулся — Барни спасла борьба с Сиам. Вышибала вкладывал в удар такую силу, что, встретив пустоту, потерял равновесие. Барни лягнул его в пах и прыгнул в машину следом за Сиам. Таксист дал газу, не спрашивая, куда ехать.

Сиам отодвинулась как можно дальше от Барни.

— В аэропорт, — сказал Барни таксисту.

— А как же моя одежда? — сердито спросила Сиам.

— Ничего, пришлют.

— Небось пройдет несколько дней.

— В Чарлстоне мы купим тебе новую.

— Зачем ты его ударил?

— Вот почему ты сердишься? — Барни улыбнулся. — Потому что иначе схлопотала бы ты. — Он не ожидал, что его героизм и удачливость, призванные еще больше сблизить их, приведут к прямо противоположным последствиям.

— Я же говорила, что умею за себя постоять. В прошлые гастроли я отшивала таких гадов пачками.

— Что он от тебя хотел?

— Чтобы я подбивала моряков на выпивку. — Она принялась взволнованно вертеть пальцами, что не было ей свойственно. — В прошлые гастроли тоже не было отбоя от придурков. Повсюду бродят орды одиноких мужиков. И откуда они все берутся? Что вообще происходит в этих милых тихих городках?

Они приближались к небольшому, судя по всему, частному аэродрому. Таксист подвез их к самому ангару. Барни выскочил из машины и быстро выяснил, что самолетов в Чарлстон не будет всю ночь. Таксист повез их на норфолкский автовокзал. Они влетели в переполненный зал ожидания и встали в очередь вместе с плачущими детьми и измученными жарой родителями, ожидающими автобуса, следующего на юг. Когда подошел автобус, из громкоговорителя прозвучало, что к посадке допускаются только пассажиры с билетами. Барни помчался за билетами. Забитый автобус отъехал от остановки как раз в тот Момент, когда он отошел от окошечка с билетами в руках.

Они вышли, сели в такси и поехали на железнодорожный вокзал. Сидя в ожидании поезда, Сиам сказала:

— Я хочу есть.

— Нам нельзя выходить.

Перед вокзалом стояла полицейская машина. В присутствии стражей порядка они чувствовали себя в безопасности.

Сиам отправилась к автомату. Бросив монетку и нажав на рычаг, она получила пакетик картофельных чипсов. К скамье вернулась с пустым пакетиком. Барни отдал ей всю свою мелочь, и она купила еще один пакетик. Теперь уничтожала чипсы не так стремительно. Она ела их не по одному, а, высыпав почти все содержимое пакетика в ладонь, подносила ко рту и запрокидывала голову. Насыщение сопровождалось громким хрустом, зато это было хоть какое-то занятие.

Ко времени прибытия поезда у ее ног выросла гора пустых целлофановых пакетиков. Встав, она схватилась за живот.

— Теперь меня тошнит, — пролепетала Сиам, и он повел ее к ближайшей урне. Она сунула голову в урну, но тут же выпрямилась. — Скажи им, чтобы подождали.

— Мы сейчас! — крикнул Барни проводнику.

Сиам схватилась за края урны, ее голова задергалась, все тело затряслось от рвоты. Она подняла бледное лицо, готовая расплакаться. Он дал ей платок, они влетели в вагон и заняли места.

Их пробудил от сна крик проводника:

— Северный Чарлстон!

Барни открыл глаза и сказал:

— Мы едем в Чарлстон.

— В Чарлстоне не останавливаемся.

Они остались одни на платформе, без всякого багажа. Достаточно было оглянуться, чтобы понять, что они очутились в совсем другой части страны, и порадоваться разнообразию. Вокруг расстилался типичный малоухоженный пригород с домиками, наставленными вкривь и вкось, к тому же выкрашенными в банальные пастельные тона, зато в воздухе витал соленый запах океана, а дорога была обсажена пальмами. Южное небо выглядело гостеприимно. Вверху проглядывала еле заметная луна, солнце затмевало звезды. Явление всех светил сразу навевало мирное настроение. Сиам глубоко вздохнула, чтобы напитаться этой благодати.

— Давай разместимся в отеле. Потом я куплю себе платья.

Они подозвали такси. Барни назвал адрес отеля и услышал, что это вовсе не отель.

— А что же?

— Меблированные комнаты.

— Вот и отлично! — Сиам ничто не могло сбить с толку. — Зато пообщаемся с людьми.

Они вышли у некрашеной, обветшалой от непогоды двухэтажной хибары, ушедшей одним боком глубоко в сырую землю. К деревянному крыльцу вели скрипучие ступеньки. Количество фамилий, криво начертанных вокруг двух ржавых ящиков для газет, лишенных крышек, подействовало удручающе. Все фамилии, независимо от способа их нанесения на доски, с трудом читались, так как неоднократно подвергались воздействию осадков. Барни позвонил в звонок. Дверь открыл приземистый лысый субъект в шлепанцах. От него так несло квашеной капустой, что Барни и Сиам попятились.

Войдя, Сиам поперхнулась от витавших в помещении ароматов.

— Я не ждал вас до вторника, — сказал субъект, глядя на парочку с не меньшей подозрительностью, чем они на него.

Сиам расчихалась, субъект предложил ей платок, она отказалась. Ее мутило от мысли, что вонь вызвана не приготовлением пищи, а сыростью, пропитавшей весь дом.

Они поднялись по шаткой лестнице на второй этаж, куда выходили пять комнат, стоявшие сейчас с распахнутыми дверями. Все они предназначались для спанья. Спальни были набиты пожитками людей, давно утративших всякое смущение. В одной на кровати лежала и рыдала в голос молодая беременная женщина. Хозяин сделал предостерегающий жест, означавший «не подходите близко».

— Если с ней заговорить, она вообще зайдется. Пускай лучше проплачется.

— Давно она так рыдает? — спросила Сиам.

— Недели две, — ответил хозяин, произведя мысленный подсчет. Показав им две предназначенные для них комнаты, он стал спускаться. — Если вам что-нибудь нужно в городе, то поторопитесь завершить свои дела в первой половине дня, пока солнце не стало палить вовсю.

Сиам и Барни отправились пешком в центр города. Их удивляло, что с развалюхами, принадлежащими белым, здесь соседствовали такие же развалюхи, принадлежащие неграм. Белая и черная беднота обитала в этом городке, в отличие от севера, бок о бок. Под ноги неожиданно метнулась курица. Теплый климат придавал здешней бедности совсем иной вид, нежели на севере. Самыми опрятными постройками в округе оказались побеленные негритянские церквушки. Повсюду, независимо от того, кто обитал в конкретном месте — белые или черные, витал запах газа, утекающего из прохудившихся крышек на баллонах, а за изгородями и запертыми дверями надрывались собаки.

Впереди распахнулась массивная деревянная дверь. Из нее вывалился чернокожий задира со свежим шрамом через всю щеку. Левый глаз у него не открывался, видимо, от побоев, отчего он нагонял еще больше страху. Он с такой силой хватил дверью, что зашатался весь его ветхий домишко. На мир взирал здоровым глазом так, словно его сердце походило на раскаленный утюг, на который все взапуски плевали, чтобы насладиться шипением. Из-за захлопнутой им двери послышался скулеж избалованной собаки. По тому, как требовательно скулил невидимый пес, было понятно, что хозяин не жалел для него ласк. Взгляд, которым одноглазый окинул Сиам и Барни, говорил, как он смущен предательством четвероногого друга, доведшего до сведения посторонних, что он вовсе не так уж суров. Он сдержанно, но дружелюбно улыбнулся.

В тени ив стоял полуразвалившийся особняк с побуревшими мраморными колоннами. Через его прохудившуюся крышу внутрь заглядывало небо. Ступеньки, когда-то ведшие к галерее, исчезли. Стены особняка и серый семейный мавзолей в запущенном дворе были исчирканы мелом. Среди руин резвились чернокожие ребятишки. На ту стену особняка, которая выглядела по сравнению с остальными более надежной, была прилеплена аляповатая афиша, оповещавшая о гастролях цирка.

В витрине универмага на Кинг-стрит чернокожий диск-жокей вертелся на пластмассовом стуле и прищелкивал пальцами в ритме музыки, которую он проигрывал, побуждая черных покупателей не бояться посещать магазины белых. Витрину облепила чернокожая ребятня. По соседству располагался древний кинотеатр с отдельным входом для белых, черным же предлагалось размещаться на балконе, хотя с тех и других взимал плату белый кассир. Здесь существовали сами по себе библиотека для белых и библиотека для черных, причем вторая походила скорее на пожарище. На очередной афише Сиам прочла, что хор белых потомков плантаторов выступает с негритянскими песнями, унаследованными от предков-рабовладельцев. Сам замысел подобного концерта выглядел настолько гротескно, что Сиам поморщилась. Видимо, этот концерт являл собой одно из крупнейших событий городской культурной жизни.

Узкие тротуары были запружены любителями субботних закупок, большей частью тут встречались белые семейства, а также учащиеся близлежащего военного училища, тоже соответственно белой расы. Перед самым крупным универсальным магазином ревели в три ручья белые детишки-провинциалы, боявшиеся ждущих их внутри эскалаторов.

Дальше к югу, за Брод-стрит, небрежность в архитектуре постепенно сменилась строениями более солидными, просторными. Над рекой протянулась целая цепочка выкрашенных в пастельные тона новеньких домов. Здесь присутствовало очарование Старого света. Местные полицейские со скучающим видом охраняли подступы к этим респектабельным жилищам. Барни заглянул в карту, которую прихватил с собой. В ней с гордостью сообщалось, что католикам и евреям не разрешено проживать ниже Брод-стрит. Услыхав об этом, Сиам озадаченно смолкла.

На обратном пути они уже изнывали от жары. Сбоку простирался старый невольничий рынок, на котором в былые времена продавали негров.

— Мы с тобой сегодня такие безразличные, — нарушила молчание Сиам, — что мне кажется банальным мое открытие: в этом городке создается впечатление, будто Америки вообще не существует. Есть только абстрактная идея, носящая это название. Между тем в городке все дышит Америкой. Мы поступаем правильно, Барни. Только боюсь, на стороне Твида, Зигги и Доджа стоит сама реальность. — Она посмотрела на него, ожидая ответа.

— С этим я готов согласиться, — уступил он.

К вечеру, когда они вернулись в свои меблированные комнаты, запах затхлости успел выветриться. Теперь дом источал ароматы дневного зноя. Сверху раздавалось гудение электровентиляторов, заглушаемое хлопаньем дверей. Сиам вошла в комнату и запыхтела от жары. И прямо на ходу она начала раздеваться, направляясь к кровати.

— Пойду проверю, не прохладнее ли у меня. — Барни вышел и почти сразу возвратился. — Чуть прохладнее.

Обнаженная Сиам растянулась на кровати.

— Я не могу пошевелиться, — заявила она, протягивая к нему руки. — Из-за этой жары чувствую себя совершенно необузданной, — призналась она, удивляясь сама себе.

Кровать отчаянно заскрипела. Они разжали объятия и стащили матрац на пол. Здесь было капельку прохладнее, даже ощущалось подобие ветерка. Пот стекал с Барни на Сиам. Он капал у него со лба, с подбородка и струился по телу Сиам, глаза которой были плотно зажмурены, а разинутый рот перекошен от острого наслаждения. От нее исходил такой сильный жар, что, нагнувшись, чтобы ее поцеловать, он ощутил этот жар, еще не коснувшись ее губ. С ней бывало так и раньше, волна теплоты усиливала их близость и растягивала ее до бесконечности, на что оба не собирались роптать.

Глубокой ночью Сиам вскрикнула. Барни рывком оторвал голову от подушки и увидел, что она закрывает лицо руками.

— Оно пробежало по моей руке, — хрипло пробормотала она, тяжело дыша. Была так напугана, что с трудом дышала. — И по плечам. Я почувствовала уколы клешней… — Она прижалась к нему, лепеча: — Прочь отсюда! Найди отель.

— Сиам…

— Прямо сейчас! — Она боялась пошевелиться.

— Дорогая…

Сиам замотала головой, давая понять, что не желает ничего слушать.

— Тебе что-то приснилось?

— Нет. — Она в отчаянии прижалась лбом к его плечу.

В комнату заглядывала луна, но в углах все равно ничего невозможно было разглядеть. Он попытался встать, но она не пустила его.

— Позволь, я взгляну, что тут водится.

Она встала вместе с ним. Он стряхнул с себя смятые мокрые простыни. На полу ничего не было, кроме грязного и тоже изрядно промокшего матраца. Барни двинулся к распахнутому окну, сопровождаемый Сиам. В свете луны он увидел на внешней стороне стены ящериц, которые сновали взад-вперед по водосточной трубе между крышей и бочкой. Он загородил Сиам дорогу.

— Здесь полно ящериц.

Она отскочила от него и с силой захлопнула окно.

— Так мы совсем задохнемся…

— Это лучше, чем когда по тебе пробегают эти юркие… Ой!

— Давай перейдем в мою комнату.

— В этом доме я просто-напросто не стану спать с открытым окном.

Он положил матрац обратно на кровать, она прыгнула сверху.

— Накрой меня покрывалом, — потребовала Сиам.

— Ты изжаришься!

Она сама натянула на себя покрывало и подоткнула его под подбородок.

— Не уходи к себе.

Он лег рядом с ней, но не стал залезать под покрывало.

— Надо обязательно выбраться отсюда, — прошептала она.

— Это невозможно, — серьезно ответил он.

— Не спорь со мной. Я тебя прошу!

— Я бы с радостью.

— За чем же дело стало?

— Не могу. Деньги кончились.

— Зачем же ты позволил мне столько всего накупить?

— Не хотел тебя нервировать.

— Позвони Зигги, пускай он переведет нам еще.

— Он и дал мне аванс, который мы истратили. А дал потому, что не надеялся, что мы запросим еще.

— Как насчет моего заработка?

— Тебе платят раз в полгода.

— Я возьму со счета.

— Нельзя. Ты и так перебрала. У них скопилось слишком много твоих неоплаченных счетов.

— Не станут же они нас душить! Немедленно звоню Зигги. — Она завернулась в покрывало и побежала вниз, к телефону в холле. Барни слышал, как она называет домашний номер Зигги.

Сиам ждала. Телефонистка спросила:

— Мистер Мотли, оплатите ли вы разговор с Чарлстоном, Южная Каролина?

— Кто звонит? — осведомился густой со сна голос.

При звуке этого голоса Сиам напряглась и как можно более убедительно произнесла:

— Сиам… — Закончить она не успела.

— Я не принимаю звонка.

— Зиииииигги! — крикнула она. В ответ Мотли бросил трубку.

Глава 29

— Они звонили! — крикнул Зигги в трубку.

— Что? — Додж зевнул и покосился на светящийся циферблат часов на ночном столике. Стрелки показывали 4.30 утра.

— Они звонили! — вколачивал в него Зигги.

— Кто?

— Сама Сиам.

— Как она? — Додж проснулся.

— В истерике.

— Отлично.

— Она звонила из Чарлстона.

— Когда?

— Только что.

— В половине пятого? — довольно переспросил Додж.

— Я сперва звонил тебе домой. Не думал, что ты остался в городе.

— Ты что-нибудь сказал Джулии?

— Ничего. Знаешь, что она заявила, как только услышала мой голос?

— Оставь это.

— Она сказала: «Держу пари, что эта молодежь вас одолеет». А ведь я не обмолвился о Сиам и Барни.

— Не обращай на нее внимания. Ненависть помогает ей читать чужие мысли.

— Пускай ненавидит меня, я не возражаю. Непонятно только, как женщина, которую подняли среди ночи, способна предлагать пари.

— Зигги, я хочу, чтобы ты перестал подсылать ко мне шлюх.

— Каких еще шлюх?

— Хотя бы ту, которая занимается рекламой сигарет.

— А-а, ты имеешь в виду шлюху от социологии?

— Сам знаешь, о ком я. Явилась сюда, чтобы снять передо мной трусы.

— Она хочет отойти от рекламы.

— Хватит подкладывать мне баб! А что за трюк ты проделал вчера: стал умолять меня посетить Валентино!

— Не пренебрегай психиатрией. Она может излечить тебя от головных болей, оставив прежним тираном и негодяем.

— Не действуй мне на нервы. Мы должны усилить давление на Сиам. Что у нее в программе после Чарлстона?

— Батон-Руж.

— Батон-Руж — это для них слишком жирно. Там есть даже футбольный стадион. Отправляй их прямиком в Джэксон, потом в Падьюку, Эванстон, Терре-Хот. Отмени Чикаго и вставь Гэри. Телеграфируй об изменениях.

— Как они будут перемещаться, не имея бабок? — Зигги откашлялся. — Отель в Норфолке спрашивает, куда отправить их манатки.

— Пускай отправляют тебе.

— А вдруг у нее остался в багаже колпачок?

— Тогда пошли им.

— А бабки?

— Только чтобы хватило на автобус до Джэксона. Пускай до упора сидят в каждом городке, пока не получат деньги на переезд. Выделяй им самую малость, только на переезд к месту следующего выступления.

— А как же прочие расходы?

— Я знаю, что ты их проавансировал.

— Правильно.

— Нет, неправильно. Ты работаешь на меня, а не на них.

— Я не думал, что ты сочтешь правильным настолько ужать все их траты.

— Мне нужна твоя помощь, а не пересказ твоих мыслей. Выдавай на расходы строгий минимум. Пускай ютятся в меблирашках. И не забывай снабжать их копиями чепухи, которой потчуют город халтурщики Твида. Ты послал им афишу и раскладной плакат?

Мотли помедлил с ответом.

— Почему ты так уверен, что на этот раз она не сломается?

— Не сломается, — радостно ответил Додж, — потому что на этот раз с ней твой паренек. Спасибо тебе, Зигги.

Зигги повесил трубку, ничего не ответив. Теперь он осознал, что, добьется Додж от Сиам своего или нет, он согнет ее в бараний рог, а Зигги, хоть и помог ей вернуться на сцену, ничего не сможет для нее сделать. Если Сиам проявит упорство и будет по-прежнему отказывать Доджу, с ней будет покончено. Зигги мучало предчувствие, что, даже если она согласится, время уже ушло. Ее так или иначе ждала катастрофа. Зигги понимал, что в любом случае его выигрышный билет будет потерян.

— В чем дело? — раздался из темной спальни голос его жены.

— Кажется, я потерял Сиам.

— Хочешь, я заварю тебе чаю? — Жена была встревожена.

Он вернулся к жене, сидевшей в постели, и поцеловал ее в лоб. Он уже давно не испытывал к ней романтических чувств. Оказалось, что это совсем неплохо. Он любовно обнял жену за плечи, размышляя о грязных выкрутасах, которые выкидывает любой магнат, приспособившийся ко времени. Теперь для того, чтобы испытать романтические чувства к собственной жене, он должен был с отвращением отвернуться от реальности, подставившей ему подножку.

Глава 30

— Не поеду в Гэри. Нет, нет, нет! — Говоря это, Сиам ухитрялась удерживать во рту термометр. Они в последний раз шагали по вечернему Чарлстону в клуб.

— Мы едем в Джэксон. — Барни пытался успокоить ее и одновременно следил за сохранностью термометра.

— Не пытайся меня отвлечь. — Она дрожала от ярости, но злилась не на Барни. — Из-за того, что они в последнюю минуту прислали нам немного денег, мы не будем ишачить на них, как рабы.

Он старался не сердить ее. Ее голос день ото дня становился все более надтреснутым. Одну из причин этого Барни усматривал в состоянии ее здоровья.

— Тебе надо перестать ночевать на автобусных вокзалах и хоть немного отдохнуть.

— Я не вернусь в эту душегубку с ящерицами! И при чем тут недосып? Не можем же мы скитаться по захолустным городам до конца жизни!

— В следующем городе мы не станем ночевать на автовокзале.

— Да, мы уже насмотрелись на самые низы жизни, — согласилась она.

Как-то поутру, проснувшись на скамье в зале ожидания автовокзала, Сиам увидела бродяг, которых загнал в помещение утренний туман. Они просачивались в здание по одному. Они не разговаривали друг с другом, но выглядели почти как близнецы. У всех были редкие волосы и бороды с проседью, донельзя стоптанная обувь и мятая-перемятая одежда. Сиам растолкала Барни. Он сел и тоже стал наблюдать за вторжением. Сперва он подумал, что их привлекает расположившаяся где-то поблизости благотворительная кухня. Однако объектом притяжения оказался газетный киоск, в котором они приобретали дорогое воскресное издание «Нью-Йорк таймс». Засунув толстую газету под мышку, один за другим располагались в зале ожидания, где горел яркий свет. Сиам все больше разбирало любопытство. Ей казалось невероятным, что они, поспешно пролистывая раздел новостей и не интересуясь катастрофами на первой странице, стремятся к одному и тому же — разделу искусства.

У Сиам мурашки побежали по спине от наблюдения за этими субъектами, к которым позже присоединилась сильно нарумяненная женщина, тоже купившая газету. Она не могла больше на них смотреть, но и прогнать дурное видение оказалось не под силу. При их поразительной схожести они были полностью изолированы друг от друга. Зачем покупать четыре экземпляра дорогой газеты, когда можно вполне обойтись одним на четверых? В них не было бодрой независимости цыган. Все выглядели бледными и хворыми, от их одежды исходил слабый запах гниющих бананов. Сиам с содроганием представила себе меблированные комнаты, в которых обитают эти люди, желтые лампочки, загорающиеся там под потолком туманным утром; не зря они избрали в качестве читальни зал ожидания автовокзала.

Сиам ни разу не чувствовала вкуса неудачи так отчетливо, как в то утро, когда узрела настоящую изнанку жизни — полусонные отбросы общества с любопытством знакомились с новостями нью-йоркского мира искусства. Она всегда знала, что подобные люди существуют в любом городе Америки. Однако только сейчас ей стало понятно до конца, какие непреодолимые, чудовищные преграды ожидают человека на пути к успеху. Ею овладело беспокойство. Ужас заключался в том, что все эти неудачники художники в прошлом воспринимали свое положение со спокойной безнадежностью. На их лицах лежала печать отчаяния, с которым они давно свыклись, с подобными типами нельзя садиться за один стол. Даже самая плотная кормежка не пробудила бы вдохновения, которое обуревало их когда-то. Честолюбивые мечты давным-давно забылись, а благодаря этому притупилась горечь поражения. Сиам не могла смириться с мыслью, что провал делает людей со временем кроткими.

Насмотревшись на бродяг, Сиам стала все настойчивее твердить Барни, что они, таким образом, могут до скончания века скитаться по городам, ничего, по сути, не добившись. Барни понимал, проблема оказалась сложнее, чем он первоначально представлял себе. Чем дольше продолжались гастроли, тем дальше отодвигалась цель. Однако он и помыслить не мог о том, чтобы сдаться, ибо боялся, что тогда Сиам не за что будет его любить.

Барни вынул термометр у Сиам изо рта и подошел к световой вывеске над дверью уличного бара, чтобы разглядеть температуру.

— Ты по-прежнему горишь, — сказал он. — Сто один градус [2].

— Это не жар. — Она не остановилась. — Певица, знающая, что не может толком петь, всегда температурит. — Когда он поравнялся с ней, она сказала: — Не говори мне о Гэри, и температура спадет. — Она затрясла головой, словно прогоняя проклятие, связанное с этим названием.

— Чем он хуже других городов?

— Тем, что рядом Чикаго. — Она повысила голос, досадуя на его тупость. — Не хочу, чтобы моя мать узнала, что я по-прежнему пою в грошовых подвалах. Хорошенькое возвращение на сцену!

— Сегодня наш последний вечер здесь. Давай хорошо выступим. Планы будем строить завтра.

— Ты поместил объявление в газете?

— Всеми газетами города заправляет патриот в Твидовом духе. Если хочешь поместить рекламу в одной газете, изволь повторить ее сразу во всех. Хозяин клуба не хочет, чтобы ему подобным образом выкручивали руки, и я не могу его винить.

— Разве требовать повторения рекламы во всех газетах не противозаконно?

— Противозаконно, но газетчики избегают судиться.

Сиам положила голову ему на плечо и сказала:

— Сегодня ты должен сказать ему о нашем отношении к его сегрегированному бару.

— Что ты несешь? Если у нас такие твердые убеждения, то надо было бороться еще в Нью-Йорке, при составлении контракта.

— Значит, так и будем молчать?

— Глупо протестовать в последнюю ночь.

— Я настаивала, чтобы ты сразу выразил наше несогласие.

— Тогда это тоже обернулось бы бессмыслицей. У нас сразу же возникли бы неприятности, а мы их меньше всего хотели, раз преследуем определенную цель.

— Неприятности бывают разные.

— После Норфолка ты решила, что мы будем извлекать из гастролей максимум пользы, — напомнил он.

— Все равно давай скажем хозяину бара, что мы о нем думаем.

— У тебя жар. Ты нездорова. Какой смысл доводить до него наше мнение, если мы все равно ничего не можем изменить?

— Все равно скажи ему. В жизни то и дело нарываешься на неприятности. Это же не значит, что мы всегда помалкиваем.

Они вошли в прокуренный бар, набитый торговыми агентами из расположенного неподалеку крупного отеля и моряками с местной базы береговой охраны. Музыкальное оформление обеспечивал музыкальный автомат. Чрезмерно накрашенные женщины у стойки не выглядели слишком привлекательными, поэтому, несмотря на романтическое освещение, в баре царила атмосфера нестерпимого одиночества. Слишком часто в заведениях, где приходилось выступать Сиам, властвовала не находящая выхода пьяная мужская похоть.

Владельца бара звали Эмори Ирвинг. Он был образован и обходителен, чем выгодно отличался от своих коллег-громил с Севера. Он гордился тем, что благодаря его усилиям между посетителями бара завязывались какие-то отношения. Если даже это отдавало сутенерством — на него трудились две неукротимые девицы, — ему все равно нельзя было отказать в остроумии.

Сиам ушла за кулисы. Барни нашел Эмори в углу бара. Тот с любопытством наблюдал за двумя своими вульгарными девками, обрабатывающими хмельных морячков.

Одна из девок дразнила клиента, касаясь губами его лица:

— Спорим, ты не сможешь выпить сжиженный газ для зажигалки.

— А вот и смогу!

— Спорим!

Посетители покатывались со смеху.

Девица вынула из сумочки баллон. Моряк вырвал его у нее, открутил крышку и опрокинул содержимое себе в глотку. Судорожно сглатывая, он потребовал пива на запивку. Но пива он не дождался — его быстро вырвало прямо на стол, после чего глаза остекленели, а лицо приобрело поросячье выражение. Бармен и девица оттащили его в задний двор, с глаз долой.

— Чему вы улыбаетесь? — спросил хозяин у Барни.

— Сами все равно не догадаетесь, поэтому я вам скажу. Я хотел потребовать, чтобы вы пускали в свой бар цветных.

— Если бы я мог! — искренне посетовал Эмори. — Я бы с удовольствием клал в карман денежки цветных. Сжиженного газа у меня хватит на целую армию. Но я бы не советовал вам предлагать то же самое другим содержателям клубов. Знаете, что случилось с Полом Дугласом, кинозвездой? Он гастролировал по Югу с театральной труппой и тоже ополчился на идею собирать аудиторию, чистую в расовом отношении. Еще у нас выступал со своими стихами Роберт Фрост. Так вот, Дугласа освистали, а Фроста провозгласили нашим национальным поэтом.

Сиам пора было начинать выступление. Барни устроился за выделенным для них столиком. Официант подал ром и коку за счет заведения. За пианино уселся чернокожий музыкант. Сиам запаздывала. Появилась она бледная, не похожая на себя. Голос ее звучал грубовато, держалась она скованно. В глазах не было чувства. Кто-то мог бы принять это за холодный профессионализм, но Барни объяснял это болезнью. Он чувствовал ее так, как не чувствовала, пожалуй, себя она сама. Всем нутром отзывался на малейшие перепады в ее настроении.

Однажды в вашингтонском отеле она зачиталась, сидя в кресле. Одну ногу подобрала под себя, другую, босую, выставила. Он почему-то хорошо запомнил то мгновение, но не ее отрешенную сосредоточенность, а то, что именно тогда понял: они способны доставлять друг другу радость, просто находясь рядом. Без слов, без объяснений. Барни почти всегда думал о Сиам, однако стоило им ненадолго разлучиться — так было после его отлучки в Нью-Йорк, — как разлука начинала казаться ему бесконечной.

Когда Сиам пела плохо, с некоторыми ее слушателями начинали твориться странные вещи. Вот и сейчас один задрал подбородок и погрузился в тягостные раздумья, поглаживая себе горло, другой без устали потирал костяшки пальцев, третий так отчаянно ковырял в носу, что из ноздри потекла кровь. Когда Сиам бывала в ударе, все слушатели сидели как завороженные, забывая о своих дурных привычках.

Мир без музыки? Барни тоже погрузился в невеселые мысли. Сиам тем временем закончила петь и опустилась на стул напротив него.

— Я ужасна!

— Тебе просто надо больше работать, — неуверенно сказал он. Его уже преследовало предчувствие новой катастрофы. Неужели голос Сиам утрачивает свои неповторимые оттенки, свою красочность? В таком случае, ее не спасут самые блестящие площадки. Видимо, эта замаячившая угроза заставила его содрогнуться, потому что Сиам взяла его за руку, чтобы отвлечь от неприятных мыслей. — У тебя холодные руки, — сказал он.

— Ничего, согреюсь в автобусе по дороге в Джэксон. — Она улыбнулась, но улыбка, которая обычно подолгу оставалась на ее лице, на сей раз быстро погасла.

Никогда еще Сиам не пела так дурно, как в этот вечер. Барни больше всего удручало то, что она вроде сохранила прежнюю манеру и чувства, но голос почему-то отказывался звучать с такой же силой.

После выступления им пришлось бежать на автовокзал. Они едва проскочили в уже закрывающиеся двери автобуса. Сиам упала в кресло, бормоча что-то о своем ужасном пении. Он утешал ее тем, что у любого могут быть неудачные дни. Установилось молчание, перешедшее в сон.

Его забытье было прервано ее шепотом:

— Дорогой, проснись… Проснись! Дорогой, проснись!

— Что такое?

— Я не могу найти аспирин.

Он увидел, что от жара ее лицо не только раскраснелось, но и распухло. На лбу блестел обильный пот. Он открыл ее пластмассовую коробочку и без труда нашел там аспирин. Пока он вытрясал таблетки, она бормотала:

— Мне холодно! Вели водителю выключить кондиционер.

— Хорошо. Я принесу воды. — Он подошел к водителю и выяснил, что кондиционер в автобусе отсутствует вообще. Он налил из крана в задней части салона воды, вернулся и сказал Сиам: — Кондиционер выключен.

— Спасибо, дорогой. — Она запила таблетки водой и опять уснула.

В следующий раз она очнулась без слов. Она дрожала и колотилась о его бок, как раненая птица. Он включил лампочку над ее креслом, но тут же выключил. Не хотел пугать пассажиров, которые ужаснулись бы виду Сиам и, чего доброго, вышвырнули бы их из автобуса в кромешную тьму. Изо рта у Сиам сочилась кровь. Она так дрожала, что прокусила себе язык, который торчал наружу кровавым куском мяса. Он додумался засунуть ей между зубов свою ладонь ребром, чтобы уберечь истерзанный язык. От ее укусов он корчился в кресле и отчаянно шарил в карманах, чтобы найти, чем бы заменить ладонь у нее во рту. На эту роль сгодился кожаный бумажник. На его ладони обозначились глубокие отметины от зубов. Пришлось перевязывать ее носовым платком.

Он крепко сжимал содрогающееся тело Сиам, все больше приходя в отчаяние. Несмотря на его объятия, дрожь не ослабевала. Он окунул кончик своего галстука в чашку с водой и обтер кровь с ее губ, щек и подбородка. Когда дрожь наконец унялась, быстро вынул у нее изо рта бумажник, посадил ее прямо и опять потащился в хвост за водой. Она стала пить мелкими глотками, наслаждаясь свежестью. Он снова намочил галстук, не снимая его с шеи, и стал обмывать ей лицо, чтобы уменьшить жар. Надеялся, что она опять уснет, но она бодрствовала, чувствуя каждое его движение.

К тому времени, когда в салоне автобуса забрезжил зеленоватый предрассветный свет, он привел ее в более-менее пристойное состояние. Во сне она стонала. Потом забормотала:

— Мне приснился кошмар. — И больше не произнесла ни слова.

На остановке он купил ей суп и тосты. Подкрепившись, она откинулась в кресле и сказала:

— Мне приснилось, что я сижу в запертом зале ожидания с резиновыми стенами и дверями. Они растягивались и не выпускали меня. Я чувствовала себя, как в тюрьме. Моими сокамерниками были старики в лохмотьях, читающие какой-то бесконечный свиток. Они кивали головами и злобно ухмылялись. Я стала кричать от отчаяния. При каждом моем крике на лицах у стариков прибавлялось все больше уродливых шрамов и порезов. Я была в ужасе, а им было смешно. Я не хотела причинять им боль, но от желания вырваться продолжала вопить. От моего крика старики превращались в кровавое месиво.

Тут она заметила его выпачканный кровью галстук.

— Что было дальше? — спросил он.

— Дальше произошел взрыв. Не знаю, удалось ли мне выбраться невредимой.

Он снял галстук с намерением выбросить его.

Она слабой рукой отняла у него галстук, скатала в трубочку, спрятала в сумку и снова уснула.

Глава 31

В Джэксоне Сиам почувствовала себя более сносно, но ее пение не стало лучше. Под вечер, дождавшись, когда раскаленное солнце начинало клониться к горизонту, Барни выводил ее на прогулку. Устав, они присаживались отдохнуть в тени, позади местного монумента жертвам Гражданской войны. Как-то во время прогулки к ним подошел морщинистый колченогий старикан. Мешковатые брюки и рубаха навыпуск не скрывали его былой осанки. Эта выправка произвела особенно сильное впечатление, когда он неторопливо приблизился к отдыхающей парочке. В слегка сутуловатом старике причудливо сочетались природная несгибаемая воля, крестьянская хитроватость и, очевидно, веяния самого времени — стремительного, беспристрастного и безжалостного. Сиам и Барни застыли при появлении этого отставного трудяги, не зная, с чего начать разговор. Их тяготило его молчание, а эта странная хитринка во взгляде навевала всякие предположения. Однако им троим помогла его крестьянская общительность. Он доверчиво приблизился к ним. При взгляде на старческое задубелое лицо Сиам и Барни почувствовали себя польщенными его вниманием.

Ветеран разжал сухие, потрескавшиеся губы и неожиданно начал с вопроса:

— Вы еврей?

— Еврей, — ответил Барни, хотя с радостью проигнорировал бы расистский вопрос.

Сиам с первого взгляда поняла, с кем имеет дело, и отвернулась.

— Из Нью-Йорка? — продолжил допрос ветеран.

— Верно, оттуда, — ответил Барни. Ветеран остался доволен и улыбнулся еще язвительнее.

— А сигаретки у вас не найдется?

— Не курю.

Старик побрел прочь. Барни крикнул ему вслед:

— А вы знаете, что отец президента Кеннеди — еврей?

Ветеран сердито оглянулся, думая, что Барни издевается над ним.

— Не считаете же вы, что ирландец смог бы купить Чикагский рынок?

Ветеран серьезно смотрел на него.

— У них слишком много праздников. На работу не остается времени. Да еще дети каждый год рождаются.

Взгляд старческих глаз потеплел.

— Кто еще еврей?

— Франклин Делано Рузвельт.

— Это я знал. Его настоящая фамилия была Розенблум.

— Розенберг, — уточнил Барни.

— А вы знали, что и Генри Форд был евреем?

— Это что-то новенькое, — присвистнул Барни. — Зато я готов поспорить, что вы не знали, что Малколм Икс — тоже еврей.

— Догадался, как только услышал, какой у этого ниггера выговор.

— А взгляните на президента Джонсона с женой. Слишком длинные носы! А что Рокфеллер — еврей, вы знали? Его папаша раздавал монеты, когда люди голодали.

— Знал, знал. Его настоящее имя было Джекоб Гольдберг.

— Голдштейн, — уточнил Барни.

Сиам шепотом взмолилась:

— Давай уйдем, пока мы не стали первыми белыми, подвергнутыми на Юге суду Линча.

— Мы не белые. — Он улыбнулся ей. — Мы из Нью-Йорка. — Он обернулся к ветерану. — Держу пари, что вы не знаете, какие заговоры плетутся под самым вашим носом.

— Знаю, сэр. Защитники негров, евреи, католики, коммунисты, конгрегационалисты захватывают страну.

— А еще?

— Есть еще что-то? — с тревогой спросил старик.

— Значит, вы не знаете, почему полицейские собаки получают только некошерное мясо?

— Почему?

— Чтобы они кусали одних христиан.

Сиам с трудом удерживалась от смеха. Она хлопнула Барни по спине, призывая перестать, и все-таки прыснула.

Ветеран окинул их подозрительным взглядом и отошел такой же благородной походкой.

Расписание гастролей продолжало меняться в последнюю минуту. Из Джэксона они отправились в Натчез, а из Натчеза вБилокси на Мексиканском заливе. Кто-то в Нью-Йорке допустил оплошность: в Билокси им представилась возможность искупаться и поваляться на песке. По дороге с пляжа в ресторан Сиам блаженно произнесла:

— Жара сделала меня вялой. Смотри, мы с тобой уже даже вышагиваем, как тот старикан.

— Вот эту южную особенность мы должны прихватить с собой в Нью-Йорк, — сказал он.

— От людей столько неудобств! Гляди, здесь и земля, и небо намного красивее!

Он поцеловал ее в кончик носа.

— Нищета одних приносит немало богатства другим.

Она внимательно слушала и сжимала его руку.

— Как ты думаешь, интеллектуальные женщины более умные?

— Скорее всего, да. Читательницы книжек не только сексуальнее, но и живучее.

Она принялась колотить его по плечам, и он поднял руки, чтобы остановить ее, смеясь над внезапной вспышкой.

— Я не просила, чтобы ты делился своим личным мнением. Я хотела получить объективный ответ.

Он попытался добиться от нее повиновения поцелуями. Когда достиг цели, она сказала:

— Теперь слишком поздно говорить то, что я хотела.

— Что же ты хотела сказать?

— Я хотела сделать самой себе комплимент.

— Поскольку с тобой это не часто случается, валяй.

— Меня делает сексуальнее не жара, а впитываемые знания. Например, то, что на чужой нищете можно заработать. Что быть патриотом по Твиду очень прибыльно. Когда у нас появятся деньги, я найду всему этому применение.

— Сиам, — с гордостью за нее произнес он, — ты многих посбиваешь с ног.

Она обвила его шею руками.

— Забудем про ужин. Отвези меня обратно в отель.

— Твоя сексуальность переходит всякие границы.

— Жара не разожгла во мне охоту. — Она скользнула губами по его щеке. — Просто она лишила меня поверхностной энергии.

Садясь в автобус, отправляющийся в Падьюку, они чувствовали близость, исключающую всякую враждебность.

Глава 32

В Падьюке Сиам снова достигла прежнего высокого уровня исполнения, несмотря на отсутствие слушателей. Более того, здесь она превзошла себя. Единственное, что ей мешало, это пот, постоянно заливавший лицо.

Они поселились в маленьком дешевом отеле. Окно номера было задраено, чтобы не впускать внутрь зной. Занавески не могли спасти от солнца. По всему номеру пролегли на полу и на стенах проникающие в дыры желтые лучи. Вентилятор производил много шума, но почти не освежал воздуха.

— Вчера меня слушали шестеро, — сказала Сиам, сотрясая своей досадой духоту.

— Сейчас разгар лета. Ты творишь чудеса уже тем, что поешь в такую жару. Владелец тебя оценил.

— Все равно мне неспокойно. Эти крысы обо всем пронюхивают. Сейчас они будут потирать лапки, узнав, что на меня не выстраиваются очереди. Они используют это против меня.

— Тебя отправили на гастроли, чтобы ты совершенствовала исполнение, а не собирала толпы. Хорошо еще, что тебя не посылают петь в Долину Смерти. Не удивительно, что тебе обрыдли гастроли.

— До Гэри остается всего две недели, а мы ничего не предприняли, чтобы отменить этот пункт. Жара действует на меня, как снотворное, меня все время клонит в сон. Если бы мне постоянно не хотелось лечь с тобой в постель, я бы сама придумала, как выбраться из этой ловушки.

Он посмотрел в темноту, в самый прохладный угол, где она растянулась, обнаженная, на газетах, которыми устлала пол. Сам он лежал на кровати.

— Жалобы — не твоя стихия.

— Это верно. — Она встала с пола. — На что мне жаловаться? Когда я гуляю с тобой по улице, у меня такое ощущение, будто прохожие видят мои потайные места. — Она шлепнулась на него.

— Ну и пройдоха! — Он поцеловал ее.

— Сегодня утром по дороге в туалет я споткнулась. Не так, как всегда, а по-особенному, словно утратила привычный ритм при ходьбе. — Она надула губы. — А ты смеешь говорить, что я слабовата на одно место.

— Прости.

— Прилюдно!

— Я забываюсь. Мне все время хочется сказать о тебе что-нибудь хорошее, и всякий раз я говорю не то.

— Спасибо, что хоть пытаешься. Но мне кажется, что этим ты перенапрягаешь свои мозги.

— Я весь в раздумьях, — заверил он ее, снял со своей груди красный резиновый мешочек со льдом и переместил его ей на грудь.

— Знаю. — Она подперла подбородок рукой. — Но жизнь разнообразнее, чем ты о ней думаешь.

— И чем ты.

— Надеюсь. И еще я надеюсь, что рано или поздно ты запрыгнешь на постель и познакомишь меня со своим грандиозным планом.

— Откуда ты знаешь?

— Тебя видно насквозь.

— Что же ты видишь?

— Тебя распирают колоссальные планы. — Она была не очень уверена в диагнозе.

— Точно.

— Я счастлива. — Она спохватилась. — Или тут не от чего быть счастливой?

— Есть от чего.

— Теперь ты меня встревожил. — Она прикусила нижнюю губу. — Уж больно самонадеянный у тебя вид.

— Сиам… — начал он и поперхнулся. Она сразу сообразила, что грядет серьезное сообщение. Он увидел, как напряглось ее лицо. В следующую секунду она доверчиво улыбнулась. — Сиам, это так важно, — с улыбкой продолжил он, — что тебе следовало бы сперва одеться.

Она спрыгнула с кровати прямо в свои трусы, валявшиеся на полу, натянула их и этим ограничилась. Вернувшись на кровать, заняла прежнее положение с ним рядом.

— Сиам… — Он приподнялся; его отделяло от ее полного надежды лица всего несколько дюймов. — Ничего на свете мне не хочется так сильно, как жениться на тебе.

Она поцеловала его, крепко обняла и вскочила на кровати.

— Отличная новость для моего слабого местечка! — Она запрыгала на матраце.

— Я женюсь на тебе не из-за твоего слабого местечка.

Она прыгала так ретиво, что ему трудно было удержаться на кровати.

— Я женюсь на тебе из-за твоего характера. Береги голову!

Она запела:

И мы видим при свете зари

То, что любим, и то, чем горды…

— Распевать национальный гимн совершенно необязательно.

— Мне сделали предложение! — Ее прыжки стали такими неистовыми, что Барни скатился на пол. Она спрыгнула за ним следом и набросилась на него с поцелуями. — Дорогой, ты не ушиб спину?

— Нет. Ты можешь думать о чем-нибудь пристойном?

— Могу. Я думаю о браке. Я была готова запродать душу, лишь бы выйти за того, за кого следует. И тут подворачиваешься ты со своим предложением!

Он поднимался с пола, когда на лестнице раздались тяжелые шаги. Шаги замерли у них под дверью.

— Я требую, чтобы вы покинули отель! — хрипло крикнул владелец. — Вы не унимаетесь ни днем, ни ночью, грязные подонки!

— Мы собираемся пожениться! — крикнула Сиам в ответ.

Владелец поворчал за дверью и удалился.

Она принялась рыться в присланном наконец-то багаже.

— Где мой счастливый лифчик? На нем записан твой телефонный номер.

Он сгреб ее за талию, чтобы поговорить серьезно, и она отшвырнула лифчик.

— Поехали в Чикаго, — предложила она. — Эта новость прикончит мою мать.

Он улыбнулся. Утихомирить ее было невозможно.

— Когда я могу сказать ей, что мы женимся?

— Хоть сейчас.

Она сразу посерьезнела.

— В каком смысле «сейчас»? — Она отошла. Он пытался ее вернуть, но она уворачивалась. — До того, как мы сделаем еще что-нибудь? — осторожно спросила она.

— Нет. — Он опять схватил ее за потную талию.

— Теперь тыдумаешь только об одном.

— Да. Я хочу, чтобы ты вышла за меня сейчас. — Его улыбка потухла, когда он увидел, что ей стало в тягость его прикосновение. Она обмякла, но не от страсти, а для того, чтобы высвободиться. Он разжал объятия, и она отошла, смущенная и обиженная; но он ошибочно принял ее реакцию за смущение. Она, храня молчание и вопросительно поглядывая на него, потянулась за бюстгальтером. В комнате было так жарко, что она блестела от пота, словно только что вышла из-под душа. От негодования у нее навернулись слезы на глазах.

Он последовал ее примеру и стал неторопливо одеваться. Дождавшись, пока он застегнет пряжку на брючном ремне, она спросила:

— Почему мы не можем пожениться послеконцерта?

— Сиам, — тихо сказал он, утирая потное лицо, — единственный способ для тебя дать концерт — уступить этому психу.

Сиам зажмурилась и ничего не ответила. Она знала, как его ранит ее молчание.

— Я бы его с радостью удушил, — сказал Барни. — Эти хозяева жизни сами побуждают людей к насилию.

— Не говори так. Ты меня пугаешь.

— А ты собираешься сидеть сиднем и ничего не предпринимать?

— Перестань.

Он добавил, обращаясь больше к себе, чем к ней:

— На войне столько славных парней погибают ни за грош.

Она заметила, как ввалились у него щеки.

— Не создавай лишних проблем. Как это тебе вообще пришло в голову — удушить человека!

— А как он поступает с тобой?

— Это совсем другое дело.

— В чем же разница?

— Это законно! — ляпнула она и сама поморщилась от своих слов. В следующее мгновение наградила его поцелуем. Он уже думал, что она готова согласиться с его логикой, но ее тело внезапно сотрясли рыдания.

— В чем дело?

— Я счастлива. — Она рыдала все громче, смущая его подобным проявлением счастья. — Ты хочешь меня такой, какая я есть. А я хочу стать для тебя всем.

— В таком случае, все в порядке. — Он улыбнулся, удивляясь ее тревожному счастью.

— Я хочу быть всем и для тебя, и для самой себя. — Она шмыгнула носом. Страстное стремление к счастью пропало. — Но это невозможно. Мне хочется, чтобы у нас с тобой все оставалось так же, как сейчас. Но одновременно мне очень хочется быть певицей в Нью-Йорке.

Он сделал шаг назад, но она схватила его за руку.

— Нет, сперва вытри меня.

Он взял со спинки кровати банное полотенце и вытер ей плечи и шею. В комнате было так жарко, что пот немедленно выступил опять.

— Неужели мы не можем быть разумными? — спросила она.

— Нет, — ответил он, зная, что за этим последует, и заранее печалясь.

Она держала его руки в своих ладонях и целовала их.

— Мы должны оставаться вместе. Я уже не смогу одна. И сдаваться я не хочу.

Ценя ее искренность, он ответил со всей нежностью, на которую был способен:

— Ты все равно это сделаешь. Придется.

— Не говори так! — Она поцеловала его и подтвердила его правоту: — Наверное, я глупая. Я не могу мыслить так же ясно, как ты, Зигги или Твид. Но мне всегда хотелось безудержного успеха. Когда я не пою, то во мне копится и не находит выхода возбуждение. — Сиам медленно закончила: — Ради тебя я от всего откажусь. Но сперва дай мне добиться успеха.

— Больше ничего не говори. — Он грустно покачал головой. — Я все понимаю.

Ему хотелось обнять ее, но он не мог. Несмотря на только что услышанное от нее, ему по-прежнему хотелось ее обнимать, и именно поэтому он ощущал необходимость бежать из комнаты сломя голову. Обнять ее, уступив порыву, значило бы согласиться с ней. Она была вольна поступать по своему усмотрению, чтобы не упустить шанс в жизни, но он никак не мог с ней согласиться.

Она читала его мысли по глазам.

— Если я провалюсь, то буду винить одну себя. Но если я провалюсь, не испробовав всех возможностей, то буду знать, что в этом виноваты они. Жить с такой мыслью невозможно. Они и меня побуждают к насилию. Но я знаю, что, пуская в дело свой талант, я возношусь над их мерзкими, ничтожными делишками. Соприкоснуться с их тоскливыми жизнями еще противнее, чем взять в руки таракана. Я их презираю. Мы кочуем по стране, иногда страшно выматываемся, но по крайней мере никому не причиняем вреда.

— Сиам, я тоже хочу, чтобы ты добилась успеха. — Ему опять захотелось сбежать, чтобы не обнимать ее. — Но сдавать тебя им я не желаю. — Он помолчал. — Для меня немыслимо быть с тобой, если они пользуются тобой на своих условиях.

Сиам в волнении стиснула руки так сильно, что побелели пальцы, и отошла к дырявым занавескам. Она не видела, как он продел мокрую руку в рукав рубашки, как натянул ее, мгновенно прилипшую к спине. Обернувшись и увидев его одетым, она набросилась на него и попыталась сорвать с него рубашку, но он не дал ей этого сделать. Барни поневоле обнимал ее и прижимал к себе, ощущая в груди сухой огонь одиночества. Она была одновременно и рядом, и уже очень далеко. Она не прильнула к нему, как обычно. Это были не объятия, а просто стояние рядом; ее выпяченная лопатка врезалась в мякоть его руки.

— Мы не можем потерять друг друга. — Она с силой ткнулась головой в его плечо.

— Если ты поступишь по-моему, тебе не видать успеха.

Она смотрела на него, не утирая слез.

— Мы всегда поступаем неразумно. Ты ссоришься с издателями газет и не ладишь с диск-жокеями, а я не нахожу общего языка с менеджерами и владельцами клубов. И все же мы идеально подходим друг другу. Нам недостает одного — успеха. — Она улыбнулась, удивившись собственной иронии. Он любил ее и за это.

Он уронил руки, не выдержав груза ее таланта, сделал шаг назад и застегнул рубашку.

— Быть разумными — значит шагнуть прямиком в их ловушку. Они там только на то и рассчитывают, что мы возьмемся за ум.

Она помолчала, отдавая должное правде его слов, а потом сказала:

— Добившись желаемого, я смогу поступать так, как мне хочется. Все люди что ни день совершают поступки, которых сами потом стыдятся. Мне надо согрешить всего один раз. Это неизбежная плата. — Она сделала шаг к нему, но он попятился. — Неужели ты считаешь, что с ним я хоть что-нибудь почувствую? — Она отчитывала Барни, как провинившегося. — Я буду холодна как лед. Потом я буду испытывать отвращение и ненависть к себе. — Она вытерла пот, заливавший ей глаза, и попыталась взять себя в руки. Возникла пауза, после которой она срывающимся голосом заключила: — Я хочу, чтобы мы поженились сейчас.

— Давай бросим этот бизнес и попробуем зайти с другого боку, — предложил он.

Она отрицательно покачала головой. По ее щекам бежали слезы.

Он не верил собственным глазам и ушам.

— Ты хочешь, чтобы мы поженились, чтобы потом все равно переспать с другим?

— Я хочу выйти за тебя, чтобы показать, как сильно я тебя люблю и что нас ничто не может разлучить, что бы я ни натворила.

От этих слов у него пошла кругом голова. Он схватил ее за руки и встряхнул. Однако будущее представлялось ему безнадежным. В ее глазах он вопреки ожиданиям видел не эгоизм, а смущение перед неспособностью унять собственное честолюбие. В них была жалость к нему, смешанная с болью. Закипевшая было в нем ярость сходила на нет, натыкаясь на этот простодушный взгляд. Он понял, что достиг именно того, на что рассчитывал Зигги: он возродил ее независимость. С собой же самим он поступил вопреки Совету Зигги: он влюбился в ее душу и в ее недостатки. Он боролся с желанием обнять ее в награду за решимость добиться своего, не теряя при этом его, и оттого знал, что сейчас кинется к двери.

Ей было невыносимо отчуждение между ними. Она была подавлена тем, что, принимая ее резоны, он отказывается принять ее саму. Она знала, он хорошо ее понимает, и чувствовала, что у него внутри все рушится. Это сочетание в нем тонкого понимания вещей и отказа идти на компромисс заставляло ее страдать. Она знала, что им обоим мешает глубокое чувство, которое он испытывает к ней. И попыталась объясниться:

— Это ведь не просто работа, которую можно бросить, и дело с концом. Работа — это я сама. Это вовсе не честолюбие. У меня есть гораздо более сильное стремление — сохранить тебя. — Не поднимая головы, она шагнула к занавешенному окну. Она пыталась достучаться до любимого. — Чего стоит то, что он хочет от меня, в сравнении со всей моей жизнью? Клянусь тебе, — ее голос сорвался, — он от меня ничего не добьется. Я буду как могильная плита, как доска, как дупло в мертвом стволе! Пожалуйста, не доводи меня до этого, не позволяй говорить такие вещи о самой себе! — Она в отчаянии рванула занавески, и те распахнулись. Солнце ослепило ее и заставило задохнуться.

Ему ничего не оставалось, кроме бегства. Иначе он бы не сдержался и заключил ее в объятия.

До нее донеслись шаги босых ног. Он покидал гостиничный номер. Она не смогла его окликнуть — в горле застрял комок. Обернув вокруг бедер полотенце, она метнулась к двери, но он уже сбегал по лестнице.

— Со мной можно поладить! — крикнула она ему вслед и нажала на кнопку лифта. Решетчатая дверь открылась, она влетела в кабину и ударила по кнопке «холл». Кабина ползла вниз слишком медленно, она лупила кулаками по двери, чтобы придать кабине прыти. Лифт достиг холла в тот самый момент, когда Барни появился в дверном проеме рядом с конторкой дежурного. Его босые ступни зашлепали по мраморному полу.

Дежурный и пожилая пара, отдыхавшая перед вентилятором, были шокированы ее видом. На ней не было ничего, кроме гостиничного полотенца поверх трусиков и лифчика с карандашной надписью. Она помчалась по холлу, стремясь перехватить Барни. Ей удалось поймать его за полу рубахи. Он не остановился. Раздался резкий звук разрываемой материи, и у нее в руке остался оторванный лоскут. Она выскочила за ним на улицу. Люди таращились на них: с удивлением — на него, в ошеломлении — на нее. Пробежав несколько ярдов и убедившись, что его не остановить, она испустила крик, от которого недоумение на лицах прохожих сменилось печалью:

— Бааааррррннниииииии!

Ему предстояло запомнить этот крик на всю жизнь.

Глава 33

— Мистер Додж, к вам мистер Мотли.

— Спасибо. — Додж нервно глянул на часы. — Пригласите.

Он не хотел встречаться с Зигги. Он вообще не хотел наступления этого дня. В этот день ему предстояло решить, выступать ли Сиам на стадионе. Он ехал наработу, сгорая от ненависти к этому решающему дню. Точно так же он ненавидел предыдущую неделю и неделю до того. Упрямство Сиам казалось ему глупостью. Этот ее недостаток выводил его из себя и одновременно делал ее еще привлекательнее в его глазах. Он не видел в происходящем собственной вины, ибо ему в голову не приходило, что она способна пренебречь таким шансом. Он не сомневался, что ее сильнейшее качество — честолюбие — сработает на него.

Но чем меньше времени оставалось до решающего дня, тем больше он осознавал, что его ждет грандиозный провал. Весь мир шоу-бизнеса будет знать, что это он отменил концерт. Твид позаботится об этом. Хитроумие Твида клало Доджа на лопатки. Расклеенные по всему городу афиши оповещали о предстоящем выступлении Сиам Майами. Твид обманул его, представив этот маневр как средство давления на Сиам. Теперь Додж понимал, что сам подвергся давлению. Его страшила подобная тактика. Она представляла собой бессовестную манипуляцию людьми на основании предпосылки, что они способны на что угодно, если на них как следует и с умом надавить. Твид устроил Сиам назойливую рекламу и тем самым превратил концерт в абсолютную неизбежность. Решение принимал Твид, а не Додж. Однако Додж не мог позволить, чтобы Сиам не пострадала от последствий своего поведения. Так сексуальна и так безразлична к нему! Ему было необходимо с кем-то поговорить о ней. Однако с Зигги он разговаривать не хотел. Сегодняшняя встреча с Зигги станет невыносимой пыткой.

Дверь распахнулась. Зигги зашагал к Доджу так стремительно и грозно, что тот обрадовался, что между ними есть преграда в виде письменного стола. Он знал, что старину Зигги нечего опасаться, но ему все равно стало не по себе.

— Ты в отличной форме, Зигги, — убежденно сказал он.

Зигги знал, что крепкое здоровье — его крупный недостаток. При таком здоровье нельзя было не излучать жизнерадостность, из-за которой личности, страдающие запором, относились к нему с пренебрежением.

— Зигги, я раздобыл две «гаваны». Специально припасал их для тебя. — Додж протянул Зигги здоровенную коробку и нажал кнопочку. Крышка откинулась.

Зигги взял из коробки две обернутые листьями сигары, одну сунул в нагрудный карман, другую зажал между пальцев и, не удосужившись поблагодарить, выпалил:

— Что бы лично ты ни думал об этих ребятишках на гастролях, у них не отнимешь отваги!

Додж напрягся. Зигги почувствовал это, но продолжил:

— Они заслужили лучшей участи. — Он пользовался сигарой, как указкой. — Ими нельзя не восхищаться. На сей раз Сиам доказала, что у нее сердце львицы. А он, согласись, научил ее этой самой чертовой независимости. — Видя непроницаемую физиономию Доджа, Зигги сменил тактику: — Стью, по совести говоря, признание собственных ошибок только возвышает.

— Зиг. — Нервничая, Стью походил на заносчивого пруссака. — Ты явился, чтобы умаслить меня перед встречей с Твидом?

— При чем тут Гарланд? — удивленно спросил Зигги.

— Если вам обоим понадобилось взять меня в оборот, значит, меня ожидает нелегкая схватка.

— Корчишь из себя Шерлока Холмса? — Зигги радостно взял в зубы сигару и стал прикуривать, поглядывая на Доджа поверх огонька спички.

Додж отошел, чтобы скрыть от Зигги свои растрепанные чувства.

— У Гарланда, — сказал Зигги в промежутке между затяжками, — есть для тебя новости. Ты ни за что не догадаешься, о чем речь. Сигара роскошная.

— Рад, что тебе понравилась, — выдавил Додж.

— В общем, дурень, эти ребятишки, которых ты с таким азартом травил, выроют тебе могилу.

Покровительственный тон Зигги заставил Доджа расправить плечи и холодно ответить:

— Как бы Твиду самому не оказаться в дураках.

— Думаешь, Гарланд способен на риск? — с улыбкой откликнулся Зигги.

На столе Доджа ожил коммутатор. Он нажал кнопку.

— Мистер Додж, к вам мистер Гарланд Твид.

— Пригласите.

В застеленном ковром кабинете возник величественный Гарланд с эскортом в составе помощника по связи с прессой Джоко и главного бухгалтера Честера Дэмпа. Помощник и бухгалтер скромно уселись на диванчик у стены. Гарланд решительно протянул Доджу руку. Рукопожатие получилось коротким, как у боксеров перед раундом.

Зигги напустил густого белого дыма, чем еще больше заинтриговал Доджа.

Гарланд опустился в кресло с такой осторожностью, словно садился на воздушный шарик. Зная о своем огромном весе, он всегда щадил предметы. Он относился к числу очень осторожных гигантов. Его прикосновение всегда было легким, как пушинка, оценивающим, а то и неуверенным — вдруг предмет, кажущийся прочным, на самом деле вот-вот развалится?

— Стюарт, — начал он так же оценивающе, — какая новость могла бы вас больше всего удивить? — Твид пощелкал пальцами, подбирая правильное слово. — В хорошем смысле.

Додж кусал себя за нижнюю губу, но изнутри. Собеседники видели его улыбку, скрывающую замешательство. Он закурил сигарету.

— Не знаю, Гарланд. — Он засмеялся. Такой уважительный смех никак не мог быть натуральным.

— А вы постарайтесь, — подзадорил его Твид.

Додж снял с кончика языка воображаемую табачную крошку, чтобы еще потянуть время.

— Нет, не знаю.

Твид откинулся в кресле, больше не заботясь о его сохранности.

— Чем занимается все это лето мисс Майами?

— С треском проваливается, — довольно ответил Додж.

— Как? — спросил Твид, приближая этим отгадку.

— Устроила свару в Норфолке, так что им пришлось бежать из города. Потеряла голос. Болела. На нее никто не ходит. А сегодня утром, — Додж покровительственно улыбнулся, — ее едва не арестовали за непристойное поведение.

— И что из всего этого следует?

— Что она ненадежна. Что с ней покончено. — Додж приободрился: благодаря Твиду он нащупал прекрасный повод для отмены выступления. — Что ей нельзя доверять. Слишком велик риск.

Твид медленно повернулся в кресле и сказал своему бухгалтеру:

— Честер, расскажите мистеру Доджу, как продвигается предварительная продажа билетов.

Додж питал огромное уважение к главному бухгалтеру Твида: Дэмп был нерешителен, консервативен, лишен воображения, традиционен и безрадостен. Он крал гораздо меньше положенных пятнадцати процентов.

— Билеты расходятся очень бойко. Скоро будет исчерпана квота предварительной продажи.

— С Сиам не оберешься бед, — гнул свое Додж.

Твид согласно кивнул.

— Ходят слухи о ее ненадежности. Тут вы правы. Она появляется и исчезает, убегает, теряет голос, нарушает договоренности. — Он обернулся к Джоко, требуя продолжения.

— История о непристойном обнажении, — Джоко улыбнулся своей приятной жуликоватой улыбкой, — появилась в утренних газетах вместе с предоставленной мною фотографией.

— Какой? — встрепенулся Додж.

Джоко продемонстрировал ему лист таблоида. У Доджа отлегло от сердца: он увидел Сиам в узком блестящем платье, а не обнаженной, как на его фото.

— Если вы прочтете статью, — наставлял Джоко Доджа, — то вам станет ясно, что ее едва не арестовали за непристойное обнажение, когда она догоняла на улице какого-то мужчину. Ничто не может возбудить такого интереса, как это, Стью.

Зигги заметил, как затуманился взор Доджа, стоило ему сообразить, что в статье говорится о Барни. С Доджем Сиам никогда не выказывала подобной страстности. Зигги оказался прав: он упустил Сиам. Додж был потрясен, однако чувствовал, что факты на его стороне.

— Ее выступление следует отменить. Слишком большой риск.

— А по-моему, игра стоит свеч, — возразил Твид. — Покажите ему выручку на сегодняшний день. — Он сказал это прямо в лицо Доджу, хотя фраза предназначалась Честеру. Тот встал и положил перед Доджем компьютерную распечатку.

Додж взглянул на цифры и почтительно умолк.

— За всеми бедами, которых с ней, как вы говорите, не оберешься, публика чует природный талант. — Твид по-простецки почесал за ухом. — А мы не отстаем от публики. Надеюсь, она полюбит Сиам еще сильнее, если поймет, что певице угрожал провал, но она превозмогла себя. Конечно, все это прикидывается на глазок. Мой опыт подсказывает одно, ваш — другое. Зато вполне осязаемо то, что я намерен вам предложить от имени образовавшейся с этой целью группы инвесторов: полмиллиона долларов за контракт мисс Сиам Майами.

Сумма называлась колоссальная. Додж был ошеломлен. Зигги, помощник и бухгалтер раскраснелись. Они готовы были зааплодировать в честь столь величественного жеста, сделанного Твидом.

Твид сначала извлек из кармана толстенный бумажник и только потом вспомнил, что чековой книжкой ведает его бухгалтер. Тот уже вооружился чеком. Твид положил чек перед Доджем.

— Вот задаток — четверть миллиона.

Любой, предлагающий чек на четверть миллиона долларов, выглядел бы внушительно, но в устах Твида это прозвучало так, будто этим авансом исчерпывались вообще все деньги, имеющиеся на обоих полушариях Земли.

В кабинете установилась тишина. Яркие абстрактные сюжеты, украшающие стены, казалось, вот-вот потекут на пол смешанными потоками краски, не выдержав электрических зарядов, бьющих во все стороны. Теперь Зигги мог по достоинству оценить декоративный хаос интерьера.

— Мы заплатим вам эти деньги любым устраивающим вас способом, — невозмутимо произнес Честер Дэмп. Никто не воспринял это замечание как необязательное. Способ уплаты имел совершенно конкретное, более того, первостепенное значение. — Любым способом, уменьшающим для вас налоговое бремя.

Додж не прикасался к лежащему перед ним чеку, даже не смотрел на него. Казалось, он совершенно ушел в себя и не реагирует на окружающее, несмотря на всю остроту ситуации.

— Растолкуйте, — велел Твид бухгалтеру, указывая движением подбородка на чек.

— Мы позаботимся, чтобы вам не пришлось платить налог с прироста капитала. Просто назовите способ, каким вам предпочтительнее получить эти деньги.

Додж опустил незрячие глаза и вынул из пачки очередную сигарету. Через несколько секунд он спокойно положил едва тлеющую сигарету в пепельницу. Это было сделано специально, чтобы показать, что он не нуждается в подсказках и полностью владеет ситуацией.

— Честер! — тихо позвал Твид. Его голос был полон желания творить добро. Бухгалтер четким движением вынул из бумажника доллар и подал его Твиду. — Разрешите. — Сердобольный Твид не выносил, чтобы у него на глазах такой Человек, как Додж, не мог толком зажечь сигарету. А у Доджа во рту находилась уже новая сигарета.

Этот приступ учтивости сбил Доджа с толку. Именно то, что он никак не прореагировал на готовность Твида дать ему прикурить от зажженной купюры, лучше всего говорило о степени его напряжения. Помощник, бухгалтер и Зигги по достоинству оценили психологическое мастерство Твида. Твид достал из кармашка зажигалку в перламутровом корпусе и щелкнул золоченой пластинкой. Появился язычок пламени.

Додж потянулся к огню. Вместо того чтобы дать ему прикурить прямо от зажигалки, Твид поджег купюру и поднес ее к кончику сигареты. Додж прикурил. Он считал, что выдержал испытание, не моргнув глазом. Твид задул огонь, скомкал доллар и бросил его в пепельницу.

— Сколько пачек в день вы выкуриваете? — спросил он.

Этот вопрос взбудоражил весь кабинет. Додж понимал, куда клонит Твид, но никак не мог найти правильный способ защиты. Он просто чувствовал, что что-то назревает, и держал ухо востро.

— Пытаюсь сократить дневную норму, — только и ответил он.

Зигги, Джоко и Честер предчувствовали скорую развязку. Они изображали беспристрастность, но было видно, что готовы лопнуть от напряжения.

— Так сколько? — не унимался Твид.

— Пачку в день, — нехотя ответил Додж.

Твид занялся мысленным подсчетом, дав своей жертве передышку.

— Прикуривайте каждую сигарету из ежедневной пачки от доллара и выбрасывайте бумажку. По прошествии полувека — если, конечно, вы примете наше предложение — у вас останется больше ста двадцати пяти тысяч долларов, не считая процентов.

Все, кроме Доджа, усмехнулись. Наконец и Додж присоединился к остальным, сраженный радужной перспективой. Ему напомнили о близкой для него сфере интересов, не связанной с Сиам.

Однако он не торопился с ответом. Он на всю катушку использовал свои преимущества. Постукивая пальцами по столу, обратил внимание на тлеющую в пепельнице сигарету и поспешно раздавил ее. Зрелище двух зажженных сигарет одновременно внушило ему страх. Он радовался, что сохранил способность не допускать людей в святая святых своего мыслительного процесса и теперь томил их в воображаемой приемной. Однако две сразу зажженные сигареты свидетельствовали, что он, сам того не ведая, выскользнул из своей защитной скорлупы.

Додж знал, он просто обязан отвергнуть предложение, чтобы сохранить лицо.

— Надо подумать, — сказал он, гордясь своей невозмутимостью. Только что он боялся раскрыть рот, чтобы не выдать сокровенных чувств, но оказалось, что он способен говорить спокойно, как судья на процессе.

— Вы вправе дать такой ответ. — Твид почуял разыгравшуюся в душе Доджа борьбу и решил поднажать. — Но сегодня исключительный день. Сегодня вы обязаны ответить, хотите ли, чтобы она выступила на стадионе.

— Мне нужно время. — Додж обращался к разуму Твида и тем самым демонстрировал слабость.

— Ты что, настолько сбрендил, что не хочешь брать выкуп? — вспылил Зигги.

Твид отреагировал на вспышку Зигги свой кривой усмешкой. Додж проявил коварство и вернул их на поле, где имел преимущество.

— Как вы можете надеяться вернуть за несколько лет полмиллиона, имея прямой контракт? Для этого она, во-первых, должна пользоваться успехом, во-вторых, не сходить со сцены. В-третьих, нельзя гарантировать ни того, ни другого.

— Все указанное вами и делает из Сиам заманчивый объект капиталовложений для моего синдиката, — ответил Твид. — Этим людям надоело субсидировать музыкальные комедии. Их утомили победы над налоговым ведомством. Вне зависимости от судьбы постановки они ничего не теряют. Теперь они хотят получить за свои деньги настоящую встряску. — Он продолжил небрежным тоном, словно говорил вещи, не имеющие отношения к делу: — Сами знаете, деньги — тоскливая материя. К тому же Сиам станут заниматься Зигги и Барни. Если вы не уйдете с дороги, то, при всем моем уважении к вашим способностям, Сиам ждет провал. Без вас у Сиам, по нашему мнению, неплохие шансы.

— Кто вошел в синдикат? — спросил Додж, надеясь, что не услышит имен проныр, отличающихся феноменальным нюхом. Если такие проныры собираются вкладывать деньги в Сиам, то он обязан цепляться за нее из последних сил.

Зигги отдавал должное решимости, с которой Додж преодолел свою нервозность. Он видел, что Твид относится к происходящему точно так же, иначе виляниям Доджа давно был бы положен конец.

— Назовите несколько имен, — настаивал Додж.

— Деньги — это только начало, — ответил Зигги за Твида. — Зачем тебе имена? — На самом деле он понимал, почему Доджу надо знать, кто именно вкладывает деньги. Новички шоу-бизнеса из нуворишей и потомственных богачей пользовались уважением, интеллектуалы обливались презрением как культуртрегеры. Их выбор всегда имел резиновый привкус образовательного телевидения.

— Честер, — устало позвал Твид.

— Многие из этих имен, — молвил Честер, — звучат впервые, и мы не хотели бы их обнародовать. Они избегают внимания к себе.

— Откуда они взялись?

— Недвижимость, Уолл-стрит, Седьмая авеню. Промышленники, химия, военные заказы, протезирование.

— Зачем таким могучим людям вкладывать деньги в Сиам? — упирался Додж.

— Я уже говорил, — ответил Твид, теряя терпение.

Ему на помощь пришел Зигги:

— Какая радость в протезировании? Поутру человек читает о войнах, в которых у других людей отрывает руки и ноги, и радуется, что день складывается удачно. Я не удивлюсь, если их собственные юристы нашептывают им: болваны, наплюйте на военно-промышленный комплекс! Это всего лишь деньги, политика, собачья свара за влияние. Лучше вложите денежки в сексуальную певицу, скаковую лошадь, боксера, бейсбольную команду. Это положительно повлияет на ваше здоровье. Ищите усладу в искусстве. Это целый океан денег, на который нет управы у налогового ведомства. Куда еще вкладывать средства, как не в прекрасное? В шоу-бизнесе вы воспрянете душой!

Додж крепко стиснул руки. Его беспокоило, что столько безразличных людей с деньгами готовы играючи отнять у него женщину, которая перевернула его жизнь. Это произойдет без дуэли, без рыцарского поединка. Просто выписывается чек — и готово дело. Все помыслы о чести отошли в область преданий. Да, без чести жить легче, тем более что и другие не принимают его честь в расчет, однако сопутствующее этому унижение личности его никак не устраивало. Выходит, они решили, что влечение, которое он испытывает к женщине, можно перебить чеком? Предложенная Твидом сделка представала вторжением в его частный мир. Приняв чек, он бы прилюдно вывернул наизнанку собственное нутро. Его пытались излечить от наваждения звонкой монетой. На всеобщее обозрение выставлялись его потайные намерения.

— Я не могу дать ответ сразу, — сказал он, не скрывая уязвленного самолюбия.

— Придется! — отрезал Твид, уже не пытаясь взять Доджа лаской. В его голосе прозвучала неприкрытая угроза, как в тлеющем фитиле, подбирающемся к заряду взрывчатки.

Бабах — и от предложенной суммы в полмиллиона останется только сизый дымок. Вместе с ней, размышлял Додж, он простится с куда более высоким уровнем финансового благополучия, настоящим благоденствием. При пяти процентах годовых он будет иметь по двадцать пять тысяч в год, даже если завтра же уйдет в пожизненный отпуск. Дальше все будет зависеть от того, кто ты — простой смертный, сгибающийся под налоговым бременем, или удачливый инвестор, умеющий обратить себе на пользу даже налоговую систему. Он бы многое отдал, чтобы оказаться в изысканном обществе людей, зарабатывающих в год по полмиллиона и не платящих с этих заработков подоходных налогов. Нет большего удовольствия, чем выкраивать в налоговом законодательстве дыры и копить благодаря этому состояние. Сидеть на верхушке одного из самых современных обществ и наслаждаться комфортом, не испытывая необходимости пошевелить даже пальцем! Высшее наслаждение — пользоваться всеми мыслимыми благами, не терзаясь беспокойством, сопровождающим их производство. Находиться среди избранных, на которых работают законы, направленные на выкачивание денег из всех остальных. Предложенная ему сделка катапультировала бы его в среду этих избранных.

Додж смотрел на свой стол, но не на чек, а на фотографию Сиам в газете. Она была восхитительна в едва держащемся на ней платье, с оголенными плечами. Однако он испытывал не вожделение, а страх. Он утратил желание мстить. История о полуголой Сиам, преследующей Барни на людной улице, заставила его почувствовать, как у него уходит почва из-под ног. Ему предлагали кучу денег, а он чувствовал себя беспомощнее, чем когда-либо. История перекочевала с газетных страниц прямиком ему в живот и причиняла физические страдания. Оставалось радоваться, что спазмы, переворачивающие желудок, почти не отражаются на его лице. Он уже давно натренировал себя не выдавать боль. Ему было совсем нетрудно сделать вид, будто ничего не происходит.

Если он так и так потерял Сиам, то почему бы не сорвать куш? Самая крупная выгода часто проистекает из личной утраты. Ему предоставлялась удачная возможность перешагнуть через Сиам. Секс не может стоить полмиллиона долларов с лишним. Абсурдна сама мысль, что Сиам настолько ему важна. Он постепенно забывал прежнюю жажду мести. Сделка оказывала на него целительное действие. Он излечится от наваждения под названием «Сиам» да еще огребет уйму денег. Он уже чувствовал себя редким счастливчиком. Наваждение теряло силу с каждой секундой.

Он покосился на молчаливые лица. Четверо посетителей ждали его решения. Он перевел взгляд на фотографию, и у него упало сердце. Сиам переместилась из его души в плоть. Он чувствовал, стоит ему вынуть из бумажника заветную фотографию — и сделка не состоится. Сердце билось все сильнее, в лицо ударила кровь. Он думал: «Человек, способный без устали таращиться на фотографию, безумен, с ним давно следовало расправиться. Я соглашусь на их предложение и убью сразу двух зайцев. Безумец, чье ослепление унижает меня, погибнет. Снова став самим собой, я вдобавок возьму за это превращение весомый выкуп. Много ли найдется людей, которым так щедро приплачивают за их излечение от безумия?»

Благодаря деньгам он наконец-то взглянул на себя трезвым взглядом и ужаснулся.

— Гарланд… — Додж посмотрел на Твида и протянул ему руку. — Я согласен. Давайте заключим джентльменское соглашение.

Твид медленно поднялся. Впрочем, в сравнении с тем, как он проделывал это обычно на протяжении многих лет, движение можно было назвать стремительным. Они потрясли друг другу руки. Все заулыбались.

Додж обернулся к Зигги.

— Даю слово, Сиам отпущена с крючка. — Он широко осклабился и облегченно произнес: — Она заслужила это хотя бы своим упорством.

— Ты неплохой малый, — похвалил его Зигги, особенно когда у тебя есть кругленькая сумма в банке.

Джоко и Честер тоже подошли к Доджу для рукопожатия.

Додж довольно улыбался. Он правильно повел себя и заслужил уважение. Именно это и нравилось ему в бизнесе — спортивный дух. Бизнесмены, делающие верный ход, добиваются уважения. Он купался в лучах одобрения, наполняясь новой силой.

Твид посмотрел на Зигги, Джоко и Честера с победным выражением и чувством исполненного долга.

— Ну, Стью, — сказал Твид, — заставили же вы меня поволноваться! Целую минуту раздумывали! Вы — клиент с холодной головой. — В устах Твида это было редчайшим комплиментом.

— Спасибо, Гарланд, — отозвался Стью с не менее редкой сердечностью. Все закивали головами, соглашаясь с оценкой Твида. — Не знаю, пойдет ли это вам на пользу, Гарланд, — сказал Стью. — Со мной она исчерпала себя.

— Что ж, попытаем судьбу, — безмятежно ответил Твид.

На столе у Доджа загудел коммутатор. Он с улыбкой нагнулся и нажал кнопку. До ушей присутствующих долетел голос секретарши:

— Я знаю, вы запретили беспокоить вас любыми звонками, мистер Додж…

— Не беда, мы уже закончили, — великодушно ответил он.

Возникла пауза. Секретарша откашлялась на весь кабинет, давая понять, что звонок очень важный. Все четверо уже собирались откланиваться, но почему-то замерли, навострив уши.

— Мистер Додж?

— Да, — отозвался он с редким присутствием духа, самообладание всегда было его коньком.

— Вас вызывает с переводом оплаты мисс Сиам Майами, из Падьюки, штат Кентукки.

Поза Доджа оставалась уверенной, но взгляд утратил осмысленность. Внутри у него уже бушевал фонтан восторга. Сиам позвонила ему сама.Испуг Зигги и Твида вселял в него самые радостные надежды.

— Вы принимаете звонок? — осведомилась секретарша после учтивой паузы.

— Гм-м… — Додж откашлялся, преодолевая волнение. — Принимаю, — решился он. — Принимаю.

Он знал, что напрасно повторился, но ничего не мог с собой поделать — он тотчас переродился. Он добрался до своего кресла, опираясь рукой о стол. И был так смущен и воодушевлен, что совсем забыл о посетителях. Он хватался за стол, как слепец, пытающийся с помощью осязания определить свое положение в пространстве. Потом пригладил волосы, хотя они и так лежали волосок к волоску, как обычно.

— Стюарт, — раздался чистый голос Сиам.

Додж поправил узел галстука. Его можно было принять за школьника во время посещения класса строгим директором.

— Здравствуй, Сиам. Как поживаешь? — Он очень старался, чтобы его голос звучал дружески.

— Стюарт, — спокойно произнесла Сиам, — я хочу выступить с концертом. — После паузы она медленно добавила: — Встретимся, где скажешь, только днем.

Стюарт не знал, как на это ответить, не выдав лихорадочного волнения. Его лицо пылало, как у мальчишки.

— Скажи ей!… — рявкнул Зигги, испугав Доджа, закрывшего своим телом аппарат.

— Ты с ума сошел, Зигги? — От злости Додж сорвался на крик. — Убирайся из моего кабинета!

— Скажи ей, что она не должна этого делать! — приказал Зигги трясущемуся Доджу.

— Нет! — гаркнул Додж, прижимая аппарат к груди.

Зигги бросился к двери.

— Не смей вмешиваться в разговор! — крикнул Додж ему вслед.

Когда Зигги открыл дверь, Додж прокаркал:

— Если ты ей хоть что-то скажешь, сделке не бывать. Ты сам загубишь ее шанс. — Слова было трудно разобрать. Доведенный до отчаяния Додж, определенно, представлял опасность.

В дверь, оставленную Зигги открытой, донеслись слова секретарши:

— Неважная связь, мисс Майами. Минутку терпения. Я соединю вас с мистером Доджем по другой линии.

— Пускай забирает ее, — спокойно сказал Твид Зигги.

— Я знаю своего парня, — не унимался Зигги. — Он у меня вот где сидит, — он рубанул себя по горлу, — но звонить он бы ей ни за что не позволил.

Твид пользовался преимуществом стороннего наблюдателя и мог судить трезво.

— Зигги, она ведь позвонила.

Это только укрепило Зигги в его правоте.

— Раз с ней нет Барни, значит, дело плохо. Еще немного — и ей конец. Стюарт ее окончательно прикончит.

Додж ничего не мог сказать в свое оправдание и ждал, чтобы Зигги угомонился.

— Гарланд, — взмолился Зигги, — как она может? Вернуться и сделать то, от чего ее больше всего воротит!

— Она позвонила ему. — Твид пытался добром вколотить в мозги Зигги вопиющую очевидность. Однако, споря с Зигги, Твид не был до конца уверен в своей правоте. Он слишком уважал опыт Зигги, чтобы полностью им пренебречь.

— Вот этого и не должно было произойти! Ни за что! — Кабинет содрогался от праведного гнева Зигги.

— Не хочется говорить вам это. — Твид понизил голос из почтения к чувствам Зигги. — Но то, что она позвонила Стью, может означать совсем не то, что думаете вы. Возможно, она просто взялась за ум. Что вы на это скажете?

— Звонок говорит о том, что ее дела плохи, — твердил свое Зигги. Твид движением головы приказал ему умолкнуть. Зигги подчинился.

Гарланд посмотрел на воинственного Зигги и ослабшего Доджа и сказал Зигги встревоженным голосом:

— Мы обо всем договорились. Мы получили, что хотели. Стью скрепил сделку рукопожатием. Как я могу теперь все отменить? Просто потому, что Сиам позвонила ему и изъявила желание ускорить дела? Меня так засмеют, что мне придется без оглядки бежать из города. Зигги, наш бизнес нацелен вовсе не на то, чтобы спасать свободных белых женщин старше двадцати одного года.

Зигги набрал в легкие воздуху, но ничего не ответил. Его плечи понуро опустились.

Додж широко раскрыл рот, чтобы прийти в себя. Это выглядело комично — он не издал ни звука. Наконец он проговорил:

— Сиам?

— Да? — отозвалась она.

— Отель «Редженси» на Парк-авеню. — Он выпустил воздух, не приходя в себя. — Завтра в три. — Она молчала, не позволяя Доджу успокоиться. Ему не хватило терпения дать ей ответить самостоятельно. — Ты слышала? Ты меня слушаешь, Сиам?

— Слушаю, — ответил далекий голос.

— Закажи билет. Я вышлю деньги.

Сиам повесила трубку.

Додж уставился в одну точку. Вызвав по коммутатору секретаршу, он распорядился:

— Подтвердите заявку на стадион на День труда. — Его уже распирала энергия, на лице появилась дурашливая, ликующая улыбка. — Переведите мисс Майами деньги и вызовите Монка.

— Он как раз здесь.

Широкоплечая фигура Монка выросла в двери.

— Монк, подай лимузин к рейсу мисс Майами. Сделай все так, как она скажет. Размести ее в «Делмонико» на Парк-авеню.

— Да, сэр. — Красавчик Монк исчез.

Додж сиял. Он Стремительно обошел письменный стол. Его энергия находилась в резком контрасте с заторможенностью Твида, Зигги, Джоко и Честера, каждый торчал столбом посреди его кабинета. Стюарт подошел к Твиду, и тот напомнил ему:

— Вы обещали.

— Можете положиться на мое слово, — заверил его Додж. — Я обеспечу ее явку на концерт. Если этого не произойдет, — на Доджа иногда накатывало желание погеройствовать, — то можете не считать себя связанными обязательствами. Сделка перестанет действовать.

С этими словами довольный Додж покинул кабинет, оставив там своих гостей.

Зигги не мог смириться с уступчивостью Твида.

— Почему вы позволили ему так легко отделаться?

— Не будем обманываться, — ответил Твид. — Джентльменское соглашение не стоит той бумаги, на которой оно записано.

Глава 34

— Что?! — Додж был готов растерзать Монка понуро стоявшего у его стола. — Ты привез ее в город и оставил у моста Джорджа Вашингтона?

— Я…

Додж грохнул кулаком по столу, разбросав бумажки.

— Вот дурная башка! — Сиам была уже почти у него в руках — и снова ускользнула. Не удивительно, что он хрипел от негодования. — Как можно быть таким ротозеем?

Монк незаметно набрал в легкие побольше воздуху, чтобы успокоиться. Он защищался вяло, так как знал, что свалял дурака.

— Вы сами велели мне обходиться с ней, как с королевой, и все ей позволять. — Теперь он сам недоумевал, как его угораздило высадить эту хитрую бабенку у моста. Он терпеть не мог башковитых баб — они вечно строили против него козни.

Додж отвернулся от Монка, нанося этим дополнительное оскорбление. Он не ждал от него ответа на свой следующий вопрос, так как знал, каким может быть этот ответ.

— Значит, ты послушался ее, выполняя мои же указания?

— Да. — Монк не ожидал от своего благодетеля столь справедливого суждения.

Додж медленно обернулся. Безумный блеск в глазах сводил на нет его вкрадчивый тон.

— Как она себя вела?

Монк не собирался откровенничать и называть ее хитрой. Это бы представило его оплошность в еще более неприглядном свете.

— Спокойно, — только и сказал он. Это был неправильный ответ. Он подзабыл, с какой проницательностью его босс отыскивает изъяны в обороне противника. Он не знал равных Доджу по этой части. Другим хозяевам тоже доводилось выводить его на чистую воду, когда он привирал, выгораживая себя. Однако чаще Монк сам обводил их вокруг пальца. С Доджем этот фокус не проходил. Он умел задавать с виду невинные вопросы, которые раскалывали любого, как гнилой орех.

Сначала Монк воображал, будто Додж ночи напролет вынашивает планы разоблачения ближних. Ему и в голову не приходило, что столь блестящих результатов можно добиваться с ходу. Он воспринимал Доджа как сложнейший механизм, превращающий человеческие контакты в заковыристую науку. Даже то, как Додж избегал сталкиваться со своими подчиненными, Монк объяснял тем, что он знает всю их подноготную. Старые сотрудники казались Монку не преданными служаками, а прокисшим пивом, с которого сдули пену.

Со временем, став доверенным лицом Доджа, он был полностью пленен им. Оказалось, что босс действует с людьми по наитию, не теряя времени на проработку стратегии. Просто он умел так надавить, что человек расползался по всем своим многочисленным швам. При этом Доджу не было свойственно торопить события. Сперва он хорошенько принюхивался. Если человек не отвечал на нанесенное ему оскорбление, если позволял Доджу оттеснить его плечом при посадке в лифт, Додж превращался по отношению к нему в безжалостного негодяя. Эта негодяйская тактика межличностных контактов выявляла слабости даже в самых сильных людях: они демонстрировали слабость уже своим стремлением держаться от него на расстоянии. Додж усматривал в этом достоинство своей тактики. Монк был знаком кое с кем из его прежних сотрудников, которые попробовали заимствовать это изобретение босса, но потерпели постыдную неудачу. Их уязвимость гнездилась в их недостаточной властности. Их негодяйство исчерпывалось желанием не давать другим вырываться вперед. Монк уважал Доджа за то же, за что его как будто уважали все остальные: на его здравомыслие никак нельзя было положиться.

Сейчас Монк наблюдал, как Додж переваривает его ответ насчет спокойного поведения Сиам, и ждал следующего вопроса. Он знал, что следующий вопрос будет преследовать цель выставить его полным болваном.

— Она помалкивала? — осведомился Додж.

— Она велела отвезти ее к мосту Джорджа Вашингтона, — ответил Монк, зная, что напрашивается таким ответом на еще большие неприятности.

Однако Додж не торопился выносить Монку приговор. Видимо, он хотел собрать дополнительные доказательства его профессиональной непригодности.

— Как она выглядела?

— Встревоженной, — ответил Монк с внешней искренностью. На самом деле он считал Сиам психованной, распутной стервой. В аэропорту она не удостоила его ни единым словечком. Она вела себя с ним так, словно он — простой шофер. Впрочем, он отдал должное ее ногам и всей фигуре. Не удивительно, что Додж потерял из-за нее покой. По дороге из аэропорта Монк размышлял: такая имеет право на высокомерие. Ведь она — ходячее состояние. После концерта Твид запустит ее в какой-нибудь из своих мюзиклов, и она взлетит очень высоко. Вокруг нее будет кормиться целая армия бездельников. От нее пахнет деньгами. С другой стороны, эта стерва отвергла его, Монка, ради какого-то новичка. Если бы этого не произошло, он был бы наверху вместе с ней. Он бы затребовал у Доджа долю в деле — пускай небольшую, но все же долю, и Додж согласился бы. Додж не имеет понятия о приличиях, просто он — реалист.

— Значит, ничего не сказала, — подытожил Додж услышанное. — И выглядела встревоженной.

— Напряженной, — поправил его Монк, желая придать образу Сиам больше благопристойности.

— Встревоженной и напряженной. — Голос Доджа снова огрубел. — Встревоженная, напряженная женщина велит тебе отвезти ее к мосту, а ты и рад стараться?

— Оттуда я помчался прямо к вам, — попытался оправдаться Монк.

— А я отправил тебя обратно, на то место, где ты с ней расстался.

— Я мотался по этому мосту взад-вперед. Истратил на меньше десятки на въездах.

— Сейчас не время отчитываться за траты подотчетных сумм.

Монк покачал головой, давая понять, что у него и в мыслях этого не было. Додж, разумеется, попал в самую точку. Монк именно тем и занимался, что оправдывал трату подотчетных денег. На самом деле он всего разок проехался туда и обратно, израсходовав один доллар, но решил списать десять. Иначе какой толк от этой собачьей работы?

— Я спрашивал сборщиков платы за проезд по мосту и полицейских. Никто не заметил, чтобы она сиганула с моста. Я звонил в полицейский участок. К ним не поступало трупов. Я съездил в отделение неотложной помощи Пресвитерианской больницы. Там тоже ничего: среди жмуриков — одни черномазые, латиносы, старые жиды и прочая нечисть. Тогда я поехал…

Додж сел и перестал внимать идиотскому трепу Монка. Он держал руки под столом, в отчаянии сжимая и разжимая кулаки. Куда она подевалась? Больше всего его удручало то, что ему самому казалось логичным увязывать возможность самоубийства Сиам с тем, что ее ожидала постель с ним.

— Ладно, — прервал он Монка и осведомился презрительным тоном: — Ты сделал все, на что у тебя хватило ума?

— Да.

— Она не могла испариться. Кто-то должен был ее заметить. Недаром же по всему городу пестрят ее афиши. Нам нужен Зигги.

— Вы приказали ни под каким предлогом не звонить этому сукиному сыну.

— Нам нужна его помощь, это отменяет приказ.

— Хотите, чтобы я ему позвонил?

— Приглашу-ка я его на ленч, — пробормотал Додж про себя. — А ты будь на подхвате, вдруг Зигги посетит идея, и тебе придется побегать.

Додж вызвал звонком секретаршу, которая явилась с его деловым расписанием.

— Кто такой Видем, с которым я обедаю завтра?

— Новый директор по связям с общественностью компании по сбору благотворительных средств по телефону.

— Кретины! — взревел Додж. — Вычеркните его и впишите Зигги Мотли. — Он подал ей чистый лист бумаги. — Записывайте за мной, чтобы знать, что ответить Видему, когда он начнет бушевать.

— Я готова, сэр.

— Напомните ему, как бухгалтерская компания из Миннеаполиса разоблачила благотворительный фонд «Сестра Кенни». Они собрали миллион двести семьдесят тысяч, а заплатили больше миллиона. На благотворительность ушли сущие крохи. Знаю я все их ухватки! Скажите ему, что я никогда не даю ни цента уличным попрошайкам, потому что им самим идет сорок процентов, их боссам — еще сорок, а на благотворительность — жалкие двадцать. Накладные расходы благотворительных компаний не должны превышать пятнадцати процентов, а эти свиньи огребают все восемьдесят! Если он заикнется, что Театральный совет получает десять процентов от всех взносов меньше ста долларов, ответьте, что зритель не станет звонить и собирать благотворительные средства для актеров. — Додж обернулся к Монку. — Больно велики у этих подонков накладные расходы! Ты слыхал, как один благотворительный фонд отправил гонца в Европу на поиски фотогеничного калеки для праздничного парада?

— Да уж, — согласился Монк. — Я тоже сторонюсь благотворительных компаний, чтобы сохранить незапятнанным свое доброе имя.

— Попросите Зигги Мотли, пожалуйста, — сказал Додж в телефонную трубку. — Звонит Стюарт Додж.

— Минутку, он говорит по другой линии.

Додж, не глядя, открыл дверцу холодильника в стене и предложил Монку шоколадку. Монк отклонил предложение. Додж захлопнул холодильник и выдавил плитку из обертки, прижимая трубку плечом. Шоколад скрасил ему ожидание.

— Привет, Зигги. — Додж пододвинул к себе контракт, чтобы прочесть его в процессе разговора. — Прими мои искренние извинения за вчерашнюю сцену. Как насчет того, чтобы пообедать завтра вместе? Мы как-никак друзья…

— Тебе понадобилась моя помощь? — перебил его Зигги.

— Кто тебе это сказал? — Додж мог объяснить услышанное только утечкой информации из своей конторы.

— Иначе ты бы не позвонил.

— Значит, ты не в курсе?

— Не в курсе чего?

— Мы потеряли Сиам.

Раздалось огорченное фырканье, сменившееся молчанием. Наконец Зигги прокаркал:

— Где?

Додж прикусил губу и как можно более оптимистично произнес:

— Только не волнуйся.

— Спасибо за заботу. Так где вы ее потеряли? — Судя по тону Зигги, он с радостью задушил бы Доджа, окажись тот рядом.

— Ей захотелось выйти у моста Джорджа Вашингтона.

— У моста?! — взревел Зигги.

— Мне это точно известно. Монк сам привез ее туда.

— Как вела себя Сиам?

— Нервничала. — Молчание Зигги испугало Доджа, и он поправился: — Скорее, это не нервы, а напряжение. Она молчала. — Сведения подобного рода невозможно было представить в розовом свете.

Зигги боялся даже повторить услышанное.

— Монк-оставил-ее-на-мосту?

— Он выполнял мое приказание обращаться с ней, как с королевой. Мы заботимся об ее интересах. Не подумай, что я занимаюсь саботажем. Мы звонили в полицию. Она не прыгала с моста. Просто ее и след простыл. Мы прочесали все вокруг, наведались в больницы, в полицейский участок…

Ответа не было.

— Зигги!

— Разиня!

— Согласен, Зигги. Но давай не будем останавливаться на ошибках.

— Потц!

— Зигги, ты кончил свои заклинания? Теперь скажи, что ей понадобилось на мосту?

— Ее потянуло в кабаре в Форт-Ли.

— Что она там забыла? — недоверчиво спросил Додж.

— Там они встретились. Там она совершила прорыв и начала набор высоты.

— Монк! — Додж сунул помощнику вторую трубку. — Звони в кабаре за Гудзоном. Не вешай трубку, Зиг. Мы мигом.

Зигги зашелся каркающим смехом.

— Хорош же из тебя любовничек, Стью, мальчик мой! Девочка приезжает в город, чтобы с тобой трахнуться, а ты сразу воображаешь, что она сиганула с моста. Ха-ха-ха, чем же набита твоя башка!

— Ладно, Зигги, не расходись. Ну что, потц?! — заорал он на Монка.

— Дозваниваюсь, — ответил Монк.

— Мы дозваниваемся, Зигги.

— Сейчас мне дадут директора, — сообщил Монк.

— Зовем директора, — доложил Додж.

— Зачем мне эти подробности? Ты результаты сообщи! Совсем ополоумел!

— Ты так и не сказал, придешь ли хотя бы на ленч?

— Приду, хоть и через силу.

— Спасибо, Зиг.

— Я не злопамятный.

— Ты оправдан, Зигги.

— Как и ты, Стью.

Стью непонимающе посмотрел на Монка, который указывал большим пальцем вниз.

— Ее там нет, — объяснил Монк. — Зато директор хочет, чтобы после концерта она первым делом выступила у него.

— Нет ее там, Зигги. — Молчание. — Зигги, ее там нет. Куда ты подевался? — Молчание. — Я слышу, как ты дышишь.

— Не дышу, а размышляю, — поправил его Мотли.

— Что нам теперь делать?

— Надо отыскать Барни.

— Вот и действуй.

— Монк спросил у нее, почему Барни не вернулся вместе с ней?

— Монк, — заорал Додж, — ты спрашивал у нее про Барни?

— Нет, — последовал удивленный ответ. — Вы мне этого не поручали. Вы не велели мне…

— Инициативный же ты работник!

— Непонятно, как Монк ходит в туалет, не получая на то твоих указаний, — съязвил Мотли.

Монк и так вышел из себя, поэтому Додж не стал делиться с ним недоумением Мотли.

— Я позвоню родителям Барни, — решил Мотли.

— Действуй. — Додж нервно пригладил ладонью волосы на затылке. — Он звонит родителям Барни, — сообщил он побитому Монку, чтобы тот снова включился в игру.

— О! — Во взгляде Монка не читалось ни малейшего энтузиазма.

— Сколько это займет времени? — спросил Додж у Мотли.

— Я позвоню в кондитерскую, а хозяева подзовут к телефону его родителей.

— Это в наш-то век?

— У каждого свое представление о прогрессе, — уколол его Мотли.

Додж полез в холодильник за очередной шоколадкой. На сей раз Монк не стал отказываться. Оба захрустели шоколадом в ожидании известий.

— Стью! — раздался в трубке задыхающийся голос Зигги. — Он не навещал родителей. Я только зря их разволновал. Теперь они хотят знать, что случилось.

— Нашел, из-за чего беспокоиться! — Додж покачал головой, но, поняв, что сказал не то, спрятался за приступом раздражения: — Стоит Сиам пробыть в городе хотя бы пять минут, как наступает полный хаос. У Монка вон и то опустились руки.

Монк сидел, багровый от оскорблений, которыми его осыпали Додж и Мотли и на которые он не имел права отвечать. Его могучие плечи поникли, взгляд был прикован к аккуратной обертке от шоколадки Доджа и его собственной скомканной бумажке. Он знал, что свалял дурака, но не хотел больше об этом слышать. Если бы не деньги, он бы с радостью посоветовал боссу засунуть всю эту канитель себе в задницу. Вместо этого поднял глаза и слабо улыбнулся. Он презирал самого себя за эту привычку униженно повиноваться. Клеймил себя куда более беспощадно, чем они. Ему была противна его собственная дружелюбная ухмылка. Умники вокруг твердили о пользе здорового инстинкта выживания, но он ненавидел этот свой инстинкт лютой ненавистью. Благодаря этому инстинкту он занимался ненавистными делами. Он понимал, что Додж поступает с ним несправедливо, но инстинкт выживания требовал терпения и повиновения. Сначала он не удержался на перспективном местечке рядом с этой стервой, теперь его оскорбляли почем зря за то, что он обошелся с ней по всей форме. Его собственное впечатление — хорошо, что им никто не поинтересовался — состояло в том, что заносчивая стерва все-таки кувырнулась с моста. В этом случае один он ничего не терял. Его успокаивала мысль, что есть все-таки Бог на небесах, заботящийся о его благополучии и всеобщем порядке.

— Монк, оставь на всякий случай свой телефон, — распорядился Додж, отпуская его.

Монк с трудом поднялся и побрел из кабинета, кляня на чем свет стоит весь этот бизнес.

Когда за Монком затворилась дверь, Додж серьезно спросил у Зигги:

— Почему она потребовала, чтобы наша встреча состоялась именно днем?

— Чтобы ей было не очень страшно.

— Прекрати! Должно существовать разумное объяснение.

— Понятия не имею, что она имела в виду. — Голос Зигги звучал так, словно у него уходила почва из-под ног.

— Будь у телефона на случай ее звонка.

— Не надо мне приказывать. Ты мне не начальник.

— Между прочим, ты не можешь одолжить мне кое-кого из своих клиентов для благотворительной компании?

— Мерзавцы! — взвился Зигги. — Знал бы ты, какие у них накладные расходы! Беднякам остаются сущие крохи.

Глава 35

Барни обещал ей, что, разминувшись, они встретятся уже следующим вечером в семь часов в кондитерской у моста. Сиам не помнила точно, где находится кондитерская. Ей пришлось начинать поиски от самого моста. Дождавшись, пока Монк отъедет, она зашагала в сторону Бродвея. Она не была уверена, по правильной ли улице идет. Но, свернув за угол и выйдя на Бродвей, она приметила кое-что знакомое. Киоск с газетами на чужих языках окончательно ее успокоил. Она подошла к кондитерской, но в ней не оказалось прежнего старика. Его место занял улыбчивый пуэрториканец. Она оглядела улицу, пытаясь понять, не обозналась ли. Заведение было ей знакомо, но люди — нет.

— Магазин принадлежит пожилому господину?

Жена и дети пуэрториканца, коротавшие вместе с ним время за прилавком, встретили ее вопрос улыбками. Сам он не сразу понял ее вопрос, а поняв, ответил:

— Принадлежал раньше. Он продал его мне.

Трое детей вышли из-за прилавка и уставились на Сиам. Она посмотрела на часы на стене. Стрелки показывали пять минут восьмого. По тротуару шагали возвращающиеся с работы люди.

— Меня никто не спрашивал? Мужчина?..

Хозяин с сожалением покачал головой и оглянулся на жену. Та тоже покачала головой. Сиам обратилась со своим вопросом к детям, но те по примеру родителей отрицательно покачали головами.

— Спасибо, — сказала Сиам и вышла, чтобы ждать Барни на тротуаре. Здесь было по-прежнему жарко. Людские потоки редели, небо темнело. Она вернулась в магазин, чтобы посмотреть на часы. Было уже почти восемь. Она села на табурет у стойки. — Ванильный яичный крем, пожалуйста.

Хозяин широко раскрыл глаза и непонимающим жестом подозвал жену.

— Она лучше понимает по-английски, — объяснил он Сиам.

— Ничего страшного. — Сиам улыбнулась. — Ванильную содовую.

— Нет-нет. — Хозяин смотрел на жену. — Вы ей скажите.

Сиам сказала желающей услужить женщине:

— Ванильный яичный крем.

Заказ поверг хозяйку в недоумение.

— Так что? — поторопил ее супруг.

— Яичный… крем, — медленно повторила она.

Муж кивнул, давая понять, что это-то он понял, но что из этого следует? Жена куда-то шмыгнула.

— Ты куда? — крикнул он ей вслед.

— За яйцами.

Сиам остановила ее, смущаясь, что устроила переполох:

— Яйца не нужны.

Хозяин расплылся в улыбке.

— Яичный крем без яиц. — Он засмеялся, наслаждаясь тонкостями своего нового ремесла, и смешал ей ванильную содовую с кремом. Поболтав в стакане ложкой, он подал его Сиам.

Она сняла пробу. Смесь получилась близкой по вкусу к требуемой.

— Вкусно, — заключила она.

Семейство зааплодировало. Сиам была счастлива. Хозяин смешал себе такой же напиток и выпил стакан одним глотком.

— Яичный крем — мой любимый рецепт. — Он угостил напитком всю свою семью. Жена отпила сначала совсем немножко, потом набрала полный рот. Дети допили смесь, вычистили стакан пальцами изнутри и облизали пальцы.

— Сколько с меня? — спросила Сиам, облизывая губы.

— С вас нисколько, — ответил хозяин. — Другим это будет стоить двенадцать центов.

Он достал картонную коробочку, распрямил ее и написал: «Яичный крем, 12 ц.».

Посетители, забегавшие за сигаретами и стаканчиком содовой, оглядывались на Сиам. Дело близилось к девяти. Чтобы не разрыдаться, Сиам зашла в магазинную телефонную кабину и позвонила Мотли.

— Хэлло, — безразлично отозвалась миссис Мотли.

— Попросите Зигги, пожалуйста.

— Не Зигги, а мистера Мотли, — последовал резкий ответ. — Его нет. Девушкам не полагается звонить ему домой. Вам понятно?

— Да, простите. Передайте ему, что звонила Сиам Майами.

Молчание. Сиам решила, что на том конце повесили трубку. Потом голос миссис Мотли зазвучал снова, но не резко, а участливо, словно она утешала пострадавшего:

— Вы уж меня извините, Сиам. Я не знала, что это вы. Я жена Зигги, Рейчел. Мой муж подтвердит, что я не поклонница прочих его клиенток, но вас ценю. Я желаю вам громкого успеха.

Безнадежное ожидание Барни довело ее до слез. Извинившись, она зашмыгала носом.

— Почему вы плачете? — взволнованно спросила миссис Мотли.

— Я не плачу. Просто на меня иногда действуют добрые слова.

— Это на вас-то, знакомую со славой?

— Обычно я не так чувствительна.

— Где вы находитесь? — быстро спросила миссис Мотли. — Муж ждет вашего звонка в своей конторе.

— В кондитерской на Верхнем Бродвее. Со стороны реки. Перед магазином газетный киоск. — Сиам решила, что все запутала, и завела сначала: — Это на Бродвее, у моста…

— Муж вас найдет.

— Я могу сама ему позвонить, миссис Мотли.

— Как вы наберете номер, когда у вас на глазах слезы? Я и в очках-то делаю это с трудом.

Повесив трубку, Сиам осталась в кабине. Жена Зигги была с ней очень добра, но у Сиам создалось впечатление, что с ней обращаются, как со слабоумной. Она не сомневалась, что Барни пришел бы за ней, окажись он в городе. О другом она не смела и помыслить. Только решив, что слезы высохли, она покинула кабину. Хозяин и все его семейство сердечно попрощались с ней. Их взгляды свидетельствовали, что выглядит она неважно. Она решила ждать на улице.

Зигги примчался на такси. Выпрыгнув из машины, он обнял Сиам.

— Зигги, какой же ты мерзавец! Но мне в этом городе больше не к кому обратиться.

Зигги расплатился с таксистом и, вернувшись к Сиам, спросил:

— Что ты тут забыла? — Ему хотелось развеселить ее рассказом о том, что Додж решил, что она спрыгнула с моста, но он не был уверен в ее душевном равновесии и счел такой рассказ рискованным. Она стала еще привлекательнее, чем раньше; былая близость между ними пропала.

— Где Барни? — спросила она, шагая по потемневшей улице к реке.

— Не знаю. Что он с тобой сделал? Я его убью!

— Он предложил мне выйти за него замуж. — Она уронила голову, давая понять, что ей самой не верится, что она так ответила на предложение.

Мотли вышагивал рядом на негнущихся ногах. Он ничего не понимал. Заметив несвойственный ей наклон головы, он впал в еще большее недоумение.

— А ты? — осторожно спросил.

— Я была так счастлива, что вскочила и запела национальный гимн.

Зигги восторженно улыбнулся. Это была прежняя Сиам.

— Только я за него не вышла. — Она помрачнела. — Надо было ковать железо, пока горячо. — Она тряхнула головой, добиваясь просветления мозгов. — Я кажусь сама себе нормальной, но поступаю, как сумасшедшая.

— Что тебе здесь понадобилось? — Зигги был встревожен отчаянием и нервозностью, сквозившими в ее поведении.

— Мы дали друг другу слово, что после любой разлуки следующим же вечером встретимся в этой кондитерской.

— Он тебя не достоин. Ему следовало полюбить тебя хотя бы за исполнение национального гимна.

— Нет. Он хотел, чтобы я отказалась от этой… возможности.

— А ты ожидала, что он проявит понимание?

— Да. — Она остановилась. — Нет. Не понимание. Я ожидала… Зигги, я поступаю очень дурно? Я говорила ему, что никто не стал бы делать это с большей ненавистью.

Лицо Зигги стало печальным.

— Наверное, ты очень его любишь, если думаешь, что он способен это понять.

— В моем поведении нет большого греха, если взглянуть на то, что творится вокруг. Я права?

— Мужчины и женщины по первому сигналу прыгают в постель, — согласился он.

— Я должна взять этот перевал.

— Правильно, — подбодрил ее Зигги. — Раз-два, и готово. Спасибо, мэм. Всего-то! — Он защелкал пальцами и продолжил: — Тяп-ляп, зажмурились, платье долой, немного терпения, зато какие радужные перспективы! — Он вызвал у Сиам улыбку.

— Не больше того. — Она закрыла глаза.

— Я предупреждал тебя с самого начала. Если бы ты меня послушалась, тебе не пришлось бы мучаться на гастролях.

— Нет! — Она прикрыла ладошкой нос. — Если бы не гастроли, мы бы никогда не познакомились. На них все было отвратительно, но мне никогда не было так… — Она уронила руки, испытывая трудности со словесным выражением положительных эмоций. Поправив бретельку на плече, продолжала: — Не знаю… Мне самой это очень понятно. — Она вздохнула. — Раньше я мучалась в изоляции. Мне расхотелось воображать,будто секс — это чудесно. Мне хотелось, чтобы со мной по-настоящему произошло это чудо. — Она широко улыбнулась. — Вот ты и узнал историю моего успеха.

Они сошли с пешеходной дорожки и оказались под чудовищным мостом. Высоко над головами грохотали автомобили. Их внимание привлекла крохотная, игрушечная на вид башенка среди камней.

— Что это? — спросила очарованная Сиам.

— Маяк. Он стоял здесь еще до того, как был построен мост.

— Жаль, что теперь его не используют.

— Городу сделало бы честь, если бы маячок, старомодный, непрактичный, снова зажегся, — согласился Зигги. — Он посылал бы слабый лучик света, тесня темные силы, отравляющие нашу воду и наш воздух во имя прогресса.

Сиам открыла свою огромную сумку, вынула оттуда салфетку и высморкалась. Добираясь до салфетки, она ненадолго извлекла на свет картофелину, потом еще одну.

Зигги стало нехорошо. Она таскала с собой не только вялые картофелины, но также окровавленный мужской галстук. Зигги отвел глаза. Он временно лишился дара речи. Для того чтобы прогнать страх, он описал вокруг нее широкий круг.

— В чем дело? — спросила Сиам.

— Мне не полагалось заглядывать к тебе в сумку, но уж раз я подглядел, то ответь: зачем тебе старая картошка?

Он пристально смотрел на нее. Она бросила в сумку один клубень и нерешительно достала другой. Зигги понял, что с него довольно. Только сейчас до него дошло, что у Сиам не все в порядке с головой.

— Да, эта уже совсем испортилась, — нехотя согласилась она. На картофелине было полно глазков, некоторые превратились в отростки. Рядом стояла урна, но Сиам не могла заставить себя расстаться с картофелиной. Она положила ее в первую попавшуюся ямку и засыпала пылью. — Вдруг вырастет?

У Зигги пропало желание задавать вопросы про галстук. Он понял, что надо немедленно отыскать Барни. Состояние Сиам было гораздо плачевнее, чем он раньше представлял.

— Сиам, я завтра же попробую найти Барни.

Она благодарно взяла его за руку. Зигги не мог заставить себя смотреть на нее. Он был способен всего лишь отвлечь ее банальными речами, которые ей совершенно ни к чему. Они поднялись по лестнице и оказались на улице, где можно поймать такси или дождаться автобуса.

Сиам посмотрела на Зигги. Ее взгляд был ясным и уверенным, но за ним не последовало слов. Ему трудно было разобраться, чем занята ее голова, конкретными размышлениями или неясными грезами. Стараясь скрыть беспокойство, он отвернулся.

— Где я остановлюсь? — спросила она.

— В «Делмонико».

— Где это?

— Я тебя отвезу.

— Не надо. Никогда в жизни я еще не чувствовала себя такой взрослой.

Зигги не понравился решительный тон, каким это было произнесено.

— Что ты тогда сказал? — спросила она через некоторое время.

— Я молчал.

— Ты назвал это… — Она пошевелила пальцами, ожидая, чтобы он освежил ей память.

— Вот и такси. — Он помахал рукой, радуясь, что появление такси прервало неприятный разговор. Он понятия не имел, что она от него требует. Такси остановилось, Зигги распахнул дверцу. Сиам вспомнила и улыбнулась:

— «Тяп-ляп, зажмурились…»

— Вот-вот. — Он озадаченно смотрел на нее. Она подобрала короткий подол и забралась в такси.

Глава 36

— Куда я только не звонила! — Секретарша Зигги встала и прошлась по кабинету, разминая затекшие ноги. На столе остался лежать составленный Зигги список номеров.

— А в полицейские участки?

— Там мне посоветовали обратиться на автовокзал.

— Вы послушались?

Она пожала плечами.

— Автовокзалы отсылают меня в полицию.

— Джинни… — Он вернул ей список. — Сегодня утром ваша единственная задача — названивать по этим телефонам.

— Вы хоть знаете, во сколько обходится звонок в Кентукки?

— Неважно.

— Вам не мешает побриться.

— Побреюсь.

— А как насчет сна?

— Вот найду Барни, возьму события под свой контроль, тогда и отосплюсь.

— Сегодня у вас ленч с Доджем.

— Напомните мне потом об этом еще разок. — Он потер лоб, встал, потянулся и почувствовал, что весь окаменел.

— У вас вырастет горб. Что вы ежитесь, словно на дворе зима?

— Не буду. — Он попытался распрямить плечи.

— Если Барни — такая важная для вас персона, нечего было гонять его, как собаку.

— По-вашему, со мной обращаются, не как с собакой, а как с графом?

— Сначала вы с Доджем убиваетесь, что он стоит у вас на пути, а потом сбиваетесь с ног, разыскивая его.

— Звоните! — рявкнул он. Она покинула его закуток, хлопнув дверью.

Не успела подойти к своему столу, как входная дверь распахнулась и перед ней предстал Барни.

— Я вас слушаю, — сказала она официальным тоном.

Его позабавило, что она его не узнает. Вглядываясь в его загоревшее дочерна лицо, усиленно гадала, кто это такой. Ей помогла его усмешка, в ней сквозила застенчивость в сочетании с самонадеянностью, вгонявшая Зигги в отчаяние. Узнав его, она расплылась в улыбке. Узнала и чемоданчик, выданный ему перед гастролями.

— Вас-то мы и ждем! Вы только что приехали?

— Нет, вчера. Просто никак не мог отлипнуть от гостиничного кондиционера.

— Я доложу мистеру Мотли о вашем приезде. — Джинни постучалась и с трудом отворила провисшую дверь. — Он здесь, — коротко бросила она.

— Джинни! — пролаял Мотли и потер руки, чтобы успокоиться. — Вы свободны на полдня. Загляните в «Мейси» и узнайте стоимость подштанников.

— Спасибо.

— Возвращайтесь к дневному чаю.

— Он готов вас принять, — сообщила Джинни Барни.

Не дав Барни раскрыть рот, Зигги вручил ему чек.

— Твоя получка за последний месяц плюс возмещение расходов. Мы с Доджем просим извинения за то, что ты не всегда получал деньги вовремя. Вина целиком на нас. Все дело в плохом администрировании. Больше этого не повторится.

Барни сложил чек и убрал его в карман.

— Не повторится, — согласился он, кладя чемоданчик на стол Зигги, — потому что я решил воспользоваться твоим советом.

Зигги самодовольно улыбался и отказывался понимать намеки.

— Ты говорил, что когда у меня спустит мячик…

— Джинни, чего вы ждете?

Раздались возмущенные шаги удаляющейся Джинни.

— …мне следует явиться сюда и признать свое поражение. Кажется, ты советовал сделать это в ситуации, когда я почувствую себя использованным клочком туалетной бумаги.

— Так прямо и советовал? — смутился Зигги.

— Не скромничай. Определение — точнее некуда.

— Ты отлично загорел.

— Все благодаря тебе.

— У тебя такой вид, словно ты возвратился после длительного отпуска.

— Да уж, отпуск получился незабываемым.

— Все мы ценим то, что ты сделал для Сиам. И для нас. Ты справился… — Он показал кулак. — Шикарно! Если останешься, будешь стричь купоны. Прямо как на бирже!

Барни открыл золоченые замки чемоданчика и откинул крышку.

— Здесь все ее пилюли и корсеты.

— Не надо, — отмахнулся Зигги, — я и так знаю, что все на месте.

Барни вынул толстую пачку бумажек, перетянутую резинкой.

— Квитанции: отели, меблированные комнаты, поезда, автобусы.

— Очень хорошо, — виновато произнес Зигги и захлопнул чемоданчик, чтобы не отвлекаться. Квитанции он, не глядя, швырнул в ящик стола. Усевшись в кресло, сказал: — Я помню свои слова о том, что это нелегкий хлеб и что ты можешь в любое время от него отказаться. Но ты довел дело до конца. Зачем отказываться теперь?

— Эта работа унижает.

— В чем ее отличие от любой другой? Наше дело, если хочешь знать, это сплошной альтруизм.

— Интересное определение.

— Мы предоставляем людям действительно необходимое им развлечение. Все остальные пытаются сбывать лежалый товар.

Барни кивнул и, не дав ему продолжить, спросил:

— Тебе не кажется, что это взаимное презрение — признак безумия?

Возмущение Барни удивило Мотли.

— Ты не знаешь, какие колоссальные средства вложены в безумие! На обмане публики сколачивают целые состояния. Ты понятия не имеешь, какой доход извлекается из этого самого безумия. — Зигги ударил себя в грудь кулаком. — Скажем, я зарабатываю на жизнь тем же безумием. Будь я честен с самим собой, я бы сидел без работы и пух с голоду.

Барни улыбнулся, ценя его искренность. Искренность Зигги была ловушкой: она настраивала Барни на шутливый лад вопреки его воле.

— Ты обязан понять, что успех творит такие чудеса, какие тебе и не снились, — продолжал он теснить Барни. — Иногда успех помогает возмужанию. Зрелость — это умение скрывать преступления, совершаемые нами против самих себя.

Барни отвернулся от Мотли с его самоубийственной философией, хотя в глубине души был полностью с ним согласен.

Зигги не собирался отпускать его без борьбы. Для обоих это было слишком серьезно. Зигги был полон решимости любыми средствами снова соединить Барни и Сиам. Он знал самое надежное средство: выложить правду и поколебать тем самым самонадеянность Барни. Трудность заключалась в том, что он не знал, что именно эти двое готовы посчитать правдой.

— Почему, по-твоему, у Валентино нет отбоя от пациентов? Ведь многие из них мыслят не менее логично, чем мы. Пациентами они становятся потому, что не умеют скрывать преступления, совершаемые против самих себя. Сокрытие преступлений — вот путь к власти.

Барни вопреки желанию навострил уши.

— Позволять вопиющей несправедливости лишать тебя покоя, гореть в твоем взоре, звучать в твоем голосе, руководить твоими поступками — значит проявлять слабость. Гораздо лучше поступать так, как все остальные, даже если для этого понадобится отправлять в канализацию трупы. Так тебя по крайней мере не арестуют.

— Ты такой же, как все. Ты очень много знаешь, однако этих знаний все равно недостаточно, чтобы освободиться.

Зигги расслышал в этих словах невероятно плохой совет и изобразил изумление.

— От мира не сбежишь.

— А я не хочу жить сразу со всем миром. Я хочу по мере возможности жить в том мире, которым могу наслаждаться.

— Ха! Кто ж этого не хочет? За кого ты меня держишь? Но что, по-твоему, произойдет, если однажды утром Америка проснется выздоровевшей и посмотрит на мир твоими глазами? Конец торговле частной жизнью, как ты однажды выразился. Долой таблетки от головной боли, свечки в задницу, дозированные новости, минеральные ископаемые, наркотики, дурацкую жвачку по телеку и все прочее? Покончить с институтами, монополизировавшими загадку жизни и смерти и безжалостно эксплуатирующими человеческие слабости? Изгнать тех, кто заботится о душе? Кому же думать о рае и аде, если не тем, кто делает денежки?

Барни поднял руку, чтобы остановить его, но Зигги понесло.

— Знаешь, чем отреагировала бы Америка на твою утопию? «Черными пятницами», сплошными банкротствами, очередями безработных на улицах, закрытием двух третей колледжей, отзывом банковских ссуд.

Барни был рад, что не остановил Зигги, ибо теперь из него изливалась волшебная песнь. Казалось, она разносится помимо воли певца. Он был не только ее источником, он одновременно сам упоенно внимал ей.

— О, изъеденная чувством вины, страдающая запором, помешавшаяся на сексе Америка, ты нужна нам для процветания! Американцы, просыпайтесь лучше с надрывным кашлем и страхом перед новым днем, иначе у нас не будет надежного заработка. Дайте нам ваших больных, ваших утомленных, ваших неврастеников, ваших патриотов, страдающих жаждой убийства, и мы превратим все вокруг них в звонкую монету. О, нездоровый люд, тебе не дано знать, какие состояния наращиваются благодаря твоему чувству неполноценности!

О, нормальные люди, считающие, что вам не хватает в жизни секса! Тысячи банковских счетов напрямую зависят от вашей подозрительности к самим себе. Чем я обмениваюсь с людьми, проходящими мимо? Недоверием, завистью, враждебностью, ненавистью, глупостью, предрассудками. Все это — доходнейшие свойства.

Просыпаться поутру так, как этого хочется тебе? Чем мне тогда придется обмениваться с прохожими? Доверием, надежностью, независимостью, уважением к ближнему. Ты прав. Но в первое же такое утро рынок недосчитается многих миллиардов. Что Твид, что Додж с удовольствием вразумят тебя: доверие подобно чтению серьезных книг приводит к снижению прибыли.

Увидев на лице Барни дружелюбное выражение, Зигги решил, что у него еще остается шанс сохранить того для Сиам. Он прорвался сквозь его заградительные рубежи. Что ж, правда и не на такое способна. Он произвел на молодого человека сильное впечатление. Но, когда Барни вместо ответа отвернулся, Зигги обнаружил, что не может пошевелиться, даже дышать. Рвение превратить Сиам в билет в рай покинуло его. Чем меньше становилось расстояние между Барни и дверью, тем более бессмысленной представлялась Зигги его дальнейшая жизнь. Он никогда не ставил на самого себя и все равно проиграл. Он чувствовал себя неудачником, хотя всегда изо всех сил оберегал свою жизнь.

Унижение пожирало его изнутри, пока он не почувствовал сушь в горле, предшествующую последнему глотку воздуха. О, безымянная глухота, я не волью свой голос в хор прославляющих тебя, я не возьму назад ни одного слова, ни одного проклятия в твой адрес. Ты безжалостна и сильна, а я жалок и слаб, меня день ото дня подтачивает собственная трусость. Но я все равно не променяю отсутствие веры на все блага твоей бесконечности. Я добрался до пика на хребте из законов мироздания и теперь удовлетворен тем, что избрал слепоту.

Он не мог заставить себя обрушиться на Барни с проклятиями, хотя они так и просились с языка. Он был слишком занят внутренним бунтом против самого себя. Помимо воли у него вырвалось:

— Ты должен дать Сиам шанс!

Оглянувшись, Барни поразился происшедшей в Зигги перемене. Борьба с распирающей его изнутри поэзией, не утихавшая всю жизнь, сейчас отразилась на лице, сделав его вдруг мягким и терпеливым. Избавившись от окалины повседневности, его лицо стало по-человечески понятным. Он перестал быть песчинкой, швыряемой из стороны в сторону в хаосе банальности.

— Она взяла свою судьбу в собственные руки, — выдавил Барни.

— Вчера вечером она тебя ждала. Ты дал ей слово, что придешь в кондитерскую.

— Мне очень жаль, что она потратила время.

— Тебе не обязательно ее любить. Будьте просто друзьями. Друзьям не требуется совершенство. Ты знаешь, что она таскает в своей сумочке?

— Ничего себе «сумочка»! — Барни не удержался от улыбки. — Туда может вкатиться целый грузовик.

— Пока туда вкатилась гнилая картошка. Еще там валяется окровавленный галстук. Она воображает, будто я ничего не заметил! — Зигги понял, что победа близка: Барни отвернулся, чтобы скрыть слабость. — Сиам плохо. — Он нащупал самое чувствительное местечко Барни и лупил только в него, как боксер. — Почему ты не хочешь на меня смотреть? — Мотли сильно волновался. — Ты знаешь, как далеко она зашла? — Он схватил Барни за рукав, чтобы не позволить ему открыть дверь. — Ты должен продолжать работать.

— Я должен идти, — огрызнулся Барни, по-прежнему не глядя на Зигги.

— Как ты можешь бросить Сиам, зная, как плохи ее дела?

Барни обернулся. На его лице не было и тени озлобления. Он молчал, потому что откровенные слова вряд ли теперь значили что-либо для Зигги, каким бы мягким и терпеливым ни казалось сейчас его лицо.

Зигги решился использовать последний шанс:

— Уходи! Все равно кому-нибудь продашься! Но если ты останешься, то у тебя будет надежда чего-то достичь. Ты сможешь так построить свою жизнь, чтобы влиять на происходящее. Это и твойшанс.

— Мне очень жаль, Зигги.

— Лучше не жалей, а соображай! Как долго ты собираешься оставаться эдаким здоровяком и прятаться от жизни? — прокаркал Зигги.

— Я не собираюсь заниматься ненавистным делом, пока не состарюсь.

— Куда, по-твоему, деваются такие славные ребятки, как ты, не желающие проявлять жестокость? На кладбище, где захоронены невинные души!

Барни сбежал.

Зигги распахнул дверь. Барни беспомощно дожидался лифта. Это прибавило силы воплю Зигги:

— Ты думаешь, что одержал победу? Ничего подобного! Ты уходишь в безнадежность!

Глава 37

Барни ехал домой на метро. Вокруг него сидели праздные, но все равно утомленные безработные. Метро — величайший уравниватель рас. Здесь одинаково выглядят белые и черные. Барни было больше всего жалко «белых воротничков», изучавших в поездке разноцветные счета, газеты родных компаний, рекламные листки, брошюры, блокноты и книжки о преуспевании, умерщвляющие собственное сердце.

Когда поезд въехал в тоннель под Ист-Ривер, у Барни заложило уши; на бруклинской стороне к нему вернулся слух. Ступив на улицу своего детства, он задохнулся от вони, распространяемой речкой Ньютон, протекающей по свалкам. Запах городских отбросов витал здесь, в восточных кварталах Вильямсбурга, как второе, еще более низко нависшее небо. При виде закопченных стен и ржавых погнутых пожарных лестниц, лепившихся к домам и выходивших на улицу с обеих сторон, он уже не мог поверить, что отказался от столь выгодной работы. Переполненные мусорные баки, гнилье под ногами — все буквально вопило: любыми способами спасайся из этой дыры!

Поднявшись на полуразрушенное крыльцо и проникнув в длинный темный коридор с кафельным, как в общественном сортире, полом, он скользнул привычным взглядом по выпотрошенным почтовым ящикам, новости в которых появлялись исключительно в виде требующих оплаты счетов.

Стоило ему открыть дверь, как мать заключила его в объятия, а отец отставил рюмку с виски.

— Чудесный загар! — воскликнул отец. Мать от чувств ничего не могла сказать, а только разводила руками.

— Ты сыт? — спросила она наконец.

— Да, — соврал он, чтобы она не носилась по темным лестницам, не бегала по магазинам и не убивалась у плиты.

— Врешь, — догадалась она. — Я мигом. — Она устремилась к двери без цента в кармане. Она по-прежнему верила в соседей по трущобам, готовых оказать помощь в трудную минуту.

Барни придержал дверь носком ботинка, не давая ей выйти.

— Почему, по-твоему, я вру?

— Ты говорил, что не будешь альфонсом, а что получилось?

— Ты слишком доверяешь «Дейли ньюз».

— Дядя Молтед говорил матери, что ты и твоя певица очень дружны, — объяснил отец.

— Она — милая женщина, — пробормотал Барни.

— Твоя мать тревожится по любому поводу. Ты взгляни, какой здоровый у него вид!

У отца и у самого Барни была дурная привычка пить спиртное из стакана, причем почему-то залпом. Для них не имело значения, что они пьют — водку, джин или виски. Отец не был пьяницей, но пойло, которое он потреблял, имело мерзкий вкус. Пить его можно было двумя способами: разбавив водой из-под крана или одним глотком. Разбавление только ухудшало дело, так как увеличивало количество пойла. Куда лучше было расправляться с ним залпом.

Отец и сын любили изредка выпить вместе. После простенького тоста «За тебя» стаканы поспешно опрокидывались. Виски, которое наливал ему отец, больше всего походило на выстрел в желудок. Сначала оно обжигало горло, потом грудь, потом разливалось по желудку раскаленным свинцом. Реакция организма на это испытание говорила о состоянии здоровья. Сейчас, выпив, они дружно привстали, так взмывают вверх воздушные шарики на ниточках, наполнившись газом.

— Еще по одной? — расщедрился отец.

— Нет, спасибо, папа. Где «Канадиэн клаб», который я тебе однажды подарил?

— Хочешь его?

— Вообще-то нет. После этого сорта оно покажется слабенькой водичкой.

Отец все же налил еще по одной, гордясь своим излюбленным напитком.

Барни блаженствовал дома. Он знал, что родители его поймут, если он сумеет им все рассказать. Он не медлил бы с рассказом, но вид почерневшей вентиляционной шахты за окном кухни и разбитого кухонного окна напротив, загороженного листом фанеры, подсказывал, что он напрасно бросил выгодное место. С другой стороны, внутри у него зрела уверенность в своей правоте.

Он представлял первое поколение в своем семействе, у которого появилось время для чтения. Он чувствовал, именно образованный — пусть поверхностно — человек имеет право отстаивать свою правоту. Начитавшись книг, он уже не мог поступать, как рыбешка, снующая в тесном пруду. Он думал о том, как ужасно было бы вырасти в состоятельной семье, где чтение превратилось бы в его вторую натуру, однако дух накопительства неизбежно отравлял атмосферу, губя на корню книжную премудрость. Ему не хотелось быть одним из тех уродов, для которых чтение не значит ровно ничего.

— Я заварю чай, — сказала мать, намекая, что им пора прекратить пить. — Ты замечаешь, как изменился квартал?

Вопрос матери возвел новое препятствие на его пути. Ему становилось все труднее объяснить родителям, почему он ушел с работы.

Отец пришел ему на помощь:

— Здесь стало лучше после того, как приехали негры и пуэрториканцы и уехали ирландцы. По крайней мере со стен исчезли свастики и антисемитские лозунги.

— Что она за женщина? — спросила мать, колдуя над чаем.

— Мам! — Он взволнованно потер руки, не зная, как начать. — Дело в другом…

— Я тебя не принуждаю. Я просто спросила.

Он с усилием посмотрел сначала на мать, потом на отца, безмолвно призывая их понять его.

— Сегодня я отказался от этой работы.

У матери подогнулись колени.

— Почему? — Она сумела задать вопрос беспристрастным тоном. Отец, наоборот, повесил голову, словно ожидая обвала стен.

— Мне очень трудно это объяснить…

— Ты ей не нравился? — Спросив, мать сама же ответила: — Как это могло получиться?

— Нравился, — успокоил он ее.

Теперь мать ничего не понимала.

— Ты бы села, мам.

Мать колебалась.

— Пожалуйста!

— Сядь! — поддержал его отец. — Сейчас он нам объяснит, почему ушел с работы.

Мать села, давая понять потухшим взглядом, что сидя выслушивают только плохие известия.

— Мам, — начал он медленно, — пойми, жизнь теперь бежит гораздо быстрее…

Мать перебила его проницательным вопросом:

— Она спит с другим?

Он был ошеломлен столь здравой реакцией.

— Теперь ты все знаешь.

— Часто? — спросила мать.

— Какое это имеет значение?

Мать не расценила это как полноценный ответ.

— Собирается сегодня, — сдался он, хотя считал вопрос абсурдным. — В первый и в последний раз.

— Что же в этом дурного? — Мать дернула его за рукав.

— Зигги говорил, что твоя певица — будущая звезда, — пояснил отец.

— Какое это имеет значение?

— Женщина, идущая к славе, может делать что угодно, — втолковывала ему мать. — Об этом что ни день пишут в газетах.

— Зигги и дядя Молтед, — гнул свое отец, — говорят, что ты мог бы стать богачом.

— Лучше скажи, — мать намеревалась прояснить для себя ситуацию, — она хочет за тебя замуж?

Он перевел взгляд с матери на отца и обратно, все еще ожидая ответа на свой принципиальный вопрос.

— Мать спрашивает дело. Не смотри на нас, как на чертей с рогами.

— Да, — пробормотал он.

— Тогда в чем загвоздка? — Мать была совершенно счастлива.

— Но только на ее условиях.

— Ты считаешь себя правым? — с упреком спросила мать и, чувствуя, что ответ может быть только утвердительным, воскликнула: — Боже, как он мог пренебречь такой блестящей возможностью?! Невеста ценой в многие миллионы!

— Успокойся! — сказал отец, но ей было не до успокоения.

— Ты поступаешь неправильно! — крикнула она — Ты и сам это поймешь, но тогда уже будет поздно.

Отцу удалось ее утихомирить, но зло уже было причинено. Отец был сторонником спокойствия, но понимал не больше, чем она.

— Принципы на хлеб не намажешь, — зловеще проговорил он.

— Дело совершенно не в принципах. Просто с этим невозможно смириться. — Попытка объясниться всего лишь продемонстрировала шаткость его позиции.

— Все соседи так тобой гордились! — простонала безутешная мать.

Барни пристыженно запустил руку в карман и нащупал там чек от Зигги, который собирался им вручить. Однако худшего момента для этого нельзя было придумать. Лучше он отправит его по почте.

Прощание получилось тягостным. Никто не хотел говорить «до свидания», хотя все трое знали, что разлука неизбежна. Затянувшееся молчание ранило всех троих больнее, чем его назревающий уход.

Он вышел в темный коридор и спустился по темной лестнице, распрощавшись с иллюзиями. Впрочем, он не разочаровался в родителях. Этому помогло знакомство с Зигги, Доджем и Твидом. Благодаря им он узнал, что представляют собой люди. Это знание смягчило удар. Возможно, оно сделало его черствым.

Пока он находился у родителей, успел пройти летний ливень, умывший улицы и прогнавший запах помойки. Он подумывал, уж не преодолеть ли пешком несколько миль и не проникнуть ли на Манхаттан по Вильямсбургскому мосту, как в детстве, но мысль о столь длительном созерцании трущобных кварталов оказалась для него невыносимой.

Здесь, на улице, он гораздо лучше понимал родительскую точку зрения. Повсюду, куда ни кинь взгляд, ему виделся заветный лозунг: «Не попадайся!» Реклама предполагает право любого на роскошь. Изобилие несовместимо с гордыней.

Он отказывался думать о своих родителях плохо. Видимо, это было своеобразным механизмом самозащиты. Он не обманывал себя, так как помнил те несколько лет, когда превращался из мальчика в мужчину. Он был перед родителями в неоплатном долгу, и не потому, что они сознательно поступали так-то и так-то. Если бы тогда не стало одного из них, рухнула бы стена, весь мир стал бы другим. Он остался бы в одиночестве в мире, лишенном волшебства. В этом некого было бы винить, но он не знал бы, как разгадать взрослую загадку, так как был для этого слишком юн. Он терзался бы ею, пока не наступила зрелость. Родители просто оставались всегда сами собой; не зная того, не ведая, они были преданы ему. У них был свой, особый мир. Когда Барни достиг возраста, в котором начинаешь сознавать бег времени, родители стали для него символом непоколебимости. Никогда дети не чтят родителей так рьяно, как в этом возрасте.

Однако сейчас он не мог одобрить мировоззрение родителей. Они оценивали людей по наличию у них собственности, хотя сами при такой градации оказались бы глубоко на дне. С возрастом сознание людей не меняется, поэтому если старые и могут преподать молодым какой-то урок, то только по части зарабатывания денег.

Шагая по замусоренным улицам, он вспоминал, насколько крепкой была его вера в родительскую поддержку. Собственная ошибка заставляла его улыбаться. При этом он отнюдь не потерял веры в них. Он не фантазировал: родители на самом деле были храбры и оптимистичны. Они не убивались при детях, оплакивая свои материальные неудачи. Родители оставили для него открытой дверь в большой мир. Он думал, что растет в страшном шуме, а на самом деле рос при их мудром молчании.

Глава 38

Зигги спал, прижавшись щекой к зеленому сукну письменного стола. Когда зазвонил телефон, он, не глядя, сорвал трубку, чтобы унять звон. Трубка упала на стол у его уха. Из нее раздался умоляющий женский голос:

— Мистер Мотли, вы слушаете? Прошу вас, ответьте! Мистер Мотли, вы меня слышите?

— В чем дело? — прохрипел он.

— Вы опоздали на ленч с мистером Доджем.

— Я не приду, — пробормотал он и отпихнул трубку подальше, еще крепче зажмурившись.

— Я соединяю вас с мистером Доджем. Он в ресторане.

Зигги не успел ее остановить. Раздались щелчки, потом взволнованный голос Стью сказал:

— Почему ты не явился?

— Требую переноса ленча по случаю дождя. — Зигги приподнял тяжелую со сна голову. — Нам надо увидеться до того, как ты встретишься с Сиам.

— Я в «Борджиа». — Так они именовали между собой дорогой ресторан с баром, где на протяжении нескольких лет отравились несколько знаменитостей. Додж посещал это заведение, невзирая на угрозу для жизни, поскольку здесь действовала строгая кастовая система. Туристы и прочий безликий люд сидели в одном помещении, случайные посетители и проститутки — в другом, представители истеблишмента — наверху. Там же располагался Додж.

— Туда я не могу, — сказал Зигги. — Я небрит.

— Встретимся снаружи, — сказал Додж и повесил трубку.

Зигги с трудом привел в движение онемевшее тело. Его плечи остались приподнятыми. Он попытался их опустить, сделав несколько гребущих движений руками. Зигги все больше подозревал свой организм в намерении от него отделиться. Он засыпал среди бела дня, ел, не разбирая вкуса пищи, терял чувствительность в руках. Его денно и нощно трясла мелкая дрожь. Это было некстати. Ему не улыбалось дрожать в разгар лета, как в зимнюю стужу.

Додж поджидал его у входа в бар. Проститутка, специализирующаяся на богатых клиентах, пристала к нему с просьбами использовать ее в рекламе. Он вышел на солнце, чтобы избавиться от приставаний и выяснить, не подошел ли Зигги. Увидел его издалека. Вид набычившегося Зигги не предвещал ничего хорошего. Додж закурил сигарету и сделал несколько затяжек. Зигги не появлялся. Додж заглянул за угол.

Зигги задержался на другом углу, перед плакатом, гласящим: «Бесплатный Новый Завет для любого еврея, который его прочтет». Высокий худой мужчина с приятной улыбкой на лице, на свою беду, поднял плакат прямо перед носом Зигги. Тот обычно игнорировал подобных психов, справедливо считая Нью-Йорк, а также Лос-Анджелес религиозной свалкой всей страны. Фанатизм и узколобость — вот что было, на его взгляд, свойственно провинции, он делал этот вывод из того, какое количество молодежи устремлялось в центры для обучения в религиозных учебных заведениях. Поскольку молодежи обоих полов была присуща не благостность искренне верующих людей, а лишь хорошая память на ритуалы и пропагандистские клише, для Зигги не составляло секрета, насколько бесчеловечны маленькие городки, где залогом людской общности становилась показная религиозность. Зигги знал, что человек, сомневающийся в том, сколько он может украсть, сохраняя респектабельность, начинает терять связь с действительностью и, как следствие этого, окунается в религию.

Зигги расправил плакатик и громко сказал прозелиту, привлекая внимание прохожих:

— Христос был прекрасен как еврей. Как христианин Он — неудачник.

Подоспевший Додж увидел, приятный человек недоверчиво моргал при этих речах.

— Погляди, — крикнул Зигги Доджу, — он решил, что наконец-то нашел иудея предателя! — Он уставился на прозелита. — Разве не об этом толкуют в ваших листовках?

— Зиг, — зашептал Додж ему в ухо, беря под руку, — уйдем отсюда.

Зигги ткнул разящим пальцем в ошеломленного прозелита.

— Как иудей Он был защитником попранных. Он защищал блудниц от ханжей, изгонял торгашей из храма и проповедовал мир. Христиане же пользуются образом Христа, чтобы не позволять встать из грязи попранным, объявлять секс грехом, забрасывать камнями блудниц, вдохновлять людей на стяжательство и оправдывать войны.

Вместо того чтобы склонить Зигги к перемене веры, прозелит разгневался. Его глаза метали громы и молнии.

— Вы никогда не получите от меня Нового Завета!

Додж потащил Зигги в сторону. Тот успел крикнуть через плечо:

— Я его читал! Лучшие куски написаны иудеями!

Отведя Зигги как можно дальше от угла, Додж спросил его:

— Зачем ты цепляешься ко всяким недотепам? Ну и видок у тебя!

Зигги сгреб Доджа за плечо. Они влились в толпу пешеходов вокруг Рокфеллер-Плазы.

— Вчера вечером я виделся с Сиам.

— Так вот почему я не мог до тебя дозвониться! — Додж просиял. — Я же говорил, что ее ничто не остановит!

— Хочешь узнать, почему она назначила тебе свидание на дневное время?

Доджу до обморока хотелось это узнать, но он через силу ответил:

— Сейчас это неважно.

— Потому что она давно договорилась с Барни о встрече вечером. — Зигги нещадно дергал Доджа, точно полицейский, желающий нагнать страху на пойманного воришку. — Как можно навязываться женщине, влюбленной в другого мужчину?

— Ты отцепишься?

— Нет, ты ответь! Где твое чувство собственного достоинства?

— Не отвечу, пока ты меня не отпустишь.

— Не смей даже близко подходить к Сиам!

Он так высоко приподнял плечо Доджа, что еще немного — и дело кончилось бы вывихом. Когда он наконец отпустил его, Додж потер плечо и несколько раз сжал и разжал ладонь, восстанавливая кровообращение. Он всегда заботился о своем облике, но ему не хотелось прилюдного скандала.

— Ты стал жертвой своей же рекламы, — наседал на него Зигги. — Она ничего для тебя не значила, пока не получила моими же стараниями второй шанс.

— Отвяжись. — Додж посмотрел на часы и свернул на Пятую авеню, в направлении своей конторы. — Она приехала сюда ради меня, и скоро я с ней повстречаюсь.

— Ты так нервничаешь, потому что не можешь подарить ей такую же любовь, которую дает он.

— Я уже говорил тебе, — спокойно ответил Додж, — что, установив контроль над внешними факторами, контролирую и их любовь. Это я их разлучил! Хватит разыгрывать из себя старую деву!

— Говорю тебе для твоего же блага: она уже не та девчонка, которую ты знал раньше. Она набралась ума. Теперь она многое понимает. Но силы у нее поубавилось. Выглядит она, конечно, классно, но на самом деле вот-вот сорвется.

Додж прибавил шагу. Мотли не отставал.

— Неужели ты настолько присох, что уже не в состоянии слушать?

— И какая муха меня укусила, чтобы пригласить тебя на ленч? — Додж смотрел прямо перед собой.

— Тебе понадобилась моя помощь в розыске Сиам, и я ее нашел. Теперь ты отказываешься меня слушать, когда я требую, чтобы ты оставил ее в покое.

Додж зашагал еще быстрее, чтобы не слышать больше приставаний Зигги.

— Ты просто несчастен и одинок! — крикнул Зигги в спину представительному Доджу. Люди таращились на Зигги, принимая его за безумца: как можно повышать голос на столь видного господина? — А одинок ты потому, что тебе не досталось ее страсти!

У Доджа затряслись руки от стыда — Зигги прилюдно полоскал его грязное белье. Он спрятал руки в карманы, чтобы скрыть дрожь, и сбавил шаг, позволяя Зигги нагнать его. Лучше уж так, чем позволить Зигги орать на всю запруженную людьми улицу. Он потер лоб.

— Сгинь, тебе же будет лучше. Будь у меня револьвер, я бы пристрелил тебя, как бешеного пса. — Додж умолк, но его челюсти продолжали лязгать.

Это ничуть не проняло Мотли.

— Она сказала мне вчера, что никогда не была высокого мнения о своей красоте, пока не понравилась ему.

Додж поспешно, по-змеиному провел кончиком языка по пересохшим губам. Он предпочитал помалкивать, хотя у него в висках так сильно колотилась, пульсировала кровь, что было больно глазам.

— Что это ты запихал руки в карманы, словно сейчас зима? — с усмешкой спросил Мотли.

Смешавшись и полуослепнув от оскорблений, Додж сошел с тротуара и едва не угодил под колеса грузовика. В последнюю секунду Зигги успел утащить его с мостовой. Додж вытер лоб платком. Он только что чудом избежал смертельной опасности и поэтому не мог обрести дар речи.

— Проклятая городская жизнь! — пробормотал он наконец. — Теперь я твой должник.

— Вот и хорошо! — обрадовался Зигги. — Теперь ты сделаешь мне одолжение?

— Нет, — отрезал Додж.

Глава 39

Сиам, одетая в темный шерстяной костюм, готовилась покинуть номер. Перед уходом она присела за столик у окна и написала на бланке «Делмонико» записку:

Дорогой Зигги,

спасибо за то, что ты вчера выгулял собачонку, отвратительно (как ты заметил) себя чувствовавшую. Прогулка пошла мне на пользу, хотя я могла показаться тебе полоумной.

Я ухожу. Я испугана и обозлена. Позвони туда, куда я иду, через два часа, чтобы узнать, в порядке ли я. Потом звони каждые полчаса, пока я не уйду.

Пожалуйста! Я рассчитываю на тебя как на связь с внешним миром.

Хотелось бы мне ненавидеть тебя еще больше!

Сиам.

Она посмотрелась в зеркало и напоследок показала самой себе язык.

Лифт был полон роскошно одетых и изысканно причесанных богатых пожилых дам, спешащих на дневной концерт. Внизу она подала дежурному конверт.

— Можно немедленно отправить это с курьером?

— Будет исполнено, — сказал дежурный, взглянув на адрес.

— Спасибо. — Стараясь сохранять спокойствие, она спросила: — Мне ничего нет?

— Нет, мэм.

Сиам вышла на Парк-авеню. Она надеялась на солнечную и теплую погоду, однако солнце оказалось закрыто тучами, дул ветер. На другой стороне широкой улицы, запруженной автомобилями, располагалась, к ее удивлению, публичная библиотека с современным фасадом. Ей захотелось провести там часок. Этот город часто зачаровывал ее; библиотека, которую она никак не ожидала обнаружить в столь фешенебельном районе, показалась ей жемчужиной среди гор мусора. Она позавидовала седовласой женщине, вышедшей из дверей с авоськой, полной книг. Позади Сиам шествовала женщина с пуделем, к окрасу которого были подобраны ее туфли и сумочка. Причесанных и напомаженных собачек на Парк-авеню было не меньше, чем людей. Зато по дороге в «Редженси» Сиам не заметила ни одного ребенка.

Она полагала, что лучшей защитой ей послужит отсутствие мыслей. Войти и выйти. Все сразу забыть. Таким был ее девиз на этот день. Отсутствие мыслей дарило ей чувство защищенности. Чем меньше думаешь, тем меньше к тебе прилипает грязь.

Чутье подсказывало ей, что «Редженси» уже рядом. Ветер усилился. Привратник и носильщик в ливрее рысью устремились к лимузину, чтобы помочь выбраться на тротуар молодой паре. Водитель обошел машину и открыл крышку вместительного багажника. Сиам восхищенно наблюдала за парой, величественно предоставившей другим печься об их роскошной поклаже. Ей хотелось так же, без суеты, пользоваться услугами других людей. Она заглянула в лица этих двоих, привыкших к богатству. Женщина оказалась некрасивой, мужчина — совершено безликим. Надпись над входом свидетельствовала, что Сиам достигла цели.

Привратник был занят багажом, поэтому она сама толкнула чугунную дверь. К ее удивлению, ветер помог ей справиться с этой тяжестью. Она сразу оказалась в устеленном коврами вестибюле. Внутри «Редженси» выглядел настолько шикарно, что Сиам удивилась, почему ей не пришлось открывать вторую, внутреннюю дверь. Неужели в таком роскошном месте может быть сломан дверной механизм? Скорее всего, здесь просто берегут силы клиентов. Ей понравилось, что стойка дежурного находилась справа, а лифты слева: ей не пришлось стесняться любопытных взглядов.

Кабина лифта была по старой моде обшита деревянными панелями и не пропускала звуков. Вознесение на верхние этажи происходило незаметно. Достигнув своего этажа, она увязла в пушистом ковре. Поездка на лифте восхитила ее — здесь тоже чувствовалась забота о клиентах. При некотором старании мир становился исключительно комфортабельным местом. Во всем некто постарался на совесть, без спешки. На самом деле все это сделали деньги. Ей было нетрудно представить себя в мире денег.

Зато дверь номера поразила ее безвкусностью. Она имела кричащую окраску, как зад бабуина. Неужели дизайнер имел в виду королевский пурпур? Дверь стала первым обескураживающим штрихом — и именно тогда, когда она все больше погружалась в столь необходимое ей сегодня состояние довольства. Инструкция гласила: войти в незапертую дверь. Она повернула ручку, но дверь не шелохнулась. Она нажала звонок и приготовилась ждать. Ответа не последовало. Коридор был пуст, но ей все равно хотелось как можно быстрее проникнуть в номер. Она крепко ухватилась за ручку и повернула ее еще раз. Ручка провернулась до упора, но дверь так и осталась закрытой. Она подтолкнула ее коленом, потом плечом. Только теперь тяжелая дверь пришла в движение. Сиам не успела прогневаться на дверь — ее ослепила мраморно-золотая гостиная. За колеблющейся от ветерка тончайшей белой занавеской располагалась узкая терраса.

— Хэлло! — несмело произнесла она.

Ответа не было.

Она затворила тяжелую дверь обеими руками, чтобы избежать хлопка. Справа располагалась подсобка с импортными винами и ликерами, а также двумя ведерками со льдом, накрытыми плотным полотенцем. В дальнем левом углу комнаты, обставленной мраморной мебелью, мерцающей позолотой, красовался огромный телевизор, сделанный на заказ. Обнаружив в этой комнате кровать, Сиам отвернулась.

Гостиная располагалась несколькими ступеньками ниже. Окно выходило на башню Уолдорф и небоскребы из стекла цвета морской волны. Вид из окна вполне соответствовал обстановке номера. Взгляд Сиам упал на низкий столик с мраморной крышкой и диван с золотистой обивкой. Она села и утонула в мягчайших подушках. Ей редко приходилось испытывать столь сильное желание расслабиться. Диван был слишком глубок, чтобы можно было откинуться: на нем, по всей видимости, полагалось сидеть, скрючившись, наслаждаясь прикосновением к шероховатой поверхности обивки, от которого сон снимало, как рукой.

На мраморном столике красовался изящный кофейник, подогреваемый пламенем свечи. Рядом стояла фарфоровая чашечка на блюдце; на внутренней поверхности чашечки был изображен Версальский парк. Сосуд в форме маленькой тыквы слепил глаза белизной. В нем лежала сигара. При закрывании крышечки сосуда раздался звон, как от крохотного колокольчика. Сиам случайно нажала на жемчужную крышечку шкатулки в форме устрицы. Крышечка медленно приподнялась. В шкатулке лежал хрустальный портсигар. Она закурила, набрала полный рот дыма и стала выдыхать его маленькими порциями. Потом налила себе кофе и зажмурилась от его аромата.

На мраморном столике лежало еще кое-что. То был толстый альбом в кожаном переплете с именем Сиам, вытесненным на мягкой коже. Альбом содержал размещенные в хронологическом порядке вырезки, обзоры, пресс-релизы и фотографии, героиней которых была одна она. Она положила альбом себе на колени и стала неторопливо перелистывать страницы. Стюарт изменился — теперь он хотел доставить ей удовольствие. Раньше с ним такого не случалось. Альбом говорил о многом.

Она совсем освоилась и успокоилась, когда тонкий тюль на окне вдруг надулся пузырем. Она обернулась. Тяжелая дверь медленно приоткрывалась. Она похолодела. Только сейчас до нее дошло, что она так же беспомощна перед Стюартом, как и прежде.

Глава 40

Трезвое представление о твоем враге — вот свидетельство настоящей зрелости. Такая мысль посетила Доджа, пока он сидел у себя в кабинете. Ему хотелось собраться с силами перед встречей с Сиам. Он сидел в шезлонге у стены из термостекла с номером «Морнинг телеграф» в руках. Когда ему захотелось курить, он зажег сигарету от долларовой бумажки. Задув пламя, бросил обгоревший доллар в пепельницу, к многочисленным обгоревшим собратьям. Предложение Твида пришлось ему по душе. Оно соответствовало его теперешнему настроению.

Зигги, напротив, совершенно ему не соответствовал. Тот, видно, окончательно рехнулся: дерет глотку у него в кабинете, орет даже посреди улицы. Раньше он воспринимал Зигги просто как откровенного человека, но теперь за ним нужен глаз да глаз. Он опасался, что Зигги норовит взять над ним верх. Нападки Зигги он объяснят тем, что тот обнаружил, какое у него, Доджа, доброе сердце. Стоит хоть раз поступить достойно — и в человеческих отношениях обнаруживается пустота. Природа не терпит пустоты — слабак немедленно расплачивается за свою слабость.

Додж давно перестал опасаться победителей. Им есть что терять, поэтому они ведут себя предсказуемо и разумно. Бояться надо побежденных — этим терять нечего. Додж чувствовал, что Зигги набирается сил, утрачивая свое привычное лицо. Это было верным признаком близкого успеха.

Затратив годы на изучение биржевых сводок и таблиц скачек, Додж теперь понимал, что не просто черпал из них информацию. Цифры, сноски, пометки образовывали вокруг него информационный кокон. Столбцы цифр указывали на потерю или выигрыш денег, однако они не исчерпывались доходами или убытками, а вели у него внутри собственную жизнь. Как ни странно, читая цифры, он чувствовал себя защищенным, даже если они свидетельствовали о его проигрыше. Ему нравилось анализировать цифры. Что произошло, если все сложилось неудачно? История выражалась в цифрах, как скачки, как бизнес. Таблицы скачек погружали его в особый мир. Он мог часами изучать их, не испытывая утомления, даже если речь шла о состоявшихся заездах. Иногда спрашивал себя: что за чепуха отнимает у него столько времени? Лошади, бессмысленная гонка. Скачки сами по себе длились слишком недолго, чтобы по-настоящему его заинтересовать, если на них не случалось чего-то исключительного. К тому же скачки заканчивались, едва успев начаться. Только он подносил к глазам бинокль, а лошади уже преодолевали последнюю четверть мили. Чаще всего он не наблюдал за скачками, на которых делал ставки. Ему хватало данных из вечерней газеты, которую он редко толком читал.

Наиболее приятные раздумья бывали у него связаны с биржевыми сводками и таблицами скачек. Однако нередко получалось и так, что эти раздумья вызывали отвращение. Он впадал в летаргию, когда слишком глубоко погружался в поток жизни. Это было под стать телевидению. Он не любил свой кокон.

Додж размышлял об иных развлечениях, когда ему позвонила секретарь:

— Вы просили сообщить о времени.

— Благодарю. — Он с трудом поднялся, затушил сигарету, тут же одумался и попробовал еще разок затянуться окурком, но, спохватившись, с отвращением его отшвырнул.

Направился в дальний угол кабинета, где нажатием кнопки привел в движение дверь туалета. При ярком свете Додж принялся изучать в зеркале свою физиономию. Он был и без того тщательно выбрит, однако схватил электробритву и стал водить по шероховатым местам. Покончив с этим, взялся за расческу. Он чувствовал напряжение и хотел от него избавиться. Зигги поколебал его уверенность в себе, и теперь ему требовалось вновь занять командные высоты. Он решил узнать, пользуется ли Барни офисом, который он предоставил в его распоряжение. Он станет самим собой, если узнает, что Барни торчит там, когда он направляется на свидание с Сиам. Додж нажал кнопку под зеркалом и сказал в микрофон:

— Соедините меня с помощником Зигги. Он занимает один из наших старых офисов, которые мы переоборудовали, прежде чем перебраться сюда.

— Его нет на месте.

— Откуда вы знаете?

— Селеста Веллингтон, — вкрадчиво ответила секретарь, зная, что означает это имя, — все время ему звонит, а я не могу его найти.

Додж присел на унитаз, чтобы собраться с мыслями.

— В следующий раз соедините мисс Веллингтон напрямую со мной.

— Я так и хотела сделать, но она отказалась.

— Уж не желает ли она забрать свою пробную запись? — Он предположил худшее, чтобы не терять форму.

— Нет, об этом она ничего не сказала.

— Спасибо. — Он встал, зная, что пора отправляться к Сиам. Кажется, Зигги говорил, что встречался утром с Барни. Он не помнил этого в точности. Возможно, поэтому Зигги и пребывал в таких растрепанных чувствах. Кто знает, что у этого мерзавца на уме? Накануне он виделся с Сиам. Это Додж знал точно.

Он позвонил своему биржевому брокеру, рассчитывая на хорошие новости. Дружелюбный, но одновременно стальной голос сказал:

— Ваш сегодняшний доход по ценным бумагам — четыреста долларов.

— Половину обналичьте.

— Конъюнктура неважная. Сегодня лучше покупать.

— Я хочу преподнести себе маленький подарок. — Сказав это, он почувствовал себя лучше.

— Как скажете.

Додж оживился и позвонил своему букмекеру.

— Привет, Стью! — услыхал он вкрадчивый голосок.

— Как поживают мои книги [3], Сол?

— Хочешь прочесть новинку? Называется «Распахнутое кимоно», автор Сеймур Хейр. — Сол заржал над старой шуткой.

— Когда я услышу от тебя новый анекдот?

— Твоя кляча как раз сейчас на круге. Ты располагаешь временем?

— Парой минут.

— Слышал хохму насчет старика и его собаки?

— Уже жалею, что позвонил, — ответил Додж, с трудом маскируя раздражение.

— Приходит друг к еврею, владельцу беспородного песика. Друзья сидят и точат лясы, песик дрыхнет под столом. На закате еврей начинает готовиться к молитве. Песик выбегает из комнаты и возвращается в ермолке. «Ну и умная у тебя собака!» — восхищается друг. Еврей надевает талес; песик выбегает из комнаты и возвращается в маленьком талесе. Друг не верит своим глазам и ждет продолжения. Еврей начинает молиться, песик тоже. Друг поражен искренностью его голоса. После молитвы он говорит: «Ну и пес у тебя! Такого надо отправить в колледж. Из него вышел бы отменный раввин». — «Знаю, — понуро отвечает еврей. — Ты ему это скажи. Ему приспичило стать врачом».

Додж согнулся от смеха. Пока он смеялся, букмекер сообщил ему, что его лошадь достигла поворота.

— От такого анекдота я потерял всякий интерес к скачкам.

— А про Сталина и холодильник слыхал?

— Нет.

— Погоди, дай взглянуть, что там на телетайпе.

— Брось, Сол, лучше анекдот.

— Сталин выступает в Минске. «Товарищи, я хочу, чтобы у вас было все, что вы пожелаете. Если вы чего-то хотите, говорите, я лично позабочусь, чтобы у вас это было». Никто не смеет поднять руку. Наконец из толпы раздается: «Моя фамилия Петровский. Мне хочется такой холодильник, как делают в Америке: включаешь его — и он несколько лет держит холод. И чтобы с отделением для яиц». Сталин с улыбкой отвечает: «Мой секретарь записал ваш заказ. Считайте, что он уже выполнен». Через месяц Сталин выступает с той же речью в Пинске: «Честно скажите, чего вы хотите, и я вам помогу». В толпе поднимает руку испуганная женщина: «Я — Петровская. Скажите, что случилось с моим мужем?»

Додж забулькал и услыхал:

— Твоя кляча пришла третьей.

— Спасибо, Сол.

— Не надо благодарностей. Деньги-то твои.

— Ты помог мне больше, чем лошадь.

Приободренный Додж отошел от стола пружинистым шагом. Он покинул свой офис, забыв про недавнюю сонливость. Выходя из лифта, пронзил взглядом весь нескончаемый вестибюль и увидел такси, стоящее у входа. Он устремился к нему бегом, не желая упускать удачу. Такси ждало зеленого сигнала светофора. Додж торопился к нему не потому, что опаздывал, а потому, что хотел двигаться. Выбегая из здания, он увидел, как перемигивается светофор. Он пересек тротуар, лавируя между пешеходами, и схватился за дверную ручку в тот самый момент, когда машина тронулась с места. Таксист затормозил, но не потому, что увидел Доджа, а потому, что ему помешала другая машина. Додж собирался нырнуть в машину, когда увидел в салоне пару очаровательных ножек. Находка осчастливила его. Он был готов расплатиться за себя и за пассажирку, лишь бы прокатиться в ее компании.

Подняв глаза, он обнаружил, что женщина молода и привлекательна. Она встретила его обворожительной улыбкой, явно одобряя его решительность. Она не стала вслух приглашать его, но ее реакция была откровеннее приглашения. Контакт между ними установился за доли секунды. Когда он отшатнулся, ее глаза недоверчиво расширились. Ее улыбка была чересчур деланной, глаза смотрели слишком вкрадчиво. Свойственная ему галантность мигом покинула его. Он не смел давать волю своим мыслям.

— Мы могли бы ехать вдвоем, — вежливо обратилась к нему она. Судя по ее приподнятым бровям, странная реакция красивого мужчины сильно озадачила эту особу в изысканном туалете.

Он попятился, не в состоянии вымолвить ни слова, а только кивая в знак признательности. Он пожирал взглядом эту знакомую фигуру с узкой талией, руки с тонкими пальцами на голых коленях, ноги с легким загаром, дорогие модные туфельки. Его рука немного задержалась на дверце с опущенным стеклом. Ему хотелось еще разок взглянуть на это лицо, прежде чем оно исчезнет. Наклонившись, он лучше разглядел ее — точную копию его жены, когда они только поженились. Сам не зная зачем, он дружески помахал ей на прощание.

Молодая пассажирка была слишком хорошо воспитана и горда собой, чтобы выказать свое неодобрение. В последний момент его взгляд стал таким напряженным, что она отвернулась. Он отошел, машина отъехала, он же остался стоять на солнцепеке. Додж потер лоб, чтобы загородить глаза, а вместе с ними всего себя от постороннего внимания или, чего доброго, вмешательства. Перед ним притормозило другое такси, но он махнул рукой: проезжайте. Рядом пыхтел автобус, фыркали машины, а он размышлял о том, что сделали с его женой долгие годы пререканий. Это он собственноручно превратил ее в мегеру: мстительную, сварливую, истеричную. Вид живой красавицы в такси заронил в него чувство, будто он долгие годы не прикасался к собственной жене. Он стоял столбом, осознавая горькую истину, состоявшую в том, что он погубил женщину, которую когда-то любил.

Он слепо побрел по тротуару, натыкаясь на людей и, не глядя, цедя: «Простите». Он знал, что ему давно пора прибыть в «Редженси». Хождение по людным улицам вселяло беспокойство. Однако ему хотелось именно брести, а не ехать, чтобы не прерывать своих раздумий. По дороге он заглянет в бар и опрокинет рюмочку. Его больше всего тревожила, даже пугала мысль, что он не знает, как начать, как прикоснуться к Сиам. Встреча с молодой пассажиркой такси поколебала его уверенность в себе. Ему не хотелось, чтобы Сиам оказала сопротивление. Это напугало бы его еще сильнее, и не потому, что он ее боялся, а потому, что это было бы пощечиной ему. Он боялся, что уже никогда не вспомнит, как обходиться с женщиной.

Он с радостью повторил бы звонок брокеру, чтобы порадоваться своему доходу, однако не хотел показаться суетливым. Может, опять позвонить букмекеру? Ему на удивление быстро потребовался новый допинг в виде шутки. Но если он позвонит Солу, тот уловит его встревоженный тон, и тогда прощай непосредственная живость анекдота. Получалось, что ему некому звонить.

Он вошел в первый попавшийся бар, размышляя, как лучше приняться за Сиам. Правильнее всего было бы начать с повинной: «Прости, если я тебя обидел». Со звездой, со знаменитостью нужно проявлять искренность: она видит столько лицемерия, что засекает вруна так же зорко, как сова, умеющая разглядеть в потемках мышь. «Я пригласил тебя не потому, что я негодяй. Мне необходимы твое прикосновение, твоя ласка». Чушь, подумал он, правда звучит слишком мрачно.

В полумраке к столику приблизилась полуголая барменша и остановилась в нескольких дюймах от него, ожидая заказа. Он сразу назвал ее про себя «женщиной-призраком». Проводив взглядом ее раскачивающиеся бедра, он грустно подумал, что это своеобразный эксгибиционизм — ведь она может спокойно выставлять на всеобщее обозрение свою плоть, свое мертвое естество. Ему больше хотелось сейчас видеть лица женщин. Хорошо, что женщина в такси повернулась к нему лицом. Столь же приметное лицо у его жены. Нашел время, когда думать о жене! Ему необходимо перестать таращиться на барменшу и перейти к действиям. Эксгибиционистка — женщина-призрак. Женщина-призрак — вампир, поглощающий самого себя. Она запугивает себя, превращает в лед. Неужели она способна пустить в ход то, чем щеголяет? Он принудил себя забыть про призраков и посмотреть в глаза реальности.

Сиам не станет прятать от него лицо. Благодаря этому он лучше разберется в себе. Он посмотрит ей в лицо. У нее неважная кожа: угри и тому подобное. Но он не будет обращать внимания на кожу, он заглянет ей в глаза. Он отогнул манжет и, взглянув на часы, обнаружил, что страшно опаздывает. Однако он делал это осознанно. Он ждал, когда Сиам захочется сбежать. В такой ситуации его появление принесет ей облегчение.

Он встал, чтобы взять со стойки заказанную выпивку. Но барменша, колыхая своим формами, уже приближалась к нему. Он взял свою рюмку у нее с подноса, заплатил, добавил чаевых и залпом опрокинул виски. Она держала перед ним поднос и улыбалась. Он подумал, что, если бы хоть небольшая доля адюльтеров, которые манят людей, превращалась в реальность, страна замерла бы. Он верил в сотрясающую страну сексуальную революцию.

Почему он торопится? Раньше он никогда не торопился к Сиам. Что это — жажда близости с нею или неуверенность в себе? Он знал: беспокоиться о том, что Сиам уйдет, не дождавшись его, равноценно помешательству. Его беспокоило другое: он чувствовал, что теперешняя Сиам способна на такой поступок.

Глава 41

Первым впечатлением Доджа, распахнувшего тяжелую дверь в свои апартаменты, было, что его навестила совсем другая женщина, гораздо красивее Сиам. Она очень уютно устроилась на его диване, но этим впечатление не исчерпывалось. Перед ним предстала леди. Присущее ей достоинство сразу бросалось в глаза. Она встала, чтобы поздороваться, и уже этот учтивый поступок привел его в замешательство. Он поспешно двинулся с покрытых ковром ступенек ей навстречу.

Теперь он узнавал Сиам — сияющую Сиам. Он с унынием констатировал, что так может сиять только женщина, недавно высвободившаяся из мужских объятий. Любящий мужчина проник во все ее поры. Торопясь навстречу Сиам, он чувствовал беспокойство: намерения Барни были ему неведомы. Приветствие Сиам было столь безупречно вежливым, что Доджу на мгновение захотелось отменить свидание. Его сотрясала непонятная дрожь. Что ж, он принесет себя в жертву. Он попытался проникнуть в новые для него загадочные ощущения, но лишь на долю секунды: до него вовремя дошло, что жертва будет совершенно напрасной. Она не пойдет ему на пользу, не усилит его власти над ней. Он не только не мог смотреть Сиам в глаза, но и боялся почувствовать на себе ее взгляд. Он не зря опасался, что его красота и холеность не послужат ему защитой, если она, взирая на него, припомнит все, что было у них прежде.

Сиам, сидя в одиночестве на диване и внезапно увидев, как открывается дверь, испытала испуг и беспомощность. Она знала, что, не поборов в себе этих чувств, добьется лишь повторения своего прежнего опыта с Доджем и снова будет втоптана в грязь. Единственный способ сохранить независимость и сразу завладеть ситуацией — это взять инициативу в свои руки. Стремясь не очутиться с первого же момента у него под сапогом, она грациозно поднялась с кушетки, подхватила сумку и направилась к спальне, игнорируя его намерение поздороваться.

— Сиам, — вымолвил Стюарт откровенно подхалимским тоном, — я тебя не узнал!

— Благодарю, Стюарт.

Благодарности в ее ответе не было ни на грош, однако он почувствовал облегчение, видя, что ей совсем не трудно с ним разговаривать. Но он оскорбился, поняв, что Сиам без лишних предисловий устремляется в спальню. Он был бы рад все это отменить, однако ее безразличие наполнило его мстительностью. Выбора у него не оставалось: он последовал за ней в спальню, где были опущены жалюзи и призывно горела лампа на тумбе возле кровати.

Сиам подошла к огромному шкафу, сняла жакет и повесила его на вешалку. Дальше она поступила аналогичным образом с юбкой, блузкой. Додж закурил, чтобы не стоять сложа руки. Ему претила спешка. Лично он ждал противоположного. Секс подобного свойства он мог бы купить на каждом углу. Она уже разделась до белоснежной комбинации и, сидя на краю кровати, снимала туфли. Ему было необходимо ее остановить. Он уже предвидел, что через десять минут все будет кончено и она уйдет.

Стремительность, с которой все происходило, внушала ему ужас. Он был принужден действовать. Сначала потер пальцами виски, как бы регулируя прицел, потом подошел к ней. Она уже разулась. Ее голос звучал приятно:

— Мне бы хотелось остаться в комбинации.

— Именно это я и собирался тебе предложить. — Он заметил, что комбинация не предназначалась даже для прикрытия бедер. — Нам некуда спешить. — Он участливо склонился над ней. — Можешь оставаться в том, в чем хочешь.

Он опасался к ней притрагиваться, предчувствуя ее недовольство или холодность. Для него первое прикосновение значило, по существу, все.Ему хотелось передать прикосновением свою страсть. Сверху ему была видна ее полуобнаженная грудь. Он осторожно дотронулся до ее руки, потом неуклюже схватил за твердый локоть. Собственная неуклюжесть заставила его почувствовать себя мальчишкой; в следующее мгновение он догадался, что чисто по наитию нащупал правильную линию поведения. Сейчас он никак не мог казаться Сиам чудовищем. Довольный собой, он уже без страха посмотрел на нее. Она заметно напряглась от его прикосновения. Взгляд Сиам был отсутствующим. Это его не остановило. На него начинала действовать близость ее тела. Он провел ладонью по ее голой руке до самого плеча, и она не остановила его. Ее молчаливая покорность уже была для него усладой.

Сиам медленно, как бы не желая его беспокоить, потянулась за своей сумкой. Он не препятствовал ей. Ее волосы скользнули по его лицу. От вида ее обнаженных бедер он занервничал и сгреб ее пятерней за плечо. Ее действия были методичными: сначала она извлекла из сумки и положила на тумбочку, под лампу, зубную щетку, потом пасту, полоскание для рта, ароматический тальк, сигареты, спички, пузырек с аспирином, бумажные салфетки и радиоприемник.

Додж снял свою горячую ладонь с ее плеча. Стараясь скрыть раздражение, охватившее его при виде ее арсенала, он спросил:

— Желаешь выпить?

— Нет. — Из бездонной сумки появлялись все новые предметы. Особенно зловеще выглядели прозрачный пластмассовый шприц, крем и колпачок. — Извини. — Она встала. Ему пришлось посторониться. Она взяла три последних экспоната и удалилась в ванную.

Упражняясь в разгадывании головоломок, он сказал себе: значит, она не прочь.

— Не спеши! — крикнул Додж ей вслед, припомнив слова Зигги о том, что на вечер у нее назначено свидание с Барни.

Он подошел к шкафчику над телевизором и налил себе рюмку. Покосившись на закрытую дверь ванной, нехотя снял пиджак, потом галстук. Он начинал понимать, в чем заключается его недосмотр: она почувствовала, что нужна ему. Это ослабляло его власть над ней, даруемую ему ее честолюбием. Его похоть перечеркивала все былые преимущества. С другой стороны, он превращался просто в Доджа, чего ему, собственно, и хотелось. Никаких званий. Она отдастся просто ему, а не держателю ее контракта. Избалованный женским вниманием, он сейчас находился по отношению к Сиам в незавидном положении. Из-за своей надуманной пассивности он оказался в вакууме. Став отныне просто Доджем, он не знал, как до нее дотронуться, чтобы заставить прореагировать на него как на мужчину.

Он выпил еще. Придется освоиться с новым положением. Ему не хотелось овладевать женщиной, внушая ей страх. Принцип устрашения дал осечку и в прошлый раз, к тому же Додж знал, что на страх уповают только извращенцы. Ему внушали ужас высокопоставленные идиоты, непременно заводившие себе любовниц, соответствующих символу ответственного положения. Додж не принадлежал к структурам, в которых это было правилом. Для подобных идиотов, отказывающихся рисковать и помногу лет просиживающих штаны на одном и том же месте, трамплином становится надежность. Заняв ответственные посты, они тут же превращаются в женских баловней. Для этого им не приходится рубить головы драконам. Выносливая задница — вот залог приобретения любовниц благодаря корпоративному росту! Такая заорганизованная любовь Доджа не привлекала. Ему хотелось, чтобы Сиам отдалась ему с искренним чувством.

Сиам присела в сверкающей ванной на закрытый унитаз и за минуту выполнила гигиенические процедуры. Встав, она не сумела открыть дверь. Вместо этого прислонилась к двери. Выходи без колебаний, наставляла она себя, стукаясь в дверь лбом. Выходи и бери ситуацию в свои руки. Она глубоко вздохнула, посмотрелась в зеркало и отвесила самой себе пару легких пощечин, чтобы встрепенуться. Главная трудность состояла в том, что ей хотелось отключиться.

Когда Додж увидел ее все в той же комбинации, но с трусами в руке, когда ему в глаза бросились ее великолепные формы, когда он понял, что она не теряла времени даром, а готовилась для него, он ощутил прилив возбуждения, какого не испытывал уже давно.

Приближаясь босиком к кровати, Сиам видела, что Доджу не терпится ею овладеть. Додж, старающийся произвести хорошее впечатление, был ей незнаком. Она зажмурилась. Все оказалось гораздо хуже, чем она предполагала. В ответ на откровенную демонстрацию отсутствия какого-либо чувства он начинал выказывать свое неравнодушие. Как-то поспешно, даже просительно улегся на постель. Она ненавидела его за то, что он безжалостно расправился с наивной, непосредственной девчонкой, какой она была с ним когда-то. Собственную глупую непосредственность она вспоминала с горечью. Только сейчас, этим летом, она вновь открыла для себя радость бытия, даруемую непосредственностью. Теперь она сделает все, чтобы уберечься от ран. Додж целовал ее в шею, но она была настороже и не скрывала этого.

Она скользнула в постель и включила приемник, транслировавший рок.

— Сиам, — терпеливо попросил он, — пожалуйста, выключи радио.

— Мне с ним лучше, — возразила она. Ему нравилась женщина, которую Сиам разыгрывала, она же, наоборот, испытывала к нему из-за этого еще большую антипатию.

— Пожалуйста, — мягко повторил он.

Она подчинилась. Он стал расшнуровывать ботинки. Ему не хотелось торопить события. Он хотел продлить свидание. К тому же надеялся, что оно будет не последним. Однако все происходило слишком быстро. Он понимал, таков замысел Сиам. Его цель как раз заключалась в том, чтобы попридержать лошадей, насладиться каждым мгновением. Он знал, что в последние несколько лет вел себя с женщинами слишком рассудочно. Сейчас ему хотелось отдаться на волю природных инстинктов. С другой стороны, он должен был воспрепятствовать тому, чтобы встреча завершилась в считанные минуты. Ему хотелось поблаженствовать с ней рядом. Нельзя, чтобы она так поспешно ушла.

Он меньше всего стремился к тому, чтобы она превратила их встречу в подобие свидания в публичном доме, однако именно так все и выглядело. О большей податливости со стороны женщины не приходилось мечтать. Она растянулась на постели, готовая принять его, но отказывая ему в праве по-настоящему ее почувствовать. Он побывает у нее внутри, но они уже не сойдутся, как прежде. Между ними не пробегало ни малейших токов. Однако у него не оставалось выбора.

Он разделся и лег. Ее рот был закрыт, но он догадывался, что она кусает себя за нижнюю губу. Несмотря на это, она закрыла глаза и развела ноги.

Он забрался на нее. Будь его воля, он бы продлил это состояние навечно. Его рука легла на ее грудь, закрытую легкой тканью, но никакой реакции не последовало. Другая рука нырнула ей между ног — с тем же эффектом. Он не смел ее целовать, опасаясь наткнуться на лед. Злость заставила его предпринять попытку проникновения. Она нехотя дернулась, как от боли. Наконец-то он добился от нее какой-то реакции, но это не продвинуло его ни на миллиметр. Он снова пошел на прорыв и снова получил в ответ болезненный рывок.

Она открыла свои зовущие глаза. Он был рад хотя бы тому, что она не отводит взгляда. Сейчас у них было впереди одно: секс. Глядя на него в упор, она спокойно произнесла:

— Я сухая.

Он терпеливо приподнялся.

— Извини, — добавила она.

— Все нормально, — ответил он, зная, что заминка только усиливает их близость. Он надеялся, что, проявляя понимание, увидит ее прежней.

— Я не хотела, чтобы так вышло, как и ты. Не уходи.

Он был благодарен ей за эти прочувствованные слова. Хотел удержать ее руку в своей, но она убрала руку на лобок, словно туда он добрался бы со своими поцелуями в последнюю очередь.

— Я скоро буду готова.

— Нам некуда спешить. — Он уже радовался такому повороту: теперь у них появлялась возможность поговорить. — Выпить хочешь?

— Нет, — ответила она, поправляя лямку лифчика. — Я лучше покурю.

Это уже напоминало учтивую беседу. Он ожил. Теперь он ждал, что она в знак дружеского расположения не станет закуривать свою сигарету. Так и вышло: она ждала, чтобы он предложил ей собственную пачку. Демонстрируя свое нежелание спешить, он подошел к шкафу и надел халат. Потом взял с телевизора пачку сигарет и подал ей. События развивались — лучше не придумаешь. Он дал ей прикурить. Она оперлась об изголовье кровати.

— Спасибо, — сказала она и запыхтела сигаретой, не вынимая ее изо рта. Додж воспользовался моментом и принялся целовать ее в голое плечо. Она не стала говорить ему, чтобы он перестал, хотя его поцелуи еще эффективнее убивали ее чувства. Чем призывнее он целовал ее, тем больше напоминал о том, как продуманно возобладал над ней, совершенно не любя.

Теперь он осыпал поцелуями ее щеку, шею, целовал вокруг уха; потом съехал на подбородок и принялся ласкать шею с другой стороны. Его сопение свидетельствовало либо о страсти, либо о сдерживаемом желании чихнуть. Стюарт опасливо покосился на нее, но она смотрела прямо перед собой. Он все больше распалялся, видя, что она не собирается его останавливать; оставив в покое шею, он сосредоточился на округлостях, выступающих из лифчика. Одновременно его рука, огладив ее бедро, добралась до ее промежности. Ее тело выводило его из себя. Он снова поднял глаза, чтобы посмотреть, действуют ли на Сиам его потуги, и замер при виде того, чем она развлекается.

Она широко разинула рот, и туда медленно перекочевал горящий сигаретный окурок. Он оторвался от ее груди, не веря собственным глазам. Она опять открыла рот, и окурок медленно появился, очертив полукруг. Она затянулась и выпустила дым. Увидев его озадаченную физиономию, промолвила:

— Извини, я еще не готова.

— Ничего, — услышал он собственный голос и попытался обрести уверенность в себе, хотя чувствовал себя в ее обществе довольно неважно. — Давай посидим перед телевизором и подождем.

— Годится, — согласилась она.

Он метнулся к телевизору и включил его. Она устроилась на канапе. Его порадовал этот знак доверия, хотя она не была готова его принять, а ему уже было нечего ей предложить: у него пропала эрекция. Он чувствовал, что они понимают друг друга.

Они сидели в темной комнате перед ярким экраном. Додж подстроил цвета. С полчаса они молча смотрели телевикторину. Потом пошло женское ток-шоу. Они битый час просидели перед телевизором в противоположных углах канапе.

По истечении часа раздался телефонный звонок. Сиам вскочила.

— Это меня.

— Ты просила меня позвонить, — сказал озабоченный Зигги.

— Со мной все в порядке, — заверила его Сиам.

— Ты уверена?

— Все отлично.

— Ну, тебе виднее. — Он повесил трубку.

В темноте Сиам вернулась на канапе. Совместный просмотр телепрограмм продолжился. Наконец она сказала:

— Думаю, мне будет полезно выпить. Я бы не отказалась от коктейля «отвертка».

Оба засмеялись.

Стюарт вскочил улыбаясь. Он проявлял понимание и набирал очки. Конечно, говорил он себе, собираясь приняться за изготовление смеси, он бы мог силой добиться от нее покорности. Но она все равно возобладала бы над ним и оставила в прежнем подчиненном положении. Ему гораздо больше нравилось быть понимающим мужчиной. В оплату за это он получал женщину целиком. Сейчас она была покорна ему на свой манер, и это тоже возбуждало.

— У меня нет апельсинового сока, — с сожалением сообщил он.

— Тогда двойной джин.

— С тоником, со льдом?

— Чистый.

Он щедро плеснул ей джина. Она отхлебнула. Жидкость имела ядовитый вкус.

— От телевизора я не расслабляюсь, а тупею.

— Извини, — сказал он и погасил экран.

— Стюарт, я знаю, что надо сделать.

Он положил руку ей на ягодицу, неправильно истолковав ее ласковую интонацию.

— Я приму снотворное. Как только оно начнет действовать, я лягу, и ты примешься за меня, прежде чем меня сморит сон.

Стюарт не поверил своим ушам. Наверное, от спиртного он потерял ясность мысли. Но когда она встала, одного вида ее тела и его близости оказалось достаточно, чтобы он согласно кивнул. Он был уже на все согласен. Она проявляла явное дружеское участие, в котором он усматривал основу для последующих встреч. Противоречить ей было бы неоправданным риском. Чем чаще она будет возвращаться к нему, тем больше будет убеждаться в его способности меняться в лучшую сторону. Он усвоил преподанный ему урок и научился ценить стоящую женщину и дорожить ею.

Она потянулась к сумке, достала пузырек со снотворным и отправилась в ванную, чтобы запить таблетку. По возвращении открыла дверцу тумбочки и, не найдя того, что искала, спросила:

— У тебя найдется колода карт?

— На полке в шкафу, — отозвался он, тоже чувствуя приятное расслабление.

Она вооружилась картами и принялась раскладывать пасьянс. Через некоторое время сказала:

— Мне хочется спать.

Стюарт встал. Он нервничал. Это было несколько не то, чего он ожидал, хотя Сиам растянулась на кровати и ждала его. Она опять устраивала спешку, чем вгоняла его в дрожь.

— Ты уверена, что хочешь именно так?

— Меня сейчас сморит.

Он скинул халат и прыгнул в кровать.

Она закрыла глаза. Ничего не происходило. Она ждала, но напрасно.

— В чем дело? — спросила она.

— Выпивка, — объяснил он. — Ничего удивительного.

— Сделай же что-нибудь! — возмущенно потребовала она.

— Вода! — решил он, подбадривая самого себя. Соскочив с кровати, он кинулся в ванную, где опрокинул подряд несколько стаканов воды из-под крана. — Ты не спишь? — крикнул он ей в перерыве между стаканами.

— Засыпаю.

— Включи свое радио! — взмолился он.

Она настроилась на адский грохот. Когда какофонию сменяла реклама, она слышала, как он хлебает воду. Наконец он предстал перед ней с покрасневшими глазами и поспешно лег.

Она закрыла глаза, ожидая штурма.

— Ты бы не закрывала глаз, — попросил он.

— Извини. — Теперь она старалась удержать веки в открытом положении.

Он сунулся в нее. Сухость не исчезла, но появился некоторый простор. Он жалел, что все так вышло, но ради приличия попробовал поерзать.

Она ровно ничего не испытывала. Он находился больше снаружи, чем внутри. Отсутствие должного эффекта компенсировал тяжелым дыханием. Она отвернулась, чтобы он не обдавал ее запахом виски. Все его тело тоже приобрело странный запах — от него разило водой. Казалось, у него внутри плещется целый бассейн, приправленный хлоркой.

Он предпринял еще один натиск, и она решила, что на этот раз дело близится к завершению. Она не желала наблюдать, как от агонии соберутся морщины на его лбу. Раньше ей не приходилось видеть его настолько взвинченным. Она не хотела на него смотреть, чтобы ненароком не нанести ему оскорбления. Борясь с действием снотворного, она пролепетала:

— Я не собираюсь засыпать. Я просто закрою глаза, это же естественно.

— Конечно, дорогая. — Он был польщен ее заботой.

Внезапно он остановился и вышел вон, чем поверг ее в полное отчаяние. Она в ужасе открыла глаза.

— Что ты делаешь?

Он был счастлив, что небезразличен ей.

— Мне больно, — промямлил он. — Придется помочиться.

Она наблюдала, как он ретируется в ванную пьяной походкой. Потом, воспользовавшись его отлучкой, она еще разок набрала в шприц вагинального крема и привела в порядок свои оборонительные позиции. До нее опять донеслись хлюпающие звуки.

— В чем дело? — крикнула она.

— Минутку, — отозвался он, наслаждаясь ее нетерпением. С ним действительно произошла перемена: он был теперь ближе к ней, чем мог когда-либо вообразить, но все равно не желал признаваться, что вместе с мочой лишился эрекции и вынужден опять надуваться водой.

Из последних сил борясь с сонливостью, из-за которой она уже не контролировала свою речь, она спросила его учтивым тоном:

— Стюарт, у тебя опять не стоит?

Он ненавидел эти интонации просвещенной особы среднего класса.

— Мне бы не хотелось, чтобы ты так говорила, — прозвучало из ванной.

— Прости. — Она напрасно задумала и осуществила всю эту операцию, направленную против него. Не надо было выкладывать на тумбочке свои приспособления. С другой стороны, ей хотелось быть во всеоружии. Теперь она чувствовала, что ее сопротивление привело к слишком серьезным последствиям. Ей хотелось одного — скорейшего завершения всей этой возни.

— Чем ты там занимаешься? — сонно окликнула она его.

— Минутку, — последовал стандартный ответ. Прозвучало это так, словно минута вполне могла превратиться в час.

Она поспешно сняла комбинацию и лифчик и голышом направилась к двери в ванную.

Надуваясь водой, он увидел в зеркале ее нагое отражение. И обернулся с отвисшей челюстью.

— Какой же ты лакомый кусочек, Сиам! — Его охватила пьяная радость оттого, что она сама явилась к нему, да еще голая. Между ними снова устанавливались прежние отношения.

— Ну, Стюарт? — В ее голосе звучало легкое раздражение, хотя она очень старалась не изменять дружелюбному тону. — Ты должен внушить себе: не мочиться!

Он пялился на ее голое тело сквозь пьяный туман в глазах, она на него — преодолевая дремоту.

Он попытался до нее дотянуться, но тут же пьяно отшатнулся. Она встала к нему боком. Он выпил еще водички. Она продемонстрировала ему зад.

Он продолжал хлебать воду, поглядывая на нее.

— Сиам, дорогая, организму не прикажешь. — ОН порадовался, что она позволяет называть ее «дорогая».

Она принялась прыгать перед ним: вверх-вниз, вверх-вниз. Любуясь ее голым телом и прыжками, он чувствовал себя так, словно она снова полностью находится в его власти. Теперь можно было не торопиться.

Сиам вернулась в постель, чтобы там дождаться, пока он придет в состояние готовности. Приняв две таблетки аспирина, она подумала: «Это еще более унизительно, чем если бы мы чем-то занимались». В голове у нее прояснилось, она уже ненавидела себя за то, что превратила его в посмешище. Она чувствовала, что его неспособность объясняется тем, что он пытается произвести на нее впечатление, прикидываясь хорошим парнем. Знала, что он не заслуживает такой характеристики, но с нее было достаточно и того, что ему хочется таковым казаться. Она надела лифчик и комбинацию и более чем когда-либо почувствовала себя развратной голой девкой. Ей стало так тошно от самой себя, что она легла на спину. Так было легче справиться с собой: оказалось, что в полубессознательном состоянии она и впрямь испытывает потребность в мужчине.

С Доджем стряслась в ванной новая напасть: у него перестала гнуться шея. Он отчаянно растирал ее пальцами, но боль не проходила.

— Сиам, ты не могла бы помассировать мне шею?

— Что за беда теперь?

— У меня задеревенела шея.

— Кое-что другое задеревенело бы. — Язвительность замечания была скрашена сочувствием, с каким оно было произнесено.

Зазвонил телефон. Сиам сняла трубку.

— Ты в порядке? — спросил ее Зигги.

— Да, — простонала она.

— Что-то у тебя утомленный голос.

— Утомилась, — ляпнула она, не подумав.

— Уже поздно. — Зигги дивился на нее и терялся в догадках, что происходит.

— Я не могу строить планов на вечер. — Сиам посмотрела на ванную, откуда доносился шум льющейся воды. — Я заночую здесь.

Зигги пал духом.

— Передай Стью мои поздравления. Спокойной ночи. — Он бросил трубку.

— Кто звонил? — спросил Стюарт из ванной.

— Зигги, — честно ответила она. — Он шлет тебе свои поздравления. Я сказала ему, что проведу здесь всю ночь. — Она ожидала, что после таких слов он набросится на нее, полный гордости за свою удаль, и ей придется от него отбиваться, но он так и не показался. — Теперь ты можешь не дергаться.

Ему вроде бы полагалось сиять от восторга, но его, наоборот, скрутил страх. Сиам может растрезвонить о его неудаче — с нее станется. Хуже того, она может держать его под угрозой разоблачения, как под дамокловым мечом. Они поменялись ролями: теперь он попал в зависимость от нее. В гневе на нее, измученный приступом импотенции, он кинулся к кровати. Прежде чем она успела сгруппироваться, он перевернул ее, развел ее задранные ноги и потянулся ртом к ее лону.

— Нет, не надо!

Сиам в отчаянии уперлась руками в его голову. Она не желала, чтобы он возбуждал ее таким способом. Она отползала все дальше, пока путь к отступлению не преградило изголовье кровати. Он боролся с ее сопротивлением, упираясь рукой ей в грудь. Она извивалась, стараясь вырваться.

— Я тебя прошу! — взвизгнула она.

Но ее решительный отпор только раззадорил его. Наконец-то она стала настоящей женщиной. Чувство отчужденности, въевшееся в него из-за частого рассматривания ее фотографии, прошло. Произошел столь желанный прорыв. Он снова горел нешуточным вожделением.

— Не смей! — Она мужественно боролась, но его плечи уже раздвигали ей ноги. — Не делай этого! — Она скрежетала зубами и из последних сил отпихивала его голову.

Он зарылся лицом в волосы у нее между ног. Она ощутила прикосновение его горячих губ. Она откинула голову, впилась зубами себе в губы, напряглась всем телом.

В следующее мгновение раздался утробный вопль. Его голова покинула с таким трудом завоеванную позицию с ретивостью пробки из шампанского. Он остервенело стирал с губ ее вагинальный крем. Даже засунув голову в гнездо шершней, он бы не проявил при улепетывании подобной прыти. Он метнулся в ванную и подставил голову под сильную струю воды.

Сиам зажала руками рот, чтобы не расхохотаться. Дальнейшее противостояние не входило в ее намерения. Она упала лицом на подушку, чтобы подавить приступ смеха. Через короткий промежуток времени ей понадобилось глотнуть воздуху, и звонкий смех раскатился по спальне.

— Извини, — проговорила она, жалея о слезах, сбегающих по щекам, таким неудержимым был приступ хохота. Безудержный смех помог ей расслабиться, и она обессиленно вытянулась на кровати. Она слышала, как он шумно чистит зубы; звук делался все более отдаленным; наконец она заснула.

Сон был глубоким. Но по какой-то непонятной ей причине она через некоторое время увидела сквозь смеженные ресницы физиономию Стюарта. Почему он так неистово старается? Она не могла пошевелить ногами: они казались налитыми свинцом. Все ее тело гудело от боли, словно ее выкручивали, как тряпку. Она закрыла глаза и отвернулась от его дурно пахнущего рта. Он хватал ее за груди. Она не стала ему мешать, потому что ей было противно прикасаться к его рукам. Он трудился в поте лица. Она приказала себе лежать спокойно и дожидаться конца. Однако лежать под ним спокойно оказалось слишком мучительно для ее нервной системы. Она учуяла на наволочке запах из собственного рта — мерзкий до тошноты.

Тогда она заставила себя вспомнить тесный гостиничный номер с обоями, как в парикмахерской, где она впервые, повинуясь инстинкту, поцеловала Барни. Целуя его тогда, она хотела одного — выжить. Она вспомнила, как он пятился от нее, как говорил, что от нее пахнет, как от его дедушки. Она не обозлилась на него, хотя ей тогда меньше всего хотелось выслушивать критику. Она хорошо поняла, что именно он хотел сказать. Как изящно она тогда свела на нет его отказ! Она гордилась собой. Научилась ли она тогда от Барни грубоватой нежности, таящейся в откровенности?

Стюарт дернулся, прервав ее мысли; она опять ощутила на своем теле его мерзкую клешню. Потом он скатился с нее и застыл рядом. Она покосилась на него сквозь ресницы, ожидая увидеть мужчину, утолившего страсть и спокойно восстанавливающего дыхание, а увидела недотепу, пялящего на нее испуганные глаза. По его виду можно было подумать, что он провел тяжелый день за письменным столом. Она крепко зажмурилась, уповая на спасительное забытье. Однако сон не шел, как она ни сжимала веки.

Сиам медленно приоткрыла глаза. Спальню заливало какое-то неземное, скачущее голубоватое зарево. Стараясь не шуметь, она отвернулась от затаившейся в углах темноты и с облегчением обнаружила, что осталась в кровати одна. На канапе спиной к ней сидел Стюарт, таращась в телевизор, словно так можно было заполнить окружающую его пустоту.

Заранее боясь и нервничая, она провела рукой по своему бедру и ягодицам и нащупала в волосах что-то мерзкое и липкое. Она отдернула руку. Словно по сигналу, заломило ноги. Она не могла шелохнуться, чтобы принять аспирин или снотворное и снова забыться. Она принялась тереть изгаженные пальцы о простыню и чуть не содрала с них кожу. Ей казалось, что ее глазницы разбухают под веками и вот-вот лопнут. Потом полились слезы, и боль улеглась. Прежде чем погрузиться в изматывающий полусон-полубодрствование, она успела подумать, что у случившегося есть и положительная сторона: Барни представить себе не может, насколько он был прав. Теперь, когда все осталось позади, ей придется изгнать из памяти все воспоминания о происшедшем.

По прошествии каких-то пяти, от силы десяти минут — так ей по крайней мере показалось — она села в кровати. Телевизор уже не работал, за закрытыми жалюзи наступил новый день. Стюарта в спальне не оказалось. Она вышла в гостиную, но и там было пусто. Заглянула в подсобку — пустота. Возможно, ее разбудила закрывающаяся дверь. Она потянула дверь на себя обеими руками и была поражена зрелищем: по коридору удалялась спина Стюарта, обтянутая пиджаком. Сзади он выглядел, как обычно: чужой силуэт в толпе. Она была благодарна судьбе за то, что он не оглянулся. У нее появилась возможность представить себе, будто их встреча так и окончилась ничем.

Она метнулась в спальню и одним движением смела в мусорную корзину все барахло с тумбочки, включая радиоприемник. Потом бросилась в ванную, залезла под душ, пустила воду на всю мощь, неистово намылилась и излила душу в безумных криках, после чего выскочила из-под душа и растерлась докрасна. Она натянула трусы, но швырнула в корзину лифчик и комбинацию. Надев юбку и блузку, стремглав вылетела в гостиную. Дверь на террасу была распахнута, являя взору лазурное утро.

— Ничего не произошло, — сказала она вслух. — Ничего.

Сиам яростно вздохнула, вступая в новый день.

Глава 42

Выпятив грудь, задрав подбородок, с улыбкой до ушей, Зигги Мотли переступил порог отеля «Редженси». За ним следовал посыльный в ливрее из цветочной лавки. Посыльного не было видно из-за гигантского букета из красных и желтых хризантем, не умещавшегося у него в охапке. Зигги гордо твердил себе: жизнь есть жизнь. Изволь смотреть в лицо фактам. Принимай жизнь такой, какова она есть, тем более когда это не твоя, а чужая жизнь.

Герой его размышлений, Стюарт Додж, вышел из лифта и зашагал по вестибюлю. Одинокий и напрочь лишенный геройства облик Доджа не вызвал у Зигги подозрений: так и должен выглядеть человек, когда завтрак еще не примирил его с необходимостью продолжать жизнь.

— Поздравляю! — проорал Зигги на весь вестибюль.

Горилла, заскочившая в отель с Парк-авеню, и то не напугала бы Доджа сильнее. Он отпрянул. Мотли приписал его колебание достойному уважения кодексу чести.

— Она наверху?

— Да, — выдавил Додж, гневаясь на Мотли, осмелившегося обставить их встречу в столь откровенно цирковом стиле.

— Я не собираюсь покушаться на твои секреты, — обнадежил его Зигги.

— А никаких секретов нет. — Додж явно пытался сохранить хорошую мину при неважной игре. — Классная задница, скажу я тебе!

Такая откровенность стала для Зигги полной неожиданностью.

— И это все, что ты можешь о ней сказать? — Удивление сменилось печалью, которую вызывал у него теперь Додж: от него так и разило самым дурным, чем только может разить от другого человека, — неправильно прожитой жизнью. Правда, в глазах Стью больше не горел безумный голод, но сменившее его безразличие еще нельзя было назвать покоем; так мускулу, сведенному судорогой, требуется время, чтобы окончательно распрямиться.

— Не стоило появляться здесь, раз тебе не нравится правда.

— Просто Сиам крепко во мне засела. — Зигги покачал головой. — И как это я позволил себе так расчувствоваться?

— Куда ты тащишь эти цветы?

— В твой номер.

— Убирайся вместе с ними! — крикнул Додж.

— Это для Сиам. Ведь теперь у нее все будет хорошо.

Додж с размаху ударил ладонью по букету, а потом принялся хлестать его, словно цветы были в чем-то виноваты.

— Убери их! — приказал он, когда на ковер хлынул поток красных и желтых лепестков.

— Что ты с ней сделал?

Додж зашагал к выходу с мстительной гримасой на лице.

— Ты обязан доставить ее на концерт. Иначе плакали твои денежки! — проорал Зигги ему в спину. — Так следует из джентльменского соглашения.

Он дал посыльному на чай.

— Наверное, вам действительно лучше вернуться в магазин.

Посыльный протянул ему испорченный букет.

— Придержите его, — сказал Зигги. — Если он мне понадобится, я вам позвоню.

— Спасибо, сэр.

Зигги восхищенно подметил присущую этому шикарному отелю особенность: крикунов не стали растаскивать и обошлись без вызова полиции. Это немаловажный элемент комфорта, сопутствующий достатку. Из лифта он успел увидеть, как портье спокойно подметает с пола цветочные лепестки.

Он позвонил в звонок у двери номера. Сиам открыла тяжелую дверь обеими руками. Оба были смущены и обошлись без приветствий. Зигги остался стоять у двери, не делая попыток проникнуть внутрь, Сиам не изъявляла желания его пригласить.

— Мне не хочется вмешиваться в чужие дела, — озадаченно проговорил Зигги, — но Стюарт едва не измолотил меня за то, что я принес тебе цветы.

— Ничего не было. — Она показала ему ладони, подчеркивая смысл своих слов.

— Сиам, — сказал он, пытаясь поймать ее взгляд, — ты меня слышишь?

Она уставилась на дверь.

— Ничего не было, — спокойно повторила она.

— Я счастлив, что ты так к этому относишься, — осторожно ответил он. — Не возражаешь позавтракать?

— Мне надо научиться забывать, — сказала она скорее себе, чем ему. — Успех невозможен без умения забывать. — Она принялась биться лбом о дверь.

Зигги обхватил ее за плечи и увел от двери.

— Меня тошнит. — Она уныло покачала головой.

— У тебя впереди целая жизнь, свободная от всяких обязательств.

— Мне так пакостно! — Она закрыла рот рукой, вдавив большим пальцем щеку, чтобы удержаться от дальнейших обвинений в собственный адрес. Однако у нее все равно вырвалось: — Мужчины норовят мне отомстить!Что им от меня нужно?

Зигги был прекрасно осведомлен о проблемах коммуникации, встающих перед привлекательными молоденькими девушками. Парадоксально, но всеобщее восхищение и жадные взоры делают их подозрительными. И не без оснований. Любой их хочет, но редко кто желает узнать, что они собой представляют. Иногда для того, чтобы по-настоящему сойтись, близко познакомиться с красивой женщиной, требуется немало времени, но мужчины по большей части не отличаются умом и не желают этого знать.

— Думай о будущем, — посоветовал ей Зигги.

— Не беспокойся, именно об этом я и думаю. У меня есть талант, а у всех остальных — власть надо мной. Мне живется хуже, чем в тюрьме. Какие же преступления я совершила, чтобы настолько увязнуть в бессилии?

— Давай нанесем удар по магазинам! Купишь себе, что захочешь.

— Я иду на один компромисс за другим. Сделай так-то и так-то, это продвинет тебя вперед. Я делаю, чтобы избавиться от проблем. Потом выясняется, что меня ждут новые компромиссы. Все это для моей же пользы, но я становлюсь грязнее, чем была прежде. К моменту прорыва наступает полная деградация.

Зигги пробовал ободрить ее, не придавая значения правде, которую она пыталась ему сейчас высказать.

— Так ли уж это все отличается от того, чем заняты остальные? Мы поступаемся чем-то, а потом вычеркиваем из памяти, только и всего. Я бы посочувствовал тебе, если бы с тобой произошло что-нибудь особенное. Но у тебя есть дело, которым ты сможешь заниматься, когда обретешь силы. Большинству остается тебе завидовать.

— Плевать мне на твое большинство! Большинство заслуживает того, что получает, я же получаю то, чего не заслуживаю. Женщина, с которой обращаются незаслуженно плохо, может претендовать на сочувствие. Я никого не пырнула ножом, никого не переехала катком, никого не трахнула, в конце концов!

— Воздержись от грязных словечек. Я объяснял тебе, почему слово fuckгрязное: слишком оно коротенькое! Раз-два — и готово. Тут требуется более длинное, лирическое, захватывающее воображение слово, волны, волны да еще взрыв в конце. Попробуй придумай такое!

Сиам улыбнулась.

— Зигги, я тебя ненавижу, ты постоянно донимаешь меня остатками своей гуманности.

— Мононгахела. — Он открыл дверь. — Теперь твоя очередь.

— Бургундия.

— Неплохо, — одобрил он. — У тебя есть ключ от этой двери?

Она покачала головой, сразу забыв про улыбку.

Шагая к лифту, он жизнерадостно говорил:

— Пора тебе познакомиться с настоящей роскошью. Я отвезу тебя в салон красоты месье Анри. Там за тебя примутся как следует: паровая ванна, массаж, разные примочки, парики, воск на ноги, чтобы они хорошо смотрелись в свете прожекторов. Это недалеко от Парк-авеню.

— Я попала в ту же западню, что и мой отец. Когда-то я считала, что он добился успеха, раз занимает такой высокий пост. Но это было всего лишь мечтой. — Она прерывисто вздохнула, одолеваемая тягостными воспоминаниями. — Я тоже учусь на собственном опыте. В чем он добился успеха, так это в замалчивании компромиссов, на которые шел, чтобы обеспечить нам комфортабельную жизнь.

Привратник распахнул перед ними дверь. Их ждала Парк-авеню.

— Тут ты права, — согласился Зигги и, помолчав, добавил: — Тесто, призванное сделать нас счастливее, замешано на личных страданиях.

Она залезла в сумку и достала свои огромные черные очки. Зигги был равнодушен к этому предмету. Темные очки носят почти все по самым разным причинам. Но он не видел их на Сиам уже несколько месяцев. Зрелище не сулило ничего хорошего. Темные очки шли только тем женщинам, с которыми он не был знаком.

Воспользовавшись именем Твида как паролем, Зигги записал Сиам на целый день процедур. Стоило ей появиться — и профессионалы увлекли ее за обитую кожей дверь. Вскоре перед Зигги, подписывающим чеки, выросла встревоженная женщина-косметолог.

— Мисс Карнеги, — представилась она. Зигги разглядел под маской благовоспитанности мертвую хватку и умение всучить свой товар.

— Я вас слушаю.

— У нас проблемы с вашей клиенткой, Сиам Майами.

— Какие именно?

— Она хочет походить прической на проституток времен второй мировой войны, которым выбривали головы.

— Боже! — Зигги всплеснул руками. — Хорошо, что вы меня предупредили. Ни в коем случае!

— Разумеется. Это прошлогодний стиль.

Зигги вытаращил глаза и кашлянул в кулак, чтобы скрыть удивление. В салоне не подозревали, в чем кроется настоящая проблема. Спорить с Сиам в такой момент было равнозначно намерению превратить заведение в настоящий бедлам. Она встала явно не с той ноги.

— Лучше вообще не заниматься ее прической. Вы можете надеть на нее парик, якобыповторяющий стиль проституток второй мировой войны?

Зигги не ожидал столь живого отклика. Косметолога словно подменили.

— Мы как раз заканчиваем распродажу таких париков. Вам он обойдется всего в тридцать процентов от его прошлогодней цены.

— Это не подержанный товар? — поддразнил он ее. — Никто не сдал его вам в обмен на новый?

— Нет, мистер Мотли, — серьезно ответила она.

— Вот и отлично! Спасибо, что пришли и просветили меня, мисс Карнеги.

— Мистер Твид знает, что я всегда уделяю особое внимание его друзьям.

Выходя из салона красоты, Зигги решил пригласить на завтрашнюю репетицию Сиам Валентино, чтобы тот оценил ее состояние со всей реальностью.

Твид выглядел встревоженным. Он сидел в обществе Зигги, Стюарта, Валентино и Монка в глубине репетиционного зала в Нижнем Ист-Сайде.

— Зигги, — сказал он, — вы считаете, что в этом стриженом парике Сиам выглядит так же сексуально, как раньше? — Он мрачно поглядывал на Сиам.

— Вид изощренный, — ответил Зигги. — Для многих это будет как удар под дых.

Твид не счел это исчерпывающим ответом.

— От нее исходит отрицательный заряд.

— Возможно, парик сделал ее облик чуть менее сексуальным, — согласился Зигги, — зато теперь она настроена на дело. Она больше не станет опаздывать на встречи.

— Эй вы, засранцы, — крикнула Сиам музыкантам, — я велела вам играть мой ритм, а не ваш.

Твид покосился на Зигги.

— Вы не можете остановить эту брань?

— Я уже дважды сегодня призывал ее не сквернословить.

Додж нагнулся к Твиду.

— Точно так же она разговаривала тогда, перед первым срывом.

Твид с усилием сглотнул слюну и промолчал.

Зигги изо всех сил старался не смотреть на Сиам. Короткие волосы, каблуки-кинжалы и тореадорские штаны совершенно ей не шли. Ее фигура от этого только проигрывала, но беда заключалась в том, что ей не было дела до своей фигуры. Теперь утратили свою привлекательность именно те места, которые прежде смотрелись настолько аппетитно, что можно было махнуть рукой на то, умеет ли она петь. Конечно, она могла появиться на репетиции в любом тряпье, но теперешний наряд превращал ее в сущую ведьму. Случайно подобранные музыканты тоже играли кто в лес, кто по дрова: они то забегали вперед, то заглушали певицу. Звучание духовых инструментов больше напоминало слив воды в раковине.

Она попыталась запеть, но тут же оборвала пение. Дирижер постучал палочкой по пюпитру, призывая оркестр замолчать.

— Сиам, — сказал он, сдерживаясь из последних сил, — вы не можете дождаться моего знака? Пойте по сигналу.

— Нечего мне сигнализировать, — огрызнулась она. — Разве это ритм? Какое-то бронхитное отхаркивание.

Дирижер в отчаянии посмотрел на заднюю скамью.

— Хотите, чтобы они прервались? — спросил Зигги у Твида.

— У них и так сплошной перерыв. Ни одного номера не исполнили толком.

Зигги заторопился к сцене. Пошептавшись с дирижером, он похлопал его по спине и подошел к готовой вспылить Сиам.

— Не пытайся меня трахать, — предупредила она. — Ты вправе обижаться, Сиам.

— Я не обижаюсь. Я отстаиваю себя, раз остальным на меня наплевать.

— Давай поужинаем сегодня в шикарном месте.

— Мне не хочется есть.

— Что ты делала вчера?

— Это мое дело.

— Напрасно ты дуешься.

— Я размышляла. Только не говори мне, что это не входит в мои обязанности.

— Что бы ты ни делала, это тебе не помогло. Ты никак не станешь прежней Сиам.

— Надеюсь. Впервые я начинаю понимать, чем являюсь для такого дерьма, как все вы.

— Ты вправе предъявлять претензий. Но пойми, тебя трудно слушать, еще труднее захотеть тебе помочь, когда с твоего языка слетает одна грязь.

— А мне трудно смотреть на себя теми же глазами, какими на меня смотрят мои менеджеры. Я для вас — заурядный товар. Вы готовы продать меня, как мешок с зерном. Я о себе более высокого мнения. — Обращаясь к теням в глубине зала, она крикнула: — Мерзавцы, вы запустили в меня свои когти, но время, когда вы могли меня трахать, кончилось! Теперь я буду сама падать и сама подниматься.

Зигги мужественно загородил от нее зал своим телом.

— Ты переводишь ему деньги? — подозрительно прошипела она.

— Да, мы переводим Барни его жалованье. — Он был рад такому повороту разговора. — Но не потому, что этого хочешь ты. Просто все в этом зале желают его возвращения. Поэтому мы и платим ему, просишь ты об этом или нет. Если честно, то нам страшно, когда его нет здесь. Мы даже предупредили его родителей, что чеки дожидаются Барни у него в кабинете. Если он сейчас войдет в эту дверь, то люди, которых ты только что проклинала, станут стоя аплодировать ему, как школьники. Мы все на твоей стороне.

Ее оставила воинственность. Он увидел, что его слова убедили ее больше, чем он рассчитывал.

Сиам отвернулась от Зигги и хрипло произнесла:

— Если он увидит меня в таком виде, я подохну. Не хочу, чтобы он входил в эту дверь.

Она засунула указательные пальцы себе в ноздри, чтобы не расплакаться. Справившись с приступом слезливости, убрала руки от лица.

— Сложная же ты натура, бабуся, — ласково сказал Зигги. Это прозвучало как комплимент. — Однако понять тебя нетрудно. Я завидую ему. Вот бы вернуть прежние деньки, когда женщинам было просто в моем обществе! Терпеть не могу сегодняшних обабившихся молодых людей. Они не умеют прочесть то, что черным по белому написано в глазах у настоящей женщины. А я умею. Но я — слишком сырая ветка, чтобы подкладывать меня в костер. Меня лишь недавно срубили.

Она по-прежнему стояла спиной к Зигги и к залу. Ее рука потянулась к Зигги. По тому, как просительно были сложены ее пальцы, он смекнул, что она просит у него платок.

В зале было тихо. Все взоры обращены на Зигги. Присутствующие отдавали должное его способностям. Он приводил в чувство исполнительницу, только что метавшую в них громы и молнии. Она взяла у него платок, вытерла глаза, высморкалась. Ни один стул не скрипнул, ни один пюпитр с нотами не шелохнулся, ни одна страница не перевернулась — все наблюдали за Сиам, медленно обернувшейся к оркестру и темному залу. По ее нахмуренному лицу было видно, что она сожалеет, что разразилась незаслуженными оскорблениями.

— У него, наверное, не все дома, раз он посмел тебя бросить, — сказал Зигги. — Принципы принципами, но надо же знать меру! — Говоря это, он отошел от нее и подал знак дирижеру, что можно продолжать.

Она не дала ему сделать и трех шагов. Его настиг ее истошный крик:

— Я бы возненавидела его, если бы он остался!Возненавидела бы! Я счастлива, что он меня бросил. Счастлива!

Зигги поднял руки, демонстрируя дирижеру и музыкантам свою беспомощность.

Ужас, охвативший Твида, стал ясен лишь тогда, когда Зигги, вернувшись, услыхал его низкий, скрежещущий голос:

— Ее никто не может привести в чувство?

— Она придет в себя, — заверил его Зигги.

— Вы позволяете ей такие фокусы?

— Сегодня просто неудачный день, — не сдавался Зигги.

— Какой вы после этого профессионал? — взвился Твид. — Мы не можем завалить концерт. Все билеты проданы. Времени остается все меньше, а она совершенно не готова. Она закатывает истерики, а мы разводим руками.

— Давайте отменим эту репетицию, Гарланд. Уверяю вас, завтра она станет прежней.

— Мы заплатили за зал. — Твид засопел носом, подчеркивая этим свое низкое мнение о предложении Зигги. — Музыкантам придется заплатить за полный день по расценкам их профсоюза. Платить за пустой зал и бездельничающих музыкантов! Хорошенькая перспектива.

— Ей нужен отдых, — гнул свое Зигги.

— Пускай на то будут веские причины, которые не дадут нам понести убытки, — потребовал Твид.

— Ее веские причины работают на кассу. Она подожжет ими аудиторию.

Твид нетерпеливо повернулся к Доджу.

— Вы попытались застраховать ее здоровье, чтобы покрыть убытки в период репетиций?

— Да… — ответил Додж. Судя по интонации, этим его информация не исчерпывалась и была, определенно, дурного свойства.

— Хорошо, — перебил его Твид, не желая выслушивать длинный ответ и зная, что страховые компании страхуют себя тщательнее любого импресарио. — В таком случае, у нас есть возможность не превращать это в сплошной убыток. Нужно будет всего лишь подтвердить, что она больна. — Обернувшись к Валентино, он спросил, не сомневаясь в ответе: — Вы подтвердите, что мисс Майами нездорова? То есть не то что температурит, а просто не в состоянии толком работать? Это все, что нам нужно.

— Да, без всякого сомнения.

— Вы правильно сделали, что позвали врача. — Твид взглянул на Зигги с одобрением. — Стюарт, пришлите ему бумаги на подпись.

Додж откашлялся. Теперь Твиду предстояло услышать то, что Додж собирался сообщить ему минуту назад.

— Я попытался застраховать ее здоровье.

— И что же?

— Ни одна страховая компания не согласилась выдать полис на Сиам Майами.

Глава 43

— Не нужна мне половая жизнь. Мне требуется одно — чашка горячего кофе с утра.

— Сиам! — умоляюще восклицал Зигги в темном углу репетиционного зала, пока новые, приглашенные взамен вчерашнего оркестра музыканты шумно рассаживались за пюпитрами. — Хватит тебе безвылазно сидеть в номере!

Еще в дверях, пока те вращались, а они с Сиам входили, он предложил ей сигарету — обычный ее утренний ритуал; сигарета была по-прежнему зажата у него между пальцами, когда он преследовал ее по проходу до того места, где она решила сбросить шубку.

— Певицы не курят. — Она швырнула шубку на откидное сиденье.

— Очень рад. — Зигги нервно затянулся. Несмотря на присущую утру прохладу, он не усматривал насущной необходимости в ношении меховых изделий в последние недели августа. Не желая думать о ней плохо, он остановился на мысли, что она таким образом противостоит кондиционерам. — Тебе следует питаться в приличных местах и вообще вести нормальную жизнь.

— Не желаю никого видеть! Единственное, что мне нужно, это побыть несколько минут наедине с собой. — Она повернулась к нему. В этом парике он узнавал ее только по глазам. — Неужели так трудно понять?

Брюки с острыми складками, скрывавшие стройность ног, убивали ее привлекательность на корню. Ему пришлось напоминать себе, что это всего лишь репетиция, на которую она может являться, в чем ей вздумается. Его беспокоила мысль, что она не желает брать в расчет такую очевидную вещь: вид деловой ведьмы совершенно ей не идет.

Заметив его критический взгляд, она сказала:

— После вчерашних криков у меня хандра.

— Тебе нужен отдых. Увы, у нас не остается времени.

— Почему бы мне не отдохнуть сегодня?

— Потому что ты бездельничала вчера. Подумала бы о своих менеджерах!

— Я должна заботиться об их настроении? — Она улыбнулась.

— Вот именно. Они близки к панике. — Он указал подбородком на дымчатое стеклянное окно в дальней стене зала. Через него ничего нельзя было разглядеть. — Они сбились там, чтобы тебя послушать.

— Что ж, начнем. Не буду их мучить.

Зигги сжал ей ладонь своими лапищами и, оставив ее в обществе разыгрывающихся музыкантов, удалился в прокуренную каморку за стеклом. Оттуда были хорошо видны Сиам и оркестр, но для того, чтобы слышать исполнение, приходилось включать колонки. Здесь томились Твид и двое его щеголей помощников, не снимавших по примеру босса своих шляп. Додж, Монк и Валентино сидели тут же. Настройка инструментов, помноженная на плохо отлаженную систему звука, могла поднять мертвеца из могилы.

— Заглушите эту пакость, — распорядился Твид.

Монк вскочил и вырубил звук.

Каждый захватил по термосу с кофе из пакета, заботливо внесенного в будку, теперь они потребляли напиток, не обращая внимания на его вкус. Не пил один Твид. При появлении Зигги он кивком велел Монку пересесть к Доджу: ему хотелось, чтобы Зигги находился поближе к нему.

Появился Джоко, чей ястребиный профиль излучал доброжелательство. Он был явно полон новостей. Твид ткнул пальцем в пирожные, разложенные на белом подносе, и предложил угощаться.

— Я на диете, — сказал Джоко.

— Это последний, — сказал Твид Монку. Тот запер будку изнутри.

Щелчок замка послужил Джоко сигналом. Его лицо казалось зеленым рядом со стеклянным картотечным шкафом того же цвета.

— Все вокруг, — столь внушительное определение вселяло панику, однако на самом деле подразумевало только потенциальных слушателей — треть городского населения, — знают, что Сиам на грани срыва. Слухи об этом бушуют, словно ураган. Все знают, что она в нокауте. Раздавлена! Лучшей рекламы не придумать. Оркестр, который вы вчера прогнали, охаивает ее по всему городу. Мне обрывают телефон, требуя билеты. Джентльмены, нас ждет полный аншлаг! Эта девочка просто не может совершить ошибку.

— Не считая того, что в последний момент способна отказаться от выступления, — поддел Джоко Додж.

Зигги хлопнул в ладоши, давая понять, что Додж болтает ерунду.

— Это на тебя действует жара.

— Пускай Стюарт выскажется, — промямлил Твид.

— Они репетируют, — напомнил Джоко, имея в виду происходящее на сцене.

Твид не дал сигнала включить колонки. Ему пока хватало зрительного впечатления. Чтобы лучше видеть происходящее, он велел убавить свет.

Будка погрузилась в темноту, если не считать лампы на столике. Она освещала их лица снизу, подчеркивая линии челюстей, носов и лбов, превращая глазницы в провалы, — так смотрелись бы трупы.

Твид посмотрел на Доджа, словно давая сигнал продолжить прерванное высказывание.

— Эта девчонка себе на уме, — предостерегающе молвил Додж. — Вы слышали, как она вчера кляла нас. Она мечтает о мести.

— Говори за себя, — подсказал ему Зигги.

— Меня не интересуют личные проблемы, — предупредил Твид обоих.

Через широкое окно они наблюдали за репетицией, но не слышали ни звука.

— Она нас облапошит, — настаивал Додж.

— Бред! — Мотли махнул рукой.

— Кому доводилось терпеть от нее убытки, как не мне?

— Однако именно ты утверждал, что в угоду амбициям она готова на что угодно, — напомнил ему Зигги. — А теперь хочешь, чтобы мы поверили, будто она готова всем пренебречь ради мести? Мстить нам? Да ты понятия не имеешь, какими карликами она нас считает!

— Я был прав раньше, — удовлетворенно проговорил Додж, — не ошибаюсь и теперь. Пусть мы — карлики, но она расквитается за то, что мы с ней сделали.

— Не распространяй свою личную проблему на всех остальных, — безжалостно сказал Зигги.

Додж вспыхнул, но постарался взять себя в руки.

— К каким педерастам ты ее затащил, что ей сотворили такую стрижку?

— Согласен, ошибся. Что мне теперь, вернуть домой морских пехотинцев, чтобы они перебили всех педерастов и сделали салоны красоты безопасным местом?

— Морских пехотинцев надо вернуть еще для того, чтобы они перебили всех наркоманов и лесбиянок, — серьезно молвил Джоко.

— Джентльмены, — воззвал к ним Твид, — я собрал вас с более конкретной целью. Сегодня нам необходимо разработать план действий на случай, если она опять выкинет коленце. Вы все ее опекаете. В чем ваш недосмотр? — Он взглянул на Доджа. — Я жду четких рекомендаций.

Рекомендация Доджа стала для всех сюрпризом:

— Мой совет — немедленно отменить выступление. Так мы по крайней мере спасем своюрепутацию. — Он закрыл глаза, негодуя на их упрямство. — Вы просто не представляете себе, что это за штучка. А я узнал это на собственной шкуре.

— Она уже сумела заполнить целый стадион! — вознегодовал Джоко. — Назовите другую певицу, на которую сбегутся более четырнадцати тысяч человек.

— Тем более, — парировал Додж, — мы должны позаботиться, чтобы все эти обладатели билетов не разбрелись, чувствуя себя оплеванными.

Твид поднял ладонь, чтобы разговор не велся впустую.

— Подход к ситуации должен быть сугубо деловым. Что в дебете? Аншлаг. В завтрашних газетах я помещаю объявление на эту тему.

— Но это не так! — возмутился Додж. — Сотни дорогих билетов еще не проданы.

— Они предназначены для спекулянтов, — тихо объяснил Твид. — Заинтересованность кассиров — гарантия нашей прибыли.

— Как можно на это рассчитывать? — удивился Додж.

— В городе будет полно солидных покупателей. Взять хотя бы съезд представителей тяжелой индустрии и разных шишек. На них можно опереться.

— Да еще сэкономить на налогах, — ввернул Зигги.

— Мы можем превратить ее в главную приманку города, объявив, что все билеты проданы, — заключил Твид.

— Так можно поступать только со знаменитостью, а не с котом в мешке, — не уступал Додж.

Твид покачал головой.

— Сейчас Сиам Майами заткнет любую знаменитость. Она — тайна, загадка. Отсюда до Билокси за ней тянется шлейф слухов. На них клюют жители других городов, приезжающие за билетами. Если вам предстоит заключить выгодную сделку, то вы скорее отправите партнера на концерт, чем позволите ему скучать. Человек приходит домой и заявляет, что покорен Сиам Майами, — заметьте, первым в своей корпорации! Теперешние бизнесмены — парни с головой, никто из них не хочет прослыть профаном по части искусства.

— Вы слишком торопитесь, Гарланд, — предостерег его Додж и указал на зал. — Смотрите, она уже устроила перерыв.

Твид отмел это обстоятельство как не стоящее внимания.

— Джоко принес хорошие вести, и нам следовало бы к ним прислушаться.

Формулировка «следовало бы» отнюдь не свидетельствовала о склонности Твида к компромиссам. Таким способом он всего лишь создавал у собеседника впечатление, что и тот участвует в выработке решения. Словарь Твида отличался демократизмом, чего никак нельзя было сказать о его натуре.

— Вы только представьте себе: мы приезжаем в Форест-Хиллз, а ее там нет! — напирал Додж. — Она на долгие годы лишит нас возможности собрать хоть какие-то деньги.

Твид воздел указующий перст, что можно было принять за согласие пойти на попятный.

— Может статься, что вы окажетесь правы. Именно для того, чтобы подготовиться к любому развитию событий, я вас и созвал. У меня созрел план, который, надеюсь, встретит ваше одобрение. — Слово «надеюсь» играло в словаре Твида отнюдь не вспомогательную роль: оно заранее исключало всякие дебаты. — Хотелось бы начать с вас, сэр, — обратился он к Валентино — Просветите нас, насколько, на ваш профессиональный взгляд, плоха наша певица, если оставить в стороне рекламные соображения.

За стеклом Сиам завершила перерыв и снова запела в сопровождении оркестра.

Валентино потребовалось подтверждение, что он верно понял альтруизм Твида.

— Вы не ждете от меня, чтобы я оценил ее шансы на журнальную статью с фотографией на развороте?

— Совершенно верно. Просто ознакомьте нас со своим диагнозом. Затем порекомендуйте, как мы можем контролировать ее поведение во благо ее же карьеры.

— Психическое заболевание представляет собой протест против общества, — начал Валентино. Оригинальность данного замечания немедленно приковала к нему внимание избранной аудитории. Зигги гордился Валентино с его независимыми суждениями. — Мы употребляем слово «срыв», чтобы снять с себя ответственность, — продолжал психоаналитик. — Психическое заболевание проделало путь от зрительского спортивного зала до арены, где нет наблюдателей, а только одни участники. Личность, нуждающаяся в лечении у психиатра, заявляет, что общество обходится с ней несправедливо. Поскольку нам проще убрать ее с глаз долой, чем внести поправку в состояние общества, мы разглагольствуем о «срыве». Естественно, истина может заключаться и в обратном. Срыв может произойти в обществе, окружающем эту женщину: общество способно погрязнуть в скудоумии и жестокости, а женщина окажется кругом права. В таком случае то, что мы называем психическим заболеванием, всего лишь форма инакомыслия. Разумеется, вы вправе спросить, как такое количество людей, не интересующихся ближними и плюющих на их деградацию, могут пребывать в раздоре с обществом? Особенно если им никогда не жилось так славно, как сегодня? Мы, уравновешенные люди, не называем это инакомыслием, потому что это сработало бы против нас. Что мы сделали, чтобы заслужить такое? Мы ведем себя так же, как и все остальные. Мы тоже нуждаемся в защите. Отсюда и название «срыв».

— Вы что, намекаете, — Додж взмок, — что Сиам может оказаться нормальной, а мы все, нормально выполняющие свою работу, больными?

— Нет, мы не больные, — сказал Валентино.

Додж удовлетворенно откинулся на спинку стула, считая себя победителем.

— Мы хуже. Судя по тому, как мы поступаем с людьми по каждому серьезному и несерьезному поводу, именно мы, возможно, являемся переносчиками опаснейшего вируса.

Мотли довольно крякнул. Твид наслаждался обществом Валентино. От его улыбки ярость Доджа теряла силу.

— Стремясь зарабатывать деньги, — Валентино привстал, отреагировав на исходящую от Доджа угрозу, — мы — все мы — согласны вести страшную в своей обезличенности жизнь. Как мы умудряемся так собой пренебрегать? Как бы то ни было, такие уж мы есть, и от этого никуда не деться. Однако время от времени мы можем снова возвращаться к себе, не срываясь, а отгораживаясь от общества, иными словами, отрываясь. Здоровые женщины, приходящие ко мне на прием, именно отрываются, а не срываются. Но по-настоящему отрыв от реальности для них невозможен. Они слишком привязаны к своей лишенной иллюзий жизни. Иногда меня охватывает страх: полномуисцелению подлежат одни трусы.

Додж возбудился, как любой пуританин, считающий своим долгом искоренять грехи.

— Вы оправдываете безумие!

Валентино улыбнулся. Следующая его фраза прозвучала бы естественнее в устах закоренелого анархиста:

— Многие ваши институты оправдывают безумие любого, кто загребает деньгу. Большинство хватает удачу под уздцы и с гиканьем запрыгивает в седло. Все мы здесь неплохо зарабатываем, именно эксплуатируя свою незрелость. Зато приходится скрывать мудрость. Мало кто зарабатывает благодаря пытливости ума. Сокрытие знаний — вот путь к уважению и продвижению по службе.

Додж встал и повернулся к Твиду.

— Выведите его отсюда.

— Терпение, Стюарт, — сказал Твид.

— Зигги, вышвырни отсюда своего проклятого Франкенштейна!

Зигги вступился за врача:

— Мы попросили объективную оценку и получили ее. Если нам не нравится услышанное, то это не его вина.

Додж предпочел бы уйти, но не пускало уязвленное самолюбие. Ему отчаянно хотелось отыскать способ отомстить Сиам или хотя бы стать свидетелем ее краха.

Твид уважительно сказал Валентино:

— Если она находится в отрыве, как вы выражаетесь — а я не вижу причин оспаривать это ваше заключение, — то каков верный способ уберечь наши крупные вложения средств в нее?

— Это просто. В городе существует несколько прекрасных частных санаториев, откуда люди ежедневно ездят на работу. Могу рекомендовать один — возле парка Карла Скурца. Дорого, зато в центре.

— Как ее туда поместить?

— Дать взятку в триста долларов.

Даже Твид не скрыл удивления; Додж при этих словах врача сел.

— Старая история — ножницы между спросом и предложением. — Валентино забавляла показная невинность бизнесменов, почему-то считавших, что в других сферах более высокие требования. — Если не платить, то надо записываться в конец очереди и очень долго ждать.

— У нас нет времени, — сказал Твид.

— Загвоздка в том, — откровенно напомнил ему Валентино, — что ей, конечно, требуется внимание, вы сами это видите, но надо еще найти способ убедить в этом ее саму.

— Я знаю, как это сделать, — вставил Додж.

— Прошу вас, — прервал его Твид, — вы сможете высказаться, когда я закончу. — Твид помолчал, обводя глазами собеседников, взвешивая их темперамент и решая, достойны ли они посвящения в его план. — Срыв Сиам обойдется нам дороже миллиона долларов. Остается всего-навсего распродать ее по кусочкам, причем немедленно. Тогда мы сможем защитить наши капиталовложения до концерта. Сперва мы поручим ей исполнять рекламные песенки. Дальше пускай рекламирует товар: дезодоранты, кремы для лица, диетические продукты, всякую сексуальную дребедень. Вы разберетесь, что именно, — сказал он помощнику.

Следующее поручение адресовалось Зигги и другому помощнику:

— Вы займетесь кино. Возьмите в оборот Чи-Чи, пускай заключит с ней контракт на семь картин.

— Знаете, — вставил Додж, — в контракте Сиам появилось странное дополнение. Двадцать процентов от него причитается Барни. Неужели он будет получать по двадцать процентов и от этих ее доходов?

— Разумеется, — ответил Твид.

— Но он не имеет к ним ни малейшего отношения, — брезгливо сказал Додж.

— Это ее доход, — сказал Твид. — Пускай он имеет свою долю. Не будем нарушать закон.

Валентино не верил собственным ушам.

— Вы можете выручить целый миллион долларов, распродавая ее по кусочкам?

— Если поторопимся, — уточнил Твид.

— Несмотря на ее уныние?

— Именно из-за этого нам и придется так поступить. Мы не собираемся рисковать своим будущим. — Твида уже беспокоили результаты кампании.

— Глядите, — сказал Стюарт, указывая на окно, — она снова бросила оркестр.

От волнения голос Твида обрел безапелляционность:

— Мы должны найти способ ее обуздать.

Зигги встал.

— Я разберусь, в чем там дело.

— В ваше отсутствие мы решим второстепенные правовые вопросы.

Напутствие Твида еще не успело отзвучать, а Зигги уже семенил по скрипучему дощатому проходу. Сиам отошла от музыкантов в дальний угол зала. Там она мирно отдыхала, держась за спинку стального раскладного кресла. Зигги начал с дирижера:

— Что-то не так, Нунци?

Нунци был одним из большого числа даровитых, умных музыкантов, прибившихся к делу сразу после второй мировой войны и заработавших хорошую репутацию, но мало денег.

— Ты осуждаешь меня за эту заварушку, приятель?

Зигги знал, что заварушкой эта публика именует трагедию, и отрицательно покачал головой.

— Певичка у тебя что надо. Но она в дерьме. Вы ее заездили. — Он сочувственно опустил плечи. — Неужели ни один из вас, балбесов, этого не видит? У вас что, жевательная резинка вместо глаз? — Нунци призвал в свидетели альт-саксофониста: — Скажи, Скунжил, как, по-твоему, Сиам?

Скунжил закрыл глаза и с улыбкой покачал головой.

— Неотразима! Но измотана. Скоро у нее начнет обваливаться штукатурка в глотке.

— Спасибо, что просветили.

Зигги направился к Сиам, сам недоумевая, почему он начал с музыкантов. Рядом с Сиам он испытывал сильное замешательство. Она напустила на себя недоступный вид, изображая полную независимость и нежелание общаться. При его приближении на ее лице не отразилось никаких чувств. Чтобы добиться ее внимания, Зигги был вынужден с ходу взять быка за рога:

— Они говорят, что мы так обваляли тебя в дерьме, что теперь ты собираешься поделиться капелькой с нами.

Ее глаза загорелись, и она ответила с таким оживлением, словно готова была воспарить:

— Ты это признаешь?

— Они говорят, что ты начнешь свою карьеру с перерезания наших глоток.

— Я бы с удовольствием!

— Как бы ты ни гневалась, о нас не стоит мараться. Мы всего лишь паразиты, а ты — сеятель добра.

Сиам приняла сие покаяние с иронической усмешкой.

— Ты, должно быть, считаешь меня очень сильной женщиной, раз ждешь от меня милости к врагам.

Он пошатнулся и покачал от неуверенности головой. Его улыбка свидетельствовала, что она застигла его врасплох.

— Твои враги не стоят твоего мизинца. Ты знаешь, что можешь поступать так, как захочешь.

— Негодяи, вы так осложнили мою жизнь! Наилучшим способом расквитаться была бы месть.

Он терпеть не мог, когда красивые женщины отказывали ему в праве заглянуть им в душу, как только что поступила Сиам. Однако в данный момент существовала проблема поважнее этой. Признание факта, что Сиам готова пожертвовать карьерой ради мести, родило в нем ощущение собственной беспомощности. Раньше он не находил в ее характере даже намека на способность мстить и теперь ужасался, что они сумели довести ее до такого состояния. У него оставался один-единственный выход, чтобы возродиться из пепла, — быть с ней рядом. Тогда он, возможно, сумеет доказать, что он вовсе не размазня, что на его счету есть достойные поступки, что в решающий час ему можно довериться. Что он — не только бездушный механизм, за который она сейчас его принимает.

Он пошел по этому пути и сделал еще один неверный, еще более проигрышный ход. Им он привлек внимание Сиам, но одновременно усугубил свою сердечную боль.

— А ты бы поверила, — в этих словах содержался отчаянный призыв поверить, — что я раньше писал стихи? Даже тогда, когда приходилось содержать семью? Как-то весенним днем я увидел на скамейке пожилых людей. Как рано мы объявляем людей бесполезными, раз они не могут больше производить болты с гайками или придумывать разные надувательства! Мне захотелось написать на эту тему стихотворение. Но я не написал его, потому что на это потребовалось бы время, которое можно было с большей пользой посвятить скучному зарабатыванию денег. Стихотворение выбило бы меня из колеи. Я не написал его и сам превратился в своего героя, сродни тем старикам на скамейке. Я — преуспевающий менеджер, но моя жизнь завершена — разве такое возможно? Пойми, я толкую о настоящей жизни.

Он понял, что невольно зашел слишком далеко в саморазоблачении. Пойди он сейчас на попятный — и появится лишнее доказательство, что он всего лишь размазня.

— В тот самый момент, когда я признал собственный упадок духа, мне следовало написать стихотворение. Написать о том, как я оказался на скамейке, потому что отсутствие веры в самого себя не позволило мне вести осмысленное существование. Десять миллионов провалов — и те не должны были воспрепятствовать появлению этого стихотворения. Поэзия — это свобода.

Сиам зашагала прочь от него, он заторопился за ней.

— Я вышел, — кротко промолвил он, — чтобы узнать, что здесь происходит.

— Ты знаешь, что происходит. Я начинаю жить своим умом.

Он попытался перехватить ее взгляд, но она шмыгнула в чулан, заваленный старыми покрышками. Там принялась тереть уголки рта, вызывая улыбку. Улыбка получилась принужденной.

— Почему столь банальное происшествие повергло меня в такую бездну?

— Отойди от бездны.

— Не могу. Я чувствую себя голой и грязной.

— Пройдет месяц, год, два года, пять лет — и все встанет на свои места.

— А сейчас? Я живу сейчас.

— Сейчас просто не думай об этом. Лучше пой.

— Я думаю не об этом. — Ей было трудно освоиться с происходящим. — У меня не выходят из головы мои родители. Впервые с тех пор, как я перестала быть ребенком, я горжусь моей матерью. Представь себе, она не вывесила в окне золотую звезду, полученную за моего погибшего брата, потому что его гибель касалась только ее! Она сохранила в чистоте свою душу. А я в свою наплевала.

— Хватит копаться в своей жизни. Этим ты только накличешь беду. Они там, — он махнул рукой в сторону будки, — готовы упечь тебя в санаторий. Веди себя нормально, выбрось из головы серьезные мысли. Думай о телепрограмме, которую тебе хочется посмотреть на этой неделе. Думай о товарах, которые ты можешь приобрести со скидкой в своем любимом магазине. В какой торговый центр тебе бы хотелось отправиться за покупками? Ради Бога, забей голову чепухой и успокойся. Продержись на плаву до концерта. Выступи на нем, а после ты будешь принадлежать только себе.

Она двинулась было обратно, собираясь продолжить репетировать, но на полпути обернулась и тихо спросила:

— Ты хоть что-нибудь слышал о…

Зигги отрицательно покачал головой.

— Скоро у меня появится время, и я весь город переверну, чтобы его найти.

— Ты все еще сидишь на скамейке запасных, Зигги.

— Со дня на день я преподнесу тебе сюрприз и выйду на поле. Пока же, — подытожил он, оставляя ее с оркестром, — мне недостает твоей смелости.

Зигги зашагал обратно в будку. Там его ждало кошмарное зрелище — жемчужно-серая замшевая перчатка на руке у Монка.

— Зигги, — обратился к нему Твид, — Стюарт дает нам гарантию, что сумеет обуздать Сиам.

— Ни под каким видом! — отрезал Зигги. — Вам известно, как он собирается этого добиться?

— Нет, — сознался Твид.

Зигги покосился на огромную перчатку на руке Монка.

— Валяй, Стью, объясни Гарланду свой расчудесный метод.

Додж стянул перчатку с пятерни Монка.

— Вик Буоно, будучи владельцем большого клуба на Ист-Сайде, рассказывал мне, как он держал в повиновении своих баб. У него они делились на две категории: миниатюрные и длинноногие. Иногда ему приходилось надзирать сразу за дюжиной в один вечер. Добавьте к этому одну-двух, обслуживавших лично его. Вик клянется, что он не знал с ними хлопот. Они попадали к нему настолько измотанными, что сами задирали подбородки, дабы получить оплеуху и успокоиться. Уходя на покой, он передал свое секретное оружие мне. — Додж бросил под лампу на стол перчатку. Толстая замша не расправилась, а сохранила форму пальцев, готовых сжаться в кулак.

Твид брезгливо покосился на орудие истязания, не желая к нему прикасаться.

— Только не рукоприкладство, — предупредил он.

— Это не то, что вы думаете, — принялся объяснять Монк. — Вы взгляните: с подкладкой, без швов. Никаких следов.

— Она сама пометит того, кто поднимет на нее руку, — предостерег Зигги.

— Вот это нам и надо выяснить. — Додж наблюдал за Твидом, осторожно мявшим в руках перчатку. — Посмотрим, способна ли она огрызаться. До Форест-Хиллз осталась неделя. Рано или поздно мы должны определиться, кто кого: эта истеричка — нас или мы — ее.

Твид отбросил перчатку и отрицательно помотал головой.

— Слишком рискованно. Ваше мнение? — обратился он к Валентино.

— Хорош любой эффективный метод. — Заключение Валентино прозвучало как гром среди ясного неба. — Если ей требуется шок, прибегнем к лечению шоком.

Мотли рассвирепел:

— Раньше я вами гордился! Вы казались таким осведомленным и независимым в суждениях! А теперь вы рекомендуете это?

Валентино остался невозмутим.

— Меня пригласили для того, чтобы выслушать мое объективное заключение. — Он помедлил. — Я не говорю, что в восторге от собственных суждений, не утверждаю даже, что они справедливы. Но предложенный метод имеет право быть опробованным.

— Значит, пробуем перчатку. — Валентино убедил Твида своим здравомыслием.

— Если бы такой совет дал уличный бродяга, вы бы к нему прислушались? — спросил Зигги. — Она слишком тонка для такого обращения.

Твид посмотрел на Валентино, ожидая ответа от него.

Валентино сперва как будто согласился с Зигги:

— Да, она умная и тонкая молодая женщина. У нее твердый характер. Но подспудно ее гнетет чувство вины из-за того, как она повела себя на пути к успеху. Значит, она у вас в руках. Если вы сможете контролировать ее, используя ее угрызения совести — а это почтенный, испытанный метод, — то контролируйте на здоровье, это ей же пойдет на пользу.

— Вы кичитесь своей образованностью, а лижете им задницу, как последний сутенер! — крикнул Зигги.

— А мне его доводы кажутся логичными, — заявил Додж. — Вы выслушали Валентино, Гарланд. Ничего новогомы не изобретаем.

— Как у вас получается при таких знаниях оставаться тряпкой?! — заорал Зигги на Валентино.

— Я не защищаю сам принцип, — принялся объяснять несколько обиженный Валентино. — Мое дело — найти действенный метод.

— Зигги, у тебя психология неудачника, — поддержал его Додж.

— Ненавижу болванов, страшащихся неудач, — сказал Зигги. — Копни поглубже, задень этих кривляк за живое — и обнаружишь трясущегося труса, готового кого угодно лобызать в задницу. Продолжай, — крикнул он Валентино, — доведи до конца свою победную психологию!

Валентино был вынужден спасать свое положение. Ему ничего не оставалось, кроме как доказать, что он так же уверен в своем суждении, как Зигги — в своем.

— Важно одно — сработает ли метод. Если можно вернуть морских пехотинцев домой и извести с их помощью наркоманию, я первым предложу раздавать наркоманам бирки и готовить их к отстрелу.

— Вот видите, — торжествующе сказал Зигги Твиду с видом исполнителя, принимающего аплодисменты, — ваш победитель показал свое истинное лицо.

— Раз университетские психологи подрабатывают в рекламных агентствах, уговаривающих нас покупать опасные для здоровья препараты, то почему бы мне не помочь певице достичь успеха?

— Мы слышим откровение, возвещающее о появлении новых святых, — язвительно заметил Зигги. — Среди них нет ни одного неудачника, но почему-то они все вокруг себя превращают в пепел. — Валентино вспыхнул, но Зигги вцепился в него мертвой хваткой. — Вам со Стью осталось только примкнуть к халтурщикам из Музея современного искусства. Они называют телевизионную рекламу искусством и огребают один приз за другим. Возможно, это и искусство, но уж больно откровенно оно демонстрирует, как мы презираем друг друга.

— Прошу отметить, — призвал его Валентино, — что я никогда не гневаюсь на своих противников.

— Это ваше достоинство, — согласился Зигги.

— И так происходит не потому, что я не снимаю маски профессионала. Я могу позволить себе спокойствие, потому что знаю, мои враги затягивают петлю на собственной шее, даже если упражняются в презрении к другим. Они делают жертвами других, но сами при этом превращаются тоже в жертвы. Разумеется, — с сарказмом продолжал он, — я бы присуждал призы за телевизионную рекламу. И делал бы это на День благодарения. В этот день я возносил бы хвалу автомобилям с запланированным моральным износом, дорогой страховке, не покрывающей аварии, заложенным домам, в которых крыша дает течь и которые разваливаются, прежде чем в них успеет прожить одно поколение. Еще роскошным жилым небоскребам, в которых применяются современные материалы, заставляющие вас затыкать уши в гостиной, когда сосед спускает воду в унитазе. Я бы возносил хвалу всем этим приборам, ломающимся при первом прикосновении. Ремонтникам, которые ничего не чинят, а только дерут втридорога. Игрушкам, которые выходят из строя, проработав не больше минуты, или требуют замены незаменяемых элементов. Отдельно я поблагодарил бы докторов, обожающих делать людям операции, поскольку это хорошо отражается на счетах, а ваша медицинская страховка гарантирует возмещение. От меня получили бы благодарность адвокаты, не слишком старающиеся вас защитить, потому что среди их клиентов числятся ваши противники по судебному процессу. Я также испытываю благодарность за оскудение нашего языка, которым мы обязаны рекламе, за проникновение в наши дома нечестности и надувательства, уже воспринимаемых как вполне респектабельные способы выживания. Но в первую очередь я благодарен стилю без содержания. Все это внушает мне веру в существование справедливости на этом свете. В действительности справедливость никогда не приводила в равновесие чаши весов, а лишь усиливала хватку могучих лап на чужом горле.

Зигги казалось, что до него доносится эхо его собственных мыслей. Он сам излагал нечто подобное Барни, что, однако, не помешало тому сбежать. Поток красноречия Валентино отрезвил Зигги. Он сказал:

— В мире вашей справедливости мне жаль тех, кто медленно постигает истину.

— И мне, — ответил Валентино.

Твид громко щелкнул пальцами, заставив их умолкнуть. Он смотрел в окно на Сиам, устроившую очередной перерыв и спешащую отойти от музыкантов подальше. Монк уловил чуть заметное движение его большого пальца и понял, что наступил его час. Он медленно и с видимым удовольствием натянул перчатку, по-паучьи растопыривая пальцы. Стоило Монку встать, как Зигги схватил его за шиворот, заставив снова сесть.

— Учтите, Гарланд, если этот цербер выйдет отсюда, я вообще уйду, — предупредил Зигги.

Твид проявил полное понимание:

— Зигги, я не могу позволить ситуации выйти из-под контроля, как это произошло у Доджа, а теперь у вас. Метод, конечно, не из приятных. Я присоединяюсь к профессору и говорю, что это не в моих принципах. Но мы должны заставить ее петь по нашим нотам. Это единственный способ гарантировать ее появление перед публикой.

— Она появится, но это будет уже не она.

Твид не собирался спорить:

— Без риска никогда не обходится.

Он снова подал Монку знак. Монк встал, косясь на недостающего ему до плеча Зигги.

— Не мешайте ему, — велел Гарланд Зигги. — Мы все равно это сделаем — либо сейчас, либо потом, без вас.

Мотли больше не стал удерживать Монка.

Монк спокойно двинулся вдоль стены, стараясь, чтобы рука в перчатке выглядела как можно более невинно. Сиам не обратила на него внимания. Монк зашел со стороны группы духовых и очутился на сцене. Он уже пересекал сцену, а Сиам по-прежнему не догадывалась, что ее ждет. Она стояла в дальнем углу, напряженно размышляя и глядя в пол. Если она и услышала шаги, то, скорее всего, решила, что кто-то из музыкантов направляется в уборную за кулисами.

За стеклянным щитом Зигги сказал:

— Она разобьет ему башку.

Монк шагал по сцене на ватных ногах. Ему не очень нравилось бить женщину в присутствии музыкантов. Но чем больше он ощущал нервозное и какое-то пассивное присутствие Сиам, тем больше наполнялся уверенностью в своей правоте. Он чувствовал, что избить эту ничего не подозревающую стройную бабенку — все равно что раз плюнуть. Он заранее наслаждался своим физическим превосходством. Ему страшно повезло — она будет принадлежать ему! Додж открыл ему секрет: с ней слишком хорошо обращались, поэтому она расхрабрилась. Он навешает ей оплеух, и это позволит ему стать ее хозяином.

Внезапно Сиам подняла глаза, словно кожей почувствовала грязные намерения Монка. Их разделяло всего несколько шагов. Она не удивилась и ничего не заподозрила. В его приближении она не усмотрела никакой угрозы. В последнюю секунду разглядела перчатку на его руке. Это показалось ей странным, но не предостерегло. Она не могла догадаться, что он задумал.

Она смотрела, как Монк заносит руку, и следила, как она опускается. В самое последнее мгновение она сообразила, что ее ждет, и сбросила оцепенение, но было уже поздно. Она получила могучий удар по лицу и потеряла зрение. У нее подкосились ноги, она заметно пошатнулась. Голова мотнулась влево, потом в другую сторону — от второго удара. Она вытянулась в струнку, парик съехал набок, в уголке рта проступила кровь.

Наблюдая через стекло за экзекуцией, Додж поспешно заверил Твида:

— Не беспокойтесь, кожа цела. Это внутреннее кровотечение.

Монк так размахнулся, что потерял равновесие. Сиам очень хотелось впиться ногтями в его мерзкую физиономию со сжатыми губами. Она занесла было руку, но у нее не хватило силы, чтобы защититься. Ей было стыдно бить людей. От его ударов она испытывала не только боль, но и стыд, словно ее вымазали грязью. Она попробовала защититься, но дальше слабой попытки дело не пошло. Она чувствовала себя раздавленной страшной усталостью.

Зигги не верил собственным глазам. Он по-прежнему ждал, что Сиам даст Монку сдачи, окажет хоть какое-то сопротивление. Ничего подобного так и не дождавшись, он чувствовал и себя побитым. Она немного постояла, приходя в себя, после чего приготовилась петь. Зигги вобрал голову в плечи и вышел из будки. Никто его не окликнул, никто ничего не сказал ему про певицу, которую он довел до такого состояния.

— Сработало! — На напряженном лице Доджа появилась ухмылка. — Вот вам и необходимая гарантия.

— Заказывайте место в санатории, — приказал Твид Валентино. — Отсюда повезем ее прямо туда. Наконец-то она стала управляемой.

Глава 44

— Барни! Эй, Барни!

Барни огляделся. На тротуаре перед «Американой» было полно народу. Он продолжил путь, решив, что незнакомый голос окликает не его. На гладком тротуаре перед отелем громоздились чемоданы, рядом были припаркованы в два-три ряда такси и длинные черные лимузины из аэропорта. По залитым светом прожекторов ступеням сновали вверх-вниз оживленные люди.

— Барни!

Он стал озираться, но не увидел ни одного знакомого лица. Отель покидали роскошно одетые дамы, по-утреннему щуря накрашенные глаза, словно перед тем, как выйти на яркий дневной свет, они долго томились в темном кинозале.

Привратник распахнул дверцу такси, однако ни ног, ни головы не появилось, вместо этого высунулась приветственно машущая рука. За рукой последовало тело. На лице пассажира такси застыло деловое оживление, интересовавшее Барни не больше, чем чужая почта в почтовом ящике. Пассажир смотрел на Барни. Было очевидно, что они знакомы, но Барни никак не мог его узнать.

— Разве вы меня не помните? — Пассажир явно гордился собой.

— Конечно, помню. — Барни вовремя осенило. — Вы занимались нашим выступлением в зале в Джерси.

— Это было ваше первое гастрольное выступление. — Он сиял. — Вы проделали неблизкий путь. — Соприкосновение с чужим успехом наполняло его энергией. — Через два дня Сиам поет на стадионе. Ну и задаст она им жару! Давно не видел такого ажиотажа.

— Что вам не спится с утра пораньше? — спросил Барни.

Рядом распахнулась дверца такси. Водитель высунулся в окно.

— Счетчик, мистер.

Импресарио согласно кивнул.

— Пусть себе щелкает. — Он с улыбкой зашагал рядом с Барни.

Барни отнесся к нему с симпатией. Это был тот самый человек, который плакал, когда Сиам пела перед полупустым залом. Конечно, внешность обманчива. Возможно, у него такие же нелады с совестью, как и у остальных его собратьев по ремеслу. Впрочем, у Барни сохранились о нем хорошие воспоминания.

— Вчера Твид продал мне права на организацию выступлений Сиам на Восточном побережье. — Он хлопнул Барни по плечу. — Я пустил на это все деньги, которые только сумел раздобыть. Даже банковский кредит исчерпал — свой и жены. — Ему нравилось быть участником большой игры. — Твид запросил немало, но игра стоит свеч.

— Они всегда делают это на паях?

— Твид сказал, что ему нужны деньги, чтобы заплатить компании, которая будет снимать ее для телевидения. Гарланд — большой жулик: у нас будет болеть голова, а он станет загребать деньгу. Подписан контракт с Чи-Чи на съемку Сиам в семи картинах. Кроме того, она поет теперь рекламные песенки.

— Почему концертами не занимается Зигги?

— Вы что, с луны свалились? Наверное, вы по горло заняты другими красотками?

— Нет, я ушел с этой работы.

Барни тут же лишился уважения собеседника. Можно было подумать, что его обманом принудили к общению с призраком. Он шагнул к такси, бросив:

— Странно, что мне ничего о вас не рассказали. Я поинтересовался, почему не видно Зигги, а о вас как-то не подумал.

Барни схватил его за рукав.

— Что случилось с Зигги?

— Его вытеснили. Бедняга Зигги! Мне его жаль. Провести в этом бизнесе всю жизнь и остаться на бобах! — Желая побыстрее закончить беседу, импресарио протянул руку, чтобы завершить дело поспешным рукопожатием.

— Что поделаешь. — Барни потряс его руку. — Крупные акулы слопали мелкую.

— Хладнокровный мерзавец! — Импресарио остался недоволен реакцией Барни.

Тот встретил его наивность улыбкой.

— Таким я стою больше, чем в облике доброго самаритянина.

Импресарио, уже собиравшийся сесть в машину, внезапно выпрямился и ободряюще улыбнулся.

— У меня найдется дело для молодого человека с головой на плечах. Хотите поработать со мной?

— Нет, благодарю. — Барни махнул рукой в сторону вокзала «Гранд Сентрал». — Я еду за билетом на бейсбольный матч.

Импресарио воспринял его ответ как попытку набить себе цену.

— Даю вам двести пятьдесят в неделю плюс расходы.

— Нет, спасибо.

— Двести семьдесят, больше никак.

— Спасибо. Я знаю, что не использовать ценный опыт стыдно, но я научился свысока смотреть на деньги. На них приобретаются только миражи.

— Если передумаете, дайте знать. — Импресарио протянул ему визитную карточку и сел в такси.

На углу Барни смял карточку и бросил ее в урну. Он жалел о встрече с импресарио, но радовался за Сиам. Судьба Зигги вызвала у него удивление, но не шок. У него было предчувствие, что самое тяжелое еще впереди. Для нихбыло естественно сразу доходить до того, о чем он был способен подумать только в последнюю очередь. Этот недостаток внушал ему уныние. Пока он силился сообразить, какие еще гадости есть в запасе у Твида с Доджем, у него в голове зазвучал жизнерадостный голос Сиам: «Давай ляжем. Самое лучшее в сексе — это сон». Он широко улыбнулся, не стесняясь прохожих. Преимущество Нью-Йорка заключается в том, что здесь можно прилюдно давать волю своим чувствам, не привлекая постороннего внимания.

С его лица не сходила улыбка, но мысли о Сиам навевали на него печаль. Это была не тяжесть на сердце, а нечто худшее — грусть, коренящаяся в непонимании. Ее поступки были лишены последовательности. Он еще мог понять, если бы она решила отдаться Доджу, сбежав с гастролей. Но то, что она вернулась к этому подонку, признавшись в желании выйти за Барни замуж, было еще хуже, чем перестать для него вообще существовать. Его брала оторопь, ему было непонятно, как можно поступать согласно своим прихотям и при этом не изменять себе. Возможно, на это толкает честолюбие. Возможно, он просто ей завидует.

Он мучался, ощущая болезненное невидимое соприкосновение с нею. Сиам оставила живую память о себе. Он брел этим солнечным утром по Бродвею, где все сулило удовольствие. Однако знал, что никто и ничто не заменит ему Сиам. Их прервавшаяся близость сделала его одиноким. Они были так близки друг другу! Сама ее постоянная готовность вобрать его в себя была для него источником наслаждения. Ужас заключался в том, что их интимная жизнь не ограничивалась плотским соитием. Когда они просто гуляли вдвоем, довольные и счастливые, он чувствовал, что ее взор купается в нем. От этого испытывал душевный восторг. Видеть ее рядом, наслаждаться улыбкой на ее устах, даже намеком на улыбку — все это женщина не в силах забрать с собой.

Он не мог забыть ее, Даже находясь в толпе нью-йоркских женщин со стройными ногами, щеголявших этим летом в особенно коротких платьях. Он никогда еще не видел столь завлекательной женской одежды. Благодаря ей каждая женщина получала шанс стать объектом мужского внимания. Счастливое открытие сезона состояло в том, что пара стройных ножек, оголенная практически на всю длину, делала еще привлекательнее женское лицо. При столь демократическом стиле женщина не нуждалась более в торчащей груди, кудряшках или сияющем взоре, чтобы обратить на себя внимание. Ей достаточно было присесть, чтобы превратиться в усладу для глаз.

Шагая под огромными плакатами, Барни вспоминал ярко одетых мужчин, которых он видел в офисе у Зигги при первом посещении. Тогда он счел их представительность и броскость напрасными ухищрениями. Желая добиться успеха, они шли на все, но не могли исправить совершенные против них несправедливости. Теперь Барни оказался в их положении, хотя их мерки, определяющие успех, были ему чужды. Он тоже не мог бороться с несправедливостью Доджа, Мотли, Твида. Не имея денег, он не обладал никаким иным оружием, кроме Насилия. Прибегнув к насилию, он окажется в тюрьме. В принципе, он не возражал против такого метода борьбы, он казался ему более естественным и эффективным средством, нежели бесшумные козни менеджеров. Но его совершенно не устраивало то, что придется поплатиться свободой за попытку хотя бы частично поквитаться с Доджем. Додж не пострадает, разве что отделается травмой, которую ему нанесет мститель Барни. Барни же будет расплачиваться вдвойне: за то, как поступил с Доджем, а потом за нарушение закона. В этом заключалась кошмарная несправедливость по отношению к тем, кто и так пострадал от несправедливости. У жертвы нет иного выхода, кроме сознательного риска стать жертвой вторично, добиваясь восстановления попранной чести и справедливости.

Не заботясь, куда его несут ноги, он забрел слишком далеко и вернулся на вокзал по Лексингтон-авеню. На вокзале ему бросилось в глаза столпотворение модно одетых мужчин перед телефонными будками. Сначала он решил, что попал на съезд миллионеров, но потом увидел у каждого в руке по несколько десятицентовых монет. Все будки были заняты. Желающие позвонить напомнили ему солдат, хлынувших из казарм к ближайшим автоматам, чтобы сообщить любимым о своей увольнительной. Всем этим мужчинам не терпелось прильнуть к трубке, но на их лицах не было заметно радости. Очереди перед будками почти не двигались; пассажиры в модных костюмах, прибывшие из Вестчестера, еще больше удлинили очереди.

Барни стало любопытно, кто же это такие. Он замедлил шаг, не боясь быть принятым за зеваку. Некоторые не заботились прикрывать двери будок, и Барни уяснил, что все они звонят в одно и то же место — агентство по найму рабочей силы «Джерри Дилз». Это были безработные. Барни предстала оборотная сторона медали. Ему было очень интересно смотреть на этих актеров поневоле, расхваливающих свой ум и профессиональные навыки. Сотрудники ведомств по найму должны были быть идиотами чистой воды, если верили хотя бы половине того, что им плели. Как вообще можно внимать таким фантазиям? Вид толпы вызывал у него улыбку, хотя он знал, что безработных, даже из богатого сословия, следует пожалеть. Кому не приходилось испытывать мук из-за отсутствия работы и своего бессилия перед враждебной посредственностью? Он понимал, что люди в телефонных будках вынуждены делать ставку на воображение. Безработные — самые сообразительные люди на свете. Они должны создавать у работодателя иллюзию их преуспеяния. На шее у них тугая петля со множеством узлов — заложенный дом, жена, дети, страховка, счета, школа; в таком виде они добиваются работы, от которой их, возможно, будет тошнить.

Прилив безработных представлял собой настолько жизнеутверждающую картину, что Барни решил приходить на вокзал поутру всякий раз, когда ему понадобится улучшить настроение. Лучшей комедии нельзя было себе представить. Он упрекал себя за то, что плохо думает обо всех этих людях. Однако, когда приходится ежедневно тянуть лямку, человек перенасыщается ненавистью, после работы он читает в газете об убийствах, и это уже воспринимается как естественное продолжение рабочего дня.

Зрелище подняло Барни настроение. Он как будто не испытывал недобрых чувств к людям, просто такие моменты грех упускать. Он знал, как несладко попасть в зависимость от сегодняшних работодателей и дожидаться потом, когда у тебя появится работа. Конечно, далеко не у всех из них отсутствовала совесть, что только усугубляло терзания Барни. Однако все они подчинялись логике разрушения. Ненависть к ним, охватившая его, проистекала из предчувствия, сколь бесчеловечны они будут, когда усядутся за письменный стол. Он испытывал удовлетворение, видя их в тисках системы. Что это за система? О, ее легко распознать: при ней каждый по очереди испускает крик ужаса, но никто никого не слышит.

Он шел, упрекая себя в ненависти к этим временно беспомощным людям. Однако он понимал, что эта ненависть — средство выживания, что оправдывало его в собственных глазах.

Глава 45

Шофер припарковал лимузин перед входом в санаторий. Вокруг кипел муравейник. Монк вышел и протиснулся между грузовичками окрестных жителей, снабжающими заведение поутру хлебом, молоком и чистым бельем. Дежурная позвонила в отделение, где находилась Сиам. Монк уселся на кожаную скамью вместе с господами и дамами, пришедшими забрать своих подопечных. По широким мраморным ступенькам в вестибюль спустилась медсестра. Подозвав Монка, она спросила:

— Вы забираете мисс Сиам на сегодня?

— А что?

— Вчера вечером нам пришлось дать ей большую дозу успокоительного, чем обычно.

— Что она натворила?

— Она не желала расставаться с окровавленным галстуком и гнилыми картофелинами, которые мы обнаружили у нее в сумке. Вопила, щипалась, обзывала нас всякими бранными словами.

— Вы сообщим об этом мистеру Твиду?

— Я сделала запись в ее истории болезни. Диагноз будет сообщен мистеру Твиду лечащими врачами. Вас я просто предупреждаю, чтобы не забывали об осторожности.

— У нас есть на нее управа.

— Она обязательно должна ехать сегодня на работу?

— Да, это очень важно.

— Работа требует ношения меховой шубы?

— Нет. Но она все время жалуется на озноб.

— Из-за повышенной дозы снотворного она не завтракала. На то, чтобы прийти в себя, ей понадобится около часа.

Санитарка привела в вестибюль бледную, безучастную Сиам. Монк аккуратно взял ее под руку и повел к лимузину.

— Езжайте прямо, — сказал он шоферу. — Потом я скажу, куда повернуть. Мы не торопимся.

— Куда мы едем? — спросила Сиам, кутаясь в мех.

— В женское исправительное заведение в Гринвич-Виллидж.

— Зачем? — бесстрастно спросила она.

— Ты не читала сценария?

— Читала, а как же.

— Там снимается реклама средства от перхоти.

— Очень реалистично, — произнесла Сиам, глядя прямо перед собой.

Монк покосился на нее, боясь, что это насмешка. Он готов был допустить, что под действием успокоительного человек приобретает отменное чувство юмора. Он знал, что ее придется битый час возить по улицам, прежде чем пройдет действие успокоительного, а вместе с ним исчезнет бледность. Он усматривал в этом удобную возможность сытно позавтракать в «Плазе» за счет боссов.

— Хочешь позавтракать? — вежливо спросил он ее.

— Я не голодна. — Она сморщилась от неприятного привкуса во рту и пошире открыла рот. — Я пила апельсиновый сок.

— В «Плазу», — приказал Монк шоферу и посмотрел на Сиам. Та не стала возражать.

После завтрака, который поглощал один Монк, они покатили по Пятой авеню и, достигнув Гринвич-Виллидж, остановились перед массивным зданием. От жилого дома его отличали разве что решетки на окнах. Монк привел Сиам в мраморную пристройку, напоминавшую отделение банка своими расположенными полукругом окошечками, похожими на кассовые. Здесь их поджидала съемочная группа, напоминавшая цыганский табор. В центре помещения прямо на полу было свалено осветительное и звукозаписывающее оборудование. Только один из членов группы был одет, как и подобает представителю Мэдисон-авеню. Это режиссер — высокий красивый мужчина с вьющейся седой шевелюрой. Судя по выражению его лица, он был приверженцем строжайшей дисциплины. Вообще он был воплощением совершенства, способным, казалось, поставить самому себе неудовлетворительную оценку даже за непроизвольный чих. Любезно поприветствовав Сиам, режиссер сообщил Монку, что начальник тюрьмы предоставил в их распоряжение одну из душевых, где можно устроить гардеробную и гримерную.

Надзирательница в темной юбке и белой блузке провела их в ворота позади пустующих кассовых кабинок. Группа оказалась в тесной приемной, похожей на аналогичные помещения в бедной больнице. Здесь уже было приготовлено тюремное одеяние Сиам в сине-белую полоску.

Сиам посмотрела направо, и ее взору предстало тоскливое зрелище. Вдоль стен тянулись забранные решеткой клетки, в каждой из которых томились по четыре ярко одетые женщины. Вульгарная косметика делала их похожими на карикатуры. Женщины делились на толстых и тощих. Всех их заметно мутило от страха. При приближении любого начальства глаза каждой приобретали отсутствующее выражение. Одна из женщин была так жирна, что не могла прямо держать голову, она у нее все время запрокидывалась назад.

— Кто это такие? — спросила Сиам у надзирательницы.

— Доставлены сюда из суда прямо ночью, — ответила женщина тоном экскурсовода.

— Что они натворили?

— В основном, занимались проституцией. Некоторым предъявлено обвинение в оскорблении словами или действием. Трудно сказать, что за чем следует: наркотики за проституцией или наоборот. Наверху у нас есть госпиталь, где их отучают от вредной привычки. Но через пять минут после того, как они выходят на свободу, их встречают в ближайшем подъезде или на входе в метро приятели — и снова пошло-поехало.

— Они часто к вам попадают?

— Большинство — завсегдатаи.

— Странно, когда человек превращается во вращающуюся дверь.

— Странно, но реально. — Надзирательница не пожелала продолжать беседу под этим углом. — Высокооплачиваемые проститутки сюда никогда не попадают — адвокаты сразу добиваются их освобождения под залог. Эти — беззащитные дурочки без гроша за душой.

— Простите, — вмешался режиссер, — но у нас жесткое расписание.

По пути в душевую Сиам спросила:

— Неужели город сдает свои тюрьмы для съемки рекламы?

— Ни в коем случае! — Вопрос показался режиссеру оскорбительным. — Мы сообщаем департаменту исправительных учреждений о своих нуждах. Если у них есть свободные помещения, с нас не берут денег. Действует джентльменское соглашение, мы вносим примерно двести пятьдесят долларов на спортивный инвентарь и все такое прочее.

Оказалось, что тюрьма отвела им не душевую, а соседнее помещение. В двери душевой имелось окно из толстого стекла, через которое надзирательницы могли следить за помывкой заключенных. Сиам тяжело опустилась в предназначенное для нее кресло, и гримерша начала превращать ее в неряху, как того требовал сценарий первой части ролика.

— Что здесь за вонь? — спросила Сиам у приставленной к ним надзирательницы.

— Мы дезинфицируем одежду поступающего к нам контингента. Они выходят от нас гораздо более чистыми.

— А что там за комнатушка с белым столом?

— Там поступающий контингент проходит личный осмотр. Мы проверяем у каждой влагалище и задний проход на наличие спрятанных наркотиков.

Появилась надзирательница с офицерскими нашивками.

— Надеюсь, вы не будете возражать, — сказала она режиссеру, — если, согласно нашему разрешению, образцовые заключенные посмотрят, как вы работаете? Они будут наблюдать за вами из столовой — это напротив, через коридор. Они вам не помешают.

— Сделайте одолжение, — сказал режиссер.

Облаченной в тюремную робу Сиам была вручена жестяная кружка.

— Будете колотить ею по решетке, требуя средство против перхоти «Гламодрим».

Сиам взяла кружку. Все вышли в вестибюль и стали ждать грузовой лифт. Группе было сказано, что лифт задерживается, так как из него выгружается съемочное оборудование; чтобы не терять зря времени, можно было бы подняться по лестнице. Группа выбрала лестницу. Надзирательница отперла дверь. Когда группа начала восхождение, дверь снова закрылась. Процедура открывания и запирания дверей повторялась на каждом этаже; кроме двери лестница отсекалась от каждого этажа решеткой. Сиам успела заметить на одном из этажей заключенную, копавшуюся в мусорной корзине. Женщина совала себе за пазуху пищевые отбросы.

Поднимаясь по выметенной, хорошо освещенной лестнице, Сиам внезапно схватилась за перила — у нее закружилась голова от страха перед тюрьмой. Дело было вовсе не в лазании по мусорным корзинам — в заведении соблюдалась чистота — и не в клетках с выставленной на всеобщее обозрение парашей; пожалуй, она ждала более пронзительных картин; ужас тюрьмы состоял в том, что угодившая сюда женщина могла кануть в пустоту. За стенами тюрьмы копошились миллионы людей, но здесь это ровно ничего не значило. Заключенная превращалась в ничто, поскольку о ней никто не тревожился. Никто, за исключением тех, кто ее сюда упек, о ней не вспоминал.

Сиам поняла, что и она находится отчасти в таком же положении. Ее спасением был Барни. Пока он не появится, она будет паинькой, чтобы ее не глушили успокоительным. Она будет старательно сниматься в рекламе.

Они достигли нужного этажа. Для них отперли очередную дверь. Тюремный коридор уже был освещен переносными прожекторами, телекамера готова к съемке.

Сиам вошла в тесную каморку, сжимая в руке кружку. В стене напротив камеры было два застекленных окна, за которыми столпились обладательницы черных лиц. Они таращили на нее глаза, испытывая почтение к такой важной персоне. От их уличной закалки сейчас не осталось ничего, кроме шрамов и фонарей под глазами.

Сиам стало настолько не по себе, что она не могла ни пошевелиться, ни заговорить. Ее спас смех ассистента режиссера и звукооператора, которые вошли к ней в камеру в сопровождении других членов группы и надзирательницы с офицерскими нашивками. Сиам последовала за ними в угол камеры, где имелось окошко с решеткой и стальной сеткой. В окне высокого жилого дома напротив мужчина занимался эксгибиционизмом, рассчитывая на внимание обитательниц тюрьмы.

Надзирательница нисколько не удивилась.

— Нам пора покинуть этот район. Теперь здесь живет такой люд, который и в тюрьму-то пускать опасно. Раньше под нашими окнами проходила наземная железная дорога вдоль Шестой авеню, а что творится теперь — сами видите. Времена изменились. Раньше мужчины заглядывали в наши окна, чтобы застать девочек в чем мать родила, теперь бесплатные зрелища наблюдают они сами. Ничего, скоро мы переведем их на остров Рикерс. Там им будет гораздо лучше, чем в Виллидж. Тамошняя колония расположена у самой взлетной полосы аэропорта Ля Гардиа. Лучше слушать рев взлетающих самолетов, чем смотреть на сумасшедших, демонстрирующих себя женщинам-заключенным.

Заключенные встречали ужимки эксгибициониста восторженными воплями.

— Пора снимать, — сказал режиссер. — Все по местам!

Сиам отвернулась и направилась со своей кружкой к решетке, так и не рассмотрев голого психа. В окнах запертой Столовой по-прежнему чернели женские лица, завороженно наблюдавшие за волшебным действом.

Режиссер указал на высокого мужчину сбоку от камеры, который послушно принялся зачитывать приятным баритоном:

— Вы ощущаете себя узником собственной перхоти?

Сиам грустно смотрела в камеру через решетку. Баритон продолжал:

— Из-за перхоти ей не видать свободы.

Режиссер жестом приказал вступать Сиам. Она застучала кружкой по решетке.

Баритон зачитал:

— Она знала, что ее тюремный срок подходит к концу, но не могла представить себе жизнь под гнетом отвратительной проблемы — ее замучила перхоть.

Режиссер указал на модно одетую манекенщицу, которая показала камере только свою руку. В руке была емкость со средством от перхоти, которое тотчас полилось в кружку Сиам.

— Снято! — крикнул режиссер, довольный собой. — Сиам, мы запишем ваше пение для начала и конца ролика в студии.

Она согласно кивнула.

Косметолог, гример и костюмерша накинулись на Сиам, чтобы превратить ее в красотку, каковой ей требовалось стать для второй части рекламы. Одна причесывала ее, другая придавала ее лицу беззаботное выражение, присущее женщине, не приговоренной к тюремному сроку заключения и не изводимой перхотью, третья сорвала с нее полосатую робу и обвязала выходным платьем, вместо того чтобы надеть его на нее через голову. Все бегом покинули камеру, оставив дверь открытой.

— Готово! — скомандовал режиссер. — Все по местам.

Сиам, повинуясь режиссеру, заняла место у распахнутой двери камеры. Ее улыбка свидетельствовала о благополучном разрешении убийственной проблемы с перхотью.

Режиссер указал на баритон, который затянул:

— Сиам Майами — новейшая сенсация, чудо-певица! Она устранила проблему перхоти и тем добилась успеха.

По сигналу режиссера Сиам зашагала прочь от тюремной камеры прямиком на отъезжающий телеобъектив.

— Теперь Сиам Майами живет свободной жизнью, — радостно сообщил баритон. — А вы? Попробуйте «Гламодрим». Специальный состав для женщин! Он открыл перед Сиам Майами двери к успеху. Пусть он распахнет двери и перед вами!

— Готово! — воскликнул режиссер. — Великолепно! — Подойдя к Монку, он сказал: — Безграничный талант! Вполне можно переводить ее на бензин и сигареты.

Сиам взяла у костюмерши свою меховую шубку и поспешно надела ее. Она боялась оглядываться на черных зрительниц в окнах столовой, чтобы ее не парализовало отчаяние.

— Желаю удачи в завтрашнем концерте! — сказал режиссер ей вслед.

— Спасибо, — сказала Сиам и пошла к лифту, преследуемая Монком.

В лимузине Монк сказал:

— Ты славно поработала. — Он придвинулся к ней поближе, она отстранилась без намерения его обидеть.

Он был удовлетворен ее сговорчивостью. В санатории расписался в журнале и положительно отозвался в разговоре с медсестрой о состоянии Сиам. Дождавшись, пока сестра уведет ее наверх, он позвонил Доджу.

— Сегодня она работала на меня безупречно.

— Замечательно! — довольно отозвался Додж. — На сегодня твой рабочий день закончен. Просто не выпускай ее из виду до завтрашнего концерта. После этого мы освободимся от нее.

Монк повесил трубку и вышел из здания.

Сестра вызвала для Сиам маленький персональный лифт.

— Сегодня вам лучше?

— Гораздо лучше, благодарю.

— Вы репетировали программу концерта?

— Нет, снималась в телерекламе.

— Какая прелесть! — Сестра была восхищена. Сиам предпочла бы, чтобы ей посочувствовали.

На крыше санатория был устроен удобный солярий под янтарным тентом. Усевшись в шезлонг, Сиам увидела, что по периметру крыши тянется стеклянное ограждение. Рядом с ней присела молодая администраторша. Закурив, она протянула пачку Сиам. Та отказалась.

— Хороший вид, — сказала женщина, чтобы начать разговор, и указала на Ист-Ривер.

— Хороший, — согласилась Сиам. — Что это там за острова на реке? — спросила она, указывая на клочки суши в северном направлении.

— Не знаю, — ответила собеседница. — Их называют «Врата ада».

— А остров прямо перед нами?

— Остров Благоденствия.

— Что это на нем за грязное, уродливое здание?

— Городская больница для бедных.

— А мерзкий район за рекой — сахарная фабрика, сплошные заводы? — Сиам указала на юг.

— Вот уж где вам не захотелось бы оказаться. Это там дети облили керосином скамейки в парке и сожгли стариков заживо.

— Как называется это место?

— Вильямсбург, район Бруклина.

Сиам умолкла.

— Вы здесь впервые? — с симпатией спросила администраторша, затягиваясь сигаретой.

— Да, — ответила Сиам.

— Не стоит горевать.

— Я и не горюю.

— Сперва может показаться трудно, но потом привыкаешь. — Она снова затянулась. — Как вы себя чувствуете?

— Сегодня утром был момент, когда мне показалось, что я не выдержу, — честно ответила Сиам. — Но сейчас все нормально.

— Вы попали сюда из-за любовной связи?

— Я бы не стала называть это связью.

— Это слово никому не нравится. — Администраторша докурила сигарету до фильтра, бросила ее на пол и затушила носком туфли. — Мне пора. — Она встала и ушла с крыши.

Сиам почувствовала себя униженной. Администраторша залезла ей в душу, просто чтобы скоротать время. Она бы с радостью отчитала ее, но помнила, что находится под подозрением и обязана сохранять спокойствие.

В десять вечера ночная сестра прервала ее глубокий сон вопросом, не желает ли она принять снотворное. Здесь поступали так всегда, чтобы не давать пациентам просыпаться среди ночи. Сиам сказала «нет» и снова уснула. В три ночи ее разбудил стрекот спрятанного под подушку будильника. Она вскочила и выглянула за дверь. Сестра сидела за своим постовым столиком в коридоре. Сиам оставила дверь открытой, чтобы слышать любое движение сестры. Она сняла парик, расколола волосы и причесала их так, чтобы сделать свою внешность менее узнаваемой. Услыхав звонок, она опять выглянула. По коридору скользнула длинная тень сестры — та поспешила в дальнюю палату, откуда раздавались стоны.

Сиам беззвучно затворила свою дверь и торопливо надела туфли. Потом заправила длинную ночную рубашку в трусы. Вынув из шкафа шубку, она шагнула к двери, просовывая руку в рукав. Она потянулась к дверной ручке, но ту уже поворачивали с противоположной стороны. На то, чтобы спрятаться, времени не оставалось. Она попыталась взлохматить волосы, но это было бесполезной уловкой. Дверь открылась. Перед Сиам предстал Монк. Он тихо закрыл за собой дверь. Сиам попятилась и оказалась в шкафу. У нее над головой загремели плечики. Она была застигнута при попытке к бегству, поэтому не издавала ни звука. У Монка блестели глаза. Ее смятение доставляло ему удовольствие.

Она вылезла из шкафа.

— Снимай шубу! — приказал он, вынимая руку из кармана.

На руке красовалась хорошо знакомая Сиам замшевая перчатка. У Сиам вызывал страх не столько Монк, сколько ее собственная покорность. Она сжала кулаки, собираясь с силами. Это был жест беспомощности, придававший ей еще более напуганный вид. Ее мутило от уверенного вида Монка.

— Я не буду повторять дважды, сука. Снимай шубу!

Она позволила шубе сползти с плеч на пол. Увидев на ней одну ночную рубашку, он осклабился и шагнул вперед, чтобы ее облапить. Она отпрянула. Ему понравилось, как испуганно она распласталась по стене.

— Наверное, ты по мне соскучилась?

— Я позову сестру.

— Чтобы запутаться в объяснениях? Даже если она поверит, тебе вколят слоновью дозу успокоительного.

Сиам набрала в легкие воздуху, чтобы заорать, но он опередил ее, зажав ей рот своей перчаткой. От невозможности дышать она попыталась его отпихнуть, но, не сладив с ним, закрыла глаза и опустила руки. Он убрал перчатку от ее рта. Она не возобновила сопротивления.

— Ложись в постель.

Она села на кровать.

— Раздевайся.

Она начала с туфель. Он расстегнул воротник рубашки и ослабил узел галстука. Сняв пиджак, отвернулся, чтобы повесить его в шкаф.

Она увидела его прилизанный затылок. От души размахнувшись, стукнула его по голове острым каблуком туфли. Он вобрал голову в плечи от боли, развернулся и, безумно вращая глазами, схватил подол ее рубашки. Ему на шею полилась кровь, он дотронулся рукой в перчатке до раны и зажмурился от боли.

Сиам снова размахнулась туфлей. На этот раз каблук вонзился ему в щеку. Он навис над ней с перекошенным ртом, но не издал ни звука. Рука в перчатке уже была занесена для жестокого удара. Но удара не последовало — его левый глаз мгновенно заплыл, побагровевшая щека раздулась. Он упал на кровать рядом с Сиам, в третий раз занесшей туфлю. Потом, слепо нашарив пиджак, пулей вылетел из палаты, волоча пиджак по полу.

Сиам перевела дух и дрожащими руками надела туфли. Больше всего ее удручала сейчас неуемная дрожь в руках. Тем не менее она взяла из шкафа шубку, надела ее и шагнула к двери. Каждый шаг давался ей с большим мучением. Пришлось упасть лицом на кровать и подождать, пока утихнут судороги, вызванные приступом ненависти.

Придя в себя, она вытерла глаза руками и опять приблизилась к двери. Сестры нигде не было видно. Сиам на цыпочках двинулась к запасной лестнице. Темные ступеньки привели ее в подвал, оттуда — на задний двор. Погремев мусорными баками, она выбралась на широкую улицу. Главный вход в санаторий находился где-то сбоку от нее. Она пустилась бегом по темной улице.

Глава 46

В спальне Доджа пронзительно звонил телефон. Жена Доджа, спавшая в комнате напротив, заткнула уши, чтобы не проснуться окончательно. Когда число звонков превысило обычное, Джулия заставила себя подняться. Светящиеся зеленые стрелки на часах показывали 3.30. Она медленно прошла по ковру и открыла дверь. Звонки стали оглушительными. Она нахмурилась и заглянула к нему в спальню. Рядом с кроватью горела лампа, простыни были аккуратно отвернуты, но он так и не появлялся. Она закрыла дверь, чтобы заглушить звон, и вернулась к себе. Звонки продолжались. Она упала головой на подушку. Звон смолк. Джулия прижалась лицом к подушке, чтобы успокоиться и насладиться целительной тишиной.

Спустя всего минуту телефон возобновил свое неистовство. Она сорвала трубку и крикнула:

— Хватает же вам совести…

— Это Гарланд. Простите, что разбудил вас, Джулия. Мне необходимо связаться со Стью.

Спокойный голос Твида заставил ее сесть в кровати.

— Его нет. Вы звонили в «Редженси»?

— Он больше не снимает там номера.

— Любопытно. — Она рассеянно взяла с тумбочки стакан воды и сделала глоток.

— Мне очень жаль, что я вас побеспокоил. — Ее молчание свидетельствовало, что он по оплошности сказал нечто, чего не следовало говорить.

— Попробуйте позвонить в «Пьер», — посоветовала она, придя в себя.

— Спасибо.

— А в чем, собственно, дело? — спросила она как будто равнодушно, но на самом деле волнуясь.

— Если Стью позвонит, передайте ему, что Сиам пропала.

— Восхитительно! — обрадовалась Джулия. — Выходит, она оставила всех вас, умников, с носом? В таком случае, спасибо, что разбудили. — Она с блаженной улыбкой услышала, как Твид швырнул трубку.

В темной гостиной Мотли раздался телефонный звонок. Зигги оторвал голову от подушки. Жена обняла его, чтобы не дать встать.

— Зиг, — настойчиво зашептала она, — не вставай! Ты дал мне слово, что с этим бизнесом покончено.

— А вдруг это дети?

— Наши дети себе такого не позволяют. Кошмарный телефонный трезвон в любое время дня и ночи! Ты сказал, что этому пришел конец.

— Знаю, это гадость, а не бизнес. — Зигги ласково убрал ее руку со своего плеча и встал, надеясь и одновременно боясь, что не успеет снять трубку. Направляясь в гостиную, он добавил: — Я всю жизнь работал, как же им меня уважать?

— Если тебя не уважают, зачем же ты берешь трубку?

— Вдруг кому-то требуется моя помощь.

— Конечно, именно твоя помощь! Иначе зачем звонить? Никто не станет трезвонить среди ночи, чтобы сделать тебе приятное.

— Обещаю, я и пальцем не пошевелю. Просто выслушаю и получу удовлетворение оттого, что ничего не стану предпринимать.

Он поднял трубку.

— Зигги, это Гарланд. Мне нужна ваша помощь.

Зигги накрыл трубку ладонью и удивленно присвистнул:

— Гарланд!

— И ему нужна твоя помощь, — уверенно сказала жена.

— Зиг, Сиам пропала. Вы согласны не поминать старое?

— Сиам пропала! — оповестил Зигги жену.

— Вот и отлично! — мстительно откликнулась жена.

— Приезжайте в санаторий, — попросил Твид. — Клянусь, я сделаю так, как вы скажете.

— Еду. — Зигги бросил трубку и помчался в спальню за одеждой. — Придется ехать, — сказал он извиняющимся тоном.

— Поезжай, только действуй согласно их же логике, вспомни, как они обошлись с тобой. Заставь их пожалеть о своей недальновидности.

— Не могу поверить, что Сиам сбежала накануне решающего поворота в собственной жизни.

— У нее своя голова на плечах.

— Гарланд обещал меня слушаться.

— Почему бы и нет? Ты оказался прав, а эти гангстеры опростоволосились.

— Но почему она сбежала? — Зигги считал проигравшим и себя. — Именно тогда, когда ее ждал успех?

Зигги позвонил в специальный ночной звонок у двери санатория. Дежурная сестра впустила внутрь и отвела в приемную, где нетерпеливо дожидались его появления Твид и Додж. Зигги почувствовал, что теперь все зависит от него. Завидя его, оба встали.

— Надо звонить в полицию? — спросил Твид.

— Нет, — твердо ответил Зигги. — Она будет петь.

— Глупости! — махнул рукой Додж. — Она подставила нам ножку в последнюю минуту, зная, что мы уже ничего не сможем исправить.

— Придется отменять концерт, — вздохнул Твид. — Давайте оповещение об отмене.

— Не лишайте ее шанса, Гарланд! Она дала слово, что выйдет на сцену.

— Она покинула нас в беде, а ты предлагаешь сделать вид, будто ничего не произошло? — недоверчиво спросил Додж.

Твид обернулся к Зигги.

— Если мы не отменим концерт, то нам крышка. Мы не можем допустить, чтобы тысячи людей явились на стадион, а мы только там довели до их сведения, что Сиам Майами не собирается для них петь.

— Если мы поспешим с отменой, — нажимал Додж, — под тем предлогом, что она больна, то нас по крайней мере не станут проклинать.

— Я ее знаю, — твердил Зигги. — Раз она сказала, что появится, значит, так и будет.

— Положиться на ее слово? — Додж был в отчаянии. — Слово истерички? Где она? Ищи-свищи!

— Я не знаю, где она, — согласился Зигги.

— Придется отменить концерт, — сказал ему Твид.

— Но у нее не будет другого шанса! — взмолился Зигги.

— Она сама пошла на такой риск, сбежав отсюда! — гаркнул Додж.

Зигги шагнул к Твиду, тот — от него. Зигги последовал за ним.

— Вы обещали прислушиваться ко мне.

Твид кивнул, нетерпеливо шагая от стены к стене.

— Я не знаю, где она, но твердо уверен, что она даст вечером представление.

Додж был вне себя:

— Ты меня поражаешь, Зигги! Ты слепо веришь в Сиам Майами? Я говорил, что устроит эта стерва? Вот и получайте!

— Он оказался прав, — поддержал Доджа Твид.

— Это он предложил ее бить, — резко ответил Зигги. — Если вы в последнюю минуту отмените концерт, то и у вас возникнут проблемы. Вас будут ассоциировать с ней. Гарланд, вы сами остановили на ней ваш выбор, так положитесь на свою интуицию еще раз. Доверьтесь инстинкту. Сейчас вы не можете уповать на подсказку помощников. Как вы считаете, она способна отказаться от величайшего шанса в своей жизни?

— Хватит лазить к ней в лифчик! Где твоя трезвость? — крикнул Додж.

Зигги схватил Твида за руку, чтобы добиться его внимания.

— В нее никто не верил. Я подобрал ее и вернул на сцену. Я приставил к ней очень нужного гастрольного администратора, несмотря на саботаж Доджа. Я — свидетель, как тяжко ей было с ним расстаться, чтобы получить этот шанс.

— Он только подтверждает мое мнение! — не уступал Додж. — Подлая, заносчивая стерва!

— Ладно! — крикнул Зигги и поднял ладонь, призывая обоих к молчанию. — Стерва, заносчивая и подлая. Ответьте, Гарланд, способна ли холодная, расчетливая, подлая, заносчивая стерва наплевать на свой единственный в жизни шанс добиться наконец славы и богатства?

Твид не нашелся, что ответить. Зигги понял, что одерживает победу.

— Способна или нет, Гарланд?

Твид знал, что его ответ будет равносилен приговору.

— Черт возьми, Гарланд, где же ваша логика?

Твид посмотрел на Доджа, который онемел от напора Зигги. Его физиономию исказила улыбочка, словно его дернули за край верхней губы рыболовным крючком.

— Ладно, Зигги, будем ориентироваться на концерт.

Зигги радостно хлопнул Твида по спине.

— Лучше бы вам попасть в точку, негодник, — шепотом добавил Твид, — иначе всем нам крышка.

— Как вы можете ему уступать? — крикнул Твиду Додж.

Спор был прерван появлением медсестры.

— Джентльмены, пациенты жалуются на шум. Мне придется просить вас покинуть помещение, если вы не способны держать себя в руках.

— Как вы можете? — повторил свой гневный вопрос Додж на полтона тише.

Твид поспешил покинуть здание санатория, не дожидаясь, пока их вышвырнут. Его ответ прозвучал на ходу:

— Зигги с самого начала был прав относительно этой девчонки.

Упрямство Твида было для Доджа подобно холодному душу.

— Вы не учитываете ее реальных поступков.

— Только их я и учитываю, — раздельно ответил Твид. — Она хорошо реагирует на доброе обращение.

— Прежде чем как-то с ней обращаться, надо ее найти, — громко напомнил Додж Твиду, догоняя его в вестибюле.

— Этим займется Зигги.

— Где же ты собираешься ее искать? — спросил Додж, не скрывая сарказма.

— Надо подумать, — буркнул Зигги.

— Подумать? — завопил Додж. — Именно из-за твоих размышлений мы и попали впросак.

— Запомните, — предупредил Твид Зигги, выходя вместе с ним в ночь, уже подсвеченную слабым отблеском зари над «Вратами ада», — мы должны обойтись без полиции. Никому ни слова о пропаже исполнительницы. Мы отправимся на стадион и будем ждать ее там как ни в чем не бывало. Будем до последней минуты уповать на ее появление.

Твид настолько безоговорочно доверился ему, что Зигги содрогнулся. Твид отдал ему ключи от своей машины. Они подошли к взятому напрокат «кадиллаку» с кондиционером.

— Теперь, — сказал Гарланд Зигги напоследок, прищурив один глаз, что было для него наивысшим проявлением умоляющего выражения, — вы не вправе утверждать, что я в нее не верю.

— Да уж, — согласился Зигги, — веры вам не занимать.

— Спасибо, сэр, — сказал Твид.

Глава 47

Озаряемый луной океан бился о песчаный берег. Под его ударами пляж стал покатым; плавный склон тянулся вдаль, насколько хватало взгляда Сиам. Вода с шипением откатывалась назад, переворачивая принесенные прибоем камни и ракушки, но в это время успевала нахлынуть новая волна.

Сиам сидела на влажном песке, придавленная зрелищем бескрайнего океана и черноты ночи; это ощущение пустоты и одиночества оказалось менее мучительным, чем то, к чему она успела притерпеться в санатории, в тюрьме, на съемках. Ее не тревожила печальная немота океана. Мусор, оставленный пляжниками, носился на ветру, но Сиам не чувствовала себя вещью, выброшенной на помойку. Она была переполнена мыслями о наступающем дне, поэтому, презрев глухоту водного пространства, отдавала должное упорству океанской волны. Волна не изменяет своему первозданному назначению. Ей тоже хотелось бы не изменять зову таланта. Она зажимала пальцами нос, чтобы не разреветься. Сиам забралась сюда, чтобы найти Барни и упросить его вернуться к ней. Ей были невыносимы забвение и безымянность. Стремясь на Кони-Айленд, она надеялась, что произойдет чудо, что ее будет ждать здесь не пустой пляж, а Барни.

За спиной раздались глухие шаги по песку. На фоне пепельного предрассветного неба заскользили неясные тени. Пляж пересекали тощие, оборванные привидения, волочившие по песку мешки. Сиам на всякий случай подняла воротник шубы, чтобы спрятать лицо, и, не меняя сидячего положения, запрыгала, упираясь руками в песок, назад к деревянному настилу, пока не уперлась спиной в ступеньку. Там она замерла, боясь встать. Привидения принялись копаться в переполненных проволочных корзинах с мусором, проявляя при этом проворство стервятников. Острые плечи торчали над корзинами, как крылья грифов в пустыне над дохлятиной, худые руки резко двигали корзины взад-вперед. Если изнутри раздавался стеклянный звон бутылок, корзины резво опорожнялись. Быстрые юные руки шуршали сырой бумагой, перебирали гниющие огрызки, отбрасывали липкие бумажные тарелки, банки из-под пива и содовой, добираясь до заветных бутылок. Если бутылок оказывалось несколько, паренек нанизывал их горлышками себе на пальцы и поднимал по три-четыре штуки за раз, чтобы получше рассмотреть их в проклевывающемся предрассветном свете. Бутылки казались присосками у него на руках. Он сразу определял, какие из них выбросить, а какие можно сдать; последние отправлялись в горловину мешка. Потом он падал на колени, словно молясь мусорной корзине, и нагибался, словно намереваясь покрепче прижать мусор к тощей груди. Такая поза требовалась ему для того, чтобы запихать мусор обратно в корзину и ровно поставить ее, присыпав основание песком.

Далее следовала перебежка к следующей корзине. За время перебежки бутылки сами по себе скатывались на дно мешка. Прислушиваясь к очередной сотрясаемой им корзине, сборщик одновременно поглядывал на полудюжину своих компаньонов, с не менее изумляющей скоростью обследовавших другие корзины. От сырости и ветра их предохраняли пончо, свитера и развевающиеся куртки.

За считанные минуты в пустых только что мешках начинали солидно перекатываться драгоценные бутылки. Страх Сиам сменился восхищением. Встреча с мальчишками, навещающими предрассветный пляж ради сбора пустой посуды по цене не более двух центов за штуку, подняла ей настроение. В их независимом методе зарабатывания карманных денег присутствовала детская чистота, которой трудно было не умилиться. Их спешку она объяснила для себя страхом перед полицейскими, которые должны нагрянуть на пляж вместе с восходом и схватить похитителей мусора на том основании, что у тех нет лицензии на свое занятие.

Мальчишки, старшему из которых было никак не больше четырнадцати лет, упорно продвигались вдоль пляжа, волоча за собой потяжелевшие мешки, оставляющие в песке глубокие борозды. Сиам усмотрела сходство между самым старшим из них и Барни. Они отходили все дальше, пока, покончив с верхней половиной пляжа, не исчезли во тьме. Вскоре они появились в ее поле зрения опять, только гораздо дальше, и принялись за мусоросборники в нижней части песчаной полосы. Их движения были по-прежнему проворны, но теперь им мешали мешки, превратившиеся в почти неподъемную обузу.

Внезапно Сиам увидела более взрослых, рослых парней, вылезших из-под настила неподалеку от нее. Ей сразу стало ясно, что они выслеживают юных мусорщиков. Более взрослые стервятники не торопились. Они наблюдали за жертвами, которые не подозревали об их присутствии. Детвора заметно устала и сбавила темп. К удивлению Сиам, младшие не сделали попытки удрать, когда старшие обнаружили себя. Возможно, это объяснялось невозможностью бежать по песку со столь тяжелой ношей, и мальчишкам это было хорошо известно. Сиам пришла в ужас оттого, что они не прервали своего занятия, словно старших можно было принудить удалиться, демонстрируя усердие. Она сочла такую тактику самоубийственной. Ей хотелось, чтобы они защищались или по крайней мере кинулись врассыпную, пока не поздно. Однако они ограничились тем, что прогнали самого младшего, бросившего свой мешок и пустившегося наутек.

Старшие наступали, двигаясь шеренгой в направлении океана. Задержавшись у первой корзины, они завладели не подлежащими сдаче бутылками, которыми пренебрегли младшие, и ударами о края корзины отбили у них горлышки. Получив столь зловещее оружие, они продолжили наступление. В этот момент возвратился самый младший. Оказалось, его посылали за здоровенной банкой с какой-то жидкостью. Он раздал соратникам непонятные предметы, напоминавшие издалека невинные прутики.

Старшие стояли спиной к темной стороне неба и должны были казаться младшим смертоносной лавиной.

— Ладно, малышня, — крикнул главарь, — бегите по домам, к мамочкам!

Не дождавшись ответа, старшие опять перешли в наступление, размахивая бутылками с отбитыми горлышками. Глупость младших выводила Сиам из себя. Они ничего не предпринимали, чтобы предотвратить резню. Самый младший спокойно раздавал приятелям клочки ваты, предварительно обмакивая их в. жидкость в банке.

Развязка наступила так внезапно, что Сиам осталось лишь зажать ладонью рот, чтобы не завопить от ужаса.

Мальчишки вложили вату в рогатки — прутики оказались именно ими. Самый младший обежал всех с зажженной зажигалкой и подпалил вату, оказавшуюся смоченной сжиженным газом. В следующее мгновение пылающие клочья ваты прочертили в ночном небе яркие дуги. Один клок угодил прямо в лоб главарю старших и прилип к коже. Главарь повалился на песок, хлопая себя по лбу и по щекам руками в попытке сбить пламя и оглашая пляж безумными воплями. Другой клок попал в грудь еще одному нападающему, подпалив ему рубашку. Старшие позорно бежали. Третий горящий клок упал одному из них на голову. Волосы неудачника вспыхнули, как факел. Он упал, моля о помощи, но его дружки бросились врассыпную со всех ног. Подожженный хотел было последовать их примеру, но, не сделав и нескольких шагов, был вынужден с ревом повалиться на колени и сунуть голову в песок.

К крикам присоединились полицейские свистки.

Сборщики бутылок поспешно закрутили горловины мешков и кинулись под настил, где притаилась Сиам. У одного из них она успела прочесть на спине развевающейся бейсбольной куртки надпись «Вильямсбург».

Сиам почувствовала себя в полной изоляции. Только сейчас до нее дошло, что Барни, скорее всего, никогда к ней не вернется. Она поняла, почему он не желает больше участвовать во всем этом идиотизме. Он успел пожить полной опасностей жизнью, эпизод из которой она только что наблюдала. Теперь она знала, что представляет собой его мир. Раньше она, отчаянно стремясь к нему, думала только о себе, сейчас же поняла, как важна была для него она сама. С ней он жил другой, прекрасной жизнью.

Красное утреннее солнце разгоняло облака, оставляя в светлеющем небе кучки прогоревшей золы. По волнующемуся океану протянулась к берегу широкая алая полоса. Сиам догадалась, что какое-то время дремала, запахнувшись в шубу. Когда она снова открыла глаза, солнечный круг уже был желтым, небо — голубым вперемежку с облаками. Тракторы с ревом разравнивали песок, ядовито-желтые мусороуборочные машины опорожняли в свои бункеры корзины с мусором. Сиам хотела встать, но ноги не слушались, к тому же она не знала, куда идти. Она побрела, как сомнамбула, мимо тракторов, деловито просеивающих песок, и пустующих в ожидании свежего мусора корзин. Пляж снова был девственно чист, на нем не осталось никаких следов предрассветной схватки. Наступил новый день.

Зигги выходил из себя, ничего не видя из-за заливающей ветровое стекло дождевой воды. Утро было солнечным, но потом небо затянули тучи и хлынул дождь, превратившийся в ливень. Приближался вечер, а дождь все не прекращался. Под чавканье «дворников» Зигги свернул на заправку. Бензин был у него почти на нуле. Он протер уставшие глаза и посмотрел на внушительный список мест, которые посетил и вычеркнул. Здесь фигурировали новый и прежний отели Сиам, его офис, домашний адрес Барни, кабинет Валентино, кондитерская в Вашингтон-Хейтс, мост Джорджа Вашингтона, маяк под мостом, кабаре в Джерси, портовый автовокзал, аэропорты, железнодорожные вокзалы, публичная библиотека на Парк-авеню.

— Залейте полный бак и проверьте масло, — сказал Зигги заправщику и развернул гигантский сандвич, купленный уже несколько часов тому назад. Откусывая громадные куски, он мигом уничтожил половину.

Внезапно утратил интерес к еде. Под козырек заправки забежал полицейский, чтобы укрыться от дождя. Зигги встрепенулся. Вид бегущего полицейского заставил его напрячь память. Вместо сандвича он стал кусать ноготь на большом пальце. Какое-то смутное воспоминание не давало ему покоя. Он закрыл глаза. Память не срабатывала. Уплатив за бензин, он включил мотор и отъехал. Увидев детей, пляшущих посреди улицы под дождем, сбавил ход, чтобы не сбить девочку, самозабвенно танцевавшую с транзисторным приемником в руке.

Зигги ударил кулаком по панели.

— Кони-Айленд! — рявкнул он и, надавив на газ, погнал машину по залитым дождем улицам.

Новая мысль заставила его со всей силы ударить по тормозам, отчего машину задом чуть не занесло на тротуар. Он выскочил и, как безумный, устремился куда-то, не заглушив двигателя и даже не захлопнув двери. Ворвавшись в ближайший магазинчик, он проорал:

— Где телефон?!

Хозяин онемел.

— Вам ничего не будет! — рявкнул Зигги.

Хозяин показал в глубь магазина.

Зигги влетел в кабину, сорвал трубку, бросил монетку и набрал номер, ловя ртом воздух.

— Давай, давай! — подгонял он телефонную станцию, пока не услышал гудки. — Гарланд? Зигги. Не вздумайте отменять концерт из-за дождя!

— Вы ее нашли?

— Еще нет. Но концерт не должен быть отменен! — Для пущей убедительности он ударил кулаком по стене кабины.

Хозяин магазина и двое покупателей таращили на него глаза. Они не смели подвергнуть критике его поведение, опасаясь оказаться в эпицентре урагана.

— Но дождь — прекрасный предлог, — возразил Твид, сомневаясь в умственном здоровье собеседника.

— Не смейте!

— Почему?

— Я еду на Кони-Айленд.

— В такой ливень?

— Не отменяйте концерт. Вспомните о кассовом сборе.

Прежде чем ответить, Твид решил посовещаться с Доджем. До Зигги донесся его недоуменный голос:

— В этот ливень он собирается искать ее на Кони-Айленде!

— Он окончательно выжил из ума. С этим психом нечего разговаривать, — отозвался Додж.

— Почему вы надеетесь найти ее там? — спросил Твид у Зигги.

— Вы обещали меня слушаться? Так вот, ничего не предпринимайте, пока я снова не позвоню.

Зигги повесил трубку, вылетел из кабины и пулей метнулся к выходу, но на полпути замер.

— Какой прогноз на сегодня?

Хозяин не нашелся, что ответить.

— Погода! — Зигги указал на небо.

— Дождь, — выдавил хозяин. — К концу дня, вечером прояснение.

Зигги бегом покинул магазин, запрыгнул в машину, хлопнул дверцей и помчался.

Небо так нахмурилось, что ему пришлось включить фары. Ближе к пляжу машину стало болтать от ветра. Дождь так заливал ветровое стекло, что «дворники» не справлялись с потоками. Он покатил по безлюдной Серф-авеню. Все лавки работали, но покупателей не было видно. Он нашел ту самую, ведущую к пляжу улицу, на которой останавливался, когда привозил сюда Сиам. Дождь превратился в тропический ливень. Уткнувшись бампером в деревянный шлагбаум, которым заканчивалась улица, Зигги распахнул дверцу, чтобы сориентироваться.

Его сразу ослепил дождь. За несколько секунд, потребовавшихся ему для того, чтобы понять, что вокруг нет ни души, он вымок до нитки. Нырнул в машину, нашарил блокнот и прикрыл им голову, как зонтом. Блокнот сразу намок и обвис. Он швырнул его на сиденье и поднял воротник пиджака.

Под настилом прижималась к бетонному цоколю продрогшая собака. Сырой песок издавал сильный запах мочи. Зигги, морщась, забрался под настил. На пляже он не увидел ничего, кроме ровных рядов мусорных корзин. Океан был скрыт от него влажным туманом. Впечатление было такое, будто пляж упирается не в океан, а непосредственно в низкое небо.

Зигги постучал одним ботинком о другой, чтобы сбить песок, и поспешил обратно в машину. Там он налег грудью на руль и застыл. Потом, захлопнув дверцу, чтобы не мокнуть без толку, уронил руки на колени. Пальцы скрючились, как клешни. Он принялся нервно похлопывать себя по коленкам. Зигги хотел разразиться проклятиями, однако упадок сил был таким сокрушительным, что его не хватило даже на это.

Где же ее искать? Он выехал из тупика, но вместо того, чтобы убраться восвояси, заехал на тротуар и стал медленно взбираться по деревянному пандусу, ведущему на настил. Доски опасно прогибались под тяжелым «кадиллаком». С настила он увидел сначала ненастное небо, а потом щит с гигантским словом «ЗАПРЕЩЕНО», под которым убористым текстом перечислялись многочисленные «нельзя», касающиеся поведения на настиле и на самом пляже.

Зигги медленно ехал вдоль ограждения, негодуя на «дворники», которые то вообще лишали его видимости, то, задержавшись, открывали вид на пустой пляж. Заметив на пляже забытый кем-то зонтик, он остановил машину и вышел. Дождь хлестал ему в лицо. Он накрыл голову полой пиджака. Добравшись до зонтика, раскрыл его. Зонтик оказался наполовину оборванным, однако хоть как-то защищал от потопа.

Низкие тучи ветер нагонял с суши. Зигги зашагал по настилу, озирая пляж. Он тщетно прошел несколько кварталов, потом двинулся в обратном направлении, миновал свой автомобиль, но не остановился. Дождь тем временем стал ослабевать, в небе появились просветы. Зигги в полном отчаянии возвратился к машине.

Он оглядел напоследок тоскливый пляж и окончательно убедился, что приехал сюда напрасно. Его прощальный взгляд скользнул по лисице, свернувшейся на песке. Бедный зверек! Он сунул зонтик в урну и сел за руль. Стоп! Откуда на Кони-Айленде лисица? Он снова побежал по мокрым доскам, а потом по ступенькам на пляж. Несколько раз оскальзывался и с трудом удерживался на ногах. Бежать по мокрому песку было мучительно трудно. Свернувшаяся фигурка действительно походила издали на лисицу. Намокший мех неопрятно топорщился. Зигги провел ладонью по меху, впитавшему, казалось, тонны дождевой воды, и стал искать голову, надавливая то тут, то там. Из-под шубы показался край больничной сорочки.

Отогнув хлюпающий меховой воротник, он обнаружил под ним залепленное песком лицо Сиам. Под дождем песок стал оплывать, делая ее лицо безжизненным и уродливым. Зигги прикусил губу, упрекая себя за то, что так грубо потревожил ее сон. Снова закрыв воротником лицо спящей, он опустился на колени, сгреб в охапку тело, тонущее в мокром меху, и побрел по песку, опасно пошатываясь. Неувереннее всего он чувствовал себя на скользких ступеньках и останавливался на каждой, чтобы перевести дух.

По пути он приговаривал полным любви и отчаяния, срывающимся голосом:

— Все кончено, Сиам. Я отвезу тебя домой. Тебе нужен хороший уход. Никто больше не заставит тебя поступать вопреки твоей воле.

Из-под шубы высунулась бледная рука. Отогнув край воротника, она сказала, пряча лицо:

— Не распускай нюни, Зигги. Я буду петь.

Глава 48

— Всем умолкнуть! — крикнул помощник режиссера, стоявший рядом с Твидом.

Закулисное пространство располагалось под открытым небом, если не считать защищенного полосатым брезентовым козырьком клочка за оркестровой эстрадой. Роль гардеробной выполнял длинный трейлер.

Под козырьком сидел Твид, изъявивший желание обратиться к персоналу с речью. Никто не помнил, когда он в последний раз проявлял такую заинтересованность в происходящем.

— Генеральная репетиция отменяется, — объявил он.

Персонал издал дружный крик изумления.

— Но Сиам Майами обязательно выступит.

Радостный отклик работников заставил Твида улыбнуться. Он энергично махнул рукой, призывая всех браться за дело, и занял позицию между трейлером и выходом на сцену. Отсюда ему было видно любого, наведывавшегося за кулисы с поля или со служебной стоянки. Скучать не приходилось. Курьеры, подручные, агенты по связи с прессой, бухгалтеры, звукооператоры, поставщики, частные охранники, полицейские, пожарные, аранжировщики — все подходили к нему за информацией или за советом, а иногда за тем и за другим. Твид отсылал всех продолжать работу, удостоив короткой беседы. Он направлял в спокойное русло панику, неизменно царящую за кулисами перед концертом. Правда, на сей раз все знали, что Сиам давно уже должна была появиться, но ее все не было. Ее отсутствие добавляло напряжения, с которым Твид был уже не в силах сладить.

Ему оставалось лишь руководить процессом подготовки. Чем эффективнее он действовал, тем больше распространялось унылое чувство, что все труды могут пропасть даром. Люди, трудившиеся со знанием дела, ощущали атмосферу катастрофы, хотя все выполняли на совесть.

Главный билетер прибыл с новостью, что к кассам уже выстроились очереди.

— Вы не забываете придерживать билеты? — Твид уделял особое внимание публике, еще не ставшей аудиторией. Аудиторию он считал управляемой массой, а публику — потенциальным взрывчатым веществом.

— Обязательно, сэр. Самые длинные хвосты стоят к кассам брони.

— Начинайте впускать тех, что с билетами, — распорядился Твид, полагавший, что лучшая реклама для шоу — это когда людей не допускают туда, куда им больше всего хочется попасть.

Рота гримерш ждала перед гримерной, готовая приступать к делу. Их простой усиливал у персонала ощущение назревающей катастрофы. Когда перед Твидом вырос Додж, все напряглись, ожидая сигнала прекратить работу.

— Какие новости? — спросил Додж.

— Зигги нашел ее, — спокойно ответил Твид. — Он везет ее сюда.

Додж пристально посмотрел на Твида, надеясь и на новости иного свойства. Он не мог поверить, что все закончится так легко.

— Она в состоянии выступать?

— Она сказала Зигги, что готова.

Додж сперва вопросительно поднял брови, а потом задал главный вопрос:

— Где он ее откопал?

— На Кони-Айленде. — Твид повесил голову, отдавая должное проницательности Зигги.

В глазах Доджа появилось отчаяние. Не дождавшись от него реакции, Твид перешел на более приятельский тон.

— Непонятно, что ей там понадобилось, правда? — спросил он.

Додж великолепно умел скрывать свои чувства.

— Там она впервые встретила его.

Дальнейших объяснений не потребовалось. Додж сник, зато Твид возликовал. Он сказал Доджу деловым тоном:

— Я хочу, чтобы вас не было видно, пока она не выйдет на сцену.

— Вы меня прогоняете? — Голос Стью сорвался от удивления и обиды.

— Ее ничто не должно расстраивать, — доверительно произнес Твид.

— По-моему, она явится сюда в безобразном состоянии.

Чтобы спасти Доджа от унижения, Твид вежливо решил сопровождать его до автостоянки. Персонал проводил их взглядами.

Возвратившись, Твид увидел на лицах окружающих облегчение. Его твердость убедила их, что катастрофа может быть предотвращена и что благодарить за это надо будет именно Твида. Однако сам он чувствовал, что, изгоняя Доджа, продемонстрировал собственное отчаяние.

Стремясь спастись от назойливых взглядов людей, способных догадаться о его тревоге за состояние Сиам, Твид вышел на травяное поле погруженного во тьму стадиона. Вдали догорал закат. Воздух после дождя был упоительно свеж. Издалека доносились раскаты грома — гроза откатилась к океану. Перед Твидом громоздились пустые ряды сидений. Они начинали потихоньку заполняться. Первые зрители — легко одетые молодые женщины в сопровождении кавалеров — занимали места в верхних рядах.

Значит, Сиам возвратилась на место своей первой встречи с возлюбленным? От этой мысли Твид показался сам себе стариком. Глядя на арену в форме лошадиной подковы, походившую на древний амфитеатр с каменными скамьями, он улыбнулся. В кои-то веки он имел возможность не думать об агрессивности и глупости конкурентов. Ведя непрерывное сражение с мерзопакостными личностями, он почти совсем забыл о радостях жизни. Ему было странно, что тоскливые блуждания Сиам сделали его таким счастливым. Он опять почувствовал утраченный было контакт с окружающим миром.

Одна мысль цепляла другую. Он вспомнил, с какой легкостью рассказал Барни про индейца на Капитолии. А ведь до этого он лет сорок никому не рассказывал об этом! В его жизни вновь появлялся стержень, связывавший воедино прожитые годы. Ему нравилось смотреть на арену, которой предстояло постепенно заполниться многими тысячами людей. Поступок Сиам стал для него освежающим душем. На мгновение он проникся к самому себе благоговейным чувством, с каким относился к Шекспиру, ведь оба они одухотворяют людей!

Помощник режиссера замер в одном ярде от Твида, ожидая приказания, во исполнение которого ему придется бежать в противоположном направлении.

— Сэр, Зигги Мотли привез Сиам Майами.

Твид щелкнул пальцами, и гримеры с костюмерами вытянулись перед входом в гримерную. Обойдя всю эту публику в белом, он всех по очереди потрепал тяжелой рукой по плечу, каждому постарался внушить одну и ту же мысль:

— Мисс Майами прибыла. Выполните свою работу быстро и качественно.

Это была просьба, но он выглядел так внушительно, что его слова воспринимались как угроза. Твида можно было принять за феодала, обходящего своих крестьян. Однако он уловил момент, когда перестал быть в фокусе их внимания.

Твид обернулся и увидел гордого Зигги. Он поспешил ему навстречу, заготавливая приветственную тираду, но остановился на полпути, словно налетел на невидимую стену. Вид Сиам вызвал у него оторопь: на ней была мокрая шуба поверх ночной рубашки; ее лицо и одна сторона шубы были перепачканы песком. В руке она держала за лямку бюстгальтер. Зато походка ее была величава. Контраст между походкой и ее обликом был таким разительным, что все женщины за кулисами дружно всхлипнули.

Твид разинул от удивления рот, когда Сиам решительно подошла к висевшему на столбе телефону-автомату, бросила в прорезь монетку и поднесла к глазам бюстгальтер, на котором виднелась строчка цифр.

Зигги стремительно подскочил к Твиду и, желая его успокоить, произнес:

— Не верьте своим глазам. Все не так плохо.

Твид потер лицо с холодным отчаянием безбожника, оказавшегося среди молящихся.

— Она не хочет, чтобы ее забыли, — объяснил Зигги.

— Это при такой рекламе? Чей это номер у нее на?..

— Когда я позвонил Барни, чтобы продиктовать номер его служебного телефона, у них не было возможности дотянуться до бумаги.

Глаза Твида весело блеснули, что было ему совсем не свойственно.

— Могло быть и хуже, — шептал Зигги. — Она попросила, чтобы я купил ей пакет горячей картошки. Я уже решил, что она беременна.

— Вы утверждаете, что она в полном порядке?

— Благодаря ее бедам мы получаем великую певицу. Через год она будет петь собственные песни. Как вам нравится эта идея? Пока что ее собственные песни звучат с точки зрения джентльменов нашего поколения подзаборной бранью.

— Разумеется.

— Я совершенно убежден, что у нее более яркое будущее, чем любой из нас мог вообразить.

Твид смотрел на Сиам, упорно набирающую номер.

— Так вы говорите, что она в здравом уме?

Зигги нанес Твиду удар в грудь.

— В более здравом, чем вы или я.

— Ааааааааааааа! — крикнула Сиам, отвернулась от телефона с глазами, полными слез, и повесила трубку.

— В чем дело? — Зигги подбежал к ней. Рядом был Твид.

Она покачала головой, не показывая им лица. С ними она говорить не могла, сберегая силы для телефонного разговора. Она снова попробовала набрать номер, но ей помешали слезы. Она вытерла их тыльной стороной руки. Ей пришел на помощь сам Твид: надев свои очки-половинки, он продиктовал ей номер с чашки бюстгальтера.

Услышав то, что так расстроило ее минуту назад, она в ликовании обернулась.

— У него занято!

Зигги и Гарланд сияли, как мальчишки.

— У него занято! — восторженно повторил Зигги, обращаясь к Твиду. Гарланд ткнул его локтем.

— Что ему понадобилось в кабинете, предоставленном Доджем?

Зигги помрачнел, но ненадолго — оптимизм одержал верх.

— Если заблудшая овца вернется в отчее лоно, значит, мы победили.

— Он может сюда успеть, если поторопится.

Их рассуждения были прерваны испуганным, но ласковым голосом Сиам. Разговор сразу приобрел настолько личный характер, что им показалось, что они не присутствуют при нем в открытую, а занимаются позорным подслушиванием.

— Алло! Барни? Как что я делаю на твоей линии? Слушаю короткие гудки. — Ее голос был серьезен.

— Она его нашла! — сказал изумленный Зигги.

Твид достал носовой платок и стал комкать его в ладонях. От страха он боялся поднять глаза.

— Я рада, что ты сделал то, что… Прошу тебя, не бросай трубку. — Его молчание говорило о том, что ей не удается его пронять. — Приезжай, посмотри на меня. — Она была готова на уступки, но даже при этом проявляла характер. — Если бы не ты, у меня ничего бы не вышло. — От его молчания у нее подкашивались ноги. — Я поступила гадко.

— Что ты теперь затеваешь?

Она была рада и такому вопросу, лишь бы он не молчал.

— У тебя есть полное право считать, что я что-то затеваю. Но ты ошибаешься. Я просто хочу, чтобы мы увиделись. Приезжай, попрощайся со мной лично, а не по телефону. Нас так много всего связывает, что одного гадкого поступка мало для разрыва.

— Надо было думать раньше.

— Я была слишком глупа.

Ответом была тишина. У нее потемнело в глазах.

Потом он заговорил — знакомым, дружелюбным голосом. Однако в нем слышалось отчуждение. Ей никак не удавалось восстановить контакт, который раньше она считала естественным и который исчез теперь.

— Мне тоже жаль, Сиам. Очень жаль. — Говоря так, он приколачивал ее к кресту. — Независимо от того, что я сделал для тебя и ты для меня, никто не заслуживает успеха так, как ты. У тебя собственная жизнь. То, что ты делаешь в этой жизни, правильно для тебя. Теперь я это понимаю.

Ей хотелось напомнить ему, как он предлагал ей выйти за него замуж, чтобы он вспомнил, как сильно любил ее. Однако она вовремя опомнилась, не желая окончательного обнажения на людях.

— Я бы бросилась к тебе, если бы ты сказал всего одно словечко…

Он молчал. Она в ужасе закрыла глаза.

— Барни, я люблю тебя! Когда мы лежим с тобой рядом, то становимся частью Вселенной. Когда тебя нет, мир готов поглотить меня.

Ему было трудно подыскать правильные слова, поэтому он сказал:

— До свидания, Сиам.

— Ты бы смог просто так сказать «до свидания», если бы видел меня перед собой?

— Может, и не смог бы.

Она была готова расплакаться, но искренность заставила ее признаться:

— Я зову тебя не потому, что мне плохо. Да, мне плохо, но дело не в этом. Я зову тебя, потому что сейчас важно одно — то, как мы относимся друг к другу теперь.

— Желаю удачного выступления.

— Как вам удавалось не спалить рогатку?

— Мы надевали на резинку свернутую крышку от консервной банки. — Он умолк. Она терпеливо ждала. — Откуда ты знаешь такие вещи?

— Сегодня на рассвете я была на пляже.

Он поразился, насколько близко она подобралась к нему. Она решила, что одолела его своей настойчивостью.

— Неужели там все еще идут такие сражения? — удивился он. Его голос прозвучал грустно. Он повесил трубку.

Сиам сползла по столбу. Зигги кинулся к ней и поволок в трейлер. Внутри она плюхнулась на стул.

— Пора готовиться, — сказал Зигги.

Она тряхнула головой.

— Я бы с радостью, но мне нужно немного времени, чтобы прийти в себя. Я ведь не машина!

— Забудь о нем. За тебя готов приняться целый полк профессионалов.

— Дай мне немного побыть одной. Боже, это ведь моя жизнь!

— Жизнь жизнью, а время не терпит. Стадион заполняется.

— Вечная спешка!

Она начинала закипать. Видя это, Зигги уступил:

— Хорошо, у тебя есть минута.

Как только он вышел из трейлера, на него налетел Твид.

— Что она делает?

— Я позволил ей минуту побыть одной.

— Вы что, спятили? — Твид сжал губы, осыпая его про себя проклятиями. — Готовьте ее! Времени совершенно не осталось. Почему вы так долго сюда добирались?

— Вы же видели, какая она. По пути она раз десять вылезала у телефонных будок. Я так вымок, что был вынужден заехать к себе в офис и переодеться. Хорошо, что мы не задержались еще больше.

— Вы ее подготовите?

Зигги с сомнением открыл дверь трейлера. Увидев, что Сиам сидит там же, где он ее оставил, уронив голову на стол, он замер, не зная, что делать. На ее лице застыло притягательное, хрупкое выражение томления, которое Зигги не хотелось нарушать.

— Чего тебе теперь неймется?

Ее бдительность стала для него сюрпризом.

— Тебе надо умыться и начать наводить красоту.

— Успею.

— Тебя бы оживил душ.

— Этого я и не хочу.

За дверью его ждал Твид.

— Ну, Зигги?

— Не беспокойтесь.

— Может, вам помочь? — зловеще осведомился Твид.

— Не надо, — поспешил с ответом Зигги.

Стоило Зигги подступиться к Сиам, как она встала и отошла к стене. Он сделал еще шаг, и она забилась в дальний угол длинного, просторного трейлера, в котором мог бы разместиться целый оркестр. Зигги перестал ее преследовать.

— Сиам! — воззвал он к ней. — Тебе надо вымыться.

— Я сама решу, когда это сделать.

— У тебя не осталось времени.

— Не хочу, чтобы меня опять заставляли. Вечная спешка, никакого уважения!

— После концерта к тебе будут относиться, как к королеве.

— Отдых нужен мне сейчас.

— Прошу тебя, Сиам, не навлекай на себя беду! Расслабься и позволь взяться за тебя специалистам.

У нее на лице появилось странное выражение. Не успел он заговорить, как оно пропало.

— Ты что? — неуверенно спросил он.

— Не понимаю, как настолько бездушный человек мог тогда отвезти меня на пляж.

Эти ее слова успокоили Зигги.

— На первый взгляд, трудно было найти двух настолько непохожих молодых людей, как ты и он. Ты сгорала от честолюбия, а у него его не было ни на грош. Но зато вы оба, — Зигги самодовольно улыбнулся, — были единственными, кого я знал, кто делал только то, что вам хотелось. Я понятия не имел, что выйдет из вашей встречи. Я знал одно: тебе требовалось, чтобы тебя полюбили за твои истинные достоинства.

— Ты так хорошо во мне разбираешься?

— Я знал, что подручные Доджа потерпели неудачу, и решил попробовать человека совершенно другого склада. Тебе я завидовал, потому что ты любишь свое дело, а ему — потому что он от отвращения к работе то и дело ее менял. Все остальные, я в том числе, неспособны жить, повинуясь своим желаниям. Мы отшвыриваем свои желания в сторону в угоду опыту, поскольку истина не имеет практической цены в мире, где нам приходится работать. Вы оба напомнили мне меня самого, каким я был до того, как уселся на скамейку запасных.

Сиам подошла к Зигги и поцеловала его в щеку.

— Прости, что я отзывалась о тебе непочтительно.

— Ты была права, — честно признался он. — Меня не за что чтить.

Сиам отвернулась, давая понять, что разговор окончен.

— Сиам, я больше не хочу быть твоим менеджером.

— Как ты можешь расстраивать меня в такой момент? — в отчаянии вскричала она.

— Потому что я еще меньше достоин почтения, чем ты думаешь. — Он положил перед ней конверт — Это мое заявление об отставке.

Он подошел к двери, высунул наружу голову и помахал рукой.

Снаружи раздались звуки возни. Сиам испытывала благодарность к Зигги за то, что он уступил и дал ей короткий отдых. Она взяла конверт с заявлением и стала рвать его на мелкие клочки, когда до ее ушей донесся полный отчаяния голос Зигги:

— Включайте!

В трейлер ворвалась сокрушающая все струя воды. Она хлестнула по стенам, ударила в потолок, окатила пол и только после этого настигла Сиам. Сначала она полоснула ее по плечам и по лицу и заставила загородиться руками. Помощник режиссера совладал с помощью билетера со шлангом, и вода поопрокидывала стулья и залила стол. Сиам отвернулась от струи и получила удар по ногам. Подол ее сорочки подлетел кверху, как она ни цеплялась за него, чтобы удержать. Лотом струя отшвырнула ее и поставила на четвереньки. Вода полосовала ее по ногам и валила на пол всякий раз, когда она приподнималась и пыталась опустить подол. Когда она встала на одно колено, вода забила ей в грудь и принудила шлепнуться на деревянный пол. Она хотела было сесть, но вода заставила ее распластаться на полу, хватаясь за что попало. В конце концов струя придавила ее к дальней стене.

Внезапно напор ослаб. Она с трудом встала, опираясь о стену. Возможность свободно дышать наполнила ее восторгом. Она вытерла горящие глаза, не замечая, что шланг пропихивают еще дальше в трейлер. Сначала ее окатило холодным душем, потом в нее опять ударила безжалостная струя. Она прижалась к стене, повернувшись к мучителям спиной. Ее щедро полили водой, заставив дрожать, как на морозе. Когда она повернулась, Прикрывая руками грудь, чтобы дать отдых измученной спине, ее заставили принять ванну спереди.

Струя пропала, подчинившись незаметному сигналу Зигги. Сиам словно приклеилась к стене, мокрая сорочка — к ней самой.

— Наведите на нее красоту, — подал команду Зигги.

Специалисты в белой униформе ринулись в затопленный трейлер. Массажисты в белых брюках и майках подняли обмякшую Сиам и посадили в соломенное кресло, где ассистентка поспешно накрыла ее огромным купальным полотенцем. Один массажист принялся за ее спину и плечи, другой — за ноги. Маникюрша придвинула к ней поднос в форме почки, полный инструментов, и набросилась на ее ногти. Косметолог разложила на столе свой чемоданчик, ее помощница вкатила в трейлер стальной шар, соединенный проводами с наружным генератором.

— Полотенце! — приказала косметолог. Помощница распахнула верхнюю половинку шара и выхватила горячее полотенце, мигом накрывшее лицо Сиам.

Парикмахер в широкополой шляпе и в красном ковбойском одеянии с вышитыми словами «Мистер Текс» на кармане рубахи пренебрежительно сказал, обращаясь к Зигги:

— Волосы — самое чувствительное, что есть у женщины.

— Это ты так считаешь, сладкий. Лучше надень ей на голову мешок. Боже, нам прислали хит сезона — техасского гомика! Что же творится в стране? Теперь я знаю, чем занять морских пехотинцев, когда они вернутся, — спасением Нью-Йорка от заполонивших его пришлых извращенцев.

— Вы имеете в виду сушилку? Кстати, не называйте меня «сладеньким».

— Вот-вот, сушилку.

— Я еще ее не причесал, — возразил мускулистый техасец жеманным голоском, как и подобает боязливому пришельцу из безвоздушного пространства.

Мистер Текс надел на голову Сиам маленький переносной колпак и заправил в него ее волосы. Колпак выглядел у нее на голове, как красный картуз с нелепой хромированной ручкой над ухом. Воткнув штепсель в розетку, парикмахер включил сушилку. Красный картуз раздулся и закрыл Сиам лицо.

Маникюрша жужжала портативной машинкой на батарейках, приводя в порядок пальцы Сиам.

Зигги расхаживал вокруг тружеников, покрикивая:

— Поторапливайтесь! Только смотрите, не испортите ее природную красоту!

В трейлер влетел еще один помощник режиссера, вооруженный дощечкой с зажимом. Не увидев лица певицы, он вскинул на Зигги умоляющие глаза.

— Она скоро будет готова, — сообщил Зигги. — Не беспокойтесь.

Стадион уже оглашал грохот из динамиков.

— Почему он не подождал? — спросил Зигги, морщась.

— Мистер Твид сказал, что дальше ждать нельзя. — Помощник подошел ближе к человеческому муравейнику вокруг Сиам. — Она меня слышит?

— Лучше, чем я.

При виде безжизненных рук и ног Сиам помощник скептически отнесся к ответу Зигги.

— Не беспокойтесь! — рявкнул Зигги. — Она выйдет на сцену.

Помощника режиссера сменил мужчина в смокинге.

— Она меня слышит, Зигги?

— Сиам, с тобой хочет поговорить аранжировщик.

Аранжировщик пытался разглядеть певицу среди месива проворных рук.

— Сиам, — сказал он, — над стадионом носятся самолеты. Рядом два аэродрома. Не обращайте внимания на гул: пойте так, словно нет никаких самолетов. Оркестр постарается их заглушить. — Он напряг слух, надеясь на ответ.

Сиам кивнула.

Зигги покинул трейлер вместе с аранжировщиком, чтобы перекинуться словечком с Твидом. Его оглушил дикий рев динамиков с арены. Твид стоял неподалеку.

— Мы продали все места, кроме тех, что перед писсуарами. — Ему передалась озабоченность Зигги. — Все, что ей нужно, это хорошая выпивка.

— Он отучил ее от выпивки, — напомнил Твиду Зигги.

— Тогда дадим ей травки.

— С этой привычкой тоже покончено.

— Как насчет таблетки бензидрина?

— Это в прошлом.

— Как она там?

— Страдает от одиночества.

— При полном стадионе, готовом встретить ее аплодисментами?

— Аплодисменты могут усилить ее чувство одиночества.

— Бросьте свои авангардистские штучки! — рассердился Твид. — Как вы можете в такой ситуации стоять сложа руки?

— Мы все равно бессильны.

— Может хотя бы дай ей закурить, чтобы успокоить. Она по крайней мере курит?

— Он и от этого ее отучил.

— Значит, эту пару скрепляла одна биология? Если она так много от него приобрела, то почему он заодно не вправил ей мозги?

— Мозги — это единственное, чего он не мог ей дать. Они у нее были и так.

Гримерную покинули массажисты.

— Ну вот, теперь уже скоро, — сказал Зигги.

Глава 49

— Почему Сиам продолжает петь? — Джулия готова была разорвать Барни в клочки. — Как я ненавижу эту старую контору! Здесь начались все мои беды.

Пока она обводила пустой кабинетик испепеляющим взглядом, он восхищенно рассматривал ее саму. Никогда еще перед ним не представала женщина в столь сексуальном одеянии. Ее жакет, оставляя голыми плечи, смыкался далеко внизу, грозя окончательно оголить в придачу и грудь. Насколько мог судить Барни, под ним ничего не было надето. Из ложбины между грудями выглядывал яркий красно-полосатый платок, переброшенный через левое плечо. Он невольно сравнил гостью с бутылкой дорогого вина, которую лучше не откупоривать. Она застала его врасплох — он лежал грудью на письменном столе, просматривая записки с типографской шапкой: «Пока вы отсутствовали». На всех значилось одно и то же: «Звонила Селеста Веллингтон». Аккуратно придавив записки пресс-папье, он потянулся за чеками.

Бледная рука Джулии, унизанная драгоценностями, опередила его: она выхватила чеки у него из-под самого носа. Для этого ей тоже пришлось наклониться к столу, и Барни еще раз с удовольствием рассмотрел ее неприкрытую грудь.

— Что вы здесь делаете в такой вечер? — спросила она, не скрывая страдания.

Он скользнул щекой по ее локтю, едва не просунув голову ей под мышку. Она невольно ослабила руку. Он воспользовался этим и завладел чеками.

— Я бы оставил этот бизнес, если бы существовало другое место, где можно зарабатывать на жизнь. — Он выпрямился, сложил чеки и засунул их в карман пиджака. — Я не могу всю жизнь проторчать на бейсболе.

Она отшатнулась, испытывая к нему отвращение.

— Если бы вы знали, какой вы глупец!

Он встал, чтобы проводить ее до двери, но она не позволила ему прикоснуться к ней.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Я жду клиента.

Она презрительно оглядела голый кабинет, в углах которого притаились знакомые ей демоны.

— Все обитатели этого кабинета говорят на одном и том же жаргоне.

— Мне очень жаль. — Он уже стоял у двери, но она по-прежнему не отходила от стола.

— Почему вы торчите здесь, когда Сиам дает сенсационный концерт?

Он попытался оправдать свое появление в офисе:

— Я был у родителей. Там меня ждала записка, сообщавшая, что в офисе меня дожидаются чеки. Меня охватили неуемные амбиции: дай, думаю, обналичу!

— Почему Сиам продолжает петь?

— Этого требует ее контракт, — вежливо ответил Барни.

— Тогда почему вы сейчас не в Форест-Хиллз?

— Это мое дело, — упрямо ответил он. — Вас это не касается.

Она видела его насквозь.

— Я специально приехала, чтобы узнать, окажетесь ли вы сегодня здесь, — со значением произнесла она.

Барни отошел от двери. Из-за его спины раздалось:

— Вы были так уверены, что она устоит перед Стью! Вы ей так доверяли! Она не станет платить слишком высокую цену — так вы говорили.

— О'кей, я вас выслушал.

— Нет! — выкрикнула она и чуть слышно продолжила: — Можете не рассказывать мне, что между ними произошло. Достаточно того, что вы сейчас здесь.

В дверь легонько постучали.

— Войдите! — пригласил он, желая хоть как-то исправить положение, в котором оказался.

В кабинет впорхнула сияющая Селеста. Увидев Джулию, она замерла.

— Селеста Веллингтон, — представил ее Барни. — А это — Джулия Додж.

— Мы знакомы, — откликнулась Селеста, изобразив подобие интереса, что было еще хуже, чем если бы она просто отвернулась.

Джулия зловеще усмехнулась.

— Понимаю, что у вас на уме. — В ее взгляде читалось удовлетворение: она раскусила его. — Собираетесь вступить в банду пиратов, пристраивающих новые дарования? — Она обращалась к Барни, но ее испепеляющий взгляд был прикован к Селесте. — Собираетесь возводить собственную империю, а первым кирпичиком сделаете ее имя? Великолепно! Они превратили вас в негодяя по своему подобию, а вы и рады стараться. Что ж, в этом мире все-таки есть справедливость! — Она торжествовала. — Разве я не права?

— Вот йента! — тихо проговорил он.

Она сверкнула глазами, поняв, что ее оскорбляют на чужом языке, причем, что еще обиднее, на языке этнического меньшинства.

— Как вы меня обозвали?

— Сплетницей самого низкого пошиба.

Ее острые ноготки сверкнули у него перед глазами. Она бросилась на него с такой прытью, что Селеста в изумлении раскрыла рот. Барни едва успел отпрянуть. Блеск серебряного лака ослепил его. Джулия, слишком сильно размахнувшись, невольно развернулась вокруг своей оси, и ладонь Барни отвесила ей звучный шлепок по ягодицам. Издав пронзительный крик возмущения, она, едва удержавшись на высоких каблуках, отлетела к двери. Селеста посторонилась, уступая ей дорогу, и закрыла за ней дверь.

— Какая жалкая особа! — сказала Селеста со смесью раздражения и обиды.

— Вы с ней давние знакомые?

— Я встретила ее на благотворительном обеде в прошлом году. Не успели нас представить друг другу, как она спросила, не продалась ли я шоу-бизнесу.

— Забудь о ней, Селеста. Я прослушал твою пробную запись и готов тебя представлять.

— Хорошая новость. — Она улыбнулась, но, увидев у него на столе записки, сообщающие о ее звонках, смутилась. — До меня дошли слухи, что ты больше не имеешь отношения к Сиам. Это правда?

— Да.

— Мне очень жаль.

Он поднял руку, давая понять, что жалеть не о чем.

— Она знала, что следует сделать, чтобы добиться успеха, и пошла на это.

— Поэтому к тебе и явилась эта женщина?

— Она хотела убедиться, что Сиам уплатила запрошенную цену.

— Ты все ей выложил?

— Нет.

— Тогда откуда у нее такая уверенность?

— Она нашла меня здесь, — с трудом выговорил он.

Она застенчиво взглянула на записки со своим именем.

— Еще я хотела попросить прощения, что сбежала тогда в такси. — Более личный характер реплики ознаменовался румянцем у нее на лице.

Дверь опять распахнулась. В кабинет гордой походкой вернулась Джулия. Она приблизилась к Барни и, не обращая внимания на Селесту, заявила:

— В качестве платы за оскорбление вам придется угостить меня ужином в ресторане «Луков».

— Южный Манхаттан? Это слишком далеко.

Его ответ не обескуражил ее. Она подала ему клочок бумаги.

— Я остановилась в «Сент-Реджис».

Он прочел имя и окликнул ее:

— Эй, а кто такая Ван ден Грутс?

— Я зарегистрировалась под девичьей фамилией. — Она захлопнула за собой дверь.

Эта фамилия была известна даже ему. Она принадлежала старому и широко известному нью-йоркскому семейству, пытавшемуся возродить несколько улиц в громадных бруклинских трущобах. Семейная компания делала это совместно с правительственным и штатным фондами на условиях ограниченной прибыли и правительственного страхования убытков. В устах такой осведомленной особы словечко «пират» звучало как комплимент.

Повторное появление Джулии подействовало Селесте на нервы. Румянец, заливший ей щеки во время беседы с ним, пропал.

— Если между тобой и Сиам все кончено, то я не возражаю, чтобы ты представлял ее и дальше. — Он внимательно слушал Селесту. Она подошла ближе и взяла его за руку. — Но сначала я хочу сама во всем убедиться.

— Ты мне не веришь?

— Верю.

— Что же тогда?

— Моя машина ждет внизу.

— Для чего?

— Давай поедем вместе и послушаем ее выступление.

— Тебе необходимы доказательства?

— А тебе? — лукаво осведомилась Селеста.

Глава 50

Распорядитель подбежал к двери трейлера и забарабанил в нее кулаком.

— Все по местам, пожалуйста.

Ему долго никто не отвечал. Потом раздался голос ассистентки:

— Сейчас!

Твид набрал в объемистые легкие побольше воздуху, чтобы не волноваться. Щелчок пальцами — и распорядитель подлетел к нему.

— Частную карету «скорой помощи» с кислородными подушками к стадиону!

— Да, сэр.

— И как можно быстрее!

— Да, сэр!

Дальше Зигги и Гарланд ждали молча. Зигги, которому было в высшей степени наплевать на свой вид, тем не менее постоянно подтягивал галстук; Гарланд комкал в ладонях носовой платок.

Дверь распахнулась, выпустив сначала маникюршу с инструментами. За ней по одному потянулись остальные: косметолог, мистер Текс, костюмерша, ассистентка. Все они столпились у двери, не произнося ни слова. На их лицах не отражалось никаких чувств.

Появление ассистентки Зигги сопроводил репликой:

— Это последняя.

Когда дверь трейлера медленно приоткрылась, молоденькая ассистентка не сдержала восклицания:

— Боже, она собирается выступать!

Весь закулисный персонал отвлекся от своих занятий, чтобы поглазеть на певицу.

Сиам была обряжена самым выигрышным для нее образом. Она стояла в двери, даже не держась за косяк, в коротком, значительно выше колен, шифоновом платье с открытыми плечами. Она зажимала пальцем одну ноздрю, чтобы не разрыдаться. За кулисы проникали сполохи яркого света, заливающего стадион.

Увидев, как хорошо она держится, Зигги и Гарланд перевели дух. Однако уже на первой ступеньке ей пришлось остановиться, чтобы не потерять равновесия. Ассистентка подала ей руку и помогла спуститься. Дальше она двинулась сама. Все ее усилия были сосредоточены на том, чтобы дойти до ближайшего выхода на сцену. Она смотрела прямо перед собой, словно все неприятности остались позади. Зигги и Гарланд старались не попадаться ей на глаза, чтобы не прогневить, иначе гнев отразится на ее голосе и не позволит петь. У нее уже не осталось времени на ненависть. Зигги очень хотелось напомнить ей об этом для ее же пользы, но он не посмел к ней подступиться.

Походка Сиам делалась тверже с каждым шагом. У самого выхода она остановилась и прижалась головой к стальной стенке трансформаторной будки.

— Скажите ей не прикасаться к силовому шкафу! — взмолился электрик, обращаясь к Зигги.

— Успокойтесь, — сказал ему Зигги, — если она не выйдет, то пусть лучше стадион погрузится в темноту.

Все вокруг ждали, затаив дыхание, что будет дальше.

Музыка стихла. Загремели аплодисменты. Группа юных вокалистов поспешно покинула сцену, пылая от творческого возбуждения. Увидев толпу, наблюдающую за Сиам, вокалисты влились в нее. Их лица приобрели почтительность, словно они стали свидетелями дорожного происшествия.

— Теперь ты, — шепотом сказал Зигги Сиам.

Она содрогнулась от внутреннего конфликта: ненависть к Зигги, подвергшему ее такому бесчеловечному обращению, и желание петь боролись в ней сейчас. Она всхлипнула и едва не ударилась лбом о стену, но вовремя подставила ладонь.

Твид расстегнул тесный воротник, весь взмокший. Пот заливал его лицо.

Сиам обреченно рыдала. Тем временем над переполненным стадионом разнесся уверенный голос:

— А теперь…

Твид стал безумно жестикулировать, желая привлечь внимание конферансье.

— Подождите, подождите! — заорал он, но конферансье не услышал его ора.

— Леди и джентльмены, новый голос, пронесшийся над землей! Сиам Майами!

Сиам услышала свое имя, встрепенулась, вытерла глаза обеими руками и шагнула к ослепительной арене. Выйдя на простор, на открытый воздух, она почувствовала, что сумеет совладать с собой. Лучшим лекарством стал взрыв аплодисментов, раздавшийся из темного провала впереди. Ей было приятно видеть над собой омытое дождем и очистившееся от туч вечернее небо. Заиграл оркестр. Сиам подошла к микрофону, с легкостью подхватила ритм, едва заметно вильнув бедрами, и запела. В ее голосе слышался сотрясающий ее шторм — все эмоции рвались наружу. Стадион завелся с пол-оборота. Ее раскованная и одновременно трогательная манера сразу была встречена аплодисментами. Слова песни Сиам были обращены не только к этой публике, но и ко всему миру.

Вступительный номер завершился восторженными овациями. Не сделав паузы, Сиам запела балладу, не обращая внимания на аплодисменты, которые тотчас почтительно стихли. Ее желание петь внушало слушателям трепет. Они хотели разделить с ней чувство, над которым не были властны. Ритм, в котором содрогалось тело певицы на сцене, стал общим ритмом, в котором жила ее аудитория.

Твида позвали в кассу, где требовалась его подпись под протоколом о выручке. Прежде чем ринуться к поджидающему его бронированному автомобилю, он восторженно похлопал Зигги по плечу.

Зигги наслаждался триумфом Сиам. Но со временем он стал замечать, что Сиам оставляют силы. Жизнелюбивый напор был настолько органичен для ее исполнения, что малейшее его ослабление сразу портило впечатление. Зигги заметил бы это раньше, но внутренняя борьба, охватившая ее перед выходом, позволила ей запеть в самой выигрышной манере. Страдания повлияли на ее голос, окрасив его яркими красками. Но когда настал черед фольклорного попурри, оказалось, что Сиам выдохлась. Пение звучало уже через силу. Дирижер заметно нервничал.

Зигги не выдержал:

— Сейчас она заплачет!

Твид прыжками вернулся за кулисы.

— Что-то не так?

Аплодисменты стихли.

— Она выдыхается, — сказал Зигги.

— Что же делать?

— Мы уже все сделали — мы не дали ей времени на отдых. — Зигги покачал головой. — Не знаю, как она дотянула даже до этого места.

Твид щелкнул пальцами и приказал подбежавшему распорядителю:

— Давайте сюда ребят из «скорой». Кислород, носилки!

Прислушиваясь к ее голосу, Зигги понуро сказал:

— Этим ее не проймешь.

Упадком духа трудности Сиам не ограничивались: ее то и дело заглушали гигантские самолеты, взлетающие над стадионом и устремляющиеся на север, подмигивая разноцветными лампочками на крыльях. Потом справа раздался железный скрежет. Он становился все громче: это мчался на Лонг-Айленд пригородный поезд.

— Не знаю, как она дотянет до финала. Финал — это кульминация концерта: публика должна повскакивать с мест.

Зигги отмел реплику Твида нетерпеливым жестом, не соизволив ответить.

Сиам делала все более длительные паузы между песнями, чтобы незаметно отдышаться. Ее лицо было залито потом. Энергия, уходившая на песни, была сродни энергии, требующейся альпинисту, штурмующему скалу. От изнеможения у нее обострились черты лица, запали щеки. Музыканты были на ее стороне: дирижер не давал команды начинать, ожидая знака от певицы.

Сиам находилась на последней стадии физического и морального истощения. Пение высасывало ее всю, до дна. Ее мутило от желания отомстить своим мучителям. Она наконец-то взобралась на вершину, чего ей всегда так хотелось, однако мучители не отпускали ее и там; даже аплодисменты не могли заставить их ослабить хватку. Помимо собственной воли Сиам все больше затягивало в адское пекло, откуда ей виделся единственный выход — отомстить ценой своей карьеры. Разум, однако, подсказывал, что следует раз и навсегда выработать в себе отвращение к самоубийственным порывам.

Ее переполняли страдания, и она не находила сил, чтобы насладиться своей победой. Она никому больше не доверяла и ни перед кем не желала отчитываться. Но эта твердость, вопреки ожиданиям, не придавала ей сил, а только усугубляла чувство одиночества. Пение — единственное, что помогало ей не ощущать на себе их поганых лап, — больше не годилось на роль чудодейственного лекарства. Хуже всего было то, что она чувствовала, как предает восторженных, аплодирующих ей слушателей, наливаясь мутной яростью.

За кулисами напряжение нарастало еще стремительнее, чем на сцене. Последней каплей стали носилки и кислородные подушки, приготовленные у самого выхода со сцены.

— Вот она и умолкла, — пробормотал Зигги, не веря собственным ушам.

— Выдохлась, — веско припечатал Твид.

— Сейчас, дайте ей отдышаться.

— Молчит, — злобствовал Твид.

Сиам с трудом пришла в себя. Аудитория благоговейно наблюдала за ее внутренней борьбой. Все эти люди предчувствовали, что концерт будет необычным. Этим и объяснялся аншлаг. Сиам обозначила взмахом руки сильную долю такта и запела.

Зигги нервно забегал по подмосткам. Внезапно перед ним предстал молодой билетер с сообщением о свежей выдумке очередного безбилетника:

— Там один утверждает, что он — менеджер Сиам Майами.

— Ее менеджер — я! — рявкнул Зигги, сгреб билетера за грудки, потряс и отшвырнул. — Нечего отвлекать меня на разных никчемных «зайцев».

— Он не «заяц», у него нормальный билет.

Зигги задрожал и закрыл глаза, точно от боли.

— Он такой?.. — Он спохватился, что не знает, как описать Барни.

— Он просил передать вам, что недавно вернулся с кладбища, где похоронены души славных парней.

Зигги не потребовалось иных примет.

— Гарланд, он вернулся! — Зигги недоверчиво вытер лоб. — Давайте его сюда!

Билетер убежал. В последний момент Зигги кинулся за ним. На сей раз у билетера пострадал воротник.

— Нет, ведите его прямиком в партер, в первый ряд по центру. Скажите ему, что мы держим ему место.

— На стадионе не осталось ни одного свободного места, — попробовал вразумить его билетер.

Зигги воспламенился новыми надеждами.

— Принесите ему раскладной стул.

— Получится возня, и мисс Майами заметит это.

— Этого я и хочу! — проревел сияющий Зигги.

Билетер побежал выполнять приказание, оглядываясь из опасения, что Зигги снова бросится за ним вдогонку.

На обратном пути Зигги столкнулся с Доджем.

— Извини, — безразлично бросил он. Зигги с нетерпением ждал счастливой перемены в Сиам. — Обрати внимание: сейчас Сиам еле живет, а уже через минуту взорвется, как фугас.

— Кажется, у меня прибавились еще два партнера, — без энтузиазма проговорил Твид.

Додж попытался вежливо привлечь внимание Зигги:

— Зигги!

— Шел бы ты домой, Стью. Ты расплатился с долгами. — Зигги сиял.

— Барни приехал сюда вместе с Селестой, — сказал Додж с нескрываемым злорадством. — Она привезла его в своей спортивной машине.

Зигги скрючило от предчувствия угрожающей Сиам катастрофы.

— Я только что послал его в первый ряд, чтобы Сиам увидела его… — Зигги отвернулся от ярко освещенной арены.

— Селеста, — серьезно сказал Додж, — станет краеугольным камнем его дела. Это будет огромная компания. Теперь Сиам у него в кармане. — Зигги отказывался слушать, но Додж продолжал: — Он вышибет нас из седла. Тебе ли не знать, как подвержены колебаниям наши клиенты! Он сделает с нами, что захочет. Когда наши клиенты поймут, что за лошадки уже жуют сено в его конюшне, у нас не останется шансов.

— Напрасно я сыграл с ним в открытую, — промямлил Зигги. — Не надо было открывать ему глаза на мир. Надо было представить ситуацию в том виде, в каком мне бы хотелось ее видеть. Вот она, плата за забвение идеалов.

— Ты сам дал ему в руки поводья, — язвительно сказал Додж. — Теперь он далеко ускачет. Он — живое воплощение твоих уроков.

Зигги негодующе посмотрел на Доджа.

— Как ты можешь игнорировать его грязные трюки?

Ответ прозвучал с таким напором, что Зигги усомнился, Додж ли перед ним.

— Наступил момент моей мести этой суке. Когда Сиам увидит его в партере, она станет петь, обращаясь к нему одному, раскрывая ему свое сердце. — Додж осклабился. — Благодаря тебе, Зигги, она раскроет сердце человеку, прекратившему существование. — Додж почтительно поклонился Зигги, отдавая должное его вкладу.

— Я его задержу! — крикнул Зигги, срываясь с места.

Твид и Додж схватили его за полы пиджака. Твид назидательно сказал:

— Хотите перечеркнуть ее успех? Если вы устроите свалку и она умолкнет…

— Я обязан испортить этому негодяю его подлую игру!

— Додж прав, — вразумлял Зигги Твид. — Теперь Барни многого стоит. Человек, добившийся таких результатов, достоин уважения. Давайте попытаемся обратить его дарование себе на пользу. Он нам нужен.

— Это вам он нужен. А я его придушу. — Зигги вырвался и помчался к калитке. Удерживать его было уже поздно. Вместо того чтобы кинуться со всех ног исправлять возможный ущерб, Твид и Додж спокойно наблюдали за Зигги, попятившимся назад, побледневшим, ошеломленным.

Перед ним возникла улыбающаяся Селеста, не предупрежденная о его ярости. Зигги, прежде с таким рвением осыпавший руку Селесты поцелуями, накинулся на нее, схватил за плечи и тряхнул.

— Как вы могли?!

Селеста не понимала, в чем состоит ее вина.

— Вы подписали с ним контракт?

— Да.

— Зигги, — раздался укоряющий голос Твида, — оставьте Селесту в покое.

Зигги уронил руки, признавая поражение.

— Я несколько недель подряд пыталась до него дозвониться, — оправдывалась потрясенная Селеста. — Я просила передать ему мои извинения за то, что тогда сбежала от него. Тогда мне не хватило закалки, чтобы понять степень его преданности.

— А потом он затащил вас в постель! — прорычал Зигги.

— Пока мне не выпало такого счастья. Я предупредила его о дне, когда заеду в его офис, и застала его там.

— А теперь, — продолжал Зигги с сарказмом, — он приехал сюда за Сиам?

— Да, если она захочет, чтобы он ее представлял. — Она никак не могла понять, чем вызвана его горечь.

— И после этого вы говорите, что все в порядке?

— Объясните мне мою ошибку.

— Молодое поколение лишено морали!

Она направилась к выходу на сцену; мужчины потянулись за ней. Селеста ожидала зрелища триумфа, но ее поразила выжидательная тишина.

— Что происходит? — спросила она у Зигги.

— Она готовится к кульминации. Вспомните, что произошло в кабаре в Джерси: там она заставила всех повскакать с мест.

— Что-то она задерживается, — забеспокоился Твид.

Сиам стояла, поджав губы, и интенсивно сопела носом, пытаясь восстановить дыхание.

— Никак не дает отмашку, — не выдержал Твид. — Не может, и все тут. Сделайте же что-нибудь! Что угодно, но подтолкните ее! — крикнул он Зигги.

Зигги на мгновение задумался. Его мохнатые горилльи лапы закрыли лицо. Потом он растолкал всех и, размахивая руками, завопил:

— Сиам, он здесь! Барни здесь!

Сиам отвернулась от аудитории, посмотрела на Зигги, но ничего не поняла. Она решила, что он приказывает ей петь.

— Вы делаете только хуже! — взвился Твид.

Сиам отвернулась от Зигги с намерением запеть, но в этот момент заметила в темном проходе партера знакомую фигуру. В лицо ударила горячая волна. Она не замечала, что плачет, пока от слез не затуманился взор. Внутри родилась новая сила, разорвавшая цепи горечи и насилия. Теперь, не испытывая больше страха, она чувствовала себя совсем беззащитной. Она не сумела отомстить, но благодаря этому обрела подлинную силу. Ее губы зашевелились, она произнесла про себя его имя, как бы напоминая себе о его существовании. Она была согласна на любое начало. Ее лицо озарила широкая, счастливая улыбка. Дирижер принял это за сигнал, и оркестр с воодушевлением заиграл музыку к финальной части выступления. Сиам запела о мужчине, которого не видела давным-давно; ей хочется, чтобы он поцеловал ее хотя бы разок, потом — чтобы поцелуй повторился, потом — чтобы он никогда не прерывался. Стадион услышал голос счастья.

Барни сразу понял, что искренний взгляд Сиам в любом случае, как он ни готовился, застал бы его врасплох. Его сердце ухало так громко, что он боялся переполошить соседей. Несколько минут назад билетер, пытавшийся всучить ему складной стул вместо нормального места, заработал гневную отповедь. Теперь он понимал, как наивно было надеяться, что ее искренний взгляд не настигнет его на любом, даже самом солидном расстоянии. Она оказалась права — он должен был ее увидеть. Наконец-то он снова повиновался только чувству, пусть и понимал рассудком все несовершенство мира, понимал, почему рушатся империи и загнивает общество.

Зигги повернулся к безмолвной Селесте, которая храбро пыталась выдавить улыбку.

— Она неподражаема, правда? — сказала она.

Зигги угадал в ее сострадательном выражении решимость женщины, осознавшей, что правда не на ее стороне. Он смиренно взял ее руку и поцеловал.

— Такое безумие не для вас.

Она чмокнула Зигги в щеку и зашагала прочь.

Зигги преклонялся перед силой ее характера. Его отвлек Барни — он появился в проходе, ведущем за кулисы.

Барни не захотел мешать своей счастливой физиономией триумфу Сиам. Зигги окликнул его:

— Рад снова тебя видеть, Барни.

Барни угодил ногой в какой-то чан и устроил звон. Его внимание привлекли носилки и кислородные подушки. Лавируя между ними, он удивленно спросил Зигги:

— Выходит, ты не надеялся, что у нее получится?

Зигги встретил его примирительной улыбкой, какой испокон веков встречали блудных сыновей столетние мудрецы.

— К своему стыду, я всякий раз убеждаюсь, что опыт не способен разгадать тайну, что скрывает невинность. Тоже своего рода слепота.

Барни был обезоружен столь радушной встречей и не нашелся, что ответить.

Шквал оваций заглушил слова. Аплодисменты разбегались по стадиону волнами, подхватываемые одним ярусом за другим. Сиам кланялась, распахивала объятия, посылала воздушные поцелуи; казалось, еще немного — и она воспарит над сценой. Медленно, шажок за шажком, она скрылась с глаз аплодирующих ей зрителей.

Зигги был вне себя.

— Наплевала на аплодисменты!

Однако и он восторженно взирал на широкую просеку, прорубленную в джунглях корысти и безумия любовью. Он восхищался Барни — и не потому, что тот не стал спасаться бегством, а потому, что вернулся на свою стезю на трезвую голову.Иную защиту от этого мира было бы смешно искать.

Сиам бросилась ему навстречу.

— Баааааарни! — взвизгнула она.

Барни изобразил улыбку, чтобы скрыть слезы, выступившие у него на глазах от этого ее безумного крика.

Сиам перепрыгнула через носилки и кислородные подушки и повисла на нем, обхватив за шею. Она тыкалась ему в лицо, целовала и одновременно поливала слезами.

Он тоже не сдержал слез и радовался тому, что она, прижавшись своей заплаканной щекой и намочив лицо, спасла его от позора.

Сиам хотела что-то сказать ему, но не сумела выдавить ни звука. Она поцеловала его, но и после этого у нее не нашлось сил на слова.

Все женщины за кулисами шмыгали носами и смущенно покашливали.

Сиам проглотила ком, подступающий к горлу, но он снова всплыл, как поплавок. Она прижалась лицом к его шее. Стадион продолжал аплодировать. Шум оваций заглушал любые слова.

Барни первым обрел дар речи. Его голос звучал хрипло:

— Я пришел просто взглянуть на тебя.

Она слепо обхватила его голову пылающими руками.

— Тебе больше не придется делать мне предложение, — с трудом прошептала она, осыпая его поцелуями. — Я говорю «да», вечное «да». Как только ты захочешь на мне жениться… — Слова захлебнулись в слезах.

— Сиам, — окликнул ее Зигги, — придется тебе ответить на аплодисменты, иначе они разнесут стадион.

Сиам еще крепче прильнула к Барни.

— Иди, — сказал он ей.

Она прижалась к нему всем телом.

— Какой из тебя менеджер? — не выдержал Зигги. — Ты не умеешь ее заставить.

Негодование Зигги только усилилось, когда Барни, обернувшись, продемонстрировал ему свою блаженную, беспечную физиономию.

Зигги и подоспевший ему на подмогу Твид стали отдирать от него Сиам. Твид тянул ее за пояс, Зигги — за ноги.

— Нельзя не отвечать на аплодисменты! — вразумлял ее Зигги.

— Лучше оставьте ее в покое, — посоветовал им Барни.

Они послушались и беспомощно опустили руки.

Сиам по собственной воле вышла к публике, которая, увидев ее, дружно вскочила, продолжая отбивать ладони.

— Мне нравятся счастливые завершения, — сказал Зигги, глядя на ярко освещенную Сиам, покидающую сцену. — Счастливый конец дарит мне чувство, будто я ни одного мгновения в жизни не прожил зря.

Примечания

1

Отрывок из «Оды соловью» Джона Китса приведен в переводе Игоря Дьяконова.

2

По Фаренгейту.

3

Игра слов: «books» по-английски значит «ставки» и «книги».

Content

Моррис Ренек
Сиам Майами

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Примечания