Хасс Ганс

МЫ ВЫХОДИМ ИЗ МОРЯ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Лет тридцать назад в Японии появился легкий прибор для подводного ныряния. Это так называемая японская маска. Спустя десять лет первые пионеры-энтузиасты, и в их числе автор настоящей книги, стали осваивать и совершенствовать технику ныряния под водой и подводного фотографирования. При этом пользовались легким шлемом-маской, снабженным патроном сжатого воздуха или кислородной камерой. Эти легкие водолазные приспособления — акваланги, а также ласты, надеваемые на ноги, — давали возможность пловцу свободно и быстро двигаться под водой.

В дальнейшем к этому снаряжению добавились все более совершенные фотографические камеры и заряжаемое гарпуном духовое ружье для охоты на рыб.

За последние годы этот вид спорта — ныряние с аквалангами и ластами широко распространился и за рубежом и у нас. Многочисленные кружки любителей подводного спорта, специальные курсы и школы выпускают сотни и тысячи спортсменов-ныряльщиков. Можно предполагать, что этот увлекательный и необычный спорт, развивающий ловкость и смелость, захватит десятки и сотни тысяч молодых людей.

Но не только спортивный интерес составляет смысл плавания под водой. Пловец-ныряльщик может наблюдать необыкновенное по красоте и необычайной новизне зрелище. В игре солнечных лучей он видит призрачный подводный мир, совсем не похожий на все то, к чему привык человеческий глаз в воздушной среде. Вода пронизана зеленым волнистым сиянием, исходящим как будто со всех сторон. В струях воды колеблются ленты водорослей, среди которых носятся живые стайки рыб и качаются прозрачные медузы. А на дне ползают, платают, питаются, живут разнообразные, совсем не похожие на наземных животных морские звезды, морские ежи, актинии, крабы, креветки и множество других животных.

Как жалки по сравнению с ними мертвые экспонаты, помещенные в банки со спиртом и формалином, которые мы видим в шкафах музеев!

Все те, кому удалось погружаться в акваланге на дно среди зарослей коралловых рифов, единодушно утверждают, что они никогда не видели ничего подобного по красоте, игре красок, по причудливости форм. Там все кишит жизнью, необычной и яркой. Недаром говорят, что коралловые рыбки несравненно прекраснее самых красивых бабочек. И этот подводный мир открывает восхищенному взору наблюдателя все новые стороны своей сложной жизни. Даже самые совершенные аквариумы — лишь жалкое подобие настоящего подводного мира.

Для молодых натуралистов, увлекающихся биологией, наблюдение непосредственно своими глазами этого чудесного неизведанного мира может дать значительно больше, чем любая книга, любые самые красочные картинки, любой самый опытный педагог… В качестве лучшего педагога выступает сама природа, необычными приемами поражающая и увлекающая наблюдателя.

Едва ли не самое удивительное в этом наблюдении то, что человек никого не пугает под водой, никто не прячется, не уплывает, все живут полной жизнью у него на глазах.

Наверное, недалеко то время, когда школьники целыми классами со своими преподавателями или студенты-биологи со своим профессором будут отправляться на подводную экскурсию, как сейчас они идут в лес, в поле или на озеро.

Книга Г. Хасса, несомненно, будет способствовать развитию интереса к подводным наблюдениям живой природы, к проникновению в ее тайны, в сложные взаимоотношения между населяющими этот мир существами.

МЫ ВЫШЛИ ИЗ МОРЯ

В один пасмурный, ветреный день я сидел на глубине восемнадцати метров у входа в коралловый грот. Это было у Большого Барьерного рифа в Австралии, на краю обрыва. Пещера мною уже исследована; если бы внезапно появилась опасность, я мог бы отойти в глубокий, извилистый коридор, как улитка в свой домик. Стена кораллового рифа спадала вертикально в бездонную пропасть и, расплываясь, исчезала глубоко подо мной. Из угрюмой неприветливой бездны выбывали рыбы, осматривали меня и исчезали вдали. Среди них промелькнули две акулы. Хотя вода была прозрачна, я не видел дальше сорока метров. Если бы чародей сделал меня способным смотреть сквозь воду на любое расстояние, мне открылась бы бездна, гораздо более внушительная, чем Великий Каньон в Аризоне. Я смог бы увидеть расположенное на глубине свыше трех тысяч метров дно, покрытое слоем глубоководного ила; оно тянется до высоко вздымающегося массива Новой Гвинеи.

Справа мой взгляд скользнул бы мимо Соломоновых островов, между пиками островов Феникс и Гильберт, через весь обширный Тихий океан до американского побережья.

Когда я сидел в легком водолазном приборе у входа в этот грот и рассматривал рыб через стекло маски, они в свою очередь созерцали меня. И вдруг мне показалось, что глаза рыб — это в сущности глаза самого моря, глаза большого, добродушного великана, который хотя и кажется внешне сердитым, если его раздражают ветры, но в глубине такой же тихий и спокойный, как душа отошедшего от жизненных треволнений старца.

Я воспринял вдруг совокупность всех морей как единое и огромное живое существо, которое, словно лежа на животе, держит в объятиях землю, протягивает свои многочисленные руки вокруг материков и гладит их равномерным движением приливов и отливов.

Я видел, как оно поднимается в облаках испарений в воздух, как дает свое благословение сухой почве в виде проливных дождей, как затем перевоплощается в пресные озера или, радостно журча, плеща и струясь, вновь обретает самое себя.

Здесь внизу, в море, зажглась когда-то таинственная искра, та самая, которая положила начало удивительному развитию на нашей охлаждавшейся планете. Здесь возникла величайшая тайна — первая жизнь. Здесь появились первые реагирующими на внешние раздражения существа; все более совершенствуясь, взбираясь все выше по ступенькам лестницы развития, переселяясь на сушу, они, наконец, превратились в человека.

Мне припомнились сухие университетские лекции об окаменелостях, о том, как. первые водоросли когда-то выбирались из моря на сухие, голые скалы и через миллионы лет превратились в папоротники и цветковые растения…. Как морские черви выползли на сушу и стали здесь тысяченожками, пауками и великолепными бабочками… Как некоторые рыбы передвигались по мелководью на своих плавниках, словно на ногах, как из отростка пищевода у них развивалось первичное легкое и как со временем они стали саламандрами и лягушками… Как потом некоторые из земноводных приобрели твердую, защищающую от. потерь влаги кожу, и как они превратились в ящериц и змей… Как у ящериц развились крылья и они стали птицами, в то время как другие производили на свет живых детенышей, кормившихся материнским молоком… И как потом, наконец, из среды млекопитающих вышел человек — наиболее развитое и способное к мышлению существо.

Здесь внизу, на своем наблюдательном посту в глуби моря, я вдруг ясно увидел все множество наземных животных и растений в процессе их развития; рожденные морем и покинувшие его, они все дальше и дальше выдвигали свои аванпосты в новую для них среду — на землю и в воздух, постоянно совершенствуясь и стараясь не порывать и постоянно возобновлять свои связи с морем, давшим им жизнь.

Можно считать почти неоспоримым фактом то, что все проявления жизни на нашем некогда раскаленном Земном шаре, не исключая и нас самих, — этап одного чрезвычайно сложного процесса; он начался около полутора миллиардов лет назад в охлажденных к тому времени морях.

ВЕРХОМ НА АКУЛЕ

Море открывает свои тайны неохотно. Нас часто спрашивали, как нам удавалось во время погружений под воду защищаться от больших морских животных. По правде говоря, это много проще, чем вообще их находить. Некоторых мы искали годами в различных морях мира. Мы ныряли в тех местах, где следившие за нами испуганные местные жители предсказывали нам верную и быструю смерть… и однако ничего не случалось. Мы должны были исследовать огромные пространства, прежде чем встретить то или иное сказочное чудовище.

Таким редким днем было 7 мая 1950 года.

Это случилось в начале моей второй экспедиции в Красное море. Рано утром мы выехали из Суакина, и вскоре плоское пустынное побережье с одиноким силуэтом древнего города растаяло позади нас. Мы плыли примерно восьми милях от. берега по зеркальной глади, сливавшейся на горизонте с небом. Сквозь тонкую водяную пыль низкое солнце напоминало фонарь из молочного стекла.

Нас было пятеро в лодке: инженер Вавровец, Джерри Вейдлер, Лотта, Махмуд и я. Еще заспанные, а мужчины небритые, наблюдали мы за морем. Каждое мгновение на поверхности могли показаться серпообразные плавники манты ската-рогача.

Во время первого пребывания в этих водах мне удалось подплыть совсем близко к этим животным и сфотографировать их под водой. Мои снимки публиковались во многих иллюстрированных журналах мира, а в этот раз манты должны были стать главными «действующими лицами» нашего экспедиционного фильма. На носу лодки возле меня с готовой съемке камерой стояла Лотта. Позади были аккуратно разложены готовые к употреблению маски, гарпуны, приборы для ныряния и камеры для подводной съемки.

Море будто вымерло. Мы глядели в прозрачную воду, но нигде не видели ни одной рыбы. Только маленькие крылоногие моллюски проплывали мимо нас. Я выудил нескольких; в воде на ладони они продолжали весело «порхать», как маленькие бабочки, размахивая своими, похожими на тряпочки, крылышками.

— Неплохой признак, — сказал я Лотте. — Тогда было точно так же. Эти крылоногие моллюски, по-видимому, любимая пища мант.

Вскоре мы увидели вдали полосу пены, над которой взлетало и впускалось множество птиц. Подплыли ближе. Под взбудораженной водой неясно виднелась большая черная тень. Полоса пены медленно двигалась дальше. Вдруг птицы, испугавшись, разлетелись. Пена исчезла. Когда мы приблизились, уже ничего не было видно.

Мы кружились у этого места, всматриваясь в бездонную прозрачную глубину. Здесь были одни крылоногие моллюски. Испуганные птицы собрались между тем немного дальше над другим местом. Мы двинулись за ними. Минут через пять Махмуд возбужденно схватил меня за плечо.

Мы оглянулись. Немного сзади, как раз там, где мы только что плавали, на поверхности появился высокий черный треугольник. Он был похож на хвостовой плавник акулы, только гораздо больше. Это мог быть всплывший кусок де рева. Однако откуда? Глубина достигала здесь пятисот метров! Кроме того, треугольник медленно двигался по воде.

Мы поплыли назад. Скоро нам стало ясно, что это животное необычных размеров. Сквозь спокойную воду была видна его бесконечно длинная тень. На расстоянии ста метров я велел заглушить двигатель и натянул свои ласты.

Махмуд вытаращил глаза и начал оживленно тараторить. Он нагибался, словно собирался принять на плечи тяжелый груз, затем поднимал его, как Атлас Земной шар, и сбрасывал в сторону. Он проделал это несколько раз, вращая глазами, и был в полном отчаянии оттого, что я его не понимал.

— Подгребем ближе? — спросил Джерри.

— Да, но только очень осторожно и тихо.

— На нем какие-то пятна или полосы, — заметил Вавровец.

Я повесил на шею камеру для подводной съемки и скользнул в воду. Мой гарпун был укреплен при помощи петли у плеча. Таким образом, я мог свободно плавать и фотографировать и в любой момент, если нужно, схватить копье.

Вода была приятно теплой. Подо мной открывалась бездна. Я покинул лодку и поплыл к плавнику, который медленно продолжал двигаться дальше по поверхности воды. Его задняя кромка была истрепанной.

Чем ближе я подплывал, тем труднее становилось перебороть страх. Хотел я этого или нет, но в голову лезли рассказать о людях, внезапно исчезнувших с поверхности моря. Был слышен только крик, а потом расплывалось кровавое пятно, или же они просто исчезали бесшумно и бесследно…

Самая страшная опасность та, о которой еще не знаешь и которую фантазия непроизвольно приукрашивает невероятными подробностями. Таинственный плавник был над водой на расстоянии вытянутой руки, но под водой я по-прежнему ничего не видел. Только пустое, синее, бездонное море. Моими единственными спутниками были серебряные стрелы солнечных лучей; пульсирующими пучками устремлялись они со всех сторон в глубину и встречались далеко внизу, там, куда падала моя собственная тень.

Наконец, я смог различить первые неясные очертания. Затем пелена рассеялась, и то, что я увидел, было столь необыкновенным, что я застыл на месте: там, впереди, плыла акула длиной в добрых восемь метров! Все ее огромное туловище было покрыто сотнями белых точек.

Тело акулы почти не двигалось. Большой, похожий на полумесяц хвостовой плавник медленно покачивался из стороны в сторону. Многочисленные мелкие точки к хвосту акулы становились крупнее и располагались рядами, между которыми находились выступы. Наиболее толстый оканчивался у основания хвоста.

Самым необычным у животного была пасть. В противоположность всем другим акулам у этой рот был расположен не на брюшной стороне, несколько ниже носа, а в самой передней части головы. Пасть была слегка приоткрыта и имела губы. Несмотря на огромную величину, животное выглядело добродушно и безобидно. Великан висел под поверхностью воды, словно покрытая маргаритками клумба.

Я сразу же узнал акулу по рисункам в научных трудах, Ее чучело есть в. Лондонском естественно-историческом музее. Это самая большая из акул, китовая акула. Со времени первого описания этой акулы одним южноафриканским зоологом в 1849 году ее видели с кораблей раз сто. Она обитает в тропических морях: в Индийском океане, у Филиппин и у Нижней Калифорнии. Некоторые из таких гигантов обладали длиной в двадцать метров и достигали веса в десять тонн. Чаще всего эти безобидные животные спокойно и медленно плыли под самой поверхностью.

Так же как и крупнейшие манты, они питаются планктоном[1], который фильтруют из воды через бахромчатые жабры. Американский исследователь Уильям Биб встретил во время одной из своих экспедиций китовую акулу длиной в двенадцать метров, и один из его людей гарпунировал животное с лодки. Акула нырнула, а когда через четверть часа вновь всплыла, в ее тело попытались вонзить еще несколько гарпунов. Но напряжение мышц превратило кожу в броню, о которую гнулись стальные концы гарпунов. Биб послал ей в голову с близкого расстояния две револьверные пули, однако великан спокойно поплыл своей дорогой. Трос первого гарпуна укрепили на экспедиционном судне, но натяжение было слишком сильным, и гарпун вырвался из тела. Чудовище медленно исчезло вдали, равномерно ударяя хвостом по воде.

Американец Уильямсон тоже близко подошел со своей ныряющей лодкой к китовой акуле и через окно заснял на кинопленку пятнистую кожу. Но, насколько мне известно, еще никогда ни один ныряльщик не наблюдал это животное под водой!

Между тем китовая акула уже заметила меня. Она как будто была подвешена под поверхностью воды за спинной плавник и смотрела на меня маленькими глазами. Казалось, мое приближение ее не беспокоило.

Я был так взволнован, что несколько раз щелкнул фотоаппаратом впустую, забыв установить расстояние и параллакс видоискателя. Ни один из этих кадров не годился. Меня преследовала мысль, что животное испугается и внезапно нырнет. Но великан не пугался и не нырял. Он очень медленно, с поразительным благодушием плыл дальше.

Каждый раз, когда я всплывал, до меня доносились возбужденные крики со стороны лодки. Все хотели знать, что вижу. Джерри стоял с поднятым копьем, предлагая мне свою помощь.

Я крикнул Джерри, что акула совершенно не опасна, но пусть он все равно плывет ко мне. Я уже был менее чем в двух метрах от нее. Это поразительно, но животное ни в какой мере не было обеспокоено моим присутствием. Я поплыл рядом и прикоснулся к его коже. Она была шероховатой, как наждачная бумага средней зернистости, а белые точки, казалось, нанесены грубой кистью. Кроме того, между точками проходили еще узкие белые волнистые линии, похожие на солнечные блики.

Акула медленно скользила мимо меня, и большой хвостовой плавник оказался совсем рядом. Тут мною овладел задор, и я схватился за плавник обеими руками. Спокойная, уверенная сила немедленно потащила меня сначала на три метра вправо, затем на три метра влево, так что мой путь изображал большую волнистую линию. Движения акулы становились все более нервными и быстрыми.

Я отпустил плавник. Значит, я все же испугал добродушного колосса! Но его движения сразу же снова стали медленными. Акула плыла спокойно, как и прежде.

На некотором расстоянии висел под поверхностью Джерри. Он был хорошим пловцом и принял участие в мой экспедиции только из любви к приключениям. Едва ли он предполагал, что уже на третьей неделе будет плавать в бездонное море бок о бок с восьмиметровой акулой. Я сделал знак, что бы он приблизился, и мы поплыли рядом с акулой, Джерри с одной стороны, и я — с другой.

Сейчас мне удались снимки, показывающие соотношение величины животного и человека. Я вновь был спокоен и сосредоточенно работал, снимая акулу со всех сторон. Просматривая позже эти снимки, мы убедились, что раньше было правильное представление о форме ее головы; на большинстве рисунков изображен выступающий вперед лоб. По-видимому, рисунки делались с мертвых, вытащенных на сушу экземпляров, у которых голова вследствие собственной тяжести деформировалась. У моей китовой акулы не было даже намека на такой лоб мыслителя. Контур спины и верхней части головы составлял прямую линию, в то время как брюхо было выпуклым от хвоста до нижней губы. Пасть располагалась непосредственно под поверхностью воды — очень целесообразно, потому что там больше всего планктона.

Китовая акула уже заметила лодку и приближалась к ней по большой дуге. В нашей скорлупке все пошло вверх дном. Лотта и Вавровец лазали по скамейкам, меняли пленки и объективы. Как мы потом установили, и из их первых снимков нельзя было использовать ни одного.

Я поплыл к лодке и взял киноаппарат.

— А я? — Лотта посмотрела на меня большими взволнованными глазами.

— Потом, — ответил я и крикнул Джерри, чтобы он нырнул возле акулы и плыл рядом, но не трогал ее.

— Спереди или сбоку?

— Наискось сзади!

Мы снова под водой. Я придержал дыхание… в видоискателе я увидел то, о чем давно мечтал: впереди, словно подводная лодка, — акула, а рядом подплывающий к ней маленький человечек.

Механизм камеры жужжал — и вдруг остановился. Я покрутил ручку, встряхнул… ничего. Я ударил сверху кулаком — механизм был мертв. По-видимому, застряла пленка. Не оставалось ничего другого, как открыть корпус и вручную протянуть немного пленку. Бормоча проклятья, я подплыл к лодке и втиснул аппарат в руку Вавровцу.

— Возьмите пока другой! — сказала Лотта и подала мне нашу вторую кинокамеру. Я схватил ее и поплыл назад к китовой акуле.

Ситуация была явно комична. Наша вторая камера снабжена телеобъективом. Мы употребляли ее для съемок с близкого расстояния, в основном для съемок небольших рыб крупным планом. Сейчас же, видя редкое животное в необычайно прозрачной воде, пронизанной солнечными лучами, я в лучшем случае мог зафиксировать на снимке одну треть чудовища. Даже если я удалялся на предельное расстояние, то в кадре помещалась только половина тела. Это было похоже на ловлю жирафов сачком для бабочек. Тем не менее я смог сделать некоторые интересные снимки с близкого расстояния.

Китовая акула немного приблизилась к поверхности и плыла теперь на глубине трех метров. Первым объектом съемки я избрал ее глаз. Он был небольшой, очень подвижный и напоминал глаз слона. И здесь и там огромная туша, покрытая толстой кожей, а в ней маленькое отверстие, через которое «я» животного смотрит в мир. Взгляд казался осмысленным и разумным. Глаз заинтересованно смотрел на меня, пока я подплывал и наводил на резкость аппарат. Я задержался и дал акуле проплыть мимо. При этом заметил, как ее взгляд остановился на кинокамере и оставался прикованным к ней, так что глаз смотрел немного назад. Будто он принадлежал пассажиру подводной лодки, выглядывающему из люка и с любопытством следившему за мной.

Я вновь быстро завел механизм камеры и обогнал акулу. Следующую сцену начал снимать снова с головы, но на этот раз установил расстояние точно в полтора метра и прошелся объективом вдоль спины до кончика хвоста. Хотя этой камерой я снимал только отдельные части животного, снимок все же должен дать представление о его исполинских размерах. Я вторично завел пружину и опять поспешил вперед. Хотя животное плыло медленно, обогнать его оказалось не так легко. Время от времени я должен был всплывать на поверхность, как запыхавшийся дельфин.

Сейчас мне предстояло снимать полураскрытую пасть, перед которой резвилась дюжина маленьких рыб-лоцманов, вплывавших и выплывавших из черного отверстия как ни в чем не бывало. Некоторые отваживались проплывать немного вперед, но, когда я приближался с жужжащей камерой, они снова скрывались в пасти. Распространено мнение, что эти рыбы наводят акул на добычу. Отсюда и их название — «лоцманы». Однако мы нигде не наблюдали этого, а здесь тем более рыбешки не могли навести акулу на ее питание, планктон.

Так чего же они хотели? Что им было нужно в глотке акулы? Может быть, то же, что у мант, в широко раскрытой пасти которых я наблюдал рыб-лоцманов; они питались там небольшими рачками-паразитами. Это настоящий симбиоз общность интересов с обоюдной пользой. Рыбы-лоцманы очищают манте и китовой акуле пасть от поселяющихся там паразитов, великаны же за это позволяют им жить в своей пасти, не подвергая их опасности быть проглоченными. Существенное преимущество: ведь они имеют там вдоволь пищи и прекрасно защищены от хищных рыб.

Я нырнул под брюхом китовой акулы и заснял там несколько стройных прилипал, которые плыли, прижавшись к ее коже. Внезапно одна из них направилась в сторону и сцапала маленькую рыбку. Это незначительное происшествие дало мне ответ на один давно занимавший нас вопрос.

Прежде считали, что прилипалы прикрепляются имеющейся у них на лбу ребристой пластинкой — присоской к акулам или другим большим морским животным. При этом они пользуются правом бесплатного путешествия и питаются пищевыми отходами хозяина. Однако мы часто удивлялись тому, что в действительности они никогда — по крайней мере днем — не пользовались своей присоской. Хотя они плыли совсем рядом с акулой, мы никогда не видели, чтобы они присасывались к ней.

Более того, я мог бы убедиться в этом на своем собственном опыте. Маленькие прилипалы неоднократно приближались ко мне и плыли рядом, будто я акула. Они держались под моим животом, и если я тревожил их, переселялись к ногам, и так провожали меня на большие расстояния. Но ни одна из них даже не прикоснулась ко мне своей присоской[2].

Очевидно, прилипалы находят у больших морских животных защиту. Они плывут, тесно прижавшись к их тепу, и получают таким образом возможность незаметно подбираться к маленьким рыбкам. Мы не раз наблюдали, как эти последние не испытывают страха перед большими морскими животными. По-видимому, инстинкт подсказывает им, что из-за своих маленьких размеров они не могут интересовать морских великанов. Для крупных хищных акул они как добыча слишком малы, а для больших пожирателей планктона слишком велики и быстры. Поэтому они без страха позволяют великанам проплывать через их стаи.

— Камера готова! — донесся возглас Вавровца, когда я снова поднялся на поверхность и быстро поплыл к лодке.

Чувство пространства и времени потеряно, Вавровец будто сквозь туман наклонился ко мне и забрал одну камеру; вторую он повесил мне на шею. Несмотря на усталость, я совсем не намеревался устраивать перерыв. Если годами ждешь такого случая, то когда он, наконец, представляется, работоспособность организма оказывается значительно выше обычной.

Между тем Джерри исчез, и я должен был ждать, пока он снова поднимется.

— Мы повторяем! — крикнул я,

— Что?.. — прозвучало в ответ.

— Ныряем, плывем рядом с ней, но не трогаем ее!

— О'кей.

Я вторично был взволнован этой единственной в своем роде сценой. Однако камера работала всего две или три секунды, затем в жужжании послышались высокие нотки.

Я чуть не заплакал от беспомощного отчаяния. На этот раз порвалась перфорация пленки и грейфер двигался вхолостую. Вот почему он пошел вдруг быстрее и звук стал выше. Необходимо было открыть камеру и заново вставит пленку.

Пришлось призвать на помощь все мое самообладание, чтобы остаться спокойным. Я подплыл к лодке и перевалил через борт. Полотенцем Лотты вытер волосы и руки. Потом собрался открыть камеру и привести ее в порядок.

Акула между тем приблизилась к нашей лодке вплотную. Вероятно, она хотела узнать, что со мной случилось.

Но оказалось, что у нее были другие намерения. Она погрузила голову прямо под наш киль и начала о него тереться.

Махмуд взволнованно прыгал из стороны в сторону, и только теперь я понял, что он хотел выразить своими странными знаками. По-видимому, китовые акулы подплывают к рыбацким лодкам и чешутся о них, чтобы избавиться от надоедливых паразитов. При этом случается, что крупная акула поднимает и переворачивает лодку. Тор Хейердал рассказывая мне как-то, что у него были подобные опасения, когда в Тихом океане под плот Кон-Тики подплыла большая китовая акула и поскребла спину о руль.

И здесь сходство с мантами. Те тоже трутся о лодки, за что их так ненавидят рыбаки. Правда, у мант паразиты скапливаются на нижней стороне их серпообразных передних плавников; чтобы избавиться от них, животное особенно охотно использует цепи стоящих на якоре рыбачьих катеров. Манта охватывает цепь своими серпами и несется вдоль нее. При этом случается, что она срывает якорь и утаскивает с собой катер. Однако это всего лишь вполне понятная «гигиеническая» потребность животных, оказывающаяся столь роковой для рыбаков.

Я открыл камеру и осторожно вложил пленку. Перфорация снова порвалась. Я вставил новую кассету — и вдруг услышал над водой крик. Джерри, плывший немного в стороне, был вне себя.

— Вторая! Вторая! — кричал он.

Тогда я окончательно оставил дурацкий аппарат, снова взял телекамеру, в которую Вавровец тем временем вложил новую пленку, и спустился в воду.

Действительно, подплывала вторая китовая акула. Она была немного меньше первой и беззаботно приближалась, как будто хотела навестить подругу, висящую под лодкой. В десяти метрах она не спеша повернулась и двинулась в другом направлении. Я последовал за ней. Однако акула оказалась пугливой; она поплыла быстрее, и хотя я делал все возможное, чтобы возвратить ее, через двести метров мне пришлось от этого отказаться. Испуганное животное исчезло вдали.

Может быть, двое этих животных составляли пару? Я с трудом мог себе представить, как эти добродушные великаны несутся по огромным пространствам бездонного моря, преследуя друг друга, а рыбы испуганно смотрят на необычайное представление.

До последнего времени считали, что китовые акулы живородящи. Действительно, один американский ихтиолог ссылался на старый отчет с Цейлона, в котором говорится о яйцах, найденных при вскрытии трупа самки. Тем не менее трудно предположить, что эти акулы откладывают яйца. Едва ли они смогут укрепить их на дне моря. По-видимому, детеныши перед рождением полностью формируются в яйцах.

О возрасте китовых акул достоверно еще ничего не известно. У рыб возраст можно определить по кольцам на чешуе и по слоям слуховых косточек, однако у акул этого сделать нельзя. Вообще великаны живут очень долго, хотя бы уже потому, что должны пройти десятилетия, пока тело вырастет до таких размеров. Гигантские черепахи живут до трехсот лет, да и китам приписывают возраст более ста лет. Так как питающиеся планктоном китовые акулы не находят в тропиках обильной пищи, должно пройти много времени, прежде чем они достигнут половой зрелости.

Я поплыл обратно. Первая китовая акула находилась теперь в трех метрах от лодки. На спине акулы, словно на кушетке, сидел Джерри. Кроме того, я увидел несколько ржаво-красных полос, которых у животного раньше определенно не было. Они проходили наискось по его боку. Увидев, что я приближаюсь, Джерри соскользнул с акулы и торжествующе помахал гарпуном…

Острие железного наконечника, еще недавно покрытое ржавчиной, блестело, как зеркало! Джерри отшлифовал его о кожу акулы. Ржаво-красные полосы были еще одним свидетельством удивительного терпения животного!

Махмуд был вне себя от восторга. Когда мы вдвоем влезли акуле на спину, он запрыгал в лодке, словно одержимый. Держась за жесткий, будто из дубленой кожи спинной плавник, мы ехали верхом на акуле. Все, что я пережил за четырнадцать лет подводных приключений, блекло перед невероятной действительностью.

В старинной гавайской сказке рассказывается о двух потерпевших кораблекрушение, которые ухватились ночью за спинной плавник большой акулы и были доставлены ею за несколько часов к какому-то острову. После того что мы испытали сами, это показалось вполне возможным.

— Слушай, — сказал я Джерри, — ты проплывешь сейчас над головой акулы, а когда услышишь, что я снимаю, ударишь ее по морде.

— О'кей…

Я проплыл немного вперед и направился с работающей камерой прямо к голове рыбы, затем повернул вверх к Джерри, который бил ладонью по морде нашей акулы. Славное животное широко раскрыло пасть, и я окончил сцену съемкой внутренней части его беловатой, мясистой глотки.

По поводу этих кадров кинокритик из «Нью-Йорк Тайме», весьма, впрочем, доброжелательный, писал, что съемка, по-видимому, производилась при помощи погруженной в море камеры, без людей. Я хотел бы дополнительно заверить здесь господина Босли Краузера, что его предположение не соответствует действительности. Сцена снималась точно так, как я рассказываю.

Должен также отвергнуть неверное суждение одного немецкого ихтиолога, который утверждал, что мы предварительно оглушили китовую акулу динамитом. Легко доказать, что это было не так. Если бы мы действительно применили взрывчатку, я едва ли смог бы заснять рыб-лоцманов перед пастью китовой акулы и прилипал под ее брюхом. При взрыве они погибли бы первыми.

Я знал, что есть акулы, которых можно испугать криком под водой, и попробовал крикнуть на нашу китовую акулу, но она никак не реагировала. Затем мы взяли один из маленьких кислородных баллонов от наших приборов для ныряния и выпустили газ под давлением в сто пятьдесят атмосфер ей в голову. Китовая акула лишь слегка повернула в сторону. Пожирателю планктона, тем более такому колоссу, можно и не замечать подобных пустяков; он едва ли имеет врагов и к тому же защищен надежной броней.

Лотта, Джерри и я быстро надели наши приборы для ныряния, чтобы в более спокойной обстановке продолжить изучение животного. Однако мы успели лишь попрощаться с ним. Большое тело медленно пришло в движение. Время визита окончилось, невидимые часы подсказывали акуле, что пора откланяться. Ее тело накренилось и уплыло наискось вниз.

С благоговением смотрели мы вслед большому животному. В медленном исчезновении великана было что-то величественное, торжественное. Он удалялся от нас в зияющую глубину, становясь меньше, расплывчатее, и вскоре был виден лишь его хвост, покачивающийся далеко внизу, в темно-синей бездне. Потом в бесконечной дали исчез и он, и пространство снова стало пустынным.

— Сидя в лодке и подкрепляясь сардинами с кисловатым местным хлебом, мы понемногу приходили в себя после пережитого. Мысли устремились через далекую сверкающую морскую гладь в прошлое.

Я вспомнил своих давних товарищей Иорга Велера и Альфреда фон Вурциана в тот день, одиннадцать лет назад, когда мы увидели в Карибском море первую плывущую на нас акулу. Там мы впервые испытали щекочущее чувство от встречи лицом к лицу с неведомым.

Акулы тогда представлялись нам страшными чудовищами из морских приключенческих историй. И все же мы ныряли в этих водах. Мы должны были как-то сладить с акулами, если хотели достичь цели: ближе изучить чудеса тропического морского дна.

Я начал заниматься подводной охотой в 1937 году на французской Ривьере и создал потом в Вене группу ныряльщиков-энтузиастов. В 1938 году мы сделали первые подводные снимки в Далмации. Уже в следующем, 1939 году мы ныряли и фотографировали во время восьмимесячной экспедиции к вест-индским коралловым рифам. Сделали четыре тысячи снимков, черно-белых и цветных, а также засняли наш первый фильм под водой. Тем самым мы надеялись показать, что здесь открываются новые возможности для научных исследований и что мы не просто приверженцы «сумасшедшего спорта».

До того времени морское дно было известно лишь по пробам, которые доставлялись из глубины тралами и грейферами. Немногие исследователи сами спускались под воду в неуклюжих скафандрах. Но лишь свободно ныряя, можно уподобиться амфибии и плавать вместе с животными, изучая не только их образ жизни, но и их реакции, функции органов чувств и мозговую деятельность.

Отсюда и вытекало мое решение. Я поставил на очередь изучение морских животных и приступил к созданию легкого дыхательного аппарата. Сначала мы экспериментировали со сжатым воздухом, но шум выдыхаемого воздуха пугает рыб. Мы обратились к Штельцнеру — главному инженеру завода Дрегер в Любеке, выдающемуся специалисту в интересующей нас области. По нашей просьбе он приспособил для ныряния спасательный прибор с подводной лодки. В нем мы дышали чистым кислородом, а выделяющаяся углекислота адсорбировалась химическим веществом. Таким образом, дыхание осуществлялось по замкнутому циклу, что не вызывало появления пузырей, и мы могли наблюдать за рыбами в полной тишине.

Во время экспедиции в Грецию в 1942 году эти приборы прекрасно себя оправдали. Мы проникали в глубокие подводные гроты и открывали там еще неизвестную фауну кораллов и губок. Я занимался исследованием законов роста мшанок (Bryozoa) и благодаря поддержке со стороны общества императора Вильгельма смог продолжать работу на зоологической станции в Неаполе. В своем научном сообщении я указал на широкую применимость нашего метода к различным специальным областям исследования морей.

Меня не покидала мысль о собственном судне. Только с ним могли мы проводить исследования в отдаленных районах, особенно в тропических коралловых морях. На судне должны быть мастерская и научная библиотека, фотолаборатория, помещение для хранения коллекций и снаряжения для нашей подводной работы. Но откуда взять деньги?

Я писал книги, читал лекции. Мы основали институт. В 1943 году я добился своего и смог купить для института стопятидесятитонную моторно-парусную яхту «Морской дьявол», на которой граф Лукнер совершил свое последнее кругосветное путешествие под парусами. Это было как раз то, что нужно.

Но вышло иначе. Нам не пришлось плавать на «Морском дьяволе». Мы расстались с ним в конце войны. От института ничего не осталось, кроме нескольких красивых печатных бланков. Наша маленькая исследовательская группа распалась.

Конец мечтам? Нет. Я был полон решимости начать все сначала. У меня был еще один нырятельный прибор. После долгого ожидания я получил, что было еще важнее, визу. Осенью 1949 года я один уехал в Порт-Судан на Красное море. Спустя восемь недель я смог привезти назад первые черно-белые и цветные подводные снимки этого неизведанного морского района.

Одна из киностудий заинтересовалась организацией более крупной экспедиции, и через три месяца все приготовления были закончены. В январе я вернулся из поездки один, а в апреле мы появились в Порт-Судане уже вшестером.

Теперь все зависело от того, сделаем ли мы хороший фильм. Если бы это удалось, мечта о собственном исследовательском судне стала бы еще раз действительностью.

Но тут выяснилось, что наш профессиональный кинооператор не переносит жару. При пробных съемках на мелководье он внезапно упал в обморок. Потом начались нервные расстройства. Ему обязательно нужно было вернуться домой. Мы оставили его в Порт-Судане ожидать следующего судна, а сами направились в Суакин.

Через неделю пришло известие, что его состояние ухудшилось, и пароходная компания уже не принимала его на борт. Тогда я послал Альфонса Хохгаузера — мы звали его Ксенофоном — назад в Порт-Судан, чтобы организовать отправку больного домой на самолете.

Теперь я сам должен снимать фильм. Наша экспедиция финансировалась авансами киностудии, это налагало большую ответственность. Когда оператор был еще здоров, он успел объяснить мне правила обращения с большой камерой для пленки нормального размера. Сегодня, в решающую минуту, она отказала…

Видение собственного корабля снова растаяло вдали. Мы сидели в весельной лодке длиной в. шесть метров, и перед нами стояла пустая банка изпод сардин. Мечта и действительность были еще очень далеки друг от друга.

Три дня спустя я нырял с Лоттой у входа на рейд Суакина. Было воскресенье. Мы выезжали каждое утро до восхода солнца и безрезультатно бороздили море в поисках китовых акул. Сегодня каждый мог делать что ему хотелось. Вавровец и Джерри наняли верблюдов и собирались отправится в пустыню. Ксенофон, возвратившийся из Порт-Судана, решил навести порядок в нашем снаряжении. Лотта и Е выехали с Махмудом. Мне хотелось показать ей, как старым забытым способом можно добывать рыбу одной острогой.

У рифа, где мы бросили якорь, рыб было достаточно. Тем не менее мне не везло, вероятно не хватало тренировки. Рука потеряла гибкость, рыбы вовремя ускользали от удара. Стоило мне нырнуть, как они предупреждали друг друга ударами плавников.

Лотта следила за мной некоторое время, затем поплыла на мелководье и охотилась там с легким воздушным ружьем. Я ожесточенно продолжал свои попытки. У группы высоких коралловых кустов, возвышавшихся у самого края старого фарватера, я заметил хвостовой плавник неподвижно стоящего за скалой луциана. На некотором расстоянии я нырнул до дна и начал осторожно пробираться к кораллам.

Тут хвостовой плавник исчез и на этом месте появилась стройная бурая акула.

С досады я ударил акулу, и в следующий момент она потащила меня за собой. Это была сравнительно небольшая акула — такой же длины, как и я, но полная энергии. Конец гарпуна выскользнул из тела, зацепился за хвост и мог вырваться каждую секунду.

Недолго думая, я подтянулся на веревке ближе и схватил акулу за хвост. Обычно акулы не могут достать головой свой воет, и это место было вполне безопасным. Правда, моя акула составляла исключение. Она ловко изогнулась и через мгновение я почувствовал жгучую боль в правой руке. Я бросился к поверхности, поднял руку вместе с вцепившейся в ее акулой в воздух, и только тогда она меня отпустила, рука выглядела так, словно побывала в мясорубке. Мышца была прокушена до самой кости, и от меня распространять большое кровяное облако.

Я закричал в сторону нашей лодки, которая колыхалась на волнах в каких нибудь трехстах метрах. Махмуд поставил ее на якорь и лег спать, к тому же дул восточный и он все равно не мог услышать меня.

— Что случилось? — крикнула Лотта и поспешно поплыла ко мне.

— Оставайтесь на месте! — крикнул я, боясь, что кровь привлечет больших акул. Я поплыл на мелководье, таща за собой на гарпуне акулу.

Лотта бросила испуганный взгляд на мою руку, потом поплыла рядом со мной, и мы оба стали кричать изо всех сил. На мое счастье, артерия не была задета, иначе я по дороге истек бы кровью. Махмуд услыхал нас, когда мы уже подплывали. Он вскочил, быстро снялся с якоря и начал грести нам навстречу.

Почему я не выпустил гарпун, не знаю. Махмуд втащил акулу в лодку и убил палкой. Мы с Лоттой влезли в лодку с другой стороны. Она дала мне свое толстое мохнатое полотенце, и я крепко перевязал им рану. Но не прошло и минуты, как оно окрасилось в красный цвет. Тогда Махмуд взял пусковой шнур подвесного мотора и перевязал мне руку у плеча.

Теперь не было шнура для запуска двигателя. Наконец, после долгой возни мы двинулись к берегу. Приближаясь спустя двадцать минут к гостинице в Суакине — одному из немногочисленных сохранившихся на набережной зданий этого города руин, мы увидели три незнакомые фигуры, которые помахивали нам с террасы.

После неудачи с акулой мне чрезвычайно повезло. Это был пастор из Порт-Судана, совершавший воскресную экскурсию в Суакин вместе со своей женой и ее подругой. Одна из женщин была медсестрой. Они сразу погрузили меня в машину, и мы поехали на перевязочный пункт ближайшего селения. Когда оказалось, что рана серьезна, они немедленно повезли меня оттуда в больницу Порт-Судана.

При укусах акул всегда может быть опасность заражения крови, так как неизвестно, что она ела до этого. К счастью, укус моей акулы был вполне стерильным. Рану зашили, и так как температура не повышалась, меня отпустили на следующий день с огромной повязкой. Правда, я не мог спускаться под воду в течение трех недель.

Новый тяжелый удар для нашей экспедиции! Левой рукой я отстукал свое первое сообщение для иллюстрированной газеты, с которой у нас был договор. То, о чем я там писал, звучало не очень правдоподобно. За четыре дня я держал за хвост двух акул. Первая — длиной в восемь метров стряхнула меня, но после этого мы ехали верхом на ее спине. Другая — длиной в метр восемьдесят и весом в пятнадцать килограммов — едва не отправила меня на тот свет.

БЕЛАЯ СМЕРТЬ

Защита от акул и других склонных к нападению морских животных была основной проблемой всех наших экспедиций. Она была жизненно важна для нас самих, а также для всех других ученых, которым мы хотели рекомендовать наш метод подводных исследований. Если до сих пор тропические моря были закрыты для человека, то основной причиной тому были подстерегающие его под водой опасности.

Должен сразу сказать, что мы никогда не встречали сказочного гигантского кальмара[3]. Несомненно, некоторые головоногие с восемью и десятью щупальцами дорастают до значительной величины — огромные экземпляры были найдены в желудках кашалотов, но они обитают на большой глубине и, по-видимому, редко поднимаются в слои моря, доступные ныряльщикам. Большинство рассказов о борьбе со спрутами необходимо причислить к охотничьим историям. Гигантские спруты, много раз фигурировавшие в американских фильмах, сделаны из каучука и приводятся в движение искусственно.

По вашему мнению, наиболее опасные морские животные-акулы. Правда, их агрессивность сильно преувеличена, но все же они были причиной достаточного количества ранений и смертельных случаев. Их челюсть — один из наиболее убийственных инструментов в животном мире. Акула длиной в четыре метра может начисто откусить руку или ногу, а шестиметровая акула перекусывает человеческое тело пополам.

Челюсть акулы называют «револьверной челюстью». Подобно тому, как в револьвере автоматически заменяются патроны, так и в пасти акулы обновляются зубы. Они образуют несколько расположенных один за другим рядов — когда один ряд стирается, его функции начинает выполнять следующий. Как образуются эти зубы, можно наблюдать у зародышей некоторых видов акул. Это обыкновенная чешуя, вросшая сверху и снизу через края челюстей внутрь пасти и развившаяся там сильнее, чем на теле. В образовании зубов участвует кожа с прилегающей к ней тканью. Из ткани вырастает корень зуба, а из кожи образуется чрезвычайно твердая эмаль. Поскольку чешуя располагается рядами, зубы тоже образуют ряды. У акулы скопления чешуи могут непрерывно превращаться в зубы, поэтому челюсти у нее постоянно обновляются.

По нынешним научным воззрениям, от этих зубов акул — ведут свое начало зубы костистых рыб, земноводных, пресмыкающихся, млекопитающих, а также и зубы человека, В длинном ряду наших прямых и косвенных предков, по-видимому, у акул впервые образовались зубы — акулы «изобрели» зубы. Дальше они передались всем высшим позвоночным, видоизменяясь в связи с теми или иными условиями их жизни. В конечном счете и большие бивни слонов следует считать производными так называемых «плакоидных чешуй» акулы, которые покрывают ее кожу тысячами маленьких зубов.

Некоторые люди испытывают отвращение при мысли, что гордый человек должен иметь в ряду своих предков именно «безобразных» акул. Однако есть и другие доказательства такого родства. В развитии зародыша многих животных повторяются характерные черты их предков. Такие следы далекого прошлого есть и у человека; например, на четвертой неделе у зародыша человека образуются четыре жабры, которые позже исчезают или, вернее, превращаются в другие органы. Современный ныряльщик, который плавает в глуби не с тяжелыми приспособлениями для дыхания, может иногда сожалеть об этой утрате. Человек с жабрами на шее кажется нам, правда, порождением фантазии, однако если бы они у нас действительно были, то мы находили бы их такими же обычными, как наш заостренный нос и странные ушные раковины. Мы восхищались бы симпатичными жабрами красивой женщины, а мода и косметика получили бы еще одну задачу.

Оценка «безобразно» по отношению к природе в высшей степени субъективна. Каждое существо поразительно приспособлено к окружающему миру и к удовлетворению своих потребностей, и ни одно животное в действительности не «безобразно» — даже черви, пауки и мокрицы, тем более такое великолепное животное, как акула. Во время моих первых докладов обычно раздавался смех, когда я называл акул царственными и красивыми, однако и другие подводные охотники и спортсмены-ныряльщики находили их такими же. Вид акулы, легко преодолевающей сопротивление воды, силу тяжести, летящей через морские пространства, производит незабываемое впечатление. И если акулы принадлежат к нашим отдаленным предкам, то нет никакого основания стыдиться такого происхождения.

Зубы — удивительное связующее звено между человеком и акулой замечательны и тем, что могут служить наилучшим признаком для различения видов. Белая акула, самая опасная из всех, называемая «белой смертью», имеет большие треугольные зубы с неровными, как пила, краями. У тигровой акулы, тоже очень опасной, зубы изогнуты и несимметричны. У австралийской серой акулы каждый зуб похож на длинный обоюдоострый кинжал.

Поскольку у акул нет костей, а их скелет состоит из мягких хрящей, зубы — это то единственное, что от них остается после смерти. В глубоководном иле их находят в большом количестве, часть от ныне существующих видов, часть давно вымерших, достигавших иногда огромной величины. В меловом периоде примерно сто тридцать миллионов лет назад — жил предок нынешней белой акулы, который, судя по величине его зубов, должен был достигать длины в тридцать-сорок метров. Он мог целиком проглотить животное размером с вола! Возможно, эти предки живут еще и теперь. Результаты экспедиции «Челленджера» указывают на то, что они существовали сравнительно недавно, разумеется, в масштабе возраста земли. Ведь и простейшую кистеперую рыбу, знаменитого целакантуса, считали вымершим шестьдесят миллионов лет назад. Но в 1938 году у южноафриканского побережья с одного рыбацкого судна совершенно неожиданно выловили живое ископаемое» — кистеперую рыбу латимерию на глубине семидесяти метров. А английский охотник за большими рыбами Митчелл Хеджес рассказывает в своей книге, как у Кубы огромное неизвестное животное порвало его толстый манильский трос, словно нитку.

Мы правильно вели себя в присутствии акул, и поэтому в отчете мне приходится изображать их менее опасными, чем это считалось до сих пор. Все же необходима крайняя осторожность, особенно в тропических морях. Мы еще очень мало знаем о животных глубин. Везде и всегда нужно быть готовым к любой неожиданности.

В те дни мы не были очень осторожными. Когда я сегодня вспоминаю вторую экспедицию в Красное море, порой приходится упревать себя.

После того как моя рука зажила, мы ныряли у затонувшего судна вблизи Ата. Я ознакомился с этим судном еще ар время первой экспедиции. Лет шестьдесят назад оно наскочило во время бури на риф и затонуло на глубине пятнадцати-двадцати пяти метров. В то время как нос был совершенно разбит, корма и средняя часть хорошо сохранились. Палуба лежала почти горизонтально и с годами превратилась в прекрасный коралловый сад.

Я исследовал отдельные виды кораллов и снимал на кинопленку обитающих среди остатков судна рыб. Они и здесь, точно так же как в коралловом рифе, выбрали в качестве места жительства совершенно определенные, соответствующие их образу жизни места. Лотта работала с фотокамерой, а Джерри караулил с гарпуном, чтобы оградить нас от неприятных неожиданностей. У всех нас были легкие кислородные приборы, с которыми можно пробыть на глубине двадцати метров в течение часа.

Когда у меня кончилась пленка, я сделал обоим своим спутникам знак подождать меня и поплыл наверх. Ксенофон сменил пленку. Я вернулся вниз и нашел Лотту одну. Она сидела на корточках на большой железной плите и была растерянна. Заметив меня, она подала знак, что хочет немедленно подняться наверх. Я поплыл с ней. У лодки пришлось помочь ей снять дыхательный прибор. С глубоким вздохом облегчения она перевалилась через борт.

— Что случилось? — спросил я. — Где Джерри?

— Ах… он скоро вернется. Он увидел рыбу и поплыл за ней.

— Ну а вы?

— А, ничего особенного… Я чувствую себя теперь гораздо лучше. Но в то мгновение я так испугалась, что почти не могла двигаться. Увидев, что Джерри уплывает, я еще подумала: «Лишь бы теперь не появилась акула!» Я повернулась — и вот… одна уже была здесь. Я думаю, она была длиной метра в три. У нее были страшно коварные глаза! Она плыла прямо на меня и повернулась налево, чтобы осмотреть меня правым глазом, затем направо, созерцая меня левым глазом. Далее если бы я хотела, я не смогла бы двигаться. Все во мне застыло. Но, может быть, она хотела просто осмотреть меня?

— Теперь вы получили боевое крещение, — попытался утешить ее и извиниться за нас.

Она снова слегка улыбнулась:

— Да, но при этом мне было не по себе!

Я подумал о родителях Лотты, доверивших мне дочь и отпустивших ее в это необычное путешествие, и мне тоже стало не по себе. Три года назад Лотта сдала экзамен на аттестат зрелости и, интересуясь биологией, поступила в наш институт ассистенткой. Я тогда и понятия не имел, что она втайне готовится сама участвовать в экспедиции. Она упражнялась в нырянии и фотографировании и я в конце концов взял ее. Теперь, в суровых экспедиционных условиях, она удивляла нас своим мужеством и выдержкой. По прибытии в Порт-Судан я сказал ей:

— С этого дня, вы мужчина! — Она поняла и соответственно вела себя.

Кроме акул, больше всего хлопот причиняли нам ядовитые животные. На дне тропического моря необходимо быть очень осторожным, прежде чем прикоснуться к чему-либо. Есть ядовитые кораллы, о которые можно сильно обжечься — огненные кораллы из группы Hydrozoa; морские ежи и морские звезды с коварными иглами; наконец, много рыб с ядовитыми шипами в основании хвоста, у жаберной крышки или в спинном плавнике.

Когда гарпунированные рыбы скрывались в щель между кораллами, мы остерегались сразу доставать их из отверстия. Если не повезет, можно натолкнуться на мурену. Эта змееподобная рыба достигает в тропиках двухметровой длины. У нее ядовитые зубы, и она нападает, если ее раздразнить

Напротив, пользующиеся дурной славой барракуды[4] почти всегда оказывались безобидными. Бредер в своей книге «Морские рыбы атлантического побережья» сообщает, что эти большие рыбы были причиной некоторых несчастных случаев, приписываемых акулам. Мы не смогли подтвердить этого ни в Карибском, ни в Красном морях. Правда, отдельные большие барракуды иногда угрожающе приближались к нам, но всегда останавливались за четыре или пять метров, а потом долго следовали за нами, как верные псы. Иногда они разевали зубастую пасть — и только. Один-единственный раз на меня двинулась стая молодых барракуд, как будто и в самом деле собиравшихся напасть. Я не испугался, вел себя спокойно, и через некоторое время они сами уплыли. Правда, может быть, они не ведут себя одинаково у всех берегов. Мне было очень важно заснять сцену, из которой было бы видно, что эта рыба не опасна. Такой случай подвернулся, когда я встретил в проходе между двумя рифами стаю в тридцать или сорок барракуд, чопорно и неподвижно стоявших в воде. Он» явно были сыты и все же хватали проплывавшие мимо по течению лакомые куски на десерт. Увидев меня, они, как это им свойственно, угрожающе уставились, потом зашевелились одна за другой, и вся стая заинтересованно приблизилась ко мне. Я поплыл наверх к лодке и взял Лотту. Она должна была ждать, пока стая подплывет совсем близко, и потом спугнуть ее. Лотта только что ныряла в течение часа, и ее прибор не был готов к употреблению. Ксенофон дал ей один из наших запасных приборов.

— Он, правда, немного велик для вас, — сказал он, — но сойдет.

Она быстро надела его, и мы поплыли в глубину. Барракуды были на прежнем месте. Я подвел Лотту к кораллу, на который она должна была сесть, а сам быстро отплыл в сторону, чтобы вести съемку с необходимого расстояния.

Барракуды не заставили себя упрашивать и повторили все, что проделали при мне. Как штурмовики, одна за другой покидал и эскадрилью и сплошным строем плыли к Лотте. Я увидел в видоискателе, как Лотта посмотрела на меня, затем на барракуд и внезапно, энергично заработав ластами, поплыла наверх.

Я догнал ее у самой поверхности, за ногу снова стащил вниз, отбуксировал к кораллу и сделал знак сидеть спокойно. Когда барракуды приблизятся достаточно, она должна прогнать их движением рук. Я не мог понять ее внезапного страха, так как до этого Лотта обнаруживала скорее избыток, ем недостаток мужества. Ведь барракуды были просто любопытны.

Лотта тоже хотела объяснить мне что-то, но на это сейчас не было времени. Снова приближались барракуды. Я усадил ее на куст, помчался на свое место и повернулся. Тут я увидел, что Лотта опять понеслась вверх, махая ластами. В лодке выяснилось, что ее поведение было совершенно не связано с барракудами. Просто в спешке Ксенофон забыл затянуть гайки дыхательных трубок. В наших приборах для ныряния выдыхаемая углекислота поглощается содержащимся в спинном мешке химическим веществом. Раньше для этого употреблялся едкий натр, однако попадание воды на щелочь было опасным для ныряльщиков. Мы применяли для очистки воздуха известь Дрегера, которая совершенно безвредна, хотя и имеет горьковатый вкус.

Дыхательный мешок Лотты был полон воды. Она сплевывала и содрогалась:

— Тьфу, какой ужасный вкус! Это началось, когда я поплыла вниз, но я не хотела мешать съемке и вот глотала воду. Но потом мне в рот полилась такая горечь! Когда вы меня снова потащили вниз, я даже не успевала глотать. Тьфу, пакость!

В эти дни прибыл Лео Рорер, которому я телеграфировал после выхода нашего оператора из строя. Он был хороший ныряльщик и мог помочь мне при подводных съемках. Сильно загоревший, в прекрасном настроении, он появился в Суакине за неделю до срока.

Обрадовавшись вызову, но опасаясь, что телеграмма основана на недоразумении, он не дождался отхода корабля, на который имел билет, а отправился на свой страх и риск В Александрии у него кончились деньги. Он нырял в порту, гарпунировал рыб и продавал их. Потом нашел судно, которое взяло его с собой, — и вот он здесь.

Впятером мы исследовали в окрестностях рифы и даже отваживались проникать в довольно опасные районы. Я изучал законы роста коралловых рифов, одновременно мы наблюдали и снимали встречающихся здесь рыб, главным образом акул.

Капитан Кусто, который организовал экспедицию в Красное море год спустя, выразил мнение, что от акул можно ждать всего. Я не хотел бы присоединяться к этому суждению без оговорок. Это верно, что они не везде ведут себя одинаково. Нам пришлось, особенно в Австралии, пережить немало неожиданностей, но в общем и целом поведение разных видов достаточно устойчиво.

Мы долго ныряли у одного и того же рифа и хорошо изучили обитавших там акул. Как в Карибском, так и в Красном море каждая акула имеет свое излюбленное место, где ее почти всегда можно встретить. Некоторых акул с особыми приметами мы без труда узнавали. Чаще всего они появлялись сразу же, как только мы начинали работать, некоторое время наблюдали за нами, а потом исчезали до конца дня. Если мы хотели заснять их, это необходимо было сделать в течение первых тридцати минут. Акулы — полиция моря. Своими очень чувствительными органами они ощущают даже на большом расстоянии звук бросаемого якоря и шум ныряющих в море людей и быстро подплывают, чтобы посмотреть, что случилось.

Что касается небольших песчаных и бурых акул, то иногда они вдруг стремительно приближаются и кружат в непосредственной близости от ныряльщика. Кто переживает это в первый раз, тот может подумать, что они нападают, — на самом же деле молодые животные просто играют. Молодая акула испытывает таким образом свои силы; кроме того, ей доставляет удовольствие пугать другие существа. Я видел, как они бросались на стаи рыб и на черепах — наверняка не в целях нападения, а просто чтобы попугать их.

Большие же акулы — я имею в виду акул длиной в три с половиной метра и более — не часто встречаются в рифах и обычно неторопливо плывут своей дорогой. При встречах с ними лучше всего вести себя спокойно. Обычно человек остается незамеченным, и акула плывет дальше. Ловцы жемчуга в Австралии ведут себя именно так. Один из них рассказывал мне, как он раз сидел задыхаясь, но тем не менее неподвижно, уцепившись за коралл, пока не исчезла кружившая вблизи большая акула.

Если акула вас заметила и приближается с намерением напасть, ни в коем случае нельзя проявлять страх. Если вы поспешно уплываете, то в самом деле обращаете на себя внимание многих акул и пробуждаете их охотничий инстинкт. То же ведь наблюдается и у наземных хищников. Еще во время наших первых встреч в Карибском море в 1939 году мы обнаружили, что можно обратить в бегство даже больших акул, если не мешкая поплыть на них. Акула привыкла к тому, что другие животные спасаются от нее бегством. Если чужое существо, человек, направляется к ней с намерением напасть, она сама может испугаться и обращается в бегство.

Тогда же мы сделали открытие, что подплывающих акул можно отпугнуть с близкого расстояния криком под водой. Над этим много смеялись, однако подводные охотники с успехом пользовались нашим средством в различных морях мира. В 1943 году оно спасло жизнь трем морякам немецкой подводной лодки у западноафриканского побережья. Когда на них напали акулы, они в последнюю минуту вспомнили мои советы, и им удалось, держа головы под водой и испуская крики, отогнать акул. В официальном докладе американских Военно-воздушных сил «Летчик против моря» на основании накопленного опыта всем упавшим в море летчикам подводный крик рекомендуется в качестве важнейшего защитного средства от акул.

Правда, мы установили, что есть и исключения. Например, акулы того вида, с которым нам предстояло познакомить»: позже на Азорских островах, вообще не реагируют на крик. В некоторых местах, например в водах греческих островов, акулы мало чувствительны к крику. По нашим наблюдениям в 1942 году, чувства рыб притуплены там взрывами, так как рыбаки применяют динамит. То же может быть и с теми акулами, которые обитают вблизи открытых пляжей и привыкли к человеческим голосам, или же с теми, которые следуют за кораблями и привыкают к шуму винта.

Кроме того, все акулы изменяют поведение, как только в воде появляется кровь. Почуяв кровь, акула теряет обычную трусливость и нерешительность и становится явно неспокойной. Ее движения нервны и, по крайней мере, вдвое быстрее, ее реакцию уже нельзя предусмотреть. Однако и в таких случаях акулы могут медлить с нападением; об этом свидетельствуют сообщения потерпевших кораблекрушение или упавших в море летчиков, которые долго находились в воде, при этом иногда часами и даже днями их преследовали акулы. Один американский офицер, чей эсминец был потоплен у Гуадалканала, рассказывал, как акулы откусывали от него небольшие кусочки. Они постоянно сопровождали его, тем не менее между отдельными атаками лежали промежутки десять-пятнадцать минут.

Еще более поразительно сообщение эквадорского летчика, которого носило по морю более тридцати часов, причем два его спутника умерли и были съедены акулами. Целый день акулы кружили так близко от него, что он неоднократно касался их ногами, и тем не менее не был укушен.

Мы не можем судить о защитном средстве против акул (уксусно-кислая медь), разработанном американскими военно-воздушными силами, так как мы применяли его так мало, как и железные клетки. Оно может представлять известную защиту для потерпевших кораблекрушение, но для подводных охотников, которые зачастую подвергаются нападению, когда держат в руках трепещущую рыбу, его действие кажется мне проблематичным. Акулы мчатся в этом случае так стремительно, что их едва ли может остановить какой-либо запах, в частности запах ацетата меди.

Так как теперь подводными спусками занимается большее число людей, акулами начинают интересоваться самые широкие круги. Часто из рассказов трудно определить, каком именно виде акул идет речь. Существует около ста paзновидностей акул, и только восемь или девять из них опасны для человека. В «подводных боях», которые можно увидеть в кинофильмах, участвует обычно акула-нянька, совершенно безобидное животное, похожее на опасную акулу, но никогда еще не причинившее вреда своей маленькой пастью ни одному человеку.

Невероятно, чтобы при помощи кинжала — как бы остро отточен он ни был можно что-либо сделать с действительно опасной акулой. Рассказы о местных жителях, которые якобы вспарывали брюхо нападающей акуле, необходимо принимать всерьез в такой же мере, как и сказку о страусе, который прячет голову в песок.

Если нападающая акула настолько близко, что можно применить кинжал, вряд ли вообще есть шансы на спасение. К этому следует прибавить, что кожа больших акул очень жесткая, а сравнительно маленькое сердце защищено хрящами.

Я считаю схватку с акулой делом безнадежным, и если даже удастся тяжело ранить ее, то это еще не все. Во-первых, ее судороги и кровь привлекут других акул, а во-вторых, она невероятно живуча.

В одном достоверном рассказе сообщается о крупной синей акуле, которую смертельно ранили большим ножом во время разделки туши кита в воде. Тем не менее она продолжала жадно отрывать от кита куски мяса, пока внезапная смерть не настигла ее, и она камнем пошла ко дну.

Подходящее оружие — копье или палка с железным наконечником, которую можно держать между собой и животным. И Кусто, и участники прибывшей на год позже него итальянской экспедиции Вайлати признавали такие палки подходящими, если только не приходится иметь дело сразу с несколькими акулами.

Еще ныряльщики-профессионалы заметили, что акуле совсем не нужно переворачиваться на спину, чтобы укусить Утверждение, что акулы не опасны на мелководье, так как им не хватает места, чтобы перевернуться на спину, опасное заблуждение. В тропиках, особенно под вечер, к побережью подходят даже большие акулы. Во многих проверенных случаях купающиеся дети и собаки подвергались нападению акул на мелководье.

Сказка также и то, что акулы следуют за кораблем, если на борту находится труп. Они действительно следуют за ним, но не потому, что в одной из кают лежит мертвец, а из-за пищевых отходов, которые повар выбрасывает за борт. При похоронах на море тело зашивают в крепкую парусину и, снабженное тяжелыми гирями, сбрасывают за борт. Едва ли можно допустить, что акулы могут что-нибудь сделать с таким быстро погружающимся в глубину свертком.

Очень опасно прыгать с борта в воду в районах, где водятся акулы, привыкшие хватать отбросы. Один житель южных островов по имени Трикл, прыгнув в воду, попал головой прямо в раскрытую пасть акулы-молота. К счастью, акула не смогла откусить ему голову. Зато Трикл хладнокровно нащупал глаза животного и надавил на них. Акула отпустила его, и Трикл был спасен. Теперь он показывает свои. страшные шрамы за плату.

Весьма неприятная встреча с акулой произошла у меня в то время, кода мы перевели нашу базу из Суакина в Порт-Судан. Отсюда мы исследовали близлежащие рифы. В то утро мы направились к расположенному в одиннадцати милях атоллу Санганеб.

Нас сопровождал Билл Кларк, торговый агент из Порт-Судана. Он был страстным охотником и с удовольствием отправился с нами в свободное от службы время. Когда мы прибыли около девяти часов к Санганебу, у нас в лодке было уже несколько больших рыб.

Мы остановились у длинного деревянного мостика, соединявшего круто падающую рифовую стену с построенным на рифовом плато маяком. Пока мы поднимались на маяк, чтобы заснять сверху несколько кинокадров, Билл поехал с Ксенофоном дальше, к северной оконечности атолла. Мы видели, как оба они усердно ловили там рыбу. Возвратились они шумные и веселые. Ровно за полтора часа Билл поймал двадцать три рыбы общим весом около двухсот шестидесяти фунтов. Я попросил у него несколько самых больших, разрезал их на куски и бросил с конца причала в море. Сторожа маяка рассказывали нам о двух акулах-молотах, которые часто появлялись, когда они выбрасывали в море отбросы. Много лет моей заветной мечтой было заснять на кинопленку акул-молотов. Я надеялся привлечь их запахом крови, но вполне сознавал, что при этих обстоятельствах нырять было небезопасно.

Мы договорились, что за мной никто не последует. Через полчаса я погрузился с кинокамерой под воду и медленно опускался в глубину, почти вплотную к отвесной стене. Наверху, у верхнего края стены, который выходил к самой поверхности, на животе в мелкой воде лежали Лотта и Лео и следили за мной. Немного в стороне, возле черного контура выступающего причала, парил силуэт нашей лодки, а рядом — светлый круг с черной тенью внутри — Ксенофон, который смотрел мне вслед через стеклянное дно ящика для наблюдений.

Точно под причалом на глубине двенадцати метров плыла черноперая акула длиной в добрых три метра. Она хватала там кусочки мяса, зацепившиеся за кораллы. Подо мной стена круто обрывалась в бездну. Не было и следа акул-молотов. Я выбрал на глубине четырнадцати метров выросший на выступе стены коралловый куст и уселся на него верхом.

Вскоре акула заметила меня, обеспокоено подплыла и смотрела. В трех метрах она повернула и уплыла, но, проделав круг, вернулась опять. И снова в трех метрах от меня провернула. Так повторилось еще четыре или пять раз. Эта акула была идеальным объектом для киносъемки. Она постоянно приближалась к камере спереди, а когда уплывала, было достаточно времени, чтобы снова завести пружину.

Я сидел немного боком, сосредоточив все внимание на акуле, как вдруг что-то заставило меня повернуться.

Прямо за мной стояла большая акула.

Она приблизилась вплотную ко мне с другой стороны, проплыв у самой стены. По форме и окраске я с первого же взгляда определил, что это такое.

Это была белая акула — «белая смерть».

Обычно они обитают в открытом море и редко подходят к берегу. Какое-то мгновение я смотрел на приближавшуюся широкую голову. У рта акулы была напряженная, злая складка. Молниеносно пронеслись вереницы мыслей. Копье висело за спиной, но сейчас в нем не было никакого смысла; оно было длиной в два метра, а акула уже находилась в полутора метрах. Я закричал и замахал руками на агрессора. Пасть приближалась спокойно и неумолимо. Акула имела явное намерение откусить от меня кусочек. Возможно, она приняла меня за кусок мяса, застрявший среди коралловых кустов. В ее пасти, верно, сохранился еще вкус крови от недавней пищи.

Среди множества мыслей, сверливших мой мозг, была одна, поразившая как гром: чтобы защититься, у меня оставались одни лишь голые руки!

Ни в коем случае нельзя было ударять акулу по носу. Тогда она просто отгрызла бы мне руки. Лишь когда нос акулы был совсем рядом, я ударил ее правой рукой по жабрам. Это, конечно, не причинило животному боли, но неожиданное прикосновение испугало его. Я почувствовал движение воды, тело повернулось на месте, и акула уплыла.

Сделав круг, она появилась снова. Тогда я схватил гарпун и ударил акулу в голову. Острие слегка проникло в кожу, но, сделав круг, она опять вернулась. Тут я заметил, что другая акула — та, которую я снимал, — сейчас тоже нападет на меня.

Со всей силы я вывернул копье и попал в нее. Потом повернул оружие назад — и попал в другую. Однако я не мог отражать нападение одновременно с обеих сторон. Двухметровое древко было слишком длинным. Большое сопротивление воды не давало возможности быстро поворачивать его туда и сюда. Мне оставалось только одно, самое опасное — бегство.

Я понесся вверх вдоль стены так быстро, как только мог. Акулы колебались лишь мгновение, затем стремительно погнались за мной. Я удерживал их на расстоянии своим гарпуном. При этом бегстве я должен был смотреть только вниз и поэтому дважды сильно ударился спиной и плечом о выступающие кораллы. Наконец, я был наверху — прямо возле Лотты и Лео. Я потащил их за собой на мелководье. Акулы были совсем близко. Они задержались у обрыва и возбужденно плавали взад и вперед.

Мы ожидали их нападения, держа копья перед собой. Но они только угрожающе посматривали на нас и затей успокоились. Белая акула сделала еще один круг, потом скользнула вбок. Другая поплыла в противоположном направлении.

С дрожащими коленями вылезли мы на мостик. Если бы; вода стояла выше, приключение могло кончиться плохо. Мы встретили здесь акулу, имеющую серьезные намерения. Вторая напала на меня, по-видимому, чтобы отобрать добычу у первой. То же наблюдается у собак, если одна из них находит кость. На этот раз я сам едва не оказался костью.

С тех пор я никогда не встречал большую белую акулу. Я читал во многих сообщениях ныряльщиков о их встречах с белыми акулами, однако не уверен, что во всех случаях это действительно были они.

Если все белые акулы ведут себя так, как встреченная мной, то нужно в самом деле быть начеку.

Кроме того, наше приключение показало, что палка не должна быть слишком длинной. Метр двадцать — идеальная длина.

Опасны акулы или нет? Приведенный здесь случай — исключение среди более чем тысячи встреч с большими акулами. Но он показал нам, что никогда нельзя чувствовать себя в полной безопасности, что очень неосмотрительно нырять, если в воде распространен запах крови, и что всегда и везде нужно быть готовым к любой неожиданности.

ЯЗЫК РЫБ

Многие явления природы мы воспринимаем как нечто само собой разумеющееся, однако при ближайшем рассмотрении они могут вырасти в целую проблему, например вопрос об ориентации рыб. У них есть глаза, и они, следовательно, видят окружающее. Но здесь возникает много вопросов.

Достаточно надеть маску и спуститься под воду в мутное течение большой реки, хотя бы Дуная или Миссисипи. В десяти сантиметрах ничего не видно. Тем не менее здесь обитают рыбы. Они плавают, ищут пищу, находят ее, охотятся за другими рыбами, спасаются от преследования, плавают стаями, ищут себе пару; имеют норы и, несмотря на течение, находят туда дорогу. И при этом они никогда не натыкаются на препятствие. Как же им это удается?[5]

Или ночью. Известно, что многие хищные рыбы предпочитают охотиться ночью. Акулы в полной темноте уверенно скользят между рифами, выискивают добычу, охотятся за ней… нигде ни обо что не задевая.

Мне казалось возможным решить загадку уже при первых опытах по нырянию на французской Ривьере. Я плыл с гарпуном в прозрачной воде, освещенной солнечными лучами, но рыбы не столько видели меня глазами, сколько чувствовали мои движения как-то иначе. Если, я неуклюже нырял, барахтался у поверхности, то все рыбы в окрестности были настороже. Стоило мне подкрасться к одной из них и сделать слишком быстрое движение — рыба немедленно исчезала. Напротив, если я плыл бесшумно и размеренно, то мог приблизиться к некоторым рыбам на расстояние выстрела, хотя они и смотрели в мою сторону.

Я плыл вдоль крутой скалистой стены, о которую разбивался прибой, и впереди, на глубине примерно двенадцати метров, увидел высовывающийся из-за камня хвост большого полосатого рифового окуня. Самое животное не было видно, лишь медленно покачивался из стороны в сторону его хвостовой плавник. Глядя вниз и уклоняясь от облака пены, я забарахтался у поверхности. Рыба внизу зашевелилась. Появилась ее голова, и полосатый рифовый окунь заинтересованно посмотрел наверх. Без сомнения, он заметил меня. Несмотря на бурлящий прибой, он услышал слабый шум, вызванный моими неуклюжими движениями.

Так бывает во время концерта. Вокруг нас бушует море звуков, но если в это время заскрипит дверь, мы услышим. Это, по-видимому, способность не уха, а прежде всего каких-то участков мозга реагировать на звук. Нечто подобное могло быть и у морского окуня. На фоне знакомой музыки прибоя мои движения были для него скрипящей дверью.

Правда, у рыб нет сообщающегося с внешней средой уха, но в воде это и не нужно, потому что самые ткани прекрасно проводят звук. Кроме того, вероятно; какую-то роль при восприятии звука играет плавательный пузырь. У рыб пробовали вырабатывать рефлексы на определенные звуки: при одном тоне давали пищу, при другом — ударяли стеклянной палочкой. Вскоре они научились их различать. Потом тона постепенно сближали. Так удалось установить, что, например, карпы обладают почти такой же остротой слуха, как и человек, то есть способны уловить разницу в четверть тона.

Возникает вопрос: можно ли сравнивать звуковые колебания с колебаниями воды, вызванными пловцом? Действительно ли рыбы «слышат» такие колебания воды?

Во многих местах тела у рыб расположены органы боковой линии маленькие чувствительные холмики. Они прослеживаются вдоль всей их боковой поверхности. Каждый такой орган помещается на дне заполненного слизью канала, который сообщается через многочисленные отверстия с окружающей рыбу водой. В этом канале находятся крошечные антенны-нервы — чувствительные щетинки. У акул, кроме того, на голове есть особые выемки, так называемые ампулы Лоренцини. Все эти органы давно известны, однако их функции не были ясны. Обычно их неопределенно называли органами для восприятия водных течений. Нервы чувствительных холмиков соединены с наиболее развитыми частями мозга рыбы, а потому можно предположить, что эти органы все же играют более важную роль в жизни животного.

В некоторых книгах высказывается предположение, что эта «боковая линия» дает рыбам возможность ощущать на расстоянии, подобно летучим мышам, которые тоже свободно передвигаются в темноте, ни на что не натыкаясь. Долгое время это казалось загадкой. И вот двое исследователей установили, что летучие мыши во время полета испускают короткие крики — ультразвуковые импульсы. Эти звуковые волны отражаются обратно окружающими предметами, подобно лучам карманного фонаря, которым мы освещаем путь в темноте. Летучие мыши улавливают чрезвычайно чувствительными ушами возвращающееся эхо. Так они «ощупывают» окружающую среду при помощи своего рода радара и узнают о препятствиях, не будучи в состоянии увидеть их глазами. Но наше ухо не воспринимает ультразвуков, и мы не слышим их криков.

Подобное, говорил я себе, может быть и у рыб. Двигаясь в воде, они возбуждают колебания, которые отражаются камнями и другими предметами и, возможно, улавливаются чувствительными органами их «боковой линии». Животные могли бы «видеть», таким образом, то, что их окружает, даже в совершенно мутной или темной воде — не при помощи световых лучей, а благодаря механическим колебаниям, которые достигают в разное время отдельных воспринимающих точек, расположенных вдоль их тела. Это дает возможность животному создать пространственную, трехмерную картину окружающего мира.

Нам это трудно представить, как и все то, что лежит вне пределов наших чувственных восприятий. Человек похож на темный мешок с несколькими отверстиями. Через эти «дырки» — органы чувств — мы видим и ощущаем мир. Но ведь есть много животных, у которых иные органы чувств, чем у нас; иные «дырки»; они иначе видят и оценивают окружающее — в то время как у нас главный орган чувств — глаза, собака, например, «видит» в основном носом; вероятно, мы не можем представить себе ее восприятие мира. Это еще больше это относится ко многим насекомым, обладающим совершенно непонятными для нас функциями органов чувств. Нечто подобное может быть и у рыб, глаза которых вряд ли выполняют свою функцию в темной и мутной воде. Возможно, они создают себе картину окружающего в первую очередь благодаря ощущениям, вызываемым колебаниями воды. Если так, то понятно, почему рыбы становятся боком, когда рассматривают нас. Возможно, это связано не столько с боковым расположением их глаз, сколько с размещением на боковой поверхности тела чувствительных точек, воспринимающих колебания. Чем дальше расположены они друг от друга, тем сильнее объемное впечатление, получаемое животным, — точно так же, как мы, увеличивая расстояние между глазами при помощи стереотрубы, получаем лучшее объемное восприятие. Следовательно, чем крупнее рыбы, тем большей дальнозоркостью и объемным представлением должны они обладать из-за соответственно большей площади, на которой размещены пункты приема сигналов…

Вот к каким выводам я пришел, когда мы столкнулись в 1939 году у берегов острова Кюрасао в Вест-Индии с очень интересным и странным фактом.

У северного побережья, где господствуют бури и где много акул, появление их наблюдалось всегда после того, как мы гарпунировали крупную рыбу. При этом до их прибытия проходило всего десять-двенадцать секунд, хотя раньше, куда ни глянь, акул нигде не было видно. Привлек ли их запах крови? Едва ли. Так как прямая видимость достигала сорок метров, они должны были прибыть с расстояния пятидесяти до трехсот метров. Запах никак не мог распространиться так быстро и так далеко.

Что же привлекло их? Мы предположили, что они восприняли, как бы «увидели», испуганное трепыхание гарпунированной рыбы.

Однажды, когда один из нас промахнулся, но рыба испугалась и сильно забилась, акула все равно прибыла. На этот раз наверняка не кровь привлекла ее.

В другой раз я нырнул там же на дно и начал сильно бить ластами. Мы подождали, но ни одна акула не появилась. Несколько позже мы пристрелили рыбу, и вскоре показалось несколько акул.

Либо моя теория была несостоятельной и внимание акул привлекалось совсем не трепыханием рыбы — может быть, это был ее неслышный для нас крик! или же акула могла отличать трепыхание попавшего. в беду рифового окуня от ничего не говорящих колебаний, вызванных моими ластами.

Второй вариант заставил меня призадуматься. Можно допустить, что разные виды рыб с различными очертаниями тела, главным образом плавников, посылают в воду разные, характерные для каждого вида «позывные». Кроме того, рыбы одного и того же вида ведут себя по-разному: здоровая иначе, чем больная, голодная иначе, чем рыба в период спаривания. Нельзя ли предположить, что акулы, так же как и остальные рыбы, способны это различать? Может быть, они именно так узнают друг друга в мутной воде или в темноте? Я вспомнил о рыбах, за которыми мы однажды наблюдали; они проплывали перед самой пастью акулы, равнодушно глядевшей на них. Может быть, по движениям акулы они чувствовали, что та сыта и не собирается охотиться!

А в глубинах моря у многих обитающих там рыб есть светящиеся органы, благодаря которым они, по-видимому, узнают друг друга. Но едва ли можно допустить, что преследуемая рыба освещает дорогу также и своему преследователю! Так как в глубинах моря обитают только хищные рыбу обнаружение и опознание добычи — вопрос жизни и смерти. Возможно, и там они узнают друг друга по «плавниковым мелодиям».

Если эти предположения верны, тогда молчаливый мир моря неожиданно становится очень шумным, хотя наше ухо так же мало воспринимает эти «голоса», как и крики, испускаемые летучими мышами. Даже мрачные глубины моря стали бы совсем «светлыми» и «приветливыми» для их обитателей — правда, они «освещены» колебаниями воды, а не солнечными лучами.

Проблема «живой приманки» также получает при этом другое освещение. Я имею в виду жестокий обычай нанизывать на крючок в качестве приманки живую рыбу, причем рыбаки стараются сделать так, чтобы те жили возможно дольше. Улов в этом случае значительно богаче, чем с мертвой приманкой. Почему? Потому ли, что живое мясо больше по вкусу хищной рыбе? Может быть, и здесь хищных рыб привлекает трепыхание жертвы? Ультразвуковые колебания, испускаемые ею, — не крик ли боли страдающего животного?

Уильям Биб во время экспедиции сделал одно очень интересное наблюдение. Он рассказывает, как держал на веревке пойманную рыбу и одновременно наблюдал через ящик со стеклянным дном за поведением двух акул и одного рифового окуня. Каждый раз, когда он тянул за веревку и рыба у начинала биться, хищники приближались, как «собаки, которые хотят укусить». Если он отпускал веревку и рыба вела себя спокойно, то акулы и рифовый окунь немедленно терли интерес к ней. Только бьющееся, больное существо интересовало их.

Возможность практического применения моих наблюдений на налицо Если рыбы действительно обладают «языком», особым способом общения друг с другом и взаимного опознания, тогда, вероятно, можно было бы уловить эти колебательные импульсы подводным микрофоном и снова испускать их подводным же громкоговорителем, тем самым обманывая рыб. Как, например, рыбы мгновенно собираются в стаи, как находят друг друга в мутной и темной воде? Согласно моей теории они слышат посылаемые стаей сигналы и реагируют на них. Возможно, посылая определенные импульсы, удалось бы вызвать образование искусственной стаи и управлять ею. Или некоторые хищные рыбы, которые следуют за стаями: по-видимому, они тоже находят стаю на основании посылаемых ею колебаний. Нельзя ли заменить их, подражая шуму стаи? Или, наконец, морские рыбы в период спаривания: нельзя ли обмануть одного из партнеров, посылая свойственные другому «крики», или колебания воды.

Я опубликовал свои наблюдения в 1939 году в книге «Охота под водой» и в 1942 году в книге «Среди кораллов и акул». Для проверки нужно было произвести опыты по приманке. Для этого нужно было записать «крик» бьющейся рыбы. Если бы нам удалось зарегистрировать такие колебания и потом из изучить, то это имело бы существенное значение для промыслового рыболовства. Лов акул до сих пор ведется в небольшом масштабе — просто потому, что их не находили в достаточном количестве. Если бы теперь удалось приманивать рыб, стало бы гораздо проще ловить акул сетями, удочкой или при помощи новых электрических методов. С промыслового судна, двигающегося вдоль берегов, можно было бы ловить акул, перерабатывать тут же кожу и жир, а остальное превращать в удобрения. Кроме того, этот метод мог бы применяться для освобождения мест купания от кишащих там акул, например у берегов Австралии.

Я обратился в Общество акустической и кинематографической аппаратуры в Вене, и мне удалось убедить фирму сконструировать для нас подводный микрофон и подводный громкоговоритель. Магнитофонную установку нам любезно предоставила фирма Филиппса. Инженер Вавровец был одним из конструкторов этого общества. На время нашей экспедиции фирма дала ему отпуск для обслуживания подводной электронной радиоаппаратуры. В качестве источников питания мы взяли с собой батареи; кроме того, нам удалось разыскать в Порт-Судане большую переносную динамомашину.

Первые опыты мы провели в мутной лагуне Суакина. Теперь нам нужен был корабль, который доставил бы нас с аппаратурой на место. Там мы смогли бы гарпунировать перед микрофоном больших рыб, и там же должны быть акулы, на которых мы хотели испытывать действие возбуждаемых нами в воде колебаний. Казалось бы, что это несложная задача, на деле же она едва не стоила нам жизни.

Мы искали моторное судно, но не нашли ни одного, которое можно было зафрахтовать»! Нам рекомендовали парусные суда в бухте Фламинго. Когда-то они были гордыми властелинами Красного моря, но сегодня это просто полуразрушенные развалины, окруженные роями мух. Еще издали мы почувствовали зловонный запах. Несколько выходивших в море парусников использовались для добычи жемчужных раковин и морских улиток и этот не очень ароматный товар продавался с аукциона в бухте Фламинго.

Худые, изможденные фигуры сидели на корточках под дощатыми навесами, словно в собачьих конурах. У детей, апатично слонявшихся из угла в угол, по векам ползали мухи. Нам сказали, что хозяин самых пригодных парусников богатый араб по имени Тахлове. Осмотрев наиболее подходящий из них, я послал владельцу приглашение посетить нас в нанятом нами доме.

Подъехал большой автомобиль, из него вылез необыкновенно толстый человек, за которым следовал толмач. Я позвал обоих на террасу и пригласил господина Тахлове присесть на один из самых крепких стульев. Джерри принес апельсиновый сок и воду. Я сделал лимонад, и поднял бокал за приятное знакомство и удачную сделку.

Следующие мгновения должны былины послужить дурным предзнаменованием. Первый глоток застрял у меня в глотке. Проклятие! Джерри схватил в холодильнике вместо бутылки с водой бутылку с фотопроявителем. Не выдав себя, я проглотил горькую дрянь. Она не была ядовитой и мой гость ни в коем случае не должен догадаться, что мы потчуем его проявителем.

— Австрийский национальный напиток, — сказал я между прочим. Толмач перевел. Господин Тахлове, который удивленно смотрел в стакан, понимающе кивнул головой. После второго глотка его жажда была окончательно утолена.

Мы ударили по рукам. За сто фунтов в неделю мы получали судно вместе с командой в десять человек, все они арабы. Господин Тахлове собирался специально для нас почистить «Эль-Чадру». Над трюмом судна были перекинуты две доски. Задняя несколько приподнятая палуба, защищенная от солнца парусом размером пять на четыре метра, должна была служить нам кают-компанией, спальней и рабочим помещением. В передней части палубы жила команда. Спустя две недели мы медленно плыли вдоль поберечь под высокими живописными парусами; нас качало, как пассажиров прошлого века. Большая динамомашина была установлена в трюме, аппаратура звукозаписи упакована в водонепроницаемые ящики. Наша жизнь была до крайности примитивна. Билл Кларк предоставил в распоряжение Лотты складную походную кровать; все остальные спали на резиновых матрацах, разложенных вокруг нее.

Мы терпеливо переносили жару и вонь раковин, нашествие крошечных мушек, залезавших почему-то обязательно в ноздри огромных тараканов, которые пожирали рассыпанный повсюду порошок от насекомых и становились только жирнее. Высокое ложе Лотты хорошо обдувалось ветром, однако как раз над ним находилась рея, по которой к вечеру начинали прогуливаться тараканы. Если время от времени мы просыпались от страшного крика, это означало, что один из них приземлился на лице Лотты.

Рано утром, когда мы пробуждались, матросы, одетые только в набедренные повязки, стояли на коленях и молились, то склоняясь, то выпрямляясь, лицом к восходящему солнцу. Они были добродушны и приветливы, только у рулевого были свирепые глаза; Махмуд рассказал нам, что у него время от времени бывают припадки. Тогда его охватывает оцепенение, и перед ним необходимо жечь ладан. После этого он снова возвращается к жизни. Капитан же был спокоен и сдержан. Лишь недавно мне стало известно, что спустя три года после нашей поездки «Эль-Чадра» затонула во время бури и вся команда погибла.

Скоро у меня с капитаном начались недоразумения, так как он не хотел бросать якорь ни у одного из тех мест, которые годились для наших экспериментов. Он хотел проводить каждую ночь в какой-нибудь заболоченной бухте у побережья; нам же, наоборот, нужны были большие рыбы в прозрачной воде, а следовательно, открытое море у коралловых рифов. Через три дня я взял на себя ответственность, и мы бросили якорь прямо над остатками судна, затонувшего у Аты.

Мы договорились, что Билл будет следовать за нами в автомобиле, и я послал на берег баркас с двумя своими помощниками, чтобы забрать его. Через полчаса после того, как отошла лодка, мы увидели приближающуюся к нам со стороны суши широкую сверкающую полосу воды. Еще через несколько минут налетели первые порывы бури, с невероятной остью обрушившейся на нас. Хотя было всего лишь пять часов пополудни, стало темно, как ночью. «Разверзлись хляби Лесные», и на нас обрушились потоки воды.

Быстро растущие волны раскачивали «Эль-Чадру», как ореховую скорлупу. Сквозь дождевую пелену мы видели возбужденных матросов, бросавших еще два якоря, но тросы рвались один за другим. Оживленно жестикулируя, матросы достали из трюма судна еще один якорь. Он висел на двойном тросе, и был для них чем-то священным; воспользоваться им можно было только в случае крайней опасности. Его спустили как раз тогда, когда оборвались два предыдущих. Порвись и он, наша экспедиция на этом и закончилась бы. Вокруг стало темно, как в могиле. Мы сидели на палубе совершенно промокшие, тесно прижавшись друг к другу. Теперь можно было обдумать доводы капитана, предупреждавшего о внезапных бурях, я же раньше думал только о своих экспериментах с рыбами и беззаботно отмахнулся от его предостережений. Чтобы отвлечь Лотту от страшного грохота за спиной, я кричал ей в ухо какую-то чепуху. Мы теперь находились всего в сорока метрах от рифа, через который с диким ревом перекатывались волны. Буря прижимала нас прямо к рифу. Наша лодка была у берега, но и она уже не смогла бы помочь. На «Эль-Чадре», на лодке или вплавь — все было бы перемолото в рифах бушующими волнами, как жерновами.

Другими глазами взглянули мы теперь на лежащие под нами остатки судна. На его палубе, в этом красивом коралловом саду, вероятно, когда-то сидели такие же жалкие фигуры:. Возможно, они тоже надеялись на последний якорь, удерживавший их судно.

Медленно, очень медленно тянулась ночь. Все новые порывы бури налетали на нас. Но постепенно она выдыхалась. Хлещущий, барабанящий дождь ослабевал. Когда наступило бледное утро, мы посмотрели друг на друга и на поле брани, в которое превратилась палуба. По серому грязному морю, сглаженному дождем, катились высокие волны, грузно и широким фронтом переваливаясь через риф. Матросы лежали внизу, в трюме, и спали как убитые. Они всю ночь провели у троса, следя за тем, чтобы он не перетерся и не лопнул при внезапном порыве ветра. Раскачиваясь на волнах, «Эль-Чадра» охала и стонала. Ей было лет сто, и она недвусмысленно давала понять, как мало довольна она мной и моей затеей.

Около десяти часов прибыла лодка с Биллом — он уже поймал три рыбы. Ночь они провели частью в автомобиле, частью под ним. По просьбе капитана, мы нырнули за потерянными якорями и с трудом срастили тросы. В полдень подняли паруса и отправились назад в Порт-Судан.

Следующей нашей целью я избрал район острова Макауа, в шестидесяти милях севернее. Мы могли бросить якорь под защитой острова, там была прозрачная вода и, вероятно, достаточно рыб. Снова мы медленно заковыляли вдоль побережья. На полпути наш покой был внезапно нарушен.

Из трюма судна послышался резкий крик. Команда, толь ко что мирно распивавшая кофе, превратилась в орущую толпу, в центре которой бушевал наш переводчик О'Шейк. Он как сумасшедший наносил во все стороны удары; на губах выступила вода. Наконец, его одолели и связали. Мы увидели, как капитан поднял с палубы нож.

Махмуд вращая глазами, объяснил нам, что О'Шейк принял какой-то наркотик и хотел убить меня. Почему меня, так и не удалось установить. О'Шейк был симпатичный парень, остроумный и сообразительный, мы все его любили. Нанялся он к нам еще в Суакине. Только позже мы узнали, что многие местные жители употребляют наркотики. Как нам выразительно объяснил Махмуд, О'Шейк носил его под языком.

Что делать? По морским законам мы должны были привезти его в ближайший порт и сдать полиции. Но ближайшим портом был Порт-Судан. Тогда мы решили бросить якорь в одном из заливчиков, а за это время Ксенофон и Махмуд смогут в лодке отвезти парня назад в бухту Фламинго. Так как нашей лодке с подвесным мотором понадобилось бы для этого минимум десять часов, мы могли ожидать ее только через два дня. Но, когда она благополучно возвратилась, наш мотор был в агонии, и пришлось отправить его из Мохаммед Гула на грузовике назад в Порт-Судан. Таким образом, мы потеряли не только переводчика и два дня времени, но и нашу моторную лодку. Для экспериментов в Макауа у нас оставалась только весельная шлюпка.

Мы хотели провести опыты у края рифа в южной части острова. Матросы выбились из сил, пока им удалось отбуксировать к этому месту «Эль-Чадру», гребя против ветра. Мне пришлось пообещать капитану, что вечером мы бросим якорь в одной из тихих бухт у побережья.

Около двенадцати часов мы, наконец, крепко обосновались у выбранного места. Вавровец обслуживал на палубе приборы, а мы спустили на дно микрофон и громкоговоритель. Джерри должен был пристрелить рыбу; я собирался тут же поднести микрофон к животному; Лео предстояло вести киносъемку; у Лотты был фотоаппарат. Мы оставили громкоговоритель вблизи судна на дне, где глубина достигала двенадцати метров, и поплыли вдоль полого спускающегося склона, у которого виднелись крупные рыбы.

К сожалению, ни одна из них даже ради науки не хотела быть гарпунированной. Наше шествие возбуждало в них явное недоверие. Казалось, рыб особенно пугает длинная дуга тянущегося сверху кабеля микрофона. То же наблюдалось, когда мы плыли с гарпуном, веревка от которого тянулась к лодке. Некоторые жители южных островов захватывают с собой скатанную ленту, которую разматывают в воде, если видят вблизи акул. Хищники при этом будто бы уплывают, опасаясь чужого животного с таким длинным хвостом. Не знаю, верно ли это, но рыбы ведут себя именно так.

Увидев, что таким путем трудно добиться своего, мы спрятали кабель между кораллами, я же занял пост за метровым выступом, позади которого риф круто спадал вниз. Перед записью я должен был поскрести ногтем микрофон — это был знак Вавровцу включить звукозаписывающую аппаратуру. После окончания записи я должен был крикнуть в микрофон — тогда аппаратура выключалась. Так ждали мы, каждый на своем посту, среди кораллов. Через барьер двигалось множество рыб, но, к сожалению, они по-прежнему избегали микрофона. Я сделал знак Джерри, и он, обогнув барьер, поплыл вниз, чтобы пристрелить рыбу. Для нашей записи этого было недостаточно, потому что животное должно было быть гарпунировано непосредственно перед микрофоном. Однако я надеялся, что бьющаяся рыба привлечет других, менее пугливых.

Мы увидели, как она забилась, и через шесть секунд появилась первая акула. За ней вторая. Джерри поспешно поплыл назад и снял пойманную рыбу с наконечника. С другой стороны приближались еще две акулы. Ровно через сорок секунд вдоль барьера плавало уже шесть акул. Это было, разумеется, хорошим подтверждением моей теории, но не приблизило нас к цели.

Из-под кораллового куста, на котором я стоял, появилась полутораметровая мурена и схватила рыбу, брошенную Джерри. Она была, пожалуй, единственным животным, которое мы не могли использовать в своих целях — ведь у нее не было плавников, а стало быть, она не могла возбуждать эффективных колебаний. Лотта и Лео подплыли ближе, фотографировали ее и вели киносъемку. Потом животное заползло опять в нору, и каждый вернулся на свой пост. Что касается акул, то три из них все еще плавали за барьером. А рыбы вели себя по-прежнему робко.

Вдруг мы услышали музыку, заполнившую все море. Вавровцу надоело ожидание, и он принялся испытывать наш подводный громкоговоритель, проигрывая модную пластинку. Тот, кто думает, что под водой музыка звучит искаженно, ошибается. Тона улавливались совершенно чисто и без помех. Это было невероятно: ритмические звуки музыки заполняли подводный мир. Однако рыбы, по-видимому, не обращали никакого внимания на эти звуки.

Ждать дальше было бессмысленно. Я положил микрофон и поплыл к громкоговорителю, с вкусовыми качествами которого пытались как раз ознакомиться несколько рыб. Я заметил у них некоторую реакцию при одном особенно пронзительном звуке. Потом пластинка кончилась. Следующим был венский вальс. Но и он не произвел на рыб никакого впечатления. Пока я рассматривал их, вода возле меня вдруг потемнела, и я стал свидетелем поразительного явления. Не менее трехсот больших серебристых звездчатых ставрид подплыло сплошной массой и начало кружить вокруг громкоговорителя. Они держались от меня на расстоянии около трех метров и плыли словно в большом хороводе. Вполне вероятно, что звуки вальса — это были «Южные розы» Иоганна Штрауса — не имели ничего общего с этой сценой, и только любопытство, в лучшем случае звуки, привлекли животных. Но впечатление вальса рыб было столь полным, что я передал его позже в нашем фильме так, как наблюдал сам.

Я не подозревал, что этот вальс в будущем принесет мне весьма сомнительные лавры. Когда позже в Голливуде создавался американский вариант нашего фильма, режиссер сделал вальс рыб основным моментом. Наши эксперименты с ультразвуковыми колебаниями в воде мало его устраивали, Он изменил ход действий и заставил нас производить в море всевозможные необычные шумы. Лишь после того, как на рыб не подействовали коровьи колокольчики, револьверные выстрелы, детский крик и тому подобное, мне в этом варианте приходит в голову блестящая идея попробовать венский вальс. Сразу же рыбы группируются парами режиссер употребил для этого кадры, которые мы сделали во время съемок любовной игры рыб — и, наконец, все плывет под звуки вальса. Правда, мы имели право возразить против изменений, сделанных во время монтажа, однако увидели этот вариант только перед самой премьерой в Нью-Йорке, когда уже было поздно что-либо сделать. Нам не оставалось ничего другого, как обратить в одном из интервью внимание на эту ошибку. Между прочим, мы получили несколько поздравлений за установление факта музыкальности рыб.

При наших дальнейших опытах выяснилось, что движение кабеля вызывает посторонние шумы. Поэтому мы по возможности не трогали его, однако другие помехи мы не могли устранить. Края магнитофонной ленты в жаркую погоду слегка оплавились, и передачи под водой сопровождались потрескиваниями, наверняка не имевшими ничего общего с записанными на ленту колебаниями, вызванными ударами плавников. Наконец, мы должны были признать, что трудности, с которыми пришлось столкнуться в этом климате, на столь примитивном судне, были слишком велики. Пришлось удовлетвориться некоторыми предварительными результатами. Я возобновил эти опыты во время нашей экспедиции на «Ксарифе» в Вест-Индии и еще буду о них говорить — правда, по весьма печальному поводу.

МАЛЕНЬКИЕ И БОЛЬШИЕ ПРОБЛЕМЫ

Мои замечания и советы, возможно, пригодятся тому, кто захочет сам организовать экспедицию. В августе 1951 года наш кинофильм «Приключения в Красном море» завоевал для Австрии первую премию среди полнометражных документальных фильмов на Международном фестивале. Но, наверное мало кто имел представление о том, от каких деталей зависит успех такого предприятия.

Самый хороший совет, который я могу дать, — это ничему и никому не верить, и меньше всего самому себе. В экспедиции все должно быть тщательно проверено. Чтобы ничего не упустить, единственным известным мне средством является составление списков. В них должно быть по группам записано все, что необходимо сделать сегодня, завтра или когда-нибудь потом. В них надо заносить каждую мелочь, и выбрасывать их нельзя даже тогда, когда там останутся лишь черные линии и красные птички.

Вот один из примеров: фирме, занимающейся пересылкой товаров, поручают доставить важную посылку, дают точные указания и думают, что этого достаточно. В девяти случаях это так, но в десятом, когда все же постигает неудача и вещи не приходят вовремя, это катастрофа. Поэтому необходимо разыскать человека, который будет заниматься этой посылкой, и лично обсудить с ним каждую деталь. Когда отправляется посылка и каким путем? Какие таможни она проходит и какие трудности могут там возникнуть? Кто обрабатывает посылку в промежуточных пунктах и кто там несет ответственность? Я узнаю все адреса и договариваюсь, что мы будем получать телеграмму с каждого промежуточного пункта. Сроки получения этих телеграмм попадают в список, и если они не прибывают точно в указанный день, мы немедленно подсаживаемся к телефону.

Горький опыт научил меня ни на что не полагаться без основания. Ошибки и потери времени недопустимы в экспедиции. Вполне понятно, что готовность тех или иных лиц нести ответственность имеет свои границы — особенно в чужих странах, и тем более в тропиках. Бессмысленно волноваться потом, нужно заблаговременно сделать все, чтобы избежать неудачи.

Несомненно, удобнее дать распоряжение и потом отдыхать, но при подготовке экспедиции, от такого руководства надо отказаться. Кто постоянно не ломает себе голову над возможными последствиями маленькой ошибки, малейшего недоразумения, тот наверное раньше или позже наткнется на подводные камни.

Если выезжаешь на лодке без списка, всегда что-нибудь забудешь. В такой жаре мозг просто не в состоянии учесть всего в момент отъезда. Может быть, комично выглядят закаленные в боях люди, сидящие со списками в лодке, ежедневно проверяющие и дополняющие их, однако иначе нельзя, Если этого не сделать, то чаще всего через полчаса приходится поворачивать лодку назад или потом, в решающий момент, оказывается, что чего-то не хватает.

Заминки всегда происходят из-за мелочей. Например, мы пользовались тремя пленочными кинокамерами Сименса в водонепроницаемых футлярах, для которых выбрали пленку «Кодак Плюс X». Перед самым выездом экспедиции оказалось, что Кодак по каким-то причинам не согласился на то, чтобы его пленку вкладывали в сименсовские кассеты, и Сименс тоже. Поэтому мы взяли с собой станок для перемотки, чтобы самим вставлять пленку и потом снова перематывать ее на кодаковские катушки. На практике это означало, что я, смертельно уставший, должен был выполнять вечером в затемненном, жарком, как кипяток, помещении необычайно кропотливую работу. Одна-единственная капля пота, упавшая на пленку, могла испортить весь наш дневной труд. Крошечная царапина, неизбежная при этой возне, обнаруживалась потом на экране в виде полосы толщиной в палец.

Мы договорились о том, что будем отправлять пленки самолетом в Швейцарию, чтобы их там проявляли; о результатах нам должны были сообщать по телеграфу и спешной почтой. Случайно я узнал, что все посылки в Европу шли через Каир и подвергались там египетской цензуре. Как нас заверили, цензура отбирала образцы и сама их проявляла — однако едва ли удовлетворительным для нас способом. Мы не могли идти на такой риск и поэтому решили оставить пленки в хорошо закрывающихся ящиках на фабрике льда в Порт-Судане и потом лично сопровождать их на родину.

Я провел целый день на фабрике льда, добиваясь, чтобы по недоразумению не произошло какой-нибудь ошибки. Ящики должны были стоять в помещении для овощей. Их ни в коем случае не должны были переставлять в помещение для мяса, где температура слишком низка для пленок. Я поговорил с каждым из рабочих, объяснил им положение, дал каждому денег и попросил их последить за нашими ящиками. Их нельзя было выносить из помещения и оставлять в теплом месте, даже если бы это и мешало нормальной работе фабрики; нельзя было передвигать на другое место, а то, чего доброго, на них накапает вода; нельзя было переворачивать — могла упасть установленная в каждом ящике коробочка с веществом, абсорбировавшим влагу.

Тому, кто наблюдал за мной тогда, наверняка показалось бы, что я преувеличиваю. Однако я могу привести сотню случаев, когда по тем или иным причинам бывали неудачи, влекущие за собой существенный и уже непоправимый ущерб. И в то же время никто за это не отвечал.

Несомненно, перед каждой поездкой нужно своевременно связаться с властями данной страны, так как там всегда встретятся какие-либо трудности, и вы попадете в зависимость от Неизвестных вам ранее людей. Кроме того, постоянно появляются новые распоряжения и предписания, которые при всем желании нельзя было предвидеть. Ясно также, что необходимо иметь запасные части для оборудования; следует приготовиться и к проведению ремонтных работ в самых примитивных условиях, а потому крайне нужны все рабочие чертежи и специальный инструмент; надо также заранее выяснить, каковы в той стране напряжение тока, форма контактов и соединительная резьба. Деньги, рекомендательные письма, противозмеиная сыворотка, подробные договоры с участниками экспедиции, страхование, почтовая связь, таможня, разрешение на въезд, язык страны, разрешение на проведение работ… все это те большие проблемы, которые легко разрешить, если немного потрудиться и обладать некоторым опытом. Однако на практике не менее часто встречаются маленькие, совсем крохотные коварства, о которых никто не думает из-за их ничтожества и перед которыми оказываешься совершенно беспомощным.

Я хотел бы сказать также и кое-что утешительное. Сталкиваясь на новом месте с новыми трудностями, все же везде встречаешь и людей, готовых помочь. Правда, с властями всегда трудно, потому что законы и распоряжения на то и есть, чтобы их придерживались. Маленький чиновник не имеет ни оснований, ни права решать в особых случаях — какими всегда являются экспедиции — по совести, а не по букве закона. Здесь нужно действовать осторожно, терпеливо и умело, и лишь тогда можно достичь цели. В этих дебрях распоряжений и всяких сложностей рано или поздно встречаешь, наконец, человека, готового помочь, бескорыстного друга, которого вы не знали пять минут назад и который после обмена взглядами или короткого разговора готов предоставить вам все свои силы и все свое влияние. Его можно не искать, он тут, всегда и везде. Чем больше затруднение, тем больше и вероятность, что он встретится. Он может иметь любую наружность, любой цвет лица, любую профессию, любую религию и любой возраст. Это человек, который наполняет тебя гордостью при мысли, что ты тоже человек; которому, несмотря на свои собственные заботы, не чужды волнения другого существа; в котором горит тот же огонь, что и в твоем взоре; который понимает тебя, ничего о тебе не зная…

Со дня на день становилось все жарче. Джерри поехал домой, Вавровец тоже. Экспедиция планировалась на три месяца, но работа не была окончена, и мы должны были сидеть здесь еще три месяца. Июль, август, сентябрь… самая жаркая пора в самом жарком районе мира. Мы были усталые и разбитые, но полные решимости не сдаваться. Лео и Ксенофон страдали от фурункулеза, Лотта держалась поразительно хорошо. Черты ее девичьего лица вытянулись. Теперь уже не было и речи о том, что она не может принимать участия в наших путешествиях. Она была более хрупкой, чем каждый из нас, однако по силе воли не уступала нам. Хотя лишения и климат взвалили на нее тяжелое бремя, она осталась приветливой и всегда была в хорошем настроении, не требовала особого отношения к себе и помогала нам во многих мелочах.

Я никак не мог решить, каким должен быть наш фильм. Мы жили здесь рядом с удивительной, невероятной, нетронутой природой, снимали объекты, которых до нас никто не видел. И все же мне было ясно, что фильм нужно облечь в правильную форму, что и здесь потребуется режиссура, идея и правила драматургии, вытекающие из самой структуры человеческого ума.

Было бы заблуждением полагать, что для создания хорошего документального фильма достаточно направлять во время экспедиции камеру на все интересные объекты. Невозможно увековечить на пленке каждый день и каждое приключение. То, что в действительности кажется разнообразным, на экране становится повторением; то, что в данный момент интересно, драматично или смешно для самих участников, далеко не всегда окажется таковым для зрителей. Трудность в том, чтобы суметь одновременно находиться среди запутанной действительности и далеко отсюда, в Европе, в зале кинотеатра; воплотиться в «я» равнодушного, сначала незаинтересованного зрителя и уяснить, в какой форме лучше довести до него основное из того, что было пережито, каким образом можно заинтересовать его ландшафтом, животными и сутью проблемы. И я решил показать действительность в ограниченном числе эпизодов, каждый из которых заключал бы законченную последовательность сцен.

Ничего не поделаешь, и здесь пришлось взяться за карандаш. Мы старались после каждого спуска под воду записывать заснятые сцены, иначе они быстро забываются, отмечать композицию и ход действия по эпизодам, а также определять их продолжительность и техническое качество. Если этого не делать, то в течение месяцев можно десятки раз снимать одно и то же, и в то же время другие, очень важные сцены останутся забытыми.

Если снималось что-то особенное, я старался включить эти кадры в уже сложившиеся эпизоды. Я поставил себя в положение монтажера, который должен был позже составить из отдельных кусков законченное целое, и разработал сценарий для всех эпизодов, которые были нужны для дополнения уже заснятых.

Этот же метод оправдывается и при фотографировании. После каждой экспедиции обнаруживается, что были нащелканы тысячи ненужных снимков, в то время как недостает некоторых важных и зачастую самых обычных сюжетов. Поэтому я старался представить себе также образ мыслей редактора иллюстрированного журнала, который хочет дать знать о нашей экспедиции. После этого составлял перечень недостающих снимков, компоновал, набрасывал эскизы и ехал в природу искать их.

Наконец, мы попробовали составить план действий на случай встречи с тем или иным животным. В такие мгновения обычно бываешь слишком взволнован, чтобы трезво оценить ситуацию. Я составлял планы, которые мы запоминали, и если многое оказывалось лишним, то подготовленные встречи с животными вполне нас вознаграждали.

Конечно, съемки можно упростить, если заранее ловить животных и потом тем или иным способом создавать нужные ситуации. Многие вызывающие восхищение сцены даже в лучших американских и европейских художественных фильмах созданы именно таким образом в ателье или аквариуме. В естественной обстановке бесконечно труднее получить что-либо подобное перед камерой, поэтому бывает очень досадно, если позже ни публика, ни сама критика не замечает этой разницы. Я мог бы перечислить много случаев, когда какой-нибудь трюк собирает гораздо больше восторженных аплодисментов, чем многомесячная опасная для жизни работа. Однако с научной точки зрения несомненно ценнее снимки, заснятые в обстановке свободной, нетронутой природы.

Мы проплывали бесконечные расстояния под водой. В мелководных лагунах температура поднималась в августе до 40 °C. При отливе эта вода уходила в море, и мы плавали у края рифа в горячих потоках, которые, сильно бурля, смешивались с более прохладной водой глубин. В зоне смешения мы наблюдали то же преломление света, что и на большой глубине, на границе между слоями воды с различной температурой, а также при впадении пресной воды в море. По обе стороны границы, нередко четко обрисованной, вода чиста_ и прозрачна. Зато в зоне смешения она похожа на студень в котором лучи преломляются гораздо сильнее и неравномернее, чем, например, в горячем воздухе над костром.

Много рыб держалось в стороне от слишком горячей воды. Изящные пестрые рыбы-бабочки переселялись в более глубокие места у склона рифа, как и забавные балисты и пестрая армия рыб-хирургов, губанов и морских попугаев. Полосатые рифовые окуни встречались реже, так же как и гигантские экземпляры хейлинуса, самого большого из губанов, вес которого достигает двухсот килограммов; он обычно неподвижно висит в воде в виде странного угловатого чемодана. Зато мы увидели много небольших рыб, которые хватали погибший из-за температурного перепада планктон, струящийся вниз по рифовому склону. У поверхности распространялись облака небольшой красной водоросли триходесмиума. Эти облака все время росли, и, несмотря на яркое солнце, видимость значительно ухудшалась.

Однажды исчезли все акулы. Многих из них мы уже знали, они всегда появлялись на одном и том же месте — и вдруг ни одна из них не показалась. Через четыре или пять недель они так же внезапно снова были здесь. Не думаю, что причиной служила жара, наверное наступила пора спаривания. В своей книге о промышленном лове акул капитан В. Е. Янг тоже отмечает, что эти рыбы исчезают в определенное время из некоторых районов. В доме Билла Кларка губернатор Кассалы рассказывал мне, что у острова Талла-Талла он видел, как однажды море буквально кишело акулами.

Единственными существами, не терявшими ни капли бодрости в страшную жару, были дельфины. Мы всегда встречали их на одном и том же месте. У них был свой, ограниченный невидимыми стенами, совершенно определенный район. Они встречали нас у одного его конца, сопровождали до другого и, если мы возвращались, плыли с нами на такое же расстояние назад. Их было штук пятнадцать-двадцать, каждый длиной метра в два. По обыкновению они резвились у носа лодки, и некоторые выскакивали в воздух метра на два.

Мы ломали себе головы над тем, как заснять этих животных на кинопленку. Я несколько раз прыгал в воду с движущейся лодки, но как только вода успокаивалась, дельфинов уже не было. Наконец, у нас возникла такая идея: мы с Лео спустимся под воду с аппаратом для ныряния и кинокамерами метров на пятнадцать — туда, где встречались дельфины, и будем спокойно ожидать; плавающая на поверхности бутылка обозначала наше местонахождение. Лодка должна была описать круг, пока к ней не присоединятся дельфины, и затем провести животных прямо над нами. Снизу лодка с играющими дельфинами должна была выглядеть бесподобно!

Сделали три попытки. Но дельфины, охотно подплывая и следуя за лодкой, исчезали, как только она приближалась к нам метров на 50. Мы каждый раз видели только одинокую лодку. Позже было установлено опытным путем в большом океанарии во Флориде, что дельфины также способны осязать на расстоянии: они испускают короткие крики, ультразвуковые колебания и воспринимают возвращающееся эхо.

Последние два месяца были исключительно жаркими. В Порт-Судане местные жители лежали в тенистых местах на улицах и в парке, словно мертвые мухи; почти все европейцы уехали в отпуск. Махмуд не мог понять, откуда еще у нас берется энергия. Мы отправились в Шаб Амбер и засняли там на кинопленку кораллы необычайной красоты. Но мы еще не нашли мант, и после долгой тряски на грузовике я попал в Мохаммед Гул, где, наконец, удалось их заснять.

Я совершенно потерял представление, имеют ли смысл наши работы. Мы неоднократно преднамеренно создавали сложные ситуации, гарпунировали рыб в опасных местах, что один раз акула даже вырвала у меня рыбу вместе с гарпуном. Жара лишала нас обычной осторожности, и игра с опасностью стала странной необходимостью. Наши приборы для ныряния потеряли всякую герметичность, камеры были перепаяны в десятках мест. На них везде были красные полосы и пятна, так как мы обнаружили, что лак для ногтей Лотты был самым быстродействующим и лучшим средством залеплять поврежденные места.

Последние три недели мы снова провели в Суакине. Господин Георгий Сарабис, состоятельный грек, посылал нам на своем автомобиле пищу и блоки льда, что нас весьма трогало. Наряду с Биллом Кларком он был добрым ангелом нашей экспедиции. Когда мы, изнуренные и исхудалые, возвратились в Порт-Судан, он помог выполнить все формальности и тепло проводил нас. Мы же, откинувшись на спинки кресел, удивлялись, что сейчас все действительно кончилось. Почти невозможно было представить, что существуют мягкие кровати, нормальная пища, а прежде всего — зеленые деревья и покрытые цветами луга…

В Венеции, во время первой демонстрации «Приключения в Красном море», нам все казалось таким далеким, словно виденный когда-то сон. Фильм между тем стал самостоятельным существом, уже больше не нуждавшимся в нас. Нам не пришлось прилагать особых стараний, чтобы он прошел по экранам почти всех стран. У огромного количества людей он возбудил интерес к подводному миру. Для нас же самым приятным было то, что доходы существенно помогали снаряжению нового исследовательского судна для института.

Парусник, который я приобрел на этот раз, был в два раза больше нашего «Морского дьявола». Это был трехмачтовик, со стальным корпусом, водоизмещением в триста пятьдесят тонн, длиной — сорок два и шириной — восемь метров. Он был построен в 1927 году на одной из верфей в Каусе для семьи короля швейных машин Зингера, прошел через много рук и во время войны был переделан в грузовое судно. Он потерял при этом свой семидесятитонный свинцовый киль и мачты, а в средней его части было устроено помещение для грузов. Сзади установили, как обычно у грузовых судов, высокую рулевую будку. От великолепной яхты остался только хорошо сохранившийся стальной остов, использовавшийся в конце концов для перевозки угля датской пароходной компанией, пока она не обанкротилась. Если я совершил когда-нибудь мужественный поступок, то это было приобрети жалких остатков яхты и попытка возвратить «Ксарифу», как ее раньше называли, в прежнее состояние.

В 1950 году нас пригласили перенести морские исследования в Лихтенштейн и предложили помощь. Здесь мы с энтузиазмом взялись за работу. «Ксарифу» отбуксировали через Канал кайзера Вильгельма в Гамбург, где энергично приступили к ее оборудованию.

Наши списки распухли до бесконечности. Купив судно, я даже приблизительно не представлял, что для приведения «Ксарифы» в пригодное состояние нам предстоит добыть еще по крайней мере в пять раз большую сумму, чем ее стоимость. Общие расходы — без экспедиционного снаряжения — должны были составить около шестисот тысяч швейцарских франков. При этом большинство фирм, поставлявших оборудование, шло нам навстречу. И все же наша сообразительность истощалась; мы просто не знали, как и откуда доставать средства. В то время было еще неясно, во сколько обойдется поддержание в порядке отремонтированного судна.

Ксенофон, постоянно находившийся на борту в качестве моего заместителя, помнил о каждом винтике и сообщал мне о всех возникающих трудностях.

В зависимости от поступления средств, выжимаемых из книг, докладов и фильмов, или от авансов месяц за месяцем рос наш корабль. Одновременно я работал над подготовкой первой экспедиции на «Ксарифе», в которой должны были принять участие, кроме двенадцати человек экипажа, десять ученых, фотографов и техников.

Кроме просторного салона и украшенной портретами знаменитых мореплавателей кают-компании, на судне нужно было оборудовать механическую мастерскую, столярную мастерскую, помещение для хранения наших легких водолазных приборов, биологическую лабораторию, помещение для микроскопов и фотокомнату. Первая поездка планировалась в Карибское море и к интереснейшим островам Галапагос, Мы собирались идти под парусами, но имели и мощный двигатель на случай неблагоприятного ветра.

Все эти мысли поглощали нас, как вдруг произошло совершенно неожиданное событие. Не дожидаясь, пока «Ксарифа» сойдет со стапелей, нам пришлось очутиться на другом конце света…

ПОЕЗДКА К БОЛЬШОМУ БАРЬЕРНОМУ РИФУ

Это было однажды вечером в октябре 1952 года. Лотта, два года назад ставшая моей женой, и я были приглашены Американской кинопрокатной фирмой на премьеру «Приключения в Красном море» в Нью-Йорк и четыре других города.

В тот день я получил письмо с просьбой привезти с собой за счет фирмы также и все наше снаряжение для ныряния. Мы должны были показывать его по телевидению и на пресс-конференциях.

— Это значит, что мы бесплатно едем вместе с нашим снаряжением до СанФранциско и обратно, — сказал я Лотте. — Знаешь, что мы смогли бы сделать?

Лотта вопросительно посмотрела на меня.

— Из Сан-Франциско рукой подать до Австралии. Ведь это единственная в своем роде возможность посетить Большой Барьерный риф!

С тех пор как я начал заниматься нырянием, Большой Барьерный риф был «Меккой» моих желаний. Крупнейший коралловый риф мира простирается на две тысячи километров вдоль восточного побережья Австралии; в некоторых местах его ширина достигает ста пятидесяти километров. Немногочисленные сообщения профессиональных ныряльщиков и ловцов жемчуга, побывавших там, предвещали невиданные чудеса. Там же обитала и самая большая в мире раковина, сказочная гигантская тридакна, которая, по слухам, была причиной гибели не одного ныряльщика. Я взвешивал возможность проверить это на практике.

Особенно интересен внешний край большой стены, у которой, насколько мне было известно, еще никто не нырял. Штаб-квартирой мог быть небольшой городок Кэрнс в Квинсленде. Недалеко оттуда находились и исторические места, связанные с необычайным путешествием капитана Кука…

Справки, наведенные на следующее же утро, еще больше укрепили мой план. Авиакомпании, линии которых проходили на восток или на запад вокруг Земного шара к Австралии, вели упорную конкурентную борьбу, и цены были сравнительно низкими. Дорога Сан-Франциско — Сидней, хотя такая же длинная, как Цюрих Сан-Франциско, обходилась почти вдвое дешевле. Единственной проблемой была «Ксарифа», отстройка которой вступила в решающую стадию. Однако, если предусмотреть все заранее, можно было оставить судно под присмотром нашего добросовестного Ксенофона.

Мы уехали, никого не посвятив в свои планы, и после трехнедельного пребывания в США 4 декабря сели на самолет авиакомпании «Бритиш Комменуэлз Пасифик Эйруэйз» (БКПЭ). Стюардесса, приветливая австралийка, удивленно осмотрела странно сидевшую на мне одежду. Удивляться было нечему, ведь я вез в карманах грузики для ныряльных приборов. Если самая поездка и не стоила дорого, то плата за излишек веса багажа была чувствительно высокой. Химикалии для дыхательных приспособлений мы выслали раньше морем, но оставались еще акваланги, камеры, а главное — четырнадцать килограммов свинцовых грузиков. На ведь были же гораздо более грузные пассажиры, которые, однако, тоже не платили больше; я надеюсь, что авиакомпания, любезно предложившая нам свои услуги, извинит эту маленькую уловку.

Из Сан-Франциско вылетели в шесть часов после обеда и в двенадцать часов приземлились на Гавайских островах, где перевели стрелки на два часа назад. Немного утомленные, сидели мы на кожаном диване в теплом, наполненном запахом цветов помещении аэровокзала, глядя на прибывавшие и отлетавшие самолеты «Констеллейшн». Я рассказывал Лотте о восьми часах, проведенных мною здесь в 1940 году. Мы ныряли тогда у мыса Даймонд и тут же были по ошибке арестованы как шпионы.

Через два часа нас попросили снова пройти в самолет. Теперь были подготовлены спальные места, и мы забрались в постель. Когда я проснулся, было семь часов утра, и мы как раз приземлились на совсем плоской коралловой полосе посреди Тихого океана. Это был атолл Кантон, крошечный островок группы Феникс. Вода во внутренней лагуне рифового кольца была светло-зеленая, сквозь нее просвечивало песчаное морское дно; снаружи за узкой зоной прибоя рифы круто обрывались в глубину. Многочисленные каналы начинались в зоне прибоя и шли строго параллельно друг другу через край рифа. Когда спустя полчаса самолет снова поднялся в воздух, мы смогли более детально осмотреть эти каналы. Они прорезали все берега атолла.

— Я уверен, что здесь еще никто не нырял, — сказал я Лотте. — Хорошо бы дня на три задержаться у атолла на обратном пути. Может быть, авиакомпания согласится устроить нас в одном из своих домиков. Я хотел бы обязательно осмотреть эти каналы.

В двенадцать часов дня мы достигли главного острова архипелага Фиджи. Окруженный рифами и небольшими пальмовыми островками, он заблестел под нами, словно зеленый драгоценный камень. Приземлились среди лугов и цветущих деревьев и перевели стрелки снова на два часа назад. В гостинице аэропорта приветливые полинезийцы подали нам обед из местных блюд. Мы смотрели на тысячи окружающих нас цветов, слушали жужжание пчел и крики птиц и решили, хотя и не произнесли этого вслух: «Когда-нибудь мы еще вернемся сюда!»

Потом снова поднялись вверх, в высокое небо над безграничным зеркалом океана. Пролетая границу суток, мы передвинули дату на один день вперед. С самолета мир казался не больше, чем хорошо представляемый в воображении глобус. Географические понятия стали волнующей действительностью; расстояния, казавшиеся лишь немного короче дороги до луны, внезапно превратились в быстро преодолеваемые отрезки пути.

Пока мы смотрели вниз, я думал о маленьком судне — короче, чем «Ксарифа», но несколько шире, которое пересекло это море под парусами в 1769 году и у Большого Барьерного рифа было на волосок от крушения: я думал об удивительном путешествии «Индевр», по следам которой мы собирались отправиться.

Выполняя свою программу, капитан Кук сначала посетил острова Таити, где путешествующий с ним астроном мог, кроме того, изучать прохождение Венеры перед Солнцем. Затем, подчиняясь секретному приказу, он отправился на юго-запад, в Неведомое, чтобы искать сказочную Terra Australis Incognita, тот пятый материк, о существовании которого в этом месте Земного шара предполагали на основании теоретических рассуждений. Он нашел там только бесконечное море и в конце концов приблизился к открытой еще в 1642 году голландцем Тасманом Новой Зеландии. В течение пяти месяцев он добросовестно наносил на карту берега, затем направился севернее, к более оживленным морским путям. Внезапно 21 апреля 1770 года первый офицер Хикс увидел впереди сушу. На берегу залива Ботани-Бей, названного так Куком, люди вступили на австралийскую землю.

Кук изобразил позже эту бухту столь яркими красками, что первые английские поселенцы, прибывшие туда восемнадцать лет спустя на одиннадцати кораблях, были разочарованы видом безотрадной местности. Они поплыли дальше вдоль побережья и открыли нынешний Сидней, одну из самых лучших природных гаваней в мире. Кук проплыл мимо, не исследовав ее ближе, и назвал Порт-Джексон.

После двухлетнего путешествия Кук хотел возможно скорее попасть в Батавию, а оттуда, обогнув Африку, добраться до Англии. Он двинулся вдоль новооткрытого побережья на север, однако все чаще попадавшиеся рифы и маленькие острова замедляли плавание. Кук приказал днем и ночью бросать лот; кроме того, впереди обычно двигался баркас. Никто не имел представления о том, что они плыли все время по сужающемуся рукаву в западню. Это был широкий, образованный Большим Барьерным рифом канал, из которого им предстояло выбраться в открытое море с большими трудностями.

Как «Индевр» наскочила на риф ночью 11 июня в районе севернее Кэрнса, уже неоднократно описывалось. При удаленности от берега и опасности соседства враждебно настроенных туземцев восстановление плавучести корабля стало вопросом жизни и смерти. За борт выбросили все, что не было прикреплено и прибито, в том числе находившиеся на борту шесть пушек. Тем не менее «Индевр» освободилась только через двадцать четыре часа во время следующего большого прилива. Но теперь вода врывалась в пробоину такими потоками, что насосы не справлялись с ее откачиванием. Тогда один унтер-офицер предложил наполнить парус паклей, овечьим пометом и другим мусором и протянуть его под судном. Пробоина была заделана и «Индевр» спасена. Воспользовавшись попутным ветром, она достигла берега в районе нынешнего Куктауна. Там судно вытащили на берег и отремонтировали. Кук продолжал, полное приключений путешествие, во время которого ему удалось, преодолев множество опасностей, пройти под парусами весь район Большого Барьерного рифа до самой северной его границы.

…Мы приземлились на посадочной дорожке в Сиднее. Гудение пропеллеров прекратилось. У лестницы, которую подкатили к самолету, собрались фотокорреспонденты с готовыми к съемке камерами. Когда мы сходили, вспыхнули молнии… позади нас во все стороны раскланивалась молодая дама. Это была австралийская королева красоты, возвращавшаяся из Америки.

Я не мог найти свидетельство о прививке, и карантинный чиновник увел меня в соседнюю комнату, где недолго думая сделал мне укол. В вестибюле после проверки багажа нас ожидало десять плечистых мужчин. Один из них сообщил, что мы избраны почетными членами Ассоциации подводных ловцов рыб в Новом Южном Уэльсе. Это был Дик Чарльз, президент Ассоциации, и мы узнали от него, что клуб насчитывает в одном лишь Сиднее более тысячи членов.

— Вообще-то наш клуб только для мужчин, — сказал он Лотте. — Но для вас мы сделаем исключение.

Представитель американской кинофирмы, который прибыл сюда с нами, подвел к нам одного из журналистов, собравшихся вокруг королевы красоты. Как только было произнесено слово «акула», тот побежал за своими коллегами.

На следующее утро мы в каждой газете увидели свои фамилии, напечатанные жирным шрифтом. Мы впервые знакомились со страной, где проблема акул приобрела национальное значение, где акулы ежегодно калечат немало людей, а зачастую и убивают их, где правительство учредило специальную службу по борьбе с акулами. Наше фамильярное отношение к этим животным и утверждение, что мы сможем испугать их приближением и криками, было сенсацией. Известный австралийский исследователь природы Т. Рафлей писал в «Дейли Телеграф», что он никак не может назвать акулу красивым животным. Одна газета в Брисбене задавала вопрос, сколько нам еще осталось жить, и сама высказалась за две недели. «Курьер мейл» в рисунке на полстраницы изображал меня кричащим под водой на большую акулу, на которой было написано «Подоходный налог!»

Мы получили от доброжелателей много предостережений в письмах и по телефону, а доктор Коплсон, крупный хирург, настоял на том, чтобы мы посмотрели его страшные клинические снимки людей с откушенными частями тела. Это чаще всего были трупы со следами серповидных укусов. Края огромных ран были ровные, словно вырезанные бритвой.

— Вполне возможно, что в других местах акулы безобидны, — сказал доктор Коплсон, — в наших же водах это наверняка не так. Вот в этой сводке приведено более ста случаев нападения акул на людей; как вы видите, восемьдесят процентов имели смертельный исход. На человека нападает шесть видов акул: белая акула, тигровая акула, акула-молот, серая песчаная, синяя и акула-мако. Белая акула, к счастью, редко появляется у побережья. Большинство несчастных случаев произошло по вине синих и песчаных акул.

Я пригласил доктора Коплсона отобедать с нами и с трудом удержал его от того, чтобы он, пользуясь случаем, показал свои картинки и Лотте.

— Возможно, вам будет интересно узнать, — рассказывал он ей, — что, по мнению многих людей, потребление акулами человеческого мяса прямо-таки вредит им. Несколько лет назад для аквариума в Куджи была поймана трехметровая тигровая акула. Но там ее сразу вырвало человеческой рукой, и вскоре она подохла. Рука, по-видимому, пролежала в брюхе несколько дней, но желудочные соки почти не подействовали на нее. Как потом установила полиция, это была рука одного пропавшего без вести, который, вероятно, был убит и брошен в море.

Капитан Янг в своей книге «Акула! Акула!» рассказывает о подобном случае. Когда он вскрыл пойманную вблизи Кей Уэст четырехметровую бурую акулу, то внутри нашел человеческую руку, несколько кусков мяса и остатки голубого платка. Янг сфотографировал руку и показывал снимок всем тем, кто сомневается, что акулы пожирают человеческое мясо. Доктор Коплсон предостерегал нас от легкомысленного отношения к этим фактам. Из его статистических сводок вытекало, что несчастные случаи происходили как при хорошей, так и при плохой погоде, на мелководье и в открытом море, в прозрачной воде и в мутной. Большинство нападений происходило в период с декабря по январь, то есть во время австралийского лета, и в особенности после трех часов пополудни. Акула предпочитала одиноких пловцов и, раз напав, как правило, еще, несколько раз возвращалась к своей жертве. Сначала она кусала за ягодицы или за ноги, потом за руки, которыми защищалась жертва. Мужественно спешившие на помощь — а их было достаточно — никогда не подвергались нападению; акула кусала всегда только уже раненного, причем независимо от цвета кожи. Это важно, так как существует мнение, что акулы не нападают на людей с темной кожей; они считают себя поэтому в безопасности и для пущей предосторожности закрашивают даже светлую тыльную сторону ладоней черной краской. Капитан Янг обратил внимание на то, что акул можно привлечь брошенной на воду газетой и что акулы у Гавайских островов замечали выкинутый в море труп белой лошади. Светлое тело, конечно, более заметно под водой на большом расстоянии, однако австралийская статистика несчастных случаев показывает, что на это нельзя особенно полагаться.

В трех случаях зарегистрировано несколько нападений в одном районе весьма вероятно, что нападало то же самое животное. Поэтому доктор Коплсон предостерегал в одной из своих статей от спусков в воду там, где произошло несчастье, до тех пор, пока эта акула не будет убита. Нападения на купающихся собак он тоже считает опасным признаком. Это, наверное, были старые или больные акулы, которые не могли уже добывать пищу прежним путем и становились похожими на тигров-людоедов.

Мы все еще были под впечатлением рассказов доктора Коплсона, когда купались после обеда на большом пляже в Бонди. В воде были тысячи людей. На возвышенном помосте стоял администратор пляжа и высматривал акул. Он рассказал нам, что в районе пляжа акулы регулярно вылавливаются, и при этом нередко в сети попадают экземпляры длиной в четыре-пять метров. Для наблюдения применялись и самолеты. Бороться с акулами пытались даже при помощи глубинных бомб. Ровно год назад в двухстах метрах от берега была убита акулой чемпионка Австралии по водно-лыжному спорту Френсис Окулич.

В Австралийском национальном музее мы познакомились со специалистом по акулам доктором Джильбертом Уитли, а также с доктором Фрэнком Макнейлом, выдающимся знатоком беспозвоночных, и его ассистенткой мисс Поуп. Все они предостерегали нас, а прощаясь, предложили мне на обратном пути сделать доклад в Королевском зоологическом обществе.

В воскресенье — это был наш последний день в Сиднее — Дик Чарльз повез нас в своем автомобиле в бухту Ботани-Бей, где подводные охотники устроили пикник. Здесь была разбита дюжина палаток, а в зеленоватой воде — примерно там, где ступил на сушу Кук, чтобы объявить материк собственностью британской короны, — резвились многочисленные купальщики. Один из пловцов как раз вытаскивал из воды замечательно окрашенную ковровую акулу, которую здесь называли «воббегонг». Все тело этого животного было неравномерно покрыто пятнами, по-видимому для маскировки; голова широкая и плоская, в усатой пасти — острые зубы.

— Они лежат между водорослями и камнями, — объяснил нам Мэлком Фуллер, один из лучших ныряльщиков клуба, — так что зачастую их не замечают. Недавно кто-то нырял под скалой, где лежал двухметровый воббегонг, акула испугалась и укусила пловца в лицо. Бедняга выглядел весьма жалко.

Мы тоже пошли в воду, хотя она здесь холодная и мутная. Рыб было достаточно, и я искренне восхищался мужеству австралийцев, охотившихся в такой мутной воде, где к тому же водились большие акулы. Мэлком рассказал нам, как однажды возле него внезапно появилась огромная акула. Он неподвижно застыл на месте, и акула проплыла мимо, не заметив его.

На следующий день мы полетели в Брисбен, куда уже прибыла наша посылка с химикалиями для очистки воздуха и кислородными баллонами, и посетили известного ихтиолога доктора Тома Маршалла, давшего нам дополнительные советы и рекомендации. Самолет снова понес нас дальше, и спустя десять часов, порядком измученные, мы попали в Кэрнс и маленький автобус доставил нас по ухабистой дороге в старомодную гостиницу при пляже. Долго лежали мы, не в силах заснуть в угнетающей жаре этой ночи. Статистика доктора Коплсона все же подействовала на нас.

Утром дул свежий ветер и солнце смеялось с безоблачного неба. Мрачные пророчества словно смело ветром. Мы были у цели! Перед нами лежало сказочное Коралловое море, а всего в двадцати милях отсюда, за горизонтом, поднималось из глубины одно из величайших чудес нашей земли!

Кэрнс нам понравился сразу. Если Квинсленд называют жемчужиной Австралии, то Кэрнс — жемчужина так щедро одаренного природой Квинсленда. К тихому и спокойному городку примыкают с одной стороны живописные поля сахарного тростника, простирающиеся до самого девственного леса на высоких горах; с другой стороны раскинулись мангровые болота, в которых турист, если захочет, может охотиться за крокодилами. Мы узнали, что за два часа можно попасть на плоскогорье, славящееся горными озерами и водопадами. Кто хочет плавать, рыбачить или собирать коллекции, тот добирается маленьким туристским пароходом до острова Грин; он расположен далеко внутри самого Барьера и покрыт девственными лесами.

Мы воспользовались этим пароходом для первой поездки. Последние полтора года мы не ныряли и должны были сначала снова привыкнуть к солнцу и воде. Кроме того; у меня были две новые подводные камеры, и я хотел сделать несколько пробных снимков. Радостно загудев, пароход отчалил, и из громкоговорителя полилась музыка. Несколько человек с любопытством посматривали на нас. После нашего приезда «Кэрнс пост» тоже напечатала сообщение о том, что мы хотим поскорее встретиться с акулами.

Через полчаса показался плоский остров, поросший высокими деревьями; его опоясывал снежно-белый коралловый пляж. Причальный мостик был поразительно высок. Как нам объяснил штурвальный, разница уровней во время прилива и отлива достигала здесь четырех, а иногда и шести метров.

Мы вынесли сумки со снаряжением на сушу и стали искать владельца обнаруженной нами на песке лодки. В маленьком киоске, где в тени высоких деревьев можно было поесть и послать домой открытку с красивым пейзажем, нам указали на некоего мистера Бретт Скотта. Мы нашли его у так называемого аквариума, крытого бетонного бассейна, в котором плавали всевозможные пестрые рыбы и несколько черепах. Он смеялся широко и приветливо, как это принято в Австралии, и с радостью согласился дать нам лодку напрокат. Взяв ласты и маску, он сразу же отправился с нами. По-видимому, он тоже читал «Кэрнс пост», потому что, не ожидая нашей просьбы, рассказал, что вчера к самому причалу подплывала большая акула-молот.

Мы немного проплыли на веслах и бросили якорь; глубина достигала восьми метров. Мистер Скотт первым опустился на плоское, местами покрытое кораллами дно и показал нам волнистую линию в песке. Сначала он повозился у одного ее конца, затем у другого и вытащил оттуда великолепную закрученную раковину. Я поплыл к следующей волнистой линии и нашел еще лучший экземпляр. Нас тут же заверили, что район Большого Барьерного рифа — рай для собирателей раковин. Позже мы увидели в одном маленьком магазине в Кэрнсе коллекцию, которой мог бы гордиться любой музей мира.

Мистера Скотта ждали на суше дела, поэтому он поплыл к берегу. Мы подгребли к месту, где из воды торчало несколько старых столбов, очевидно раньше служивших опорой маленькому лодочному причалу, и привязали лодку к одному из них. Лотта с тетрадью осталась в лодке, а я надел ныряльный прибор и спустился под воду с нашей новой камерой, снабженной лампой-вспышкой. Вблизи свай, поросших красивыми губками, я испытывал лампы-вспышки на дальность действия. Мне помогло то, что столбы были вбиты на одинаковом расстоянии друг от друга. Некоторые лампы срабатывали, некоторые нет. После каждой съемки я всплывал наверх и диктовал Лотте данные. Отовсюду приближались рыбы и глядели на меня. Поднявшись в седьмой или восьмой раз наверх, и услышал возбужденные крики.

— Эй, эй, доктор Хасс! — неслось над водой.

К большому мостику причалила парусная яхта; люди на ней взволнованно махали руками.

— Акула! — кричали они. — Здесь плавает акула!

— Где?

— Здесь, прямо под мостиком!

— Большая?

— Четырнадцать футов. Акула-молот!

Про себя я обругал «Кэрнс пост». Мы решили быть осторожными; в мои планы совершенно не входила встреча здесь в первые же полчаса с представителем одного из шести опасных для человека видов акул. С другой стороны, это была акула-молот, а я уж двенадцать лет искал случая сфотографировать это животное. Раньше она встречалась раз пять-шесть, но или у меня не было с собой камеры, или как раз кончалась пленка.

Лотта так смотрела на меня, пока я снимал прибор для ныряния и отвязывал лодку, что комментарии были ненужны. К счастью, накануне я купил несколько палок для метел и снабдил их острыми наконечниками и петлями. Когда мы приближались к мостику, акула снова исчезла. Наверху стояло четверо мужчин и одна женщина, среди них также и наш друг Бретт Скотт. Все напряженно смотрели в одном направлении. Внезапно женщина указала немного вправо, и все пятеро принялись громко кричать.

— Вот! Вот она идет! Она описывает дугу! Это решило дело. Я соскользнул в воду с камерой и небольшой палкой. Плоское песчаное дно лежало на глубине примерно шести метров. Видимость была не особенно хорошей, в воде было взвешено множество маленьких песчинок, рассеивавших солнечный свет. Я заметил, что случайно на объектив был надет желтый светофильтр, это было кстати, так как он устранит часть рассеянного света.

Акулы нигде не было видно. Тогда я поднялся на поверхность и поплыл, руководствуясь криками с мостика: «Прямо!», «Немного левее!», «Еще левее!». Тут я увидел ее.

Зрители правильно оценили размеры. Длиной верных четыре метра, она была очень толстой и массивной. Поразительно высокий у акул-молотов спинной плавник торчал на спине, словно парус. Животное плыло мимо меня, у предела моей видимости, сравнительно близко ко дну. Я быстро нырнул, установил расстояние и щелкнул. Затем помчался наверх и поспешно поплыл назад, к мостику.

Достаточно было того, что я видел эту акулу. Такая громадина плыла слишком нервно и быстро. Наверное, она недавно поела, и в пасти у нее еще сохранился вкус крови.

Я проплыл всего несколько метров, как снова раздались взволнованные возгласы: «Внимание! Она возвращается! Берегитесь!».

Я повернулся. В самом деле, акула изменила направление и двигалась прямо ко мне. При этом она меня наверняка еще не заметила и по-прежнему не смотрела в мою сторону. Быстро и сильно ударяя плавниками, она плыла над самым дном, словно что-то выслеживая.

Первый кадр был неудачным, так как со стороны не видны молотоподобные наросты на голове, сейчас же я мог сделать снимок, о котором всегда мечтал. Молот прекрасно вырисовывался на фоне светлого песчаного дна. Я сжал зубы, установил расстояние в полтора метра, нырнул и поплыл навстречу акуле. В видоискателе было видно, как животное быстро увеличивается. Я подождал, пока оно заполнило всю рамку, и нажал спуск. Акула прошла так близко подо мной, что я мог прикоснуться рукой к проскользнувшему спинному плавнику. Она заметила меня, только когда уже прошла мимо. С кошачьей увертливостью, которую никак нельзя было подозревать в столь массивном теле, она развернулась на месте, и около меня оказалась одна сторона ее бесформенной головы. До сих пор я вижу перед собой плоский обтекаемый молот, на котором, словно на стебле, сидел круглый тусклый глаз. Он удивленно посмотрел на меня. Я непроизвольно содрогнулся всем телом. Результат был поразительным. Акула так же испугалась меня, как я ее. По ее телу прошла такая же дрожь, она повернула и помчалась от меня, как испуганный заяц, так сильно работая плавниками, что были слышны глухие удары. Большая и могучая, она исчезла вдали.

На мостике меня встретили как одержавшего победу гладиатора. Мы познакомились со зрителями: владельцем яхты, называвшейся «Митсу», а также с Фредом Уилльямсом, владельцем крупнейшей бойни в Кэрнсе, и его женой Пег. Это он спровоцировал меня своими криками и теперь просил не обижаться за это. Лишь когда очертания моего тела слились под водой с очертаниями акулы, он осознал, какая опасность мне угрожала. Позднее Фред и Пег стали нашими хорошими друзьями.

Они рыбачили с раннего утра, потом разрезали на куски несколько рыб и выбросили их в море. Эти куски, по-видимому, съела акула, а потом стала искать у дна другие. Знай я это, конечно, не стал бы спускаться в воду.

Случай широко комментировался в австралийской прессе. Ведь посторонние почти никогда не присутствовали при наших встречах с акулами. Когда спустя неделю мы возвращались из поездки к Барьеру, нам показали газету, в которой один австралийский профессиональный ныряльщик приглашал нас понырять в китовой бойне в бухте «Моретон.

Лишь в том случае, если мы спустимся в смешанную с кровью воду, кишащую акулами, он признает, что мы действительно смелы. Я ответил, что мы в этом не заинтересованы, и не подозревал, что ровно через восемь месяцев, правда в другом месте Земного шара, мы в самом деле будем плавать среди окровавленных китов.

БОЛЬШАЯ СТЕНА

Большой Барьерный риф Австралии — самая громадная постройка на нашей земле, возведенная живыми существами. С ней нельзя сравнить никакое дело человеческих рук. Чтобы составить себе представление о его размерах, мы прикинули объем вала длиной в две тысячи километров, шириной в некоторых местах до ста пятидесяти километров и обрывающегося с внешнего края до глубины в две тысячи метров. В итоге мы получили огромную цифру — шестнадцать тысяч кубических километров!

Если так, то Большой Барьерный риф в восемь миллионов раз больше пирамиды Хеопса, в сто тысяч раз больше Великой Китайской стены и в две тысячи раз больше объема, занимаемого таким городом, как Нью-Йорк!

Принято считать, что восточная часть Австралии некогда лежала гораздо выше и Барьерный риф образовался при постепенном опускании суши в море. Сначала это была лишь рифовая каемка вдоль побережья, потом она росла, по мере того как опускалась почва, и одновременно удалялась от берега. В расширяющемся канале образовывались новые рифы, так что сегодня огромное пространство заполнено перекрещивающимися цепочками коралловых рифов.

Картографические работы в этом огромном районе, производимые специальными судами «Флай», «Брейбл» и «Дарт», до сих пор не закончены. Первой обширной зоологической монографией, посвященной этому району, была книга Севиль-Кента «Большой Австралийский Барьерный риф». Приведенные в ней аэрофотоснимки дают представление об этом чуде природы по обнажающимся при отливе рифам. Эта книга была у нас с собой, как и «Год у Большого Барьерного рифа» Йонга, в которой руководитель британской экспедиции к Барьерному рифу в 1928–1929 годах рассказывает о ее результатах. Обе книги служили нам путеводителями, при помощи которых мы смогли ориентироваться здесь за то малое время, что было в нашем распоряжении. Из них же мы черпали необходимые сведения о встречающихся здесь животных.

Фред Уилльямс и начальник порта капитан Бернс оказали нам помощь в поисках подходящего моторного баркаса. Была уже середина декабря, то есть начало периода циклонов, предшествующего периоду дождей, и рыбаки заканчивали свои поездки к рифу. Ведь корабль, попавший в циклон, гибнет. Даже если он очень крепко стоит на якоре, вихрь бури все равно утащит его за якорную цепь под воду. В 1899 году такая участь постигла целую флотилию катеров ловцов жемчуга. Затонули все тридцать семь судов, погибло около трехсот человек. В 1911 году пароход «Йонгала» водоизмещением в тысячу восемьсот тонн попал в циклон и бесследно исчез вместе со ста сорока людьми на борту. Разломанный пополам корпус судна был позже обнаружен с самолета на глубине тридцати метров.

Почти ежегодно над Квинслендом проходит несколько циклонов, и многие места, среди них и Куктаун, уже неоднократно опустошались. Но для нас именно это опасное время имело существенные преимущества. В остальное время года постоянно дует равномерный юго-восточный пассат и гонит огромные волны к Барьерному рифу. Только в период циклонов бывают-в промежутках между внезапно обрушивающимися дождевыми шквалами — солнечные дни с полным безветрием. Мы рассчитывали именно на такие дни. Только тогда нам удалось бы нырнуть у внешнего края Большой стены.

Наконец, мы нашли три лодки, владельцы которых согласились пойти на риск. Мы решили плыть на шестиметровом моторном баркасе мистера Макдональда, в течение двадцати лет занимавшегося рыбным промыслом в районе Барьерного рифа. Он произвел на нас впечатление человека, на которого можно положиться. В одно прекрасное безоблачное утро мы покинули Кэрнс и направились к северу вдоль побережья. Мимо нас проплывали крутые неприветливые склоны, покрытые девственным лесом. Уже в сумерки достигли мы крошечного острова Лоу, посреди которого возвышался маяк.

Здесь на протяжении года размещался штаб британской экспедиции к Барьерному рифу. Приблизившись, мы увидели сквозь листву мерцающий свет и услышали громкую музыку. Здесь в приятном уединении жила только одна семья да один холостяк. Дети слушали уроки по радио, почта и продукты питания прибывали сюда раз в неделю. В темноте мы объехали остров, потом уселись за стол под маленькой качающейся лампой и поужинали одной из тех смелых салатных смесей, которые так мастерски составляют австралийцы.

На следующее утро Лоу остался далеко позади. Жара угнетала; гладкое, как зеркало, море казалось одной бесконечно большой, пологой волной. К двенадцати часам мы достигли первой цели нашей поездки — знаменитого рифа Индевр, у которого когда-то сел на мель Кук.

Еще в прошлом веке многочисленные ныряльщики искали те шесть пушек, что он выбросил здесь за борт. Эти пушки, — своеобразная национальная реликвия; каждый школьник знает их историю. Но до сих пор никому не удалось найти их. Данные Кука не очень точны, а риф в действительности гораздо больше, чем выглядит на карте. Плоской дугой он тянется в море на пять миль, а кроме того, перед главным рифом есть еще много боковых. Таким образом, пространство, на котором могла сесть на мель «Индевр», весьма обширно.

Невесело смотрели мы с Лоттой на цепочки рифов. Вода была такая мутная, что не имело смысла даже пытаться нырнуть. Макдональд объяснил нам, что здесь она почти всегда мутная, но сегодня день особенно плохой. Изменив свои планы, мы сразу же отправились дальше к рифу Раби — одному из выступов внешней части Барьера.

— Вот, вот, смотри! — взволнованно вскрикнула Лота.

Недалеко от нас по спокойной поверхности плыла свернутая кольцом большая змея, светло-желтая, с черным узором. Я хотел сразу же остановиться, но Макдональд утверждал, что мы ежедневно будем видеть множество таких змей. Я поверил ему и позднее раскаивался в этом. Мы поплыли дальше и за все время пребывания здесь не увидели больше ни одной.

Вскоре мы стали свидетелями поразительного явления природы. По направлению к Барьеру над едва видным горизонтом внезапно поднялась белая гора волн и, двигаясь слева направо, на мгновение закрыла небо. Так повторялось несколько раз. Потом мы часто наблюдали это явление. Оно обусловлено оптическим эффектом, при котором волна проектируется на небо, и там ее изображение многократно увеличивается.

Все это мы восприняли как привет Большой стены. Ее близость невольно наполняла и радостью и страхом. Что там увидим? Мы стояли на носу катера и наблюдали, как все виднее становился разбивавшийся о внешний край рифа прибой. Вода была спокойной, и мы увидели находившийся с наветренной стороны край рифа Раби, только когда были почти рядом с ним. Под поверхностью воды вырисовывались большие светлые пятна: круглые коралловые башни диаметром в двадцать-тридцать метров, поднимавшиеся из мрачной глубины. Мы уменьшили скорость и подплыли ближе.

Вода и здесь была довольно мутной. В тени около лодки мы смогли разглядеть миллионы медуз величиной с булавочную головку, которые носились в воде, как снежная метель.

Судя по цвету воды у соседнего рифа Пирл, можно было предполагать, что там она будет прозрачнее. Направились туда, к таким же башням, остановились возле одной из них и спустились с Лоттой в аквалангах под воду.

Первое впечатление было поразительным. Плоская крыша башни, лежавшая метрах в трех под поверхностью воды, казалась великолепной цветочной клумбой. Над ней, словно бабочки, порхали удивительные рыбы. Зато у вертикально спадающей стены башни, вдоль которой мы спускались вниз, вода была мутная, и живых кораллов здесь было немного. Темные тени гротов и выступов с неприятными гримасами смотрели на нас, словно привидения. Из туманного зеленоватого мира бесшумно появлялись рыбы, проплывали мимо, рассматривали нас и так же бесшумно исчезали.

Мы остановились на глубине двенадцати метров и сели на корточках под выступом, как в ложе театра. И здесь в воде носились бесчисленные крошечные медузы. Я посмотрел на Лотту, она на меня. Мы испытывали страх.

Мы боялись акул, которые могли внезапно появиться из окружавшего полумрака, но еще больше боялись других неожиданностей, которые трудно предвидеть. К этим прочим опасностям принадлежала в первую очередь сказочная «морская оса».

Мы знали, что ни один человеческий глаз не видел еще этого существа. По-видимому, это маленькая медуза, но даже те, кто стал жертвой этого жуткого животного, не видели ее. Характерный случай произошел с одним девятнадцатилетним юношей, купавшимся в январе 1937 года милях в сорока южнее Кэрнса. Вода была ему по грудь; внезапно он почувствовал укол. Юноша едва добрался до берега, упал и через семь минут был мертв. Солдат австралийской армии, с которым случилось то же, был мертв через три минуты. В Кэрнсе мы разговаривали с доктором Флекером, расследовавшим эти случаи. Он утверждал, что ни у одной из других жертв смерть не наступала позже чем через десять минут. Все несчастные случаи произошли между 13 декабря и 10 апреля. Если бы виновниками были так называемые португальские галеры (физалии), наверняка были бы замечены бросающиеся в глаза синие пузыри; кроме того, хотя они и причиняют ожоги, но не приводят к смертельному исходу. По предположению доктора Флекера, это было сравнительно небольшое животное — вероятно, харибдовая медуза, обитающая на дне. Достигнув зрелости, она поднимается к поверхности. Ее яд сильнее любого известного змеиного яда[6].

Одновременно доктор Флекер предостерегал нас от второго, тоже неизвестного еще животного, которое он окрестил по названию туземного племени «ируканджи». Это морское существо тоже наносит укол, как оса, после чего появляется небольшая местная опухоль. Однако первые симптомы отравления наступают иногда через пять минут, а иногда только через час; они характеризуются внезапной потерей сил, сильной рвотой и чрезвычайными болями в мышцах. Доктор Сауткотт, австралийский военный врач, сам исследовал более ста подобных случаев, происшедших между 6 декабря и 5 февраля. Большие пространства прибрежных вод были прочесаны мелкими сетями, но ни одного ируканджи найти не удалось.

Не шевелясь, сидели мы на корточках и смотрели в мутную воду. Когда мимо проплыла особенно странная рыба с округлым выступом на голове, я сфотографировал ее. Лотта схватила меня за руку. Сбоку из трещины появилась огромная рыба-губан, тоже с шарообразной шишкой на голове. Как раз там, где Лотта оперлась о скалу, я увидел длинного волосатого червя, выползающего из трещины… Я пожал ей руку, и мы поплыли наверх.

— Не очень красивое здесь место, — сказал я, когда мы уже сидели в лодке, купаясь в солнечных лучах.

— Да, игра не стоит свеч. Кораллы все такие мертвые. Мы скорее откусили бы себе языки, чем признались в испытанном страхе.

Вечером в небе висел кроваво-красный серп луны. Мы бросили якорь в защищенном от ветра месте у рифа Раби. Макдональд с мальчишкой, которого он взял с собой, вытаскивали донными удочками из темной воды одного красного луцианового окуня за другим. Слышался беспрерывный грохот моря, бушующего у внешней оконечности рифа. Мы были у цели и чувствовали себя маленькими и жалкими. Этот огромный, угрюмый риф угнетал нас. Мы понимали, что очень трудно раскрыть его тайны.

Следующее утро было ветреным. Стаи охотившихся пеламид гонялись у поверхности за серебристыми косяками рыб. Вода темно-синяя, в гребне каждой волны искрилось солнце. Снова направившись к рифу Пирл, мы остановились посреди обширного рифового плато в совершенно замкнутой блестящей голубой лагуне.

Поплыв против течения через риф, очутились среди настоящего сказочного царства кораллов. Глубина лагуны была десять-двенадцать метров, и здесь в сравнительно спокойной воде выросли высокие и изящные коралловые кусты. Вокруг возвышающейся посредине коралловой заросли плавали бесчисленные поблескивающие желтые и синие рыбы. Две небольшие серые акулы подошли совсем близко, посмотрели на нас и снова исчезли. Куда бы мы ни взглянули, везде обнаруживали поразительные коралловые образования, а между ними кишели большие и маленькие рыбы.

Здесь мы увидели и первую гигантскую тридакну. Гордая и массивная, лежала она на дне. Между полуоткрытыми волнистыми створками виднелись толстые края мантии, словно пестрые лепестки цветков. Диаметр ее был более метра.

Мы с благоговением смотрели на нее. Нам было известно из книги йонга, что в складках мантии у нее целый огород, в котором выращиваются крошечные водоросли, сходные со свободно висящими в воде планктонными. Они обитают на коже и в тканях и служат дополнительным источником питания для моллюска редкий случай, когда пища поступает не извне, а изнутри собственного тела. Перед тем как выпустить свои личинки в мир, ракушка снабжает каждую несколькими сотнями таких симбионтных водорослей. Но водоросли, как и все растения, нуждаются в солнечном свете, поэтому гигантскую раковину всегда можно найти на хорошо освещенном месте и с приоткрытыми створками.

Лотта слишком близко поднесла руку. Раковина закрылась одним движением. Сначала не до конца, чтобы втянуть внутренний покров, затем волнистые створки сомкнулись почти полностью.

— Как ты думаешь, — спросил я на поверхности, — вставить ли мне туда ногу? Я не думаю, чтобы она могла удержать меня.

— Лучше не надо. Возможно, мы сможем раздобыть искусственную ногу. Не стоит рисковать.

Мы обследовали всю окружность лагуны и сделали массу снимков. Потом течение изменилось, и вода снова стала мутной. Тогда отправились к первому рифу группы Риббон и стали на якорь в укрытом от ветра месте, среди хаотически разбросанных коралловых ущелий. Здесь я один спустился в акваланге под воду.

Риф образовывал настоящий лабиринт. Ущелья глубиной в шесть метров сходились в крытом гроте; свет туда проникал через широкое, расположенное в центре свода отверстие. От него звездообразно расходились другие ущелья и гроты. Один из проходов вел внутрь рифа, разветвлялся, становился уже и оканчивался, наконец, глубокой впадиной; другой кончался после многочисленных поворотов в заросшей прекрасными кораллами долине. Видимость в этом лабиринте гротов была хорошая, и я чувствовал себя в полной безопасности. Шаг за шагом продвигался дальше и ощущал, как возвращается вера в себя. Я дал каждому из гротов название; центральный зал, в одном из углов которого возвышалась странная куча пустых ракушек, окрестил «Гробницей».

Казалось, будто здесь жилище большой каракатицы, а пустые раковины остатки ее трапез; между ними лежали панцири мертвых лангустов. Я обыскал каждый уголок и все соседние пещеры, однако не мог обнаружить организатора этих пиршеств.

Пока Лотта в течение часа, показавшегося ей вечностью, ждала меня в лодке, я сидел у начала прохода, ведущего в коралловую долину, и с удовольствием наблюдал за рыбами. Здесь было много наших друзей еще по Красному морю, но в то же время и других, необычного вида, которых я видел впервые. Вокруг резвились быстрые, как стрела, рыбы-губаны; большой Porgy неподвижно стоял в воде, а небольшая червеобразная рыба чистила ему жабры; рыба иглобрюх забавно описывала круги; высоко надо мной пролетела эскадрилья карандашеобразных сарганов, парочка спинорогов любезно ухаживала друг за другом над огромным роговым кораллом; неутомимые рыбы-попугаи грызли голубые, красноватые и желтые веточки кораллов; из одного отверстия выглядывала пятнистая мурена; в другом дремал небольшой серый скат, покрытый светло-синими крапинками… Куда я ни обращал взор, всюду кипела сложная многообразная жизнь, рассмотреть что-нибудь более подробно в этом многообразии было очень трудно.

Я сконцентрировал внимание на большом Porgy и на маленькой рыбе, чистившей ей жабры. Porgy благоговейно открыл толстогубую пасть, а маленькая червеобразная рыба усердно заплывала и выплывала из полости рта то через пасть, то через растопыренные жабры. Внезапно я почувствовал боль от укола в щиколотку; нога была слегка оцарапана, а другая червеобразная рыба присосалась к ране. Совершенно спокойно она оторвала у края ссадины кусочек кожи. Я прогнал ее, но она тут же вернулась и возобновила атаку, особенно мешая, когда я, не шевелясь, готовился фотографировать.

К вечеру у нас с Лоттой сильно обгорели спины. Макдональд чем-то их помазал. Эта жидкость должна была произвести чудо, но жгла как огонь. Он целый вечер просидел с мальчишкой у приемника, пытаясь услышать прогноз погоды. Он утверждал, что во время циклона, пронесшегося над Куктауном, в воздух на высоту в пятьдесят метров было поднято фортепьяно, и мрачно заявил, что в циклон можно попасть на море лишь один раз. Но в этот вечер ничто не могло испортить наше настроение. Мы бросили первый взгляд в страну чудес, мы обрели почву. Нам еще снились огромные раковины и тысячи странных рыб, окружавших нас.

Правда, погода оставляла желать лучшего. На следующее утро небо затянули тучи. В направлении материка стояла высокая темная стена облаков. Мы направились к пятому рифу группы Риббон, но было слишком ветрено, и пришлось вернуться обратно. С грустью смотрел я через рифовое плато на бушующие волны. Исполнится ли наше желание понырять там, у внешней стены?

— Севиль-Кент приводит рассказы некоторых ныряльщиков, — сказал я Макдональду, — которые будто бы видели в районе Куктауна гигантские раковины диаметром в три метра. Верно ли это?

— Три метра нет, но два — да. Я сам видел двухметровую.

— Где?

— У Лизарда.

— А сейчас она еще там?

— Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь унес ее.

Это было очень кстати. Остров Лизард числился в программе нашей второй поездки, после рождества. Здесь Кук в отчаянии взобрался на трехсотпятидесятиметровую гранитную скалу, чтобы найти для своего корабля выход из рифов. Для нас остров Лизард был удобен тем, что даже в случае перемены погоды мы всегда могли нырять с какой-то стороны в защищенной берегом воде.

Бросили якорь у «Гробницы», и я повел Лотту хорошо известной мне дорогой. Сегодня здесь было значительно меньше рыб. Нам уже приходилось это наблюдать. Если человек вторгается в новый район, он нарушает размеренное течение жизни, и только через много дней животные снова успокаиваются.

Внутри гротов мы чувствовали себя одними из его бесчисленных обитателей, проживающих среди множества закоулков, словно постояльцы в большой гостинице. Мы чувствовали также, как днем риф спал. Только в полумраке гротов виднелись открытые чаши полипов; на ярком же свету все коралловые полипы отступают в свои небольшие углубления в известняке и высовываются только с наступлением ночи.

Почему? Несмотря на их огромную жадность, эти, снабженные обжигающими щупальцами существа не очень затрудняют себя поисками пропитания. Их основная пища — животный планктон, избегающий прямого света. Этот свет слишком ярок и даже может убить его. Поэтому мельчайшие существа плавают в воде огромными облаками вверх и вниз. На рассвете они у поверхности, когда же свет усиливается, они опускаются в глубину, причем тем ниже, чем яснее небо и прозрачнее вода. Вечером они опять приближаются к поверхности. В это время как раз и открываются коралловые чаши. Тогда полипы наедаются и могут отдыхать весь день.

Как раз наоборот обстоит дело у крошечных одноклеточных водорослей, которые, так же как у гигантской тридакны, обитают и в тканях полипов. Для них рабочее время — день. Они питаются веществами, выделяемыми в клетках полипа, так сказать очищают его от «усталости» и насыщают кислородом, который они выделяют, как и все растения. Долго ломали себе голову над тем, почему рифообразующие кораллы встречаются на глубинах максимум пять-десять метров. Это можно объяснить влиянием крошечных водорослей. На коралловом кусте обитает столько полипов, что снабжение их достаточным количеством кислорода может быть обеспечено, вероятно, только при помощи водорослей. Однако эти растения нуждаются в свете и не могут жить на глубинах более пятидесяти метров. Кроме того, этот факт может объяснить, почему на больших глубинах не встречаются рифообразующие кораллы[7].

Солнце зашло за тучу, и в нашем гроте стало мрачно. Мы подождали еще немного, затем поплыли наверх. Небо совсем затянулось. Темная стена облаков над материком значительно увеличивалась. Там шел дождь. Макдональд дал мне понять, что можно бы уже покинуть эту якорную стоянку.

Тем не менее мы еще остались на ночь. Волнение усиливалось. Над водой свистел сильный ветер, и над нами проносились мелкие брызги. Рано утром все небо было серым. Мы еще нырнули в маленькой закрытой лагуне, однако там было сильное течение, а вода мутная. Макдональд торопил с отъездом. Он уже целый день не принимал прогноза погоды и был неспокоен. С тяжелым сердцем я согласился, и мы взяли курс на остров Хоуп, два маленьких лесистых островка, расположенных между Барьером и материком. Между островами, заявил Макдональд, есть отличная якорная стоянка. Издали мы увидели на высоких деревьях тысячи белых точек. Это голуби! У Макдональда было ружье. Спустя полчаса мы крались через густой хаос лиан к вздымающимся до неба огромным деревьям, а потом сидели в темноте на пляже и дружно ощипывали подстреленных птиц.

Над нами со всех сторон собирались черные, как смоль, тучи. Море совершенно успокоилось, воздух был насыщен электричеством.

Макдональд на всякий случай бросил еще один якорь и показал мне на карте место, где сейчас в коралловых рифах стояло наше судно; непогода могла настичь нас только с севера. После голубей он хотел приготовить еще особое мучное блюдо, которое он назвал «панталоны». Однако как только он начал эту достойную похвалы деятельность, над нами разразилась буря.

Раскрылись «небесные шлюзы», и на нас обрушился целый водопад. Беспрерывно вспыхивали молнии, и так же беспрерывно со всех сторон гремел гром. Макдональд укрепил все на судне и вдруг, побледнев, встал передо мной. Шторм изменил направление и надвигался теперь прямо с севера! Пришлось в полнейшей темноте сняться с якоря, выплыть по узкому проходу против ветра и обогнуть остров, чтобы искать защиты с другой стороны.

Тут мы поняли, что сделали правильный выбор лодки и капитана. Кроме компаса, у нас был единственный ориентир — снежно-белый силуэт острова, который при каждой вспышке молнии становился на какую-то долю секунды видимым сквозь плотную пелену дождя. Чтобы найти в этих условиях путь среди рифов и попасть на ту сторону острова, в защищенное от ветра место, требовалось мастерство. Мы помогали как только могли, промокли и измучились. Всю ночь ревела буря. Тем не менее мы настояли на том, чтобы бедный Макдональд испек свои «панталоны».

Утро было тихое, солнечное и приветливое; от бури не осталось и следа. Отлив был такой сильный, что обширное рифовое плато южнее острова оказалось совершенно сухим. Мы бродили среди луж, переворачивали камни и нашли несколько красивых улиток. Здесь были и две улитки-конус; их можно было брать только за концы из-за ядовитой иглы, которую они внезапно высовывают из отверстия в раковине. Небо очистилось, мы быстро вернулись на борт и еще раз отправились к рифу Раби.

Впервые мы увидели внешнюю сторону Барьера сравнительно спокойной. Правда, на море было еще сильное волнение, и мы смогли приблизиться с наружной стороны к краю рифа, заметного по белым полосам пены, только метров на тридцать-сорок. Нырять здесь было вполне возможно. Конечно, для этого пришлось бы спускаться в воду в глубоком море и плыть под облаками пены до обрыва, лодка же должна была двигаться по кругу и могла бы не оказаться поблизости в нужный момент. Макдональд с мальчишкой забросили перемет, и мы поплыли вдоль рифа Раби дальше, к рифу Андерсен, а затем вдоль внешней стороны рифа Эскейп. Я искал более подходящее место, но в конце концов от нашей затеи пришлось отказаться. Предприятие было слишком опасным, нам еще безусловно представится лучшая возможность. С тяжелым сердцем дал указание остановиться; вернулись той же дорогой.

Макдональд рассказал, что, когда он рыбачил у внешнего края рифа, там часто появлялись огромные акулы.

— Одну я видел, — сказал он, сматывая веревку, — она была такая большая, что вы просто не поверите. Но это так. Я два часа ловил рыбу, там уже было несколько других акул, и вдруг из глубины вынырнуло это чудовище. Такого я больше не видел никогда. Даже не могу определить его длины. Оно было просто громадным и невероятно толстым.

— Какого цвета?

— Темное. Единственное, что мне бросилось в глаза, это огромное отверстие жабр. Вода была сравнительно спокойной, и я отчетливо видел акулу. Она медленно поднялась вверх, настоящее чудовище, при этом очень неуклюжее и неповоротливое, повернулась и исчезла. Длина ее была, наверное, более десяти метров.

Это могла быть гигантская акула, вторая по величине после китовой. Она обитает в холодных морях, питается тоже планктоном и отличается особенно длинными и заметными жаберными щелями. Появление ее в тропических водах казалось странным.

Обычно Макдональд был приветлив и хорошо настроен, но сегодня он и мальчишка явно нервничали. Причина нам была известна. Завтра сочельник, а послезавтра рождество — самый большой праздник в Кэрнсе. Но ведь мы договорились, что при хорошей погоде останемся здесь и на праздники. Теперь мы пристали к внутренней стороне рифа Раби, и я с Лоттой поплыл отсюда к блестящей голубой лагуне, обнаруженной с крыши каюты.

Первое, что мы там увидели, была большая акула. Она наклонно поднималась к нам из тридцатиметровой глубины, подплыла совсем близко и потом все время оставалась в поле нашего зрения. Это была синяя акула. Пока Лотта следила за ней, я сделал множество снимков кораллов, никогда еще нами не виденных. Потом мы предоставили акуле лагуну, очевидно ей и принадлежавшую, а сами поплыли к лодке. Обновив снаряжение, стали нырять в выемке, расположенной несколько западнее.

Больше всего поражала нас величина встречающихся здесь животных. У Барьерного рифа огромной величины достигают не только кораллы и моллюски; все остальные представители животного мира, по-видимому, тоже соревнуются в создании особенно могучих экземпляров. Здесь лежали бледно-желтые морские огурцы, выглядевшие как тыквы, и темно-синие морские звезды, диаметр которых достигал сорока-пятидесяти сантиметров. У одной из коралловых стен мы увидели безобразный черный ком. Лотта тронула его пальцем, и тут черная кожа приоткрылась с двух сторон и появилось что-то нежное, напоминающее тонкий фарфор. Это была белая раковина каури величиной с кулак!

Мы переворачивали коралловые глыбы и искали под ними полосатых каури. Внезапно Лотта схватила меня за руку и указала на не очень привлекательный ветвистый коралл-чертополох. Она подтащила меня ближе и потрогала клубнеподобное образование. Правильно, только вчера мы читали и говорили о нем. Клубень был не чем иным, как странным жилищем маленького краба Hapalocarcinus, самки которого непонятным до сих пор образом обрастают коралловыми ветвями. В коралле остается при этом свободное пространство, достаточно большое для того, чтобы пропускать значительно меньших самцов. Этим же путем выходят в мир и детеныши. Я взял нож и осторожно вскрыл нарост. Маленький испуганный рачок прижался ко дну и не пытался убежать. Труд целой жизни был разрушен. Какой необычный случай! Самка, строящая себе клетку, из которой она никогда не сможет выбраться![8]

Возвратившись спустя час на поверхность, мы услышали раскаты грома и, к удивлению, увидели, что небо совершенно затянуто тучами. Только что была прекрасная погода — и вдруг начался дождь. С деланным сожалением Макдональд объявил, что из-за этой перемены необходимо вернуться в Кэрнс.

На радостях, что он успеет домой вовремя, мальчишка провел нас на волосок от какого-то выступа рифа Андин.

Мы услышали скрежет, но в следующее мгновение уже миновали это место. Возьми он на три метра левее, и мы бы со всей силой наскочили на риф. Макдональд, чинивший удочку, подскочил к мальчишке и сам взял руль.

Ночь мы снова провели на острове Лоу и прибыли в Кэрнс на следующий день после обеда. В гостинице возле наших кроватей стояло не менее чем по тридцать опорожненных бутылок из-под пива. Столь достойный обычно дом был неузнаваем. Почти каждый из гостей выпил уже больше чем достаточно, и никто не помнил, в какой комнате он живет. Все обнимали друг друга, а в большом зале раздавались веселые песни.

По приглашению Макдональда мы отведали у него рождественский пирог, затем нас забрали Фред и Пег, и мы ездили от одного дома к другому. Везде знакомились с новыми людьми, и все рассказывали разные истории об акулах, от всего сердца смеялись над вызовом водолаза из Брисбена, и никто не хотел поверить, что мы уже ныряли у внешних рифов.

На следующее утро Фред и Пег повезли нас в автомобиле в горы, где мы провели два прекрасных дня в Ионгаберре. Все говорило за то, что в этом году период дождей наступит раньше, чем обычно. А если дождь начинает идти по-настоящему, то он больше не прекращается. Тогда вода поднимается на улицах Кэрнса до сорока сантиметров, и торговцы ставят перед своими дверями мешки с песком, чтобы вода не затекала в помещение.

Как только мы снова попали в Кэрнс, я связался с летчиком, поддерживающим связь с отдаленными районами на своем маленьком самолете. Если мы хотели выполнить задуманное, то должны были осмотреть бесконечные полосы рифов с высоты птичьего полета и заранее выбрать наиболее подходящее место для работы. Пилот согласился пролететь с нами над всем районом рифов от Кэрнса до северной оконечности острова Лизард. Небольшая спортивная машина была открыта с двух сторон, и мы могли все осмотреть и сфотографировать. Поднялись рано утром, сначала полетели к рифу Ивнинг и кружили над ним в течение получаса. Нас сопровождал Макдональд, не летавший еще ни разу в жизни. При более тщательном изучении дневников Кука мне пришла в голову мысль — не могла ли произойти ошибка, и он наскочил совсем не на риф Индевр? Ведь за два часа перед катастрофой «Индевр» пробиралась по мелководью, которое, однако, быстро сменилось семнадцатисаженной глубиной. До сих пор считали, что эта мель находилась на плоской внешней оконечности рифа Пикерсгилл. Правда, можно еще предположить, что это был небольшой подводный выступ, обозначенный на картах под названием Бонер-Рок.

Если это так, то судно шло не к рифу Индевр, а к рифу Ивнинг.

Мы кружились над обоими рифами, и я нащелкал несколько сот снимков. Кропотливо трудясь, мы соединили их позже в одно целое и получили, таким образом, точные карты существующих сегодня рифовых цепочек.

Затем мы полетели к рифу Раби, который уже хорошо знали, а оттуда дальше, над длинной цепью рифов группы Риббон, казавшихся сверху многочисленными связками сосисок. Каждое из звеньев было изогнуто посередине выпуклостью к морю. С внутренней стороны все они были плоские и песчаные, а со стороны моря вдоль рифов из воды поднимались башни, вроде тех, у которых мы ныряли. В проходах между звеньями образовались маленькие рифы, вероятно еще молодые, находящиеся в процессе роста.

Больше всего нас интересовал внешний край. Здесь на рифовое плато одна за другой накатывались белые цепи бушующих волн, за полосой прибоя море было черным и бездонно глубоким. В некоторых местах — особенно у третьего, четвертого и пятого рифов группы Риббон — перед внешним краем тянулась еще не достигшая поверхности плотина; между ней и рифом была полоска чистой воды. Я не мог понять, что это такое, и про себя решил во что бы то ни стало осмотреть странное образование.

Мы пролетели над проливом Корморант и двенадцатым рифом группы Риббон, названным именем Йонге, затем над рифом Картер и рифом Дей, через проход между которыми Кук благополучно выбрался в открытое море. Вся рифовая полоса описывает здесь большую дугу, так что последние из упомянутых рифов тянутся уже в северо-западном направлении. Особенно интересным нам показался следующий за ними риф Хикс. У его западной оконечности на внешнем крае были расположены маленькие многообещающие бухты.

Описав дугу, мы полетели к острову Лизард, покружились над ним и снова взяли курс на Кэрнс. На этот раз летели над многочисленными рифами внутреннего канала, в том числе над крошечным рифом Пикси, на особую красоту которого обращал внимание еще Севиль-Кент, и над бесконечными цепочками рифов Танг и Бэтт; их рифовые плато, гладкие, словно бетонные площадки, лежат под поверхностью воды, а диаметры достигают семи и девяти километров.

Возвращаясь домой с аэропорта, Лотта обратила внимание на магазин чулочных изделий. В витрине были выставлены искусственные женские ноги, одетые в шелковые чулки. Мы установились, зашли и, ко всеобщему удивлению, купили одну из ног. Она была из пластмассы, и в гостинице я покрыл ее слоем гипса. Пусть гигантская тридакна испытает на ней свои силы! С нашей стороны это было немного нечестно, так как нога почти не имела щиколотки и, кроме того, была слишком твердой. Но все же это была нога, а найти лучшую мы не могли.

У ЦЕЛИ

Еще со времен великих мореплавателей фантазию людей привлекала необычность атоллов. Замкнутым, поросшим пальмами рифовым кольцом поднимаются они из моря, а посередине сияет, словно голубое озеро, лагуна. Как они образовались? Сначала считали, что это погрузившиеся в море вулканы, a по краям их кратеров образовались коралловые рифы. Затем Дарвин предложил теорию, которая своей простотой убеждала каждого.

Он исходил из того, что, как известно, вдоль тропических побережий образуются узкие полоски рифов. Если суша опустится, как это нередко случается при геологических катаклизмах, тогда из такой рифовой полосы образуется рифовый, барьер; если же погружается остров, то остается только рифовое кольцо — атолл.

Теория Дарвина в настоящее время оспаривается, но одно из ее положений, а именно деление коралловых рифов на окаймляющие, барьерные и атоллы, стало общепринятым. Его можно найти в любой научной монографии, в любом учебнике, хотя на самом деле читателя вводят при этом в некоторое заблуждение. Ведь в действительности большое число коралловых рифов нельзя отнести ни к какой из трех категорий![9]

Такие другие рифы я уже тщательно исследовал в Красном море. Здесь же, в пределах собственно Барьера, их были сотни, и можно было отчетливо проследить закономерность в их возникновении. Я мог наблюдать органически связанную в одно целое цепь развития, ведущую от маленького, грибообразно возвышающегося рифа ко все более расширяющемуся их комплексу и, наконец, к гигантскому рифовому плато, лежащему словно громадная бетонная плита под волнами; затем на нем образуется остров.

Где-то в глубине, на которой еще обитают рифовые кораллы, на одном из возвышений развивается постепенно поднимающийся вверх риф. В зависимости от формы возвышения он может быть куполообразным, вытянутым, серповидным или неравномерно разветвленным. Пока он растет в спокойной воде глубин с почти неизменными условиями жизни, форма его случайна.

Однако как только риф приближается к поверхности, он подвергается воздействию ветра и волн. У побережья Квиксленда восемь месяцев в году господствует равномерный юго-восточный пассат, и рифы принимают соответствующую ориентацию. Ветер и волны приносят пищу и кислород, поэтому кораллы пышно разрастаются по направлению к юго-востоку. Они все дальше растут против движения волн, и так образуется все более крутая, затем вертикальная и, наконец, в верхней части даже нависающая стена.

Куски кораллов, обламывающиеся во время бурь, несутся морем через риф. Так, на обратной, защищенной от ветра стороне образуется пологий склон, на котором откладывается все больше и больше обломков и песка.

Раковинки погибших крошечных планктонных существ — фораминифер-тоже оседают здесь[10]. Удары волн размалывают отмершие кораллы. Рыбы-попугаи и другие пожирают кораллы, дробят их — и тоже получается песок.

Во время прилива и отлива песок поднимается и перебрасывается через риф. Так заполняются стыки и трещины, в то время как известковые водоросли скрепляют гравий. В верхней части рифа — между вертикальной стеной, с одной стороны, и покрытым гравием склоном, с другой — образуется сравнительно гладкое, очень твердое, редко населенное полипами плато. Во время сильных бурь море выбрасывает большую коралловую глыбу, которая остается там, выступая из воды. Поскольку над плато господствуют сильные течения, только цепкие существа способны там развиваться. Чем старше риф, тем шире становится плато.

Однако риф не растет дальше — как это часто предполагают — навстречу преобладающему движению волн. Как только образовалась вертикальная стена, дальнейший рост уже невозможен. Зато риф продолжает расти в противоположном направлении, у все более удаляющегося склона, покрытого галькой. Там среди песков возникают новые коралловые кусты, глыбами и башнями поднимающиеся к поверхности, а так как в защищенной воде условия для жизни везде одинаковы, они равномерно растут во все стороны. Близко стоящие башни и глыбы соединяются, и в результате образуются лабиринты и замкнутые озера. Здесь рай для животных, предпочитающих тихую воду. Наконец, кораллы развиваются пышнее всего у поверхности, поэтому ущелья срастаются наверху и превращаются в более или менее крытые гроты, ведущие иногда в глубь рифового плато.

Полипы постоянно борются с песком. Если песок берет над ними верх, полипы отмирают. На защищенной от ветра стороне в воде меньше кислорода и пищи, чем в прибое у внешнего края рифа; в результате колонии здесь не столь стойки. В поры коралла проникают небольшие паразитические водоросли и губят полипы. Большая часть видов исчезает, и лишь немногие могут выжить. Обширные участки пустеют, и их заносит илом. Вода становится все более мутной, а известняковые стены выглядят голыми и безжизненными. В конце концов риф почти совершенно пустеет.

Наверху же на рифовое плато течениями намывается песок; образуется отмель. Ветер и птицы приносят семена, и из них вырастают растения. Почва укрепляется, образуется перегной. Вода приносит один-два кокосовых ореха, и вот уже первые пальмы стремятся ввысь… Возник новый коралловый остров.

Утром 2 января я вместе с Макдональдом покинул Кэрнс. Мы получили извещение о прибытии новой камеры, и Лотта осталась, чтобы получить ее. Она должна была лететь в Кук-таун и там встретиться с нами. Сначала мы отправились к острову Грин, где один житель Кэрнса хотел показать нам огромную раковину диаметром в два метра; однако он безрезультатно искал ее целых три часа. Тогда мы ссадили его и направились к рифу Пикси; достигли его еще засветло.

Это совсем молодой риф, поднимающийся с тридцатипятиметровой глубины в виде одинокого купола. Поверхность его покрыта пышными садами из мадрепор. Между коралловыми деревьями сильное течение несло рыб, словно ветром. Чтобы фотографировать, пришлось ухватиться одной рукой за коралловые ветви, но все же меня сорвало и потащило через риф. Течение несло воду по ущельям и каналам. Энергично взмахивавшие хвостами рыбы головой вперед пробирались против тока воды. Две крошечные акулы носились между кустами, словно ракеты, видимо просто ради удовольствия. Все текло, все двигалось, лишь кораллы стояли неподвижно. Среди окружающей суетни они величественно простирали свои ветви с изящными каменными «бутонами».

Мы переночевали на подветренной стороне мыса Трибулейшн; влажный воздух предвещал бурю. С восходом солнца мы были у рифа Ивнинг, над которым так долго кружили на самолете. Я исследовал внешние края рифа, сравнивая с составленными нами картами. Однако они спадали круто, и это едва ли могло согласоваться с данными Кука. Если бы «Индевр» села на мель здесь, она повисла бы на краю вертикальной стены.

Значит, знаменитые пушки все же лежали у мутноводного рифа Индевр. Через два часа я был там. Я разбил весь район на семь зон, через которые меня в акваланге должна была протащить лодка. Теперь для этого есть гораздо более совершенные средства, тогда же я располагал только висящей на веревке небольшой доской, за оба конца которой ухватился и таким образом регулировал свое движение вверх и вниз. Не думаю, чтобы я когда-нибудь еще испытывал такой беспрестанный страх, как в тот и следующий день.

Вода была такая грязная, что видимость едва достигала пяти-шести метров. Это очень мало в море, особенно если вблизи акулы. Я держался вплотную ко дну и парил над невероятными коралловыми образованиями. Всюду, словно на огромной свалке, беспорядочно лежали обломки коралловых ветвей; в некоторых местах кучи их скоплений достигали метра в высоту. По-видимому, над этим районом недавно прошел циклон. Глыбы высотой в башню, похожие на великанов первобытного леса, свалились, а на них росли другие, более молодые кораллы самых причудливых очертаний.

Судя по результатам исследований на Самоа и Мальдивских островах, мои поиски имели очень мало шансов на успех. Установлено, что за тысячу лет кораллы образуют слой толщиной в 25 метров; стало быть, со времени кораблекрушения «Индевр» риф вырос на целых четыре с половиной метра. Однако, по моим наблюдениям, наросты на затонувших кораблях образуются совсем не так быстро; более тоге, иногда толщина наростов не достигает и десятой части теоретической. Кроме того, кораллы образуют там совершенно особый биоценоз, в котором участвует гораздо больше видов, чем в рифе. Поэтому я надеялся обнаружить место, где затонули пушки, даже если бы все заросло.

Я стиснул зубы и полетел со скоростью двух узлов через огромные пространства мутной воды. Среди коралловых обломков лежали поразительной величины гигантские тридакны, широкие и массивные. Они были похожи на жуткие цветы подводного мира, подстерегавшие добычу, как манящие ловушки в хаотических нагромождениях.

Прямо передо мной проплыла большая акула-мако. При моем приближении она метнулась в сторону, и я больше ее не видел. В другой раз позади следовали две синих акулы, интересовавшиеся мной так, как щука интересуется блесной. Я так разнервничался, что прервал поездку и хотел отправиться в Куктаун еще до наступления темноты. Но передо мной все еще стояли обросшие кораллами пушки знаменитого мореплавателя. Поэтому, переборов себя, я закончил на следующий день к обеду всю работу. Я ничего не нашел, но мог сказать себе: сделано все, что было в моих силах. Пусть пушки мирно отдыхают среди хаотически разбросанных кораллов!..

Солнце садилось, когда мы вошли в пустынный куктаунский порт. Здесь почти ничего не осталось от некогда процветавшего города золотоискателей. Рудники уже давно истощились, а порт оказался непригодным для больших кораблей. Потом циклон разрушил большую часть домов. Когда-то здесь проживало 20 000 жителей, теперь их только 350.

Лотта шла нам навстречу по длинной пустынной улице, на которой то тут, то там стояли ветхие дома. Она облегченно вздохнула, увидев нас.

— Я сняла комнату в здешней гостинице, — сообщила она. — Это настоящий балаган. Здесь все пьяные.

Макдональд дал нам лампу, на случай если мы захотим вернуться ночью на борт, и предостерег нас от диких кабанов, нападающих ночью на прохожих.

Единственная в городе гостиница смахивала на дощатые балаганы из фильмов о Диком Западе. Двери покосились, несколько не вызывающих доверия фигур бездельничало у стойки. Когда мы вошли, навстречу поднялся здоровенный небритый верзила. Он тряс нам руки, заставил выпить с ним бокал пива и рассказал о каком-то Майке Баззартоне, экскурсоводе с острова Дейдрим. Чтобы понравиться девушкам, этот парень вставал на голову на верхушке мачты своего корабля. Если его отзывали от стойки, он всегда вынимал свой стеклянный глаз и клал его рядом с кружкой, чтобы никто не выпил пиво. Его коньком были поединки на ножах с акулами. Для этого он подыскивал себе совсем безобидные экземпляры, с которыми проводил «страшные» бои.

— До тех пор, пока однажды он не ошибся и не связался с песчаной акулой, — усмехаясь, закончил великан. — Больше ему не приходилось этого делать.

Было похоже, что и все прочие завсегдатаи пивного бара были осведомлены из газет о нас и наших намерениях. Один рассказал нам об Отисе Бартоне, на которого напала акула, когда он нырял у острова Лизарда. Недавно в гавани Куктауна акулы сожрали молодую супружескую чету. Все ухмылялись и поднимали за нас тосты.

Хозяин показал нам надпись в память трагического случая на острове Лизарде, происшедшего в 1881 году. В то время там жил некий Уотсон с женой, малышом и несколькими слугами. Они собирали морские огурцы, которые варили в большом железном корыте и высушивали, и жемчужные раковины, обитавшие тогда везде прямо на рифах, так что их а нужно было только собирать во время отлива.

Однажды, когда Уотсон отсутствовал, с материка прибыли туземцы, напали на лагерь и убили одного из двух его слуг-китайцев. Второму, тоже тяжелораненому, удалось бежать вместе с госпожой и ребенком. Ночью они уселись в корыто, и их унесло в море. Гонимое ветром, корыто пристало к расположенным в тридцати милях островам Ховик, но все трое погибли. Когда позже нашли корыто, был найден и дневник женщины. Он оканчивался словами: «Умираем от жажды». Я тоже заказал пиво для всех, затем мы улеглись спать в маленьком, затянутом паутиной помещении, в то время как снаружи еще долго раздавались звон стаканов и хриплые крики.

На следующий день после обеда мы были у Лизарда. Бросили якорь с западной стороны в песчаной бухте, на берегу которой еще стоят развалины дома Уотсона. Ночью шел сильный дождь и бушевала буря. Макдональд, мысленно бывший еще в Куктауне, рассказывал нам, какую роль играет терпение и нетерпение при поисках золота.

Один человек, работавший в руднике, натолкнулся на богатую золотоносную жилу. Ни слова не проронив, он быстро засыпал штольню снова. Он ждал двадцать пять лет, пока рудник не истощился и все права на него не потеряли силу, затем купил его за гроши и стал богатым человеком. Другой три года рылся на своем участке, затем махнул рукой и продал его.

Человек, который купил участок, на следующий день ударил киркой по земле и нашел жилу.

Утром было все еще ветрено, небо затянуто тучами, и я попросил Макдональда показать нам двухметровую тридакну, о которой он говорил. Мы стали на якорь вблизи этого места. Он с мальчишкой целых два часа крутился в крошечной лодочке и исследовал дно, лежащее на глубине всего четырех метров. Но раковина исчезла. Ее просто здесь больше не было. Зато на побережье Макдональд показал нам мангры, у корней которых, похожих на ходули, мы нашли маленьких, но очень вкусных устриц. У Макдональда был запас льда для сохранения пойманной в пути рыбы, и вечером мы имели превосходную закуску.

На другой день установилась, наконец, хорошая погода. Правда, все еще дул сильный юго-восточный ветер, но для нашего пребывания у рифа Хикс это не имело значения; небольшие выемки, обнаруженные нами с самолета, лежали на севере и были защищены от ветра.

Мы бросили якорь у северо-восточного края рифа, и я очутился в акваланге среди захватывающей дыхание красоты. По извивающемуся ущелью со стенами высотой в 12 метров я попал в настоящий морской храм — метров 20 диаметром, с вертикальными стенами, покрытыми фантастическим орнаментом из напоминающих цветки кораллов. Потолком служило серебристо-белое покрывало воды, внизу разросся сверкающий красочный сад. С самолета это место казалось совершенно особенным среди тысяч других; здесь же, по-видимому, собирались рыбы со всех окрестностей. Фантастической формы и окраски, целыми стаями неподвижно висели они в кристально чистом пространстве.

Я поплыл обратно и пригласил Лотту. Она вооружилась только что прибывшей камерой «Роллеймарин», снабженной лампой-вспышкой, а я взял подводную «Лейку» с телеобъективом, чтобы заснять некоторых рыб крупным планом. У входа в храм мы остановились, словно перед произведением искусства. Нам казалось, что мы, первые люди здесь, оскверняем этот мир.

Затем мы поплыли внутрь, в гущу рыб, и принялись за работу. Я использовал маленькое копье в качестве масштаба для съемок. Чтобы получить резкие снимки с телеобъективом, мне нужно было определить расстояние с точностью до пяти сантиметров. На шкале я устанавливал расстояние, равной длине моей палки, держал ее в стороне и щелкал, когда видел рыбу у конца своей «масштабной линейки».

Поперек зала с захватывающей дух скоростью дважды промчалась необыкновенно стройная акула длиной около полутора метров. Стаи рыб разлетелись во все стороны, как пестрый фейерверк. Акула сделала небрежное движение и исчезла в одном из ущелий, ведущих к внешнему склону рифа.

Между тем я увидел вспышки света; это фотографировала Лотта. Ее первым объектом был рифовый окунь; вспышка так его испугала, что он умчался почти с той же скоростью, что и акула, и через то же ущелье. Затем она сделала два снимка рыбы-губана, которая почему-то никак на это не реагировала. Зато лежащая рядом гигантская тридакна закрылась с ясно слышимым ударом. Так же как и более мелкие, ее виды, огромные раковины чувствительны к свету и даже обнаруживают приближение пловца на некотором расстоянии. Зачастую мы замечали их, только когда они смыкали свои створки рядом с нами. Обросшие кораллами, они часто неотличимы от грунта.

На возвышающемся посередине зала коралле лежала безобразная серая глыба. Я тронул ее палкой. К удивлению, она скользнула вниз. Это была самая ядовитая из рыб — пресловутая бугорчатка. Лучи ее задних плавников выделяют яд, действующий на нервную систему. Считают, что укол этой рыбы смертелен. Животное так уверено в себе, что почти не двигается с места, пока по недосмотру не тронут или не встанут на него. Это особенно опасно, так как даже опытный глаз едва ли может отличить бугорчатку от камней на дне.

Другая глыба, примостившаяся между двумя коралловыми букетами, при ближайшем рассмотрении тоже показалась мне знакомой. На меня смотрела пара щелевидных, очень умных глаз. Прикосновение палки снова произвело чудеса. Глыба пришла в движение и, как ракета, оставляя за собой облако чернил, рывками удалилась. Это был полуметровый осьминог. Он двинулся наискось через стаю рыб и исчез под одним из нависающих кораллов.

Эти животные не совсем безобидны, о чем свидетельствует случай с одним мальчиком из порта Дарвина. Об этом происшествии спустя два года сообщала газета австралийских подводных охотников. Мальчик, поймавший на мелководье осьминога, понес его на сушу; пока он шел, животное доползло у него по руке до затылка. Оттуда оно внезапно бросилось вниз. Вскоре мальчик начал жаловаться на боли и через два часа скончался. Оказалось, что осьминог нанес ему крошечную ранку на затылке. Страшное действие яда отнесли за счет укуса вблизи позвоночника, а также за счет специфической реакции организма мальчика на обычно безобидный яд животного.

Мы поплыли наверх, держась стены зала, расположенной против входа, пересекли узкий барьер и попали в соседнее ущелье, стены которого спадали отвесно метров на 16–18; в конце ущелье расширялось. Там внизу, у песчаного дна, лежала серая акула длиной около трех метров, а вокруг нее кружилась маленькая акула, как детеныш возле своей матери.

Мы опустились метров на пять, и тут нас заметила маленькая акула; вероятно, каким-то движением она обратила на нас внимание большой. Та повернула и кратчайшим путем быстро стала подниматься к нам. Судя по форме хвоста, короткому носу и округлым плавникам на брюхе, это была серая песчаная акула.

Позади нас ущелье сужалось. Я встал перед Лоттой и направил палку на акулу. Когда ее голова была совсем близко, я ткнул в нее. Акула отскочила, сделала крюк и попыталась подойти с другой стороны. Было похоже, что она интересуется не мной, а Лоттой. Вероятно, ее привлекал рефлектор лампы-вспышки. Каждый раз, когда я ударял, акула открывала пасть, как большая злая собака. Все это произошло так быстро и неожиданно, что мы только потом осознали серьезность положения. Вдруг за мной вспыхнула молния, и акула с сумасшедшей скоростью умчалась наискось вниз.

Лотта нечаянно спустила затвор, и при этом сработала лампа-вспышка. Редко когда видели мы так быстро плывущую акулу.

Внизу, на расстоянии каких-нибудь тридцати метров, она вдруг повернулась и снова помчалась на нас. Но мы тем временем были уже у верхнего края стены и бросились через мелководный барьер назад в большой зал. Там мы вылезли на один из верхних зубцов стены, высунули головы из воды, вытащили дыхательные трубки и начали жадно глотать воздух.

— Ты поймала ее в кадр? — спросил я Лотту.

— Понять не имею. Я просто держала перед собой камеру, как вдруг вспыхнула лампа. Ты видел зубы?

Солнце стояло у края большой черной тучи. Немного успокоившись, мы снова нырнули и поплыли по проходу, который вел наискось вниз. Осторожно прижавшись к стене, свернули за угол.

Мы были у цели! Этот риф, правда, один из немногих, внешний край которых не подвергался действию пассатного ветра, но тем о менее это была несомненно внешняя стена.

Перед нами простиралось бесконечное бездонное пространство. Внезапно над водой стало темно. Мрачно и призрачно лежало перед нами то, о чем мы фантазировали в течение многих часов.

Рифовая стена круто спадала в глубину и напоминала старинный, изборожденный трещинами и щелями и опоясанный ползучими растениями крепостной бастион. Здесь были только низкорослые, выносливые виды кораллов, которые покрывали скалу, словно мох. Образования были далеко не такими пышными, как в спокойной воде нашего храма. Рассеянный свет солнца исчез, и мы могли видеть теперь значительно отчетливей. Там, внизу, заросли кораллов стлались у самого дна, и среди них медленно двигалась большая черепаха.

Мы спустились несколько глубже и рассматривали кораллы и рыб. В стороне как раз проплыла стая королевских макрелей. Мы видели их словно сквозь кисею из мелких рыбешек, висевших в пространстве, как звездочки. Впрочем, мир рыб у Большой стены был не очень интересным. Мы не встретили ни одной акулы. Манометр Лотты показывал давление кислорода только в десять атмосфер. Пришлось бросить последний взгляд на этот созданный в течение тысячелетий ландшафт, который нам, первым из людей, удалось сегодня увидеть. Назад поплыли по ведущему вверх проходу в ставший теперь мрачным морской храм, а оттуда по извилистому ущелью — снова к лодке. Мы впервые почувствовали, что можем справиться с Большим Барьерным рифом.

Воздух стал невероятно душным и угнетающим. Он давил на нас, словно свинец: каждым нервом мы ощущали, как кругом собираются дождь и буря. Макдональд неохотно согласился продолжать поездку по разработанному нами маршруту. В нескольких сотнях миль, в глубине материка, бушевал циклон. Если он изменит направление, то может прийти и к нам.

Мы достигли десятого рифа группы Риббон при совершенно спокойном море. Тем не менее у внешнего края рифа была большая волна. Я попросил доставить меня к одному из маленьких рифов, образовавшихся в проходе между десятым и девятым рифами груцпы Риббон, и начал испытывать здесь новый метод ныряния.

Перед круто обрывающимся рифом были неприятные акулы, поэтому я решил спуститься в мелкую воду над рифовым плато. Там я стал искать одно из отверстий, которые ведут в пронизывающую риф систему гротов. Внизу я был словно в клетке для кроликов; многочисленные выходы из грота, все время разветвляясь, кончались снаружи на десяти-двенадцатиметровой глубине у вертикальной стены. Детально обследовав пещеры, я отважился выйти из них и уселся на краю рифа. Здесь было вполне безопасно, так как в расположенном сзади отверстии я всегда мог скрыться, как улитка в своем домике.

В этот и следующий день я основательно изучил поведение синих и серых песчаных акул. В противоположность их коллегам в других морях они не обнаруживали ни малейшего страха перед человеком. Не колеблясь, они приближались ко мне своими головами на такое расстояние, на какое я допускал; казалось, они хотели прикоснуться носом к моей коже. Не думаю, чтобы они намеревались укусить меня. Однако вполне вероятно, что у акулы, вплотную приблизившейся к человеку, могло возникнуть искушение попробовать на вкус странное существо.

Особенно нахально вела себя серая песчаная акула, которую я уже трижды прогонял палкой; в конце концов она исчезла в стороне. Видимость была вокруг хорошая, и я считал себя в полной безопасности, когда вдруг в каких-нибудь пятидесяти сантиметрах от моего лица мелькнул белый живот акулы. Она, по-видимому, поплыла вверх к рифовому плато и, пробравшись по мелководью, очутилась как раз надо мной. Тогда она поплыла вертикально вниз, на меня!

Когда начинался прилив или отлив, вода с невероятной силой проносилась мимо различных моих наблюдательных постов. Десятый риф группы Риббон — самый длинный в этой группе (длина не менее восемнадцати морских миль), и у его концов собирается особенно много воды; течение, словно бурная река, несло мимо меня рыб. Есть весьма остроумная теория образования отверстий в рифе. Очень давно, когда материк лежал выше, а Барьерный риф был только окаймляющим рифом, в этих местах находились устья рек. Это подтверждается тем, что в местах впадения пресной воды не могут образовываться кораллы, поэтому в окаймляющем рифе остаются проходы. Если же суша начинает опускаться, а риф удаляется от побережья, вода из расширяющейся лагуны с силой устремляется по этим проходам. Так прилив и отлив препятствуют зарастанию проходов, хотя река, породившая их, давно уже исчезла или впадает в море за много километров отсюда.

Погода все более ухудшалась. Макдональд и его мальчишка целые часы проводили у радиоприемника, надеясь поймать метеорологическую сводку. Ветер почти ежечасно менял направление, и на нас все чаще обрушивались неожиданные ливни. Утром 10 января море было совершенно спокойно, как перед бурей. В направлении суши скоплялись огромные черные массы туч.

«Теперь или никогда», — подумали мы и обогнули на картере риф. Там, с внешней его стороны, небо было совершенно чистое. Я спустился под воду у самого края рифа. То, что я увидел, было самым безотрадным зрелищем в моей жизни.

На огромном склоне, косо спадающем в глубину, не росло ни одного сколько-нибудь заметного кораллового куста.

Это напоминало скалистый берег Средиземного моря. Страшная сила прибоя смела здесь все начисто. Вода мрачная и сравнительно мутная; за исключением нескольких рифовых окуней, находившихся далеко внизу, почти не видно рыб. Я нырнул так глубоко, как только мог, все время осматриваясь по сторонам. Если бы появилась акула, на пустом склоне защиты не найти. Но их не было видно. Я исследовал склон, насколько допускала осторожность, и был рад-радехонек, очутившись снова наверху у лодки. Теперь нам предстояло поехать еще к пятому рифу группы Риббон, чтобы осмотреть удивительные внешние каналы.

Следующие два дня почти непрерывно шел дождь. Над морем несся холодный ветер. Мы находились под защитой четвертого рифа группы Риббон, и Макдональд все больше настаивал на возвращении. Без сомнения, начался сезон дождей. Так как у внешнего края рифа бушевали огромные волны, я решился на отчаянную попытку пройти поперек рифового плато на нашей крошечной лодочке. Лил дождь, а на полпути вышел из строя маленький подвесной мотор. Я оставил взятого с собой мальчишку с лодкой в том месте, где вода достигала по грудь, а сам в акваланге и с копьем в руках пробрался против течения до бушевавших волн. Несколько раз я падал, проходя под ними, пока, наконец, не очутился в канале.

Здесь все выглядело так же безотрадно и пустынно, как у девятого рифа группы Риббон, но перед самым обрывом возвышался еще широкий вал. Пришлось добраться до него вплавь; он был так же гладок и лишен живых кораллов, как и внешняя стена. Трудно понять, каким образом он возник. Во всяком случае это произошло давно.

Вдобавок ко всему я вдруг забеспокоился. Хотя не было никакой непосредственной причины, меня охватила паника, и я помчался назад через волны. Неоднократно натыкался на острые кораллы; пришлось выплюнуть мундштук и глотать воду. Шатаясь, под проливным дождем добрался до лодки. Мальчишка помог мне влезть, вскоре мы очутились на катере. Я сообщил Макдональду, что ничто больше не препятствует нашему возвращению.

С трудом различая рифы под дождем, продвигались очень медленно. Ночью был сильный шторм, но мы находились под защитой второго рифа группы Риббон. На следующий день небо стало почти совершенно черным, однако дождь шел только временами. Мы достигли острова Лоу и отправились дальше.

— Знаешь, что мы совершенно забыли? — вдруг спросила меня Лотта.

— Ну?

— Нашу ногу!

И в самом деле, в ожидании особенно большой раковины-убийцы, мы забыли об эксперименте. Небо немного прояснилось, и мы отправились к Майклмас-Кей, большой мели, на которой высиживали яйца тысячи морских ласточек. В мутной воде на подветренной стороне рифа мы нашли, наконец, несколько раковин-убийц средней величины. С одной из них мы произвели опыт.

В то время как Лотта фотографировала, я всунул ногу между раскрытыми створками и рванул, чтобы вытащить так же быстро, как сделал бы это человек, случайно ступивший на нее; вернее, я хотел вытащить. Раковина закрылась и не пускала ногу. Чем больше я дергал, тем теснее смыкались створки. Животное вряд ли имело дурные намерения: просто чужеродное тело раздражало его, и оно все плотнее смыкало створки. Я подождал, пока не почувствовал, что раковина сжимает ногу с меньшей силой. Но тридакна снова была проворней меня. Через тридцать пять минут мы сдались, при помощи троса подняли ее и вытащили на мелководье. Я сунул между створками нож, укрепленный на палке, и перерезал большую запирающую мышцу. Только тогда нога освободилась, и мы увидели, как ее «обработала» тридакна: края створок с двух сторон врезались в гипс.

В самом деле, рассказы о раковине-убийце выглядят правдоподобно. Если собиратель морских огурцов ступит во время отлива между створками раковины-убийцы в том месте, где вода достигает ему по грудь, то вполне возможно, что она удержит его до тех пор, пока он не захлебнется в прибывающей воде. Несомненно, может погибнуть и ныряльщик, сунувший руку или ногу между ее створками.

Прошла неделя. Мы находились на острове Герои, в южной части Барьерного рифа, на расстоянии тысячи километров от Кэрнса. Нам сказали, что сезон дождей начинается здесь позже и что нам, может быть, повезет. Теперь мы были здесь, но, увы, шел дождь!

Ночью мы с Лоттой обошли кругом острова по круто поднимающемуся песчаному пляжу, освещая путь карманным фонарем. Из чащи в глубине острова доносились жалобные крики, похожие на плач маленьких детей. Здесь высиживало яйца более миллиона птиц: остров Герои — заповедник. Кричали молодые буревестники, которые сидели в ямах на земле и подзывали родителей, летавших кругом в поисках пищи.

Была та пора года, когда на берег выползают большие морские черепахи, чтобы откладывать яйца. Раньше на острове Герои была фабрика по изготовлению консервированного черепашьего супа, но производство приостановили, а предприятие превратилось в хозяйство для обслуживания туристов. Мы были, вероятно, последними посетителями в этом году и надеялись понаблюдать за черепахами во время кладки яиц. Обойдя половину острова, мы увидели на песке широкий след, ведущий из воды.

Он был похож на след танка, а посередине проходила тонкая линия, образованная штрихами и точками. По ней мы узнали, что животное ползло вверх. Взбираясь на берег, черепаха напрягает все силы; она помогает себе даже маленьким хвостиком. Так возникают небольшие точки. Если же она ползет по склону вниз, назад к морю, тогда хвост оставляет непрерывный след.

Мы осторожно двинулись по следу. Петляя, он вел в кусты, а потом снова вниз к морю. Либо животное уже отложило яйца, либо не нашло подходящего места. Немного дальше мы увидели второй след, который привел нас к черепахе. Это было чудовище весом более ста килограммов; оно вырыло углубление и сейчас при помощи задних конечностей копало под собой ямку глубиной около сорока сантиметров. Лапы ковшеобразно выгибались при этом и работали попеременно. Они вынимали одну кучу песка за другой, складывали его на краю ямы и отбрасывали в сторону. Ей мешал какой-то корешок и немного песка все время падало назад в яму, но черепаха педантично выгребала его снова и снова. Наше присутствие ни в малейшей мере не стесняло ее. Наконец, чтобы помочь ей, мы вырвали мешавший ей корешок. Как только яма была очищена, она принялась за кладку, и одно яйцо за другим стали падать на дно. Мы насчитали восемьдесят девять штук. Затем черепаха засыпала яму и заровняла это место, минут десять ползала, чтобы как следует замаскировать его, и, удовлетворенная, двинулась назад к морю.

Яйца лежат в, нагретом песке примерно десять недель, после чего из них вылупляются маленькие черепахи. Они ждут в песке, пока не стемнеет, так как инстинкт подсказывает грозящую опасность. Тем не менее из десяти черепашьих «бэби» до моря в лучшем случае благополучно добирается одно. Большие крабы подстерегают по пути добычу и утаскивают ее, птицы бросаются и уносят в клювах. Особый трагизм в том, что как крабы, так и птицы лакомятся только глазами маленьких черепах.

Ученые заинтересовались таинственным инстинктом, позволяющим животным угадывать направление к морю. Ведь они избирают правильный путь, даже если между местом кладки и берегом находятся песчаные дюны.

Нам посчастливилось найти также и несколько только что вылупившихся черепах — живых, разумеется, так как мертвые с выеденными глазами были повсюду. На следующее утро мы экспериментировали с ними в большой лагуне, где глубина достигала двух-трех метров.

Хотя дно было совершенно гладкое на протяжении ста метров, маленькие черепашки узнавали даже в воде направление к открытому морю. Мы неоднократно поворачивали их, но они все равно не сбивались, не колеблясь описывали дугу и брали прямой курс на край рифа, расположенный в четырехстах или пятистах метрах.

Несмотря на плохую погоду, мы ныряли у прибрежных рифов. На глубине более пяти метров большинство кораллов оказывалось мертвыми или занесенными песком, наверху же, у края рифа, напротив, жизнь бурлила ключом. Здесь снова подтверждался закон, по которому в более прохладном климате количество видов уменьшается, но зато сильно увеличивается число особей. В противоположность множеству других образований у Кэрнса полиповые колонии состояли из незначительного количества видов, но зато простирались на большие расстояния.

С грустью прощались мы с Большим Барьерным рифом. Вернувшись в Сидней, я по приглашению Королевского зоологического общества сделал доклад о наших опытах. Спустя два дня мы были уже за три тысячи морских миль от Сиднея, на острове Кантон.

Еще во время перелета из Америки в Австралию нам бросились в глаза его параллельные рифовые каналы.

Нас встретило безоблачное небо. Несколько приветливых полинезийцев наблюдало, пока мы грузили все наше снаряжение на автомобиль, предоставленный авиакомпанией в наше распоряжение.

Мы проехали немного по покрытому лишь низким кустарником атоллу и попытались в нескольких местах пробраться вброд через мелководье внешнего рифового плато к обрыву. Замеченные с самолета каналы начинались в зоне прибоя, и глубина их достигала одного-полутора метров. Они, очевидно, были промыты водой, возвращающейся в море, и по ним можно было скорее всего попасть в глубину под яростными волнами. Нужно было только найти конец такого канала и нырнуть в него: море само скоро втягивало пловца под бушующие волны.

Внешний край рифа спадал сначала наклонно, затем круто; он напоминал внешнюю сторону рифа Гик. Здесь было много черноперых акул с черно-белым спинным плавником. Мы одновременно видели до десяти штук. Они оказались звукочувствительными, их можно было прогонять криками. При третьем спуске нас сопровождал Джим Бейдекер, голландец, служащий авиалинии, который до сих пор нырял только в мелкой воде внутренней лагуны. Он писал мне позже что полностью преодолел страх перед акулами, и посылал подводные снимки, сделанные им самим у внешнего склона. Мы остались на три дня, затем провели еще три дня на Гавайских островах и, наконец, полетели домой.

МЫ ОХОТИМСЯ НА КАШАЛОТА

Спустя полгода настал момент, которого мы так долго ждали. Наша гордая «Ксарифа» под всеми парусами вышла из Гамбурга в море. Путешествие должно было продолжаться восемь месяцев; мы рассчитывали побывать в Карибском море и на островах Галапагос. Тысячи людей провожали нас. Сейчас ведь мало парусных яхт такой величины. Возможно, люди, приветствовавшие нас с берегов Эльбы до самого Куксхафена, видели в «Ксарифе» символ прошедших времен.

Наша главная мачта имела тридцать три метра в высоту, площадь парусов равнялась пятистам пятидесяти квадратным метрам. С помощью двигателя мы развивали скорость до восьми-девяти узлов, под парусами — двенадцать узлов. Топлива и воды мы могли захватить по двадцать тонн. Это количество топлива обеспечивало нам радиус действия в четыре тысячи морских миль (примерно расстояние Гамбург — Антильские острова), а воды могло хватить на пять месяцев, если считать шесть литров в день на человека. Но по пути мы должны были входить в многочисленные порты, поэтому воду можно было не экономить.

Как только сошли последние провожающие и берег исчез вдали, началась нормальная судовая жизнь, которая должна была спаять в единый коллектив двадцать мужчин и одну женщину. У каждого был четко очерченный круг обязанностей. Доктор Хейно Зоммер был нашим врачом и радистом. Как врачу ему приходилось пока лечить только свою собственную морскую болезнь; как радист он был сейчас самым занятым человеком, так как у нас была любительская радиостанция и мы поддерживали связь с радиолюбителями всех стран.

Наши биологи обосновались в маленькой лаборатории на палубе. Доктор Георг Шеер был одновременно и зоологом и инженером-электриком; это счастливое сочетание способствовало проведению наших исследований по физиологии чувств у рыб. Он работал препаратором в Гессенском музее в Дармштадте и взял с собой на борт около тридцати ящиков научного снаряжения, которое сейчас нужно было распаковать, уложить и привести в порядок. Доктор Иренеус Эйбль фон Эйбесфельдт, специалист по психологии животных из института Макса Планка, прибыл с многочисленными клетками, так как он хотел привезти домой живых тропических животных, прежде всего ящериц и игуанов. Профессор доктор В. Е. Анкель, директор зоологического института при университете имени Юстуса Либиха в Гисене, сопровождал нас до Азорских островов в качестве гостя. Он собирался изучать поверхностный планктон и, кроме того, интересовался китами.

Оператор Константин Чет сложил в складе приборов свои камеры и штативы, инженер Курт Гиршель устроился в темной комнате и знакомился с нашей мастерской. Чтобы самим производить ремонт и создавать новые приборы, у нас был специальный станок, который давал возможность сделать любую точную фрезерную или сверлильную работу. Лотта стучала в нашей каюте на машинке; она должна была написать множество писем, прежде чем мы войдем в последний порт по эту сторону Атлантического океана. Ксенофон и я лазили по трюму и следили за укладкой снаряжения, прибывшего на борт в последний момент.

Наш капитан Иоханнес Дибич — старый морской волк, который плавал еще на учебном парусном судне «Гроссдейчланд». Его помощниками были граф Марсил Гельдерн и господин Генрих Беклер, а также инженер Герхард Биасток, который считался главным механиком «Ксарифы». Помимо повара и стюарда, у нас было еще пять матросов, в том числе и плотник, а также корабельный юнга. Большинство из них были сыновьями капитанов, и за время путешествия они должны были изучить штурманское дело.

Хорошие и пасмурные дни чередовались. После остановки в Лондоне, где мы взяли на борт нашего второго кинооператора, коммодора [офицерский чин в английском флоте] Джимми Ходжеса, мы пересекли при бурной погоде Ламанш и затем Бискайский залив. Книги о морских млекопитающих и о ловле китов переходили из рук в руки. У Азорских островов мы хотели задержаться, чтобы понаблюдать за кашалотами под водой и заснять их на кинопленку. Чем больше мы читали об этих самых больших из обитающих в настоящее время хищных животных, тем напряженнее ждали первой встречи.

В их образе жизни много необъяснимого и необычного. Они ныряют почти вертикально на огромную глубину и гоняются там за кальмарами, которых хватают своей пилообразной нижней челюстью. Затем они стремительно поднимаются вверх, чтобы отдышаться, и снова опускаются в глубины. Однажды при поднятии кабеля с глубины тысячи метров нашли запутавшегося в нем мертвого кашалота — доказательство его способности опускаться на такую большую глубину. Ныряльщики часто ломают голову над тем, как кашалоты не заболевают при этом кессонной болезнью.

Человек, который провел полчаса на глубине шестидесяти метров, при возвращении наверх должен периодически делать остановки; общая продолжительность их примерно девяносто минут. Если он этого не делает, то пузырьки азота, при повышенном давлении растворяющегося в крови, выделяются из нее и наступает эмболия, которая может привести к параличу или даже смерти. Кашалот — воздуходышащее, теплокровное млекопитающее, как и мы, ныряет в десять раз глубже и возвращается наверх без всяких промежуточных остановок. Одна из теорий утверждает, что азот связывается спермацетовым жиром, другая — что это происходит благодаря азотным бактериям. Но так как кит, ныряя, не дышит, а, напротив, прежде чем нырнуть, выдыхает воздух, то, возможно, азота в его крови недостаточно, чтобы вызвать эмболию 11.

Если вспомнить, какие трудности должны были когда-то преодолеть водные животные, чтобы приспособиться к жизни на суше, можно только удивляться, что некоторые снова вернулись потом к жизни в воде, преодолевая не меньшие трудности. Дельфины и киты происходят от наземных хищных животных, переселившихся в море примерно пятьдесят миллионов лет назад. Как теплокровные животные они должны были защищаться от холода толстым слоем жира и удовлетвориться ограниченным пребыванием под водой, так как потерянные жабры вновь не появлялись. Дельфины ныряют минут на двадцать, кашалоты остаются под водой более часа. Этой способностью они обязаны так называемым «чудесным сеткам» — распределенным по всему телу системам сосудов. В них может накапливаться значительное количество крови, а тем самым и кислорода, которым при недостатке воздуха в первую очередь снабжается центральная нервная система.

Броня из сала — первоначально необходимое вспомогательное средство оказалась очень полезной. В арктических морях, где рыбы осуждены на ограниченную активность из-за холода, киты имеют перед ними преимущество «внутренний обогрев». Поэтому они смогли хорошо освоиться в холодных морях и оттуда, по-видимому, распространились по всему свету.

Спаривание кашалотов происходит на поверхности. Самка рождает живого детеныша, как правило одного. Так же как и малыши дельфинов, детеныши кашалотов могут сразу же плавать и продолжительное время находиться под водой; они движутся с матерью и получают от нее пищу прямо в воде. Живут кашалоты стадами, их странствования подчиняются годичному циклу. Один молодой английский зоолог, Роберт Кларк, за год до нас был на Азорских островах и определил, что лучший месяц для наблюдений — август. К сожалению, мы не могли поспеть туда к этому сроку, но надеялись на хорошую погоду и в сентябре.

Когда мы достигли Сан-Мигела, была темная ночь. На якорь стали в Капелаше, дно там было довольно крутое. Вскоре к нам направилась процессия маленьких огоньков, которые приблизились и окружили нас. Это были рыбаки, выезжавшие на лов с карбидными лампами. Мы обменялись первыми португальскими словами, раздался смех, и за борт были поданы бутылки пива. Лодки остались поблизости, и мы видели, как рыбаки вытаскивали сети, полные бьющихся рыб.

На следующее утро картина изменилась. Вместо мрачного силуэта мы увидели в солнечных лучах крутые, заросшие зеленью склоны, с высоты которых нас приветствовали чистенькие, как на картинке, домики маленького рыбацкого поселка.

На берегу между обрывистыми черными утесами была видна крошечная гавань с многочисленными вытащенными на берег лодками. Я отправился с капитаном Дибичем на сушу, однако в полицейском участке нам сообщили, что нужно уплатить таможенную пошлину в Понта Делгада — административном центре этой местности. Пришлось плыть на «Ксарифе» вокруг острова.

Сан-Мигел — самый большой и богатый среди Азорских островов — как и все, вулканического происхождения. Старинная летопись сообщает, что на его восточной оконечности раньше была высокая гора, служившая в 1432 году ориентиром португальским мореплавателям. Во время страшного извержения она исчезла и затянула с собой в пятикилометровый кратер семь городов. Мы посетили позже это место, которое называется Сете Читадес — «Семь городов»; оно выглядит сегодня очень мирно. Просторные окрестности поросли прекрасными цветущими лилиями, а на дне кратера лежат два озера; в одном из них вода зеленая, в другом — синяя.

Уладив в Понта-Делгада все формальности, мы навели справки о братьях Симброн Борджес де Соуса, которые руководили ловом китов. Они встретили нас весьма благожелательно и приветливо. В то время как первые охотники за китами, пришедшие в шестнадцатом веке из Бретани, обосновались на северо-востоке острова, теперь центры переместились в Понта-Делгада и Капелаш.

Если киты появляются в десяти-пятнадцати милях от берега, они засекаются с наблюдательных постов, расположенных на возвышенных точках острова. Господин Педро Симброн уверял, что у него есть двое опытных работников, которые на таком расстоянии могут оценить величину кита с точностью до одного метра только по виду фонтана!

— Когда появляется кит, нас оповещают по телефону, продолжал он, — и мы выходим в море. С обеих сторон острова всегда в готовности по одной флотилии; каждая состоит из двух баркасов и шести-восьми промысловых лодок. Они поддерживают с нами, как и с горными станциями, радиотелефонную связь, что облегчает наведение на KИTOB. Приблизившись, моторные лодки останавливаются, а гребные стараются догнать животных. Мы предоставим вам такую лодку, и вы окажетесь в центре побоища. Правда, я сомневаюсь, пойдете ли вы в воду.

— Вы не применяете гарпунные пушки? — спросил.

— Нет. Киты исчезли у португальского побережья с тех пор, как стали употребляться пушки. Мы не хотим прогнать их отсюда. Охота, при которой вы будете присутствовать, организуется точно так же, как и триста лет назад. И наши лодки такие же, как тогда.

— Жаль, что вы не прибыли раньше, — добавил он. — У нас был хороший сезон. Но если вы будете терпеливы, то увидите китов и теперь.

Мы организовали лодочную связь с берегом. Мальчишка должен был известить нас сразу, как только сообщат о китах. Мы с Джимми Ходжесом приготовили все для подводных съемок. Сначала мы хотели попробовать нырять одни, позже, если это не окажется слишком опасным, могла бы нырять и Лотта. Чет должен был заснять охоту на кита над водой. Остальным участникам экспедиции предстояло исследовать побережье и привыкать к аквалангам.

Лишь пятая тревога была настоящей. Во взятом напрокат автомобиле мы с бешеной скоростью помчались в Капелаш и оттуда бегом с приборами по крутой дороге вниз к пляжу. Одна из моторных лодок ожидала нас, другая выехала вперед с промысловыми лодками и уже исчезла из виду. На северо-востоке был замечен большой самец длиной в пятнадцать-шестнадцать метров. В то время как самки плывут со своими малышами обычно стадами, большие самцы почти всегда одни.

Мы неслись в открытое море, вздымая тучи брызг. Небо безоблачное; казалось, все предвещало удачу. Кроме того, рядом был Джимми — лучший ныряльщик, какого можно было пожелать. Он во время войны обучал английских людей-амфибий, а позже специализировался в качестве подводного оператора; первый нашел затонувшую в устье Темзы английскую подводную лодку «Трусулент»; нырял для одной киностудии у Занзибара, а во время войны — в Китайском море. Он был олицетворением спокойствия и уверенности. Отправляясь сейчас на это действительно опасное предприятие, мы и не подозревали о том, что позднее смерть настигнет его во время совершенно безопасного спуска.

— Вопрос в том, — сказал Джимми, — примет ли нас кит за каракатицу или нет. Я бы предпочел, чтобы он этого не сделал. Мы не должны слишком далеко отводить руки и ноги, иначе он подумает, что это щупальца, и проглотит нас.

Пройдя около двенадцати миль, мы увидели лодки, качающиеся на волнах довольно далеко одна от другой; моторная лодка тоже не двигалась. Оказывается, кит уже получил удар гарпуном и нырнул. Мы быстро перегрузили снаряжение в предназначенную для нас промысловую лодку и распорядились грести в район, где кит снова должен был всплыть.

Что делать? Мы не рассчитывали иметь дело с раненым животным; теперь же в теле кита сидел гарпун, а потому ситуация несколько изменилась. Правда, пока гарпун был один, но все же он мог раздражать кита.

Мы ждали. Гребцы с любопытством смотрели на наши ласты и маленькие копья. Они смеялись и курили. Вдруг над водой пронесся пронзительный крик. В полумиле от нас над морем поднимались наклонные фонтаны. Кит всплыл! Лодка, с которой он был связан длинным тросом, двинулась на буксире. Другие лодки мгновенно подняли паруса и вихрем понеслись к киту. Все пытались отрезать ему путь. В каждой лодке на носу стоял, как изваяние, гарпунщик.

Наши гребцы тоже налегли на весла так, что они прогибались. В тот день даже команда гребцов из Оксфорда не смогла бы вызвать большее восхищение. Охота для этих суровых парней была чем-то большим, чем профессия; глаза их блестели — казалось, они совсем забыли о нашем присутствии.

Вдруг лодка остановилась. Один из гребцов поднялся. Кит сделал крюк и двигался точно в нашем направлении. Было видно, как его огромная черная спина выглядывала из воды.

Представьте себе большой паровоз, который идет по морю под водой, выгибает спину и время от времени показывается на поверхности. Примерно так выглядел кит. Всплыв, он выпускал в воздух струю пены, точно так же, как паровоз облака пара. Мы с Джимми посмотрели друг на друга. Не раздумывая долго, я прыгнул с камерой в воду. Быстро как только мог я поплыл, чтобы перерезать KИТУ путь. Решали секунды. Кит был в каких-нибудь пятидесяти метрах, когда его спина выгнулась еще раз. Спустившись на глубину около восьми метров, я ждал прямо на его пути. Времени хватило как раз на проверку и установку камеры. Приближающийся кит выглядел совсем иначе, чем я думал. На меня двигалась огромная туша, вилявшая хвостом с легкостью головастика. Угловатая и бесформенная, эта громадина была, однако, полна жизни. Широкий хвост, расположенный поперек тела, пружиняще ударял по воде, и это движение передавалось всей груде мяса. Чудовище шло на меня, как какое-то исчадие ада.

Я щелкнул, перекрутил пленку, щелкнул еще раз… и кит услышал слабый шум спускового механизма! Массивное тело среагировало. Если можно сказать о доме, что он вздрогнул, то этот колосс вздрогнул. Он поплыл наискось вниз в глубину. Кит ничего мне не сделал, его испугал шум камеры. Мимо понесся трос, на котором он висел. Последнее, что я видел, была большая пластина хвоста, двигавшаяся вверх и вниз.

Наверху я услышал невнятный крик. Лодка, которую на тросе тянул кит, двигалась среди искрящихся волн прямо на меня. Я быстро снова нырнул и увидел, как она пронеслась надо мной в виде темной птицы. С трудом переведя дух, я снова влез в лодку и рассказал Джимми о пережитом под водой.

Только позже мне стало ясно, что показалось таким странным у этого животного. Я не видел ни глаз, ни пасти! Ведь животное без глаз — это не животное! Морского ежа или морскую звезду рассматривают как странный живой орнамент, и только когда «нечто» направляет на нас свой взгляд, оно становится в нашем представлении существом. В глазах мы видим его индивидуальность, его душу, его «я». Даже когда животное нападает на нас, мы смотрим не на пасть и лапы, а в его глаза.

Чего я не увидел сам, показали позже мои фотографии. Глаза у кита были крошечные и расположены на голове в трех-четырех метрах от конца рыла. Он может видеть только то, что находится сбоку, но не то, что перед ним. Мелвилл высказывал в своем бессмертном романе «Моби Дик» предположение о том, как должно обстоять дело с вниманием животного. Человек — наиболее развитое мыслящее существо, и тем не менее может направлять внимание всегда только в одну точку. Как же ориентируется кит, который одним глазом видит одно, а другим совершенно иное? Мелвилл утверждает, что его внимание должно переключаться, то есть направляться либо влево, либо вправо. Этим он объясняет паническое поведение китов, на которых нападают одновременно со многих сторон.

Подошла моторная лодка, взяла нас на буксир и снова привела на поле боя. К этому времени в кита уже попал второй гарпун, животное теперь тащило за собой две лодки и гораздо чаще появлялось у поверхности. Вторая моторная лодка отрезала ему дорогу, так что он плыл по кругу, как в цирке. Когда он снова шел на нас, мы увидели, что вместо светлой струи пены теперь в воздух выбрасываются кроваво-красные фонтаны. Гарпун попал в легкое, и кит «вывесил красный флаг», как говорят китобои.

Зрелище было столь ужасающим, что мы не могли решиться идти в воду. Но когда кит описывал следующий круг, мы оба были внизу и ясно видели, что чудовищная туша испытывает страх и мучения. То же существо, которое только что казалось столь чужим, вызывало теперь в нас понимание и сочувствие.

Каким несчастным и беспомощным был этот колосс! Недостаток воздуха вынуждал его снова и снова появляться у поверхности, а наверху уже ожидали мучители, чтобы нанести новые удары. Несмотря на свое состояние, он видел нас и избегал; кит наверняка не подозревал, что и мы принадлежим к охотникам. Он приближался, волоча за собой широкое темное полотнище вытекающей крови, и сворачивал перед нами, как будто не хотел причинить вреда своей массой.

Кит не может сказать, как выглядит враг, угрожающий ему сверху. Вероятно, для него враги — самые лодки; он может воспринять их в виде тонких, остроконечных существ со злыми жалами, которые они выстреливают над водой, жалами, остающимися в теле и тянущими назад…

Хотя мы симпатизировали животному, но не могли не восхищаться и людьми. Лодки летели стрелой по волнам, вздымавшимся ветром все выше и выше. Люди искусно уклонялись от ударов хвоста, которым кит бил вокруг в полном отчаянии. Удивительно ловко избегали движущегося троса, который мог сбросить человека в море. С отчаянной смелостью наезжали прямо на широкую спину, чтобы проткнуть сквозь сало четырехметровые копья с плоским острием. При этом они выискивали жизненно важные центры с тщательностью хирурга. Смеясь, охотники выпрямляли погнутые копья о борта лодки. Все были потные и в высшей степени возбужденные. Каждая лодка казалась организованным, несущим смерть существом, которое не отставало, пока противник не будет побежден.

Кит вырвался из круга, и китобои гнались теперь за ним по прямой. Черпая силы из таинственных резервов, он теперь снова надолго нырял под воду. Один из моторных баркасов взял два троса, кит потянул и его. Мы кричали и махали, но на другом баркасе словно забыли о нашем существовании. Так мы остались на некоторое время предоставленными самим себе, а сумасшедшая охота продолжалась где-то за горизонтом. Через полчаса китовая упряжка возвратилась в наш район. Кит все еще жил. Он по-прежнему с силой тащил тяжелый баркас, и казалось, что он почти не чувствует, когда на баркасе включают задний ход.

Бой продолжался свыше четырех часов. Солнце заметно опустилось, ветер усилился. Медленно, очень медленно кит терял силы. Мы все чаще видели, какой выбрасывает в воздух хвостовой плавник, чтобы нырнуть. Теперь он едва выдерживал под водой две минуты. Его тело содрогалось и переваливалось с боку на бок. В воде распространялось кровавое красное облако. Охотничьи лодки ринулись со всех сторон, чтобы нанести ему смертельный удар. Он еще раз пытался нырнуть, но хвост лишь вяло ударил по воде. Затем кит перевернулся, и на поверхности показался грудной плавник. Кит был мертв. Беспомощно качался он на боку, навеки успокоившись.

— Вот смотри! — вдруг крикнул Джимми.

Под самой нашей лодкой плыло несколько акул, направлявшихся прямо в кровавый круг. У них были белые концы плавников. Каждую сопровождала масса лоцманов. Когда кита оттащили на другое место и вода стала прозрачнее, мы увидели, как акулы откусывали куски сала с его тела. Мы совсем не желали встретиться с ними под водой!

Через неделю удалось присутствовать при охоте на стадо кашалотов-самок. Они были в два раза меньше, и с ними справились гораздо быстрее. Самый длительный бой продолжался полчаса, самый короткий — только семь минут. Всего были убиты четыре самки с детенышами.

На этот раз, когда появились акулы, мы остались под водой. Они прибыли из бездонного моря, набросились на истекавших кровью китов и рвали их раны. Я всегда восхищался красотой акул, здесь же они показались нам настоящими бестиями. Они вели себя так, как будто собирались пить кровь. Их интересовала только рана.

Эти акулы были чрезвычайно нахальны. Длиной едва ли больше двух или двух с половиной метров, они подходили совсем близко к нам, как любопытные собаки, и их невозможно было прогнать ни криками, ни палками. Появлялись они лишь когда в воде было много крови, и у меня создалось впечатление, что их привлекал не шум борьбы, а запах крови. Этим можно было объяснить и их полнейшую нечувствительность к крикам.

Поразительно было число рыб-лоцманов, тучей окружавших каждую акулу. Лотта была с нами в воде, когда несколько этих рыбешек отделилось от сравнительно большой акулы и целой стаей направилось к нам. Они «обнюхали» нас, а затем сомкнутым строем вернулись обратно к акуле. Такое поведение лоцманов могло способствовать возникновению легенды о «наведении» ими акул на добычу. Но эти акулы были так перенаселены лоцманами, что те, вероятно, подплыли, просто чтобы выяснить, не акулы ли мы и нельзя ли к нам переселиться.

Приблизившись к гарпунированной самке, мы, к удивлению, увидели возле нее еще двух китов. Один был молодой, по всей видимости, ее «ребенок», другой — большой кит, по неизвестным причинам сохранивший ей верность. Нам представилась единственная возможность заснять на пленку и не раненого кита. Удалось подплыть довольно близко; затем они испугались и нырнули в глубину.

Вскоре после этого мы стали свидетелями удивительного явления. Умирающее животное опустило нижнюю челюсть почти под прямым углом, и в воде раздался в высшей степени странный шум, напоминавший скрип огромных ворот амбара, подвешенных на заржавевших петлях. В море вполне отчетливо звучал очень низкий, жесткий, вибрирующий тон. Сначала мы решили, что этот звук раздается при открывании пасти. Однако потом мы видели другого кита, издававшего такой же звук при закрытой пасти.

Крик кашалота, насколько мне известно, услышанный впервые, мог бы объяснить, как животные находят друг друга. Ведь они обычно плывут так далеко, что никак не могут увидеть другого в воде. Зачастую самцы находятся в нескольких милях от самок. Как в этом случае партнеры соединяются? Как держатся вместе стада самок и не теряются при экскурсиях в глубины? Дельфины тоже издают крики, звучащие, правда, не так необычно, вроде хрюканья свиней. Голос кашалота столь же нереален, как и само это поразительное чудовище, и должен быть слышен на большом расстоянии.

Возможно, что кит этим криком определяет местоположение каракатиц. Он мог бы улавливать ушами возвращающееся эхо, подобно дельфинам. Кашалот должен иметь какое-то подобное устройство, иначе он едва ли смог бы ловить быстро плавающих моллюсков. Вряд ли достаточно просто плыть в темноте с разинутой пастью.

В Сан-Винсенте на фабрике китовой муки мы присутствовали на последнем действии трагедии. Те же животные, которых мы видели живыми под водой, подымались сейчас кранами и разрезались огромными ножами на куски. Сначала рабочие круговым движением отделяли голову от туловища. Затем при помощи крана с тела снимался слой жира; в это же время другая группа рабочих вскрывала ударами топора голову.

Голова кашалота занимает больше трети всей его длины, у большого самца, следовательно, достигает шести-семи метров. Странное утолщение на черепе высотой в полтора-два метра, разделено на несколько камер. В этих камерах содержится ценное спермацетовое масло, вязкое вещество, о биологическом значении которого мало что известно. Мы наблюдали за тем, как рабочие ведрами черпают его из головы.

Рассматривая поперечный разрез тела, мы отчетливо увидели разницу между китами и рыбами. Так как рыбам приходится делать волнообразные движения в горизонтальной плоскости, их основные мышцы расположены по бокам. Но, когда рыбы выползли на сушу и из их плавников постепенно образовались конечности, определяющими движения стали спинные и брюшные мышцы, а боковые отошли на второй план. Морские млекопитающие должны были смириться с этим наследством; поэтому их хвосты бьют не из стороны в сторону, а вверх и вниз. Образование хвостового плавника тоже было проблемой; у китов и дельфинов он возник из поперечной складки кожи, не поддерживающейся костным скелетом и достигающей у больших китов ширины в пять метров. Тряпкообразные передние плавники — это редуцированные (выродившиеся) передние лапы; в них еще сохранились косточки запястья и суставы пальцев. Задние конечности исчезли полностью, осталась только косточка — маленький остаток когда-то развитого таза.

Волосы тоже исчезли, за исключением небольшого их количества на носу. Нос стал дыхательным отверстием, и поэтому предполагают, что у кита нет чувства обоняния. Ухо закрыто снаружи тонкой непрочной кожицей. Защищает тело толстый слой сала. Если акула нападает на кита, она словно вгрызается в кусок сыра.

Внутри одной самки мы нашли зародыш длиной всего около метра, следовательно он был еще на ранней стадии развития; ведь молодые киты появляются на свет четырехметровыми. Профессор Анкель и доктор Шеер законсервировали его, позже он стал предметом специального исследования. Кроме того, мы нашли в желудке много более или менее переваренных каракатиц. Старый князь Монако, увлекавшийся биологией моря, описал по таким найденным в желудках китов экземплярам несколько еще неизвестных видов живых существ, обитающих в глубинах.

Особый сюрприз ожидал нас, когда было вскрыто брюхо шестнадцатиметрового самца кашалота. На свет появились две наполовину переваренные акулы. Длина одной достигала двух с половиной метров, другой три метра десять сантиметров. Мы вспомнили легенду о пророке Ионе. Да, большой кит мог бы без особого труда проглотить целого человека.

После того как все было разрезано на куски и отправлено в котлы, пришли люди с вениками и ведрами и привели в порядок место, где разделывались киты. Пилообразные нижние челюсти оттащили за фабрику, где уже лежали и гнили сорок или пятьдесят других. Они остаются там до тех пор, пока не выпадают сами по себе сорок два зуба, напоминающие формой тупой коровий рог. Из них изготовляют резные изделия.

Спустя два года в Лондоне, известный режиссер Джон Хастон пригласил нас с Лоттой в киностудию в Илстри, где как раз снимался «Моби Дик», и показал нам модели легендарного белого кита. При виде искусственно приводимой в движение пасти я вспомнил о кладбище позади фабрики в Сан-Винсенте. Там лежали остатки этих гордых страшных созданий. Пока их не истребили, они останутся для человека символом демонических сил, господствующих в глубинах моря.

СПУСТЯ МНОГО ЛЕТ

Стройный белый корпус «Ксарифы» словно птица скользил под парусами по темно-синим волнам Карибского моря. Сильная буря заставила нас зайти на Канарские острова, после того как были покинуты Азорские. Затем «Ксарифа» должна была плыть на юг до двадцать третьего градуса южной широты, чтобы встретить пассат. Пользуясь небольшим ветерком, она пока что очень медленно продвигалась вперед, так как подшипники вала перегревались. Сказочный остров Сент-Люсия, покрытый девственным лесом, был первым из увиденных нами Малых Антильских островов. Нырять начали у одинокого рифа Лос-Рокес, на побережье Венесуэлы. Но вода была мутная, а условия для работы неблагоприятные, и мы поплыли дальше. Теперь мы приближались к голландскому острову Бонайре и… к моему прошлому.

Я возвращался сюда спустя четырнадцать лет. Тогда, во время моего пребывания здесь, началась вторая мировая война и с нами обращались не очень приветливо; попросту приняли за шпионов, поддерживающих под водой связь с подводными лодками.

Знакомый плоский берег приближался. Каждая пядь его была насыщена воспоминаниями. Слева — маленький остров Бонайре, где я вместе с Йоргом Белером в те давние времена разбил первую палатку; справа — Пунт Фиркант, где мы вытащили на сушу заболевшего эмболией Альфреда фон Вурциана. Маленький сонный Кралендейк с большим губернаторским домом, знакомым нам по многочисленным визитам, явно расширился. Стало больше домов; на вновь построенном аэродроме как раз приземлялся самолет.

Когда мы приехали сюда в тот раз — трое жаждущих приключений студентов, все наше имущество умещалось в рюкзаке; кроме того, у нас еще было несколько пар копий; ласты и маски. Теперь я прибывал на собственном корабле, и все же начало моей деятельности было положено здесь.

На палубе прозвучала команда, и «Ксарифа» пристала к новому большому причалу. Сюда устремилась толпа людей, некоторые узнали меня. Подошел приветливый голландец и сказал:

— Господин губернатор уже ждет вас.

Затем мы перевели «Ксарифу» в Слэг-Бей, прелестную сонную бухту в северо-западной части острова, защищенную от ветра; вода в ней почти всегда спокойна. Кактусы высотой с дерево окружают там плитообразные обломки скал. Совершенно замкнутая внутренняя лагуна лежала в котловине, окаймленная склонами, покрытыми кактусами. Там ходили, словно на ходулях, огненно-красное фламинго и всюду летали пронзительно кричащие попугаи. Перед крошечным рыбацким поселком, расположенным в стороне от пляжа, были натянуты для просушки сети и вытащены на берег лодки.

Нашей первой и самой неприятной задачей было исследование дна корабля. По поручению одной немецкой фирмы мы выкрасили подводную часть «Ксарифы» десятью различными ядовитыми красками, и должны были исследовать, какие растения и животные там поселяются. Обрастание корабля значительно уменьшает его скорость, поэтому важно установить, как развиваются на отдельных частях корпуса корабля сообщества растений и животных — обрастателей. Во время путешествия мы наблюдали, как появлялись и исчезали на днище «Ксарифы» различные организмы. Несмотря на ядовитость краски, на ней все же оседали живые существа, своего рода пионеры. На них или вокруг них обосновались затем уже другие организмы.

Работа была очень неприятной, так как вибрации нашей динамомашины с такой силой передавались воде, что в некоторых местах было трудно удержать мундштук в зубах. Краски распределялись по обеим сторонам корабля равномерными участками. Мы по очереди проплывали мимо них, тонким скальпелем отделяли пробы обрастаний и ставили их в маленькие стаканы, пронумерованные так же, как и участки.

Все участники экспедиции уже у Лос-Рокес привыкли к аквалангам, а также к акулам, и поэтому можно было не медля начать наши экологические работы. Мы хотели более подробно исследовать строение карибских окаймляющих рифов и избрали в качестве подходящего места для наблюдений западную сторону маленькой бухты. Поросшее великолепными кораллами дно сначала полого опускалось, затем круто падало до семидесятиметровой глубины. Мы протянули веревку от берега через барьер и собрали все виды кораллов, которые росли в метре от нее справа и слева. На алюминиевых пластинах зарисовывали положение отдельных кустов, кроме того, фотографировали каждую деталь этого профиля. Мы пытались также добыть все обитающие в кораллах виды животных и отмечали виды рыб, проплывающих мимо в открытой воде.

При работах на большой глубине мы применяли сжатый воздух, в остальных случаях — кислород. С молотком и зубилом в руках мы целые дни проводили в спусках и подъемах. Большой рифовый окунь, сначала удивленно наблюдавший за этой усердной деятельностью, вскоре привык и каждое утро выплывал навстречу, словно приветствуя нас. В открытой воде он подпускал к себе на метр, если же лежал под скалой, то его можно было даже тронуть рукой.

Однажды, когда Эйбль и Шеер ныряли с приборами, наполненными сжатым воздухом, едва не произошел несчастный случай. Якорный трос лопнул, и лодку с Ксенофоном отнесло, причем он этого не заметил. Между тем оба всплыли с полными ведрами кораллов и не нашли лодку. Они работали, пока не израсходовали весь воздух, а теперь с трудом держались у поверхности, не желая бросать ведра, и кричали. Так как мотор не заводился, Ксенофону пришлось грести против ветра. Шеер и Эйбль бросили ведра, но акваланги тащили их вниз. Они начали глотать воду, и в этот момент им удалось сбросить баллоны. Из-за небольшой ошибки могло произойти несчастье.

Самая страшная опасность-паника. Начинающий, который сам медлителен и осторожен, подвергается меньшей опасности, чем тот, кто считает себя уже хорошим ныряльщиком. Мы с Джимми неоднократно советовали нашим людям не чувствовать себя слишком уверенными и заставляли их упражняться, как это принято во флоте: снимать и надевать маски под водой, вытаскивать и вставлять в рот мундштук, производить смену приборов. Джимми даже заставлял их делать на дне моря стойки на голове и сальто.

Эйбль уединился от нас и часами просиживал на одном и том же месте среди кораллов. Рыбы постепенно привыкли к его присутствию, и он мог изучать их нормальный распорядок дня. Особенное внимание он обращал на червеобразных рыб, которые чистили пасть и жабры более крупным видам.

Он заметил, что эти животные обитают вблизи одного из коралловых кустов, и большие рыбы регулярно приходят туда, когда хотят, чтобы их почистили. Если они видят, что место занято другой рыбой, они шныряют вблизи и терпеливо ждут, когда наступит их очередь. Возле таких кустов все происходило так же, как в салоне парикмахерской. Клиенты обслуживались один за другим.

Интересно было то, что большие рыбы — чаще всего рифовые окуни принимали совершенно определенную позу, приглашая «парикмахера». Они неподвижно становились над коралловым кустом, закрывали пасть и растопыривали жабры. По этому сигналу приходили чистильщики и усердно принимались за работу. Они гонялись за крошечными рачками, которые, по словам Эйбля, поспешно покидали рифовых окуней. Кроме того, как я заметил еще в Австралии, они проплывали через пасть и жабры и чистили рот.

Когда рифовый окунь был удовлетворен и хотел закрыть пасть, он извещал об этом особым движением. Он закрывал рот одним махом, оставляя маленькую щель, и сразу же открывал снова. После этого все чистильщики поспешо покидали его. Даже если Эйбль нарочно вспугивал рифового окуня, тот никогда не забывал подать сигнал. Обе группы животных были связаны жестким кодексом, правила которого тщательно соблюдались.

Доктор Эйбль называет это «врожденным инстинктом». Оказывается, он так же характерен для отдельных видов животных, как и их внешний вид. Все пять видов чистильщиков рыб, которые смог определить Эйбль, имели яркий желтый узор. Эйбль сделал из этого вывод, что таков знак их «гильдии».

При киносъемках мы принесли в воду зеркала, чтобы освещать ими затененные места. Как только первая рыба увидела себя в таком зеркале, она набросилась на свое изображение и начала сражаться с ним. Это тоже было интересно для специалиста по психологии животных, так как позволяло предположить, что рыбы имеют в рифе определенные районы, которые они рассматривают как собственное владение и защищают. Увидев свое изображение в зеркале, рыбы приняли его за сородича, претендующего на их место, и с бешенством набросились на «агрессора».

Большой рифовый окунь с такой яростью кинулся на зеркало, что оно разбилось. Мы оставили куски на дне и совсем забыли об этом. Когда через два дня мы вернулись на это место, рыбы все еще боролись. Некоторые были уже совсем изнурены, с израненными головами. Пришлось убрать осколки со дна, чтобы восстановить таким образом мир в коралловом рифе.

Между тем Шеер и Гиршель подготовляли прожекторную установку. Чтобы иметь возможность впервые показать в наших фильмах кораллы в их настоящих великолепных красках, мы установили на борту два тридцатикиловаттных генератора, питавших током несколько подводных прожекторов. Расстояние от судна до места съемок ограничивалось длиной кабеля (у нас их было два — 300 и 500 метров), которые мы могли употреблять отдельно или соединять последовательно. Они весили больше 1000 килограммов, и мы прикрепили к ним через каждые пять метров поплавки, чтобы они плавали у поверхности. В лодках были установлены ящики с переключателями, от которых вниз к прожекторам вел более тонкий кабель длиной в 120 метров. Генератор давал 220 вольт, внизу же мы получали всего 110 вольт, главным образом из-за большого сопротивления в самих кабелях.

Под водой я знаками сообщал ныряльщикам, как они должны держать прожекторы и передвигать их во время съемки. Все, в том числе и Лотта, должны были работать осветителями. Прожекторы имели мощность в пять киловатт, тем не менее при цветных съемках они обеспечивали достаточной освещенность только на расстоянии трех метров.

Как только мы освещали коралловые кусты, возникали самые необычайные яркие краски. Невзрачные зеленые или коричневые цвета внезапно превращались в кричащие красные, желтые или оранжевые. Остается тайной, зачем природа создала такие великолепные краски в глубине моря. На глубине более десяти метров вода поглощает все красные и желтые лучи и ни одно морское существо не видит их там. Они пробуждаются только искусственным светом. Некоторые сверкают так ярко, будто с самого возникновения ждали того, чтобы один раз в это мгновение показать всю свою красоту[11].

Мы обещали кинопрокатным фирмам, финансировавшим наше путешествие, привезти фильм об экспедиции. При этом нужно было избегать комментариев; происходящее должно было сопровождаться только диалогами. Без сценария, актеров и режиссера это было нелегкой задачей. Мы сделали все, что могли. Все интересное, что приключалось с нами, мы старались превратить в эпизод для нашего фильма. Целыми ночами я придумывал диалоги, и каждый на борту должен был играть ту или иную роль.

Чтобы удовлетворить заказчиков, мы даже диалоги снимали под водой. Наши ныряльщики рассуждали обо всем, что видели, — значит, мы должны были под водой продумывать роли, делать пробы, повторять сцены и обмениваться знаками. Рыбы с удивлением следили за этим представлением.

Однажды Чет объявил, что ему надоело оставаться одному над водой. Этот страстный удильщик разъяснил нам преимущества забрасывания удочки не над, а под водой.

Джимми дал ему прибор и проводил на двенадцатиметровую глубину. Там Чет уселся на краю круто обрывающейся коралловой скалы, открыл свой чемоданчик со всевозможными приманками, и надел на крючок красивую рыбу. В то время как мы усердно снимали, он забросил — при замедленной съемке — удочку.

Под водой он все хорошо видел и подвел приманку прямо к пасти рифового окуня. Судя по окраске, тот отдыхал; но когда приманка стала раскачиваться перед его носом, он все же открыл, наконец, пасть и сонно проглотил ее. Чет привычно дернул удочку вверх и смотал ее. Мы сидели кругом среди кораллов, аплодировали и… вели замедленную съемку.

Лотта спустилась под воду с другой удочкой. Вместо приманки она прицепила блестящий елочный шар, заполненный дробью и воском, и хотела гипнотизировать им рыб. Некоторых животных можно, так же как и людей, усыпить, привлекая их внимание к блестящему предмету. Я снимал, и шутка почти удалась. Лотта держала шар непосредственно перед глазами рыбы-свистульки, которую сначала это раздражало. Она плыла по кругу, чтобы избавиться от блестящего предмета, и смотрела при этом вверх. Постепенно она привыкла к шару, и ее движения стали более медленными. Наконец, он качался над ней, а она качалась как зачарованная под ним. Лотту нельзя было разубедить в том, что она загипнотизировала рыбу.

Однажды, когда Эйбль работал под водой, прибыло известие, что он стал отцом крепкого мальчика. Зоммер быстро прыгнул за борт с бутылкой шампанского и поздравил его на дне. Это тоже стало эпизодом нашего фильма. Мы сколачивали его кусок за куском.

Моя задача заключалась в координировании работы над фильмом, отражающим нашу научную деятельность. Мы работали группами; иногда на палубе происходило настоящее вавилонское столпотворение. Шеер с невозмутимым спокойствием сидел, окруженный ежедневно выносимыми наверх кораллами и животными, сортировал и надписывал, снимал на цветную пленку и консервировал каждый экземпляр в отдельной банке.

Правда, иногда мы слышали его крик и видели, как он взволнованно бегает по палубе и взбирается по вантам. Мы уже знали, что случилось. Наш бортовой кот Муш персидской породы тоже питал к рыбам интерес, хотя и не научный.

Вечером сидели в салоне на палубе, обсуждали проделанную работу и утверждали программу следующего дня. Затем продолжали свою деятельность в фотокомнате и лаборатории, чистили камеры и прожекторы, составляли планы съемок и очередности работ. Ксенофон неутомимо приводил в порядок снаряжение и следил за его состоянием. Меню тоже должно было обсуждаться. В некоторые дни Лотта и Зоммер, выполнявшие обязанности затейников, устраивали концерты долгоиграющих пластинок, игры для всех или шумную вечеринку. В остальные дни мы читали или играли в шахматы. Когда становилось особенно уютно, Зоммер приносил свою, гитару.

На третьей неделе ветер переменился, мы перевели «Ксарифу» на остров Малый Бонайре и стали на якорь перед тем одиноким деревом, где когда-то была наша палатка. Однажды во время киносъемки у рифового склона прожекторы внезапно полетели вниз, в глубокую воду. Ныряльщики уцепились за них и умчались верхом, как Мюнхгаузен на ядре.

Что случилось? Очень просто: якорь «Ксарифы» соскользнул с крутого кораллового склона, и сильный ветер погнал судно в море. С корабля свисал главный кабель, ведущий к лодке с ящиком переключателей, а от нее — к прожекторам. Все это быстро увлекалось в открытое море.

Кроме того, «Ксарифа» крутилась вокруг своей оси, и так как якорь свисал теперь вертикально над бездной, главный кабель перепутался с ним и очутился в опасной близости к винту. Мы должны были все это распутывать в бездонном море. Лишь через два часа снова удалось стать на якорь перед рифом.

Благодаря причуде Джимми мы стали участниками еще одного приключения. Работа затянулась далеко за полдень, и мы уже собирались вытащить прожекторы, когда Джимми предложил спуститься еще раз при закате солнца под воду и дождаться быстро наступающей в тропиках темноты. Ведь можно и ночью освещать прожекторами дно.

Нырнули вчетвером: Джимми, Гиршель, Лотта и я. Наступление сумерек на дне моря — призрачное зрелище. Тени расплывались, и свет прожекторов становился все более заметным. Прошло не более десяти минут, как уже было совершенно темно. Световой конус выхватывал причудливые формы из черной бездны.

Мы хорошо знали местность и уверенно двигались среди рифов. Я немного удалился и попробовал заснять вращающиеся прожекторы и черные силуэты фигур. Тут я вдруг подумал о том, как неосторожно мы вели себя. Здесь часто по вечерам появлялись большие акулы, сейчас не было видно ни одной, но свет прожекторов тоже не очень далеко распространялся, и я убежден, что несколько акул издали наблюдали за нами. Куда бы мы ни направляли свет прожекторов, везде открывался тот же вид, что и днем. Далеко не все рыбы стояли неподвижно и отдыхали, некоторые деловито плавали взад и вперед. Это тоже свидетельствовало об их ориентации в пространстве не только при помощи органов зрения.

В двухметровом кусте горгонарий, среди колеблемых течением длинных тонких ветвей, параллельно одной из них, словно палка, висела рыба-свистулька. Удивительно, что она находилась в том же положении по отношению к ветвям, как и днем.

Еще четырнадцать лет назад я обратил внимание на особое поведение этих животных. Они избрали своей добычей маленьких рыб рифа и стараются перехитрить их, либо притаившись возле кораллов, так что сами выглядят как ветви, либо передвигаясь верхом на спине безобидной рыбы-попугая, тесно прижавшись к ее телу, как прилипалы к телу акул, и незаметно приближаясь к маленьким животным.

Теперь я увидел рыбу-свистульку, выполняющую свой маневр в полной темноте. По-видимому, она становилась между ветвями намеренно, ведь иначе господствовавшее там течение отнесло бы ее.

Это означало, с одной стороны, что она ясно «видела» эти ветви и их положение даже и в темноте и, с другой стороны, что она этим обманывала маленьких рыб. Вероятно, ей это удавалось, а следовательно, обманутыми оказывались не только глаза рыб, но и органы обнаружения на расстоянии…

Погода все ухудшалась. Поэтому мы решили уехать на острова Галапагос раньше, чем было запланировано, но зато на обратном пути еще раз остановиться на Бонайре. На прощание мы украсили «Ксарифу» множеством сигнальных флажков и пригласили на коктейль всех уважаемых граждан острова. Большинство гостей осталось до полуночи и провожало нас.

На следующее утро прибыли в Кюрасао. Открылся старый подъемный мост у Виллемстада; мы вошли в Шоттегат.

На третий день, пожав на прощание множество рук, мы покинули Кюрасао. Через четыре дня с попутным ветром прибыли в Панаму. Рождественские дни провели в Кристобале; затем переплыли канал и с надутыми парусами пересекли экватор, а на следующий день увидели впереди сушу. Между кроваво-красными вечерними облаками возвышалось несколько огромных кратеров…

ОСТРОВА ГАЛАПАГОС

Острова Галапагос, или «Проклятые острова», как их назвали испанские завоеватели, — интересны для всех, кто изучает природу и происхождение человека. Впечатления, полученные здесь Чарльзом Дарвином во время кругосветного путешествия в 1815 году на исследовательском судне «Бигль», привели его к созданию теории происхождения животных и людей. Именно здесь он заложил основы учения, которое впоследствии ложно истолковывалось и оспаривалось как ни одно другое.

Посетив эти острова, мы тоже поняли, почему их назвали «проклятыми островами». Увидели их вечером, ночью медленно приблизились к ним, а утром они исчезли. Нас отнесло одно из сильных морских течений.

Сразу после отъезда из Панамы мы организовали из числа участников экспедиции дополнительную вахту, чтобы обнаружить замеченное в 1925 году Бибом место завихрения течений. Покинув мутные воды Панамской бухты, мы видели несколько сталкивающихся течений, но нигде не обнаружили места столкновения. Температура воды равномерно падала. Теперь вблизи островов Галапагос у нас не было никакого сомнения в том, что мы находимся уже в холодных водах так называемого течения Гумбольдта.

Архипелаг, состоящий из десяти больших и множества маленьких островов, расположен как раз у места встречи этого холодного течения, устремляющегося дугой с юго-востока с берегов Перу, и экваториального, воды которого градусов на восемь-десять теплее. Вполне вероятно, что у одного острова можно нырнуть в холодную воду, в то время как у другого она тропически теплая.

Этим странным климатическим условиям на островах соответствует их животный мир. Экватор пересекает архипелаг, тем не менее здесь обитают морские львы и пингвины. Но, помимо них, есть также тропические животные, например большие ящерицы и черепахи. Как нам самим еще предстояло увидеть, были даже рыбы, обычно встречающиеся только у коралловых рифов. На небольшой площади здесь антарктическая фауна соседствует с тропической.

Часов в десять утра мы уже ясно видели острова. Равномерно поднимающиеся конусы вулканов Чатам и Индефатигабл все выше вырастали из моря.

Мы смотрели в бинокли на поросшие тощим кустарником лавовые склоны, по которым, как мы знали из описаний, трудно взбираться.

Во время посещения острова Дарвином через колючий кустарник вверх по склонам вели ясно различимые дороги. Испанские морские разбойники, которые приходили сюда, знали эти дороги, как знали и то, что они ведут к скудным водным источникам, расположенным в высоколежащих частях острова. Они были проложены огромными слоновыми черепахами, от которых и происходит название архипелага. «Галапагос» по-испански значит «черепаха». Дарвин еще видел большое количество черепах, передвигавшихся вверх и вниз по этим дорогам. Так как экипажи проплывавших, мимо кораблей ловили их сотнями и забирали на борт в качестве живого провианта, теперь они почти полностью истреблены.

Тогда попадались такие большие экземпляры, что поднять их могли лишь шесть-восемь человек. Животные были глухими. Если Дарвин подходил к ним сзади, они замечали его, когда он был совсем рядом. Тогда они издавали шипящий звук и притворялись мертвыми. Если он становился на их спину и стучал по панцирю, они поднимались и везли его на себе.

От больших экземпляров получали до ста килограммов мяса, а сало перетапливали. Охотники за черепахами имели обыкновение делать надрез на коже около хвоста и смотреть, достаточно ли под панцирем жира. Если нет, они выпускали животных. Как утверждали, такая операция не особенно вредила черепахам.

У Кикер-Рок, живописной скалы, вертикально поднимающейся из моря на высоту ста пятидесяти метров, мы подплыли совсем близко к Чатаму. Вода была молочно-зеленая и совершенно мутная. Затем мы вошли в бухту Врак, и наши якоря загремели в глубине.

Комендант, представитель эквадорских властей, лично прибыл на борт. Он пригласил нас вечером в военное казино и мы вместе поехали в баркасе на сушу. Около пятидесяти печальных хижин окаймляли бесцветный, запыленный пляж. Они были примитивно сколочены из досок и кусков жести. Прогресо, главный поселок острова, насчитывающий пятьсот жителей, расположен высоко в горах в более влажной местности.

Мы купили несколько ананасов, выращиваемых там, и затем отправились к огороженному опрятным заборчиком памятнику Дарвину. Затем начальник принял нас в красиво обставленном казино и продемонстрировал свою радиолу. Наши, матросы угрюмо шатались по улицам. Они увидели все, что можно было увидеть в этом безотрадном месте, и купили вcе, что можно было купить. Куда ни доставал взор, везде был только грязный песок и черная лава, поросшие колючим безлистным кустарником, в котором попискивало несколько птичек.

На следующее утро Чатам остался позади. Мы приближались к острову Худ, который Биб определил как самый красивый из островов Галапагос. Нас сопровождали многочисленные олуши и крачки, из воды выскакивали дельфины и большие макрели, на некотором расстоянии у поверхности двигался одинокий плавник акулы. После жаркой, влажной Панамы и печальной бухты Врак мы свободно вздохнули в этом прекрасном нетронутом мире. Отправились к одинокому утесу между островами Гарднер и Худ, который Биб назвал Осборн. Он возвышается на пятьдесят метров и напоминает сад. Среди нагромождений растрескавшихся лавовых скал росли кактусы и пестрый мох, цвели кусты, кружили черные, как смола, и белые птицы.

— Видите их? — взволнованно крикнул Эйбль. Он наблюдал в бинокль за плоской косой, расположенной в южной части острова. Там между черными утесами лежали коричневые иятна. Время от времени ветер доносил до нас мычание. Морские львы!

Как только «Ксарифа» стала на якорь и были спущены лодки, мы пошли туда на веслах. Из-за сильного прибоя высадка оказалась нелегкой. Морской лев длиной в добрых два метра, безостановочно плававший взад и вперед в мелкой воде, неприветливо заревел нам навстречу.

Вооруженные многочисленными кино- и фотокамерами, мы спрыгнули на берег. Некоторые самки, спавшие на солнце, удивленно приподнялись, но не двинулись с мест. Усатые малыши играли в неглубоких лужах и дрались. В десяти шагах сидел галапагосский сарыч и с интересом посматривал на нас. Ни одно из животных не проявляло страха!

Этот необычный факт известен еще с тех пор, как были открыты острова. Так как здесь нет хищников, у животных очень слабо развита реакция бегства. Почти к каждой птице можно приблизиться на расстояние до двух метров, так же и к морским львам и прочим животным. Исключение составляют только козы, свиньи и крупный рогатый скот, высаженные здесь пиратами и китобоями. Одичав, они снова обнаруживают нормальную реакцию бегства, свойственную их дико живущим предкам.

Это в самом деле проклятые острова! Дикие животные здесь ручные, а ручные животные, завезенные сюда человеком, ведут себя дико.

Когда мы ходили во весь рост, морские львы не очень-то подпускали нас к себе, но если мы ползли на четвереньках и вдобавок мычали, то могли даже прикасаться к ним. В то время как маэстро Чет устанавливал киноаппарат, доктор Эйбль, вооруженный записной книжкой, принялся за работу. Сначала он определил, что все животные западной стороны косы принадлежат к одному стаду, которое подчинялось столь усердно ревевшему на мелководье самцу. В стаде он насчитал 21 самку, имевшую по одному малышу, и трех бездетных. Немного в стороне на скале сидел молодой самец и тоскующе косился на гарем старого тирана. Он был один. Казалось, он ждал удобного случая.

Вскоре удалось поближе познакомиться с «хозяином». Мы увидели несколько самок, игравших в воде, и поплыли к ним с копьями и подводными камерами, чтобы понаблюдать, как они плавают. Море было мутное, на дне черная лава, покрытая растительностью. Мы думали, что самки уже недалеко, как вдруг на нас под водой набросился огромный самец. По его поведению было видно, что он не шутил. Он ринулся на нас с оскаленными зубами. Я нанес ему удар гарпуном, он заревел в воде, пустил пузыри, сделал крюк и направился к Лотте. Я снова попал в него, причем он, так же как и в первый раз, был слегка ранен. Очень обиженный, он держался, теперь на некотором расстоянии. Было видно, что он недоволен оскорблением, нанесенным ему при исполнении его законных обязанностей. Он сознавал, что не может бороться против моего копья, но давал ясно понять, что это копье было недозволенным оружием в кодексе морских львов.

Эйбль умолял нас не тревожить колонию. Поэтому мы засняли то, что нам было нужно, и оставили этот район ему. В последующие дни он почти не был на борту. Достойный ученик известного специалиста по психологии животных профессора Конрада Лоренца, он старался все наблюдения доводить до конца. Еду, а также палатку и одеяла мы должны были послать ему с лодкой, потому что он хотел спать возле морских львов. Зато он имел возможность изучать распорядок дня этих животных.

Утром, с восходом солнца, первым поднимался самец. Он сползал в воду, некоторое время плавал взад и вперед и испускал хриплый рев. Особенно громко он ревел у границы своего района, где находился молодой самец. Так он объявлял каждому, кто хотел слушать, что эта полоса со всеми находящимися на ней «дамами» принадлежит ему.

Вскоре самки тоже начали шевелиться, ради удовольствия бросали в воздух камни и радовались жизни. Встретив самца, они приветствующе покачивали головой и давали себя обнюхивать. Некоторые заходили в заигрываниях дальше и кусали его в затылок. Однако самец не был настроен шутить. Если какая-нибудь самка заплывала слишком далеко, он немедленно гнал ее обратно.

Между тем пробудились уже и детеныши и принялись резвиться в неглубоких лужах. Матери возвращались назад, обнюхивали их, разыскивали своих и кормили. При этом они, как заметил Эйбль, обращали внимание на то, чтобы малыши приветствовали их мычанием и покачиванием головы. Если детеныш лез не к своей матери, его прогоняли. Когда становилось жарче, самки и детеныши лежали на солнце и спали. Принимая самые странные позы, они с удовольствием чесались. Даже патрулирующий самец забывал свои обязанности, спал во время плавания и время от времени высовывал голову с закрытыми глазами из воды, чтобы подышать. Если течение относило его к скале, то он, не просыпаясь, слегка удалялся от нее. Проснувшись, он энергично ревел.

«Дамы» иногда ссорились и шипели друг на друга. При незначительных ссорах они ограничивались криками «Эк, эк!»; если же ссора становилась серьезной, то они ревели «Эй, эй, эй!». Самец немедленно спешил на берег и разнимал их. «Оу, оу, оу!» — объяснял он. Молодой самец тоскливо смотрел издали. Он кричал: «Оа, оа, оа!».

Самки оживлялись только к вечеру. Перед заходом солнца они еще раз отправлялись на охоту; уставшие, все выбирались на сушу, причем бравый самец последним. Малыши путешествовали от одной самки к другой, обнюхивали их и искали свою маму. Не находя ее, они жалобно кричали «Бё-ё-ё». Тогда мать сразу же отвечала таким же, но более низким «Бё-ё-ё». Постепенно становилось тихо. Только «хозяин» еще каждые пятнадцать-двадцать минут поднимал голову и озирался вокруг — больше всего его беспокоил молодой соперник. Затем засыпал и он. Эйбль тоже.

Мы отправились к восточному побережью острова Гарднер, где увидели несколько других колоний морских львов. Вода там тоже оказалась грязной, но зато немного дальше от берега она была кристально чистой. Здесь мы поплавали в аквалангах у поверхности и попытались подманить к себе самок морских львов. В одной колонии увидели самца, спящего на скале. Мы заманчиво и грустно промычали «Оаа!

— Оаа!»

«Дамы» сразу же насторожились. Они бросили взгляд на спящего повелителя и поползли в воду.

Мы нырнули на глубину двенадцати метров, на дно, и стали ждать. Молодые самочки уже подплывали. Мы никогда не видели что-либо более элегантное и грациозное, чем эти стройные животные! Они плыли, словно радуясь тому, что вода омывает их тело, и казалось, они совершенно не подвержены действию силы тяжести. Животное двигалось с прелестной грацией. Передние ласты служили им как веслами, так и рулем.

Мы с Лоттой стояли рядом на дне, Джимми, вооруженный кинокамерой, удалился от нас метров на пятнадцать. Услышав визг животных, мы тоже завизжали. Они вплотную приблизились к нам, кружили вокруг на расстоянии около метра и рассматривали нас своими большими коричневыми глазами, которые на суше выглядели столь тупыми и близорукими, но под водой обнаруживали любопытство и ум. Одна из самок остановилась возле меня, пустила пузыри и взвизгнула. Я тоже мог это сделать. Я выпустил еще более красивые пузыри и вложил в свой голос обольстительные нотки. Самочка приблизилась мордой к моей вытянутой руке. С затаенной радостью я одновременно прислушивался к постоянному жужжанию в воде — это работала кинокамера Джимми.

Затем молодая самка томным движением взвилась вверх, сделала вдох и вернулась назад. Второе животное почти касалось своей изящной усатой мордочкой наших ныряльных масок и с любопытством глядело через стекло. Быстрый поворот — и обе подплыли к безустанно снимающему Джимми. Они скользили вплотную над его камерой, кружили над ним и затем поспешно направились к берегу. Джимми исполнял на дне моря нечто вроде пляски Святого Витта. Судя по его жестам, он заснял сцену, о которой давно мечтал.

Мы воспользовались тем, что вода была необыкновенно прозрачна, и засняли на кинопленку огромные стаи рыб-солдатов и желтохвостиков, крутившихся возле нас. Поразительно, что эти рыбы, так же как птицы и морские львы на суше, не обнаруживали страха. На земле отсутствие страха могло объясняться тем, что там не было хищников, зато под водой хищных рыб, в том числе и акул, было вполне достаточно. Тем не менее рыбы были более ручные, чем где-либо в другом месте. Представители одного из видов рыб-хрюшек, появившиеся плотной стаей, даже давали прикоснуться к себе пальцами. Объяснение могло быть только одно: здесь такое невероятное богатство мира рыб, что хищники должны быть постоянно сытыми и усталыми; таким образом, отдельные животные становятся сравнительно беспечными и небоязливыми.

У восточной оконечности острова Гарднер, где перед побережьем расположена большая лавовая скала, мы ныряли при сильном волнении. Едва ли можно поверить тому, что мы видели здесь под водой. Участок плоского песчаного дна, расположенного на глубине двадцати метров и окаймленного большими камнями, казалось, был устлан ковром из рыб, Десяти-двадцатифунтовые рифовые окуни со всех сторон приближались к нам, как будто хотели добровольно предложить себя на обед.

За стеной, образованной квадратными камнями, Лотта обнаружила большого спящего ската-хвостокола. Она спугнула его гарпуном, и он был так этим удручен, что налетел на камень и сбил его. Одновременно Джимми толкнул меня в бок: шестнадцать больших скатов-орляков замкнутым строем плыло в нашем направлении!

Джимми обслуживал камеру с хладнокровием англичанина. Массивные животные медленно пролетели над нами, словно допотопные летающие чудовища. Затем внезапно появились морские львы. Они стали кружить вокруг нас. Заглянув несколько позже в трещину в лаве, я обнаружил там не менее дюжины больших лангустов. Протянув свои усики, они сидели рядышком, словно на представлении в театре. Мы подозвали лодку, и Ксенофон подавал мне одно копье за другим. За каких-нибудь пять минут я вытащил всех лангустов наверх — девятнадцать килограммов! Они были украшены великолепным красным и синим узором. Двое как раз сбросили покров, и панцирь был еще мягким, незатвердевшим.

Мы побывали также на крошечном острове, расположенном восточнее Осборна, и назвали его Ксарифа. Здесь море буквально кишело рыбами. Вокруг островов Галапагос сталкиваются холодные и теплые течения, поэтому здесь гибнут огромные массы планктона, что привлекает миллиарды рыб, по следам которых идут и хищники.

Видели также несколько акул — некоторые значительной величины, но они мало интересовались нами. Так как их обеденный стол всегда богато накрыт, они, казалось, не хотели затрачивать усилия, чтобы придумать себе новые блюда.

Неделя прошла быстрее, чем мы думали. Мы ныряли и наблюдали, коллекционировали и фотографировали, затем течение изменилось, и вода стала мутной. На прощание мы устроили на пляже вечерний пикник. Пристрелили двух диких коз и зажарили их на открытом огне. Издали за нами наблюдали морские львы. В их среде произошли значительные изменения: старый самец был свергнут с трона!

Однажды утром Эйбль установил, что командование взял на себя молодой. Теперь старик сидел в стороне на том же месте, которое раньше занимал молодой. Возможно, я был косвенно виноват в этом. Может быть, я сломал его гордость ударами копья — мне вспомнился взгляд старого животного. В его жизни появилось что-то новое, превосходящее. Возможно, это дало сопернику необходимый толчок, чтобы оттеснить старого властелина.

Спустя четырнадцать дней на острове Сеймур мы увидели огромную колонию из нескольких сот животных. В стороне, на строго ограниченном небольшом участке сидело несколько старых полуослепших самцов, доживавших свой век, словно в приюте для престарелых. Их победили и вытеснили. Старые и усталые, они жили теперь рядом с несколькими ссохшимися трупами морских львов, скончавшихся некоторое время назад. Вероятно, вспоминали о днях, когда они, сильные и властные, плавали перед своими участками берега, а к ним подплывали «дамы» и кусали в затылок. Их время прошло, никто теперь не обращал на них внимания. Природа, выдвигающая все сильное и молодое и отбрасывающая все старое и слабое, выделила им в качестве особой милости небольшое место, где они могли спокойно умереть.

На острове Флореана мы посетили могилу известного доктора Риттера, судьбой которого в свое время много занималась печать всего мира. Участок, когда-то принадлежавший ему, одичал, от дома ничего не осталось. В кустах я нашел маленькое, совершенно оплетенное растениями каменное кресло, на котором Риттер имел обыкновение сидеть и думать.

Он прибыл в 1929 году на острова Галапагос, чтобы вести здоровый образ жизни и размышлять на досуге о делах нашего мира. Может быть, его образцом был Ницше, размышления которого в одиночестве на скалах Рапалло вдохновили на создание его Заратустры. Но у Риттера вышло иначе. Первые два года были для него и спутницы его жизни, Доры Кервин, очень тяжелыми. Они читали книгу Биба об островах Галапагос и не приняли во внимание, что тот, будучи зоологом, видел острова сквозь розовые очки. Сухая пыльная действительность была ужасающей. Риттер обнаружил в возвышенных районах острова воду, но прошло очень много времени, пока ему удалось после тяжелой борьбы заставить сухую почву кормить его.

Зато прибыли богатые американцы и заинтересовались человеком, который разгуливал нагим и хотел дожить до ста сорока лет. Они оставили ему предметы первой необходимости и консервы. Потом, привлеченная газетными сообщениями, появилась австрийская баронесса, которая привезла с собой трех молодых людей и поселилась невдалеке. Она провозгласила себя королевой Флореаны. Вскоре между обеими группами начались споры.

Через два года все было кончено. Баронесса и один из молодых людей бесследно исчезли. Второй уехал домой, труп, третьего нашли полуистлевшим на одной песчаной косе. Риттер же, который был вегетарианцем, умер, отравившись мясными консервами.

Внизу, у бухты, еще и теперь живет семья Виттмер, которая не гналась ни за какими возвышенными идеями, но усердной работой заложила плантацию и занималась рыболовством. Фрау Виттмер гостеприимно пригласила нас в свой хорошенький домик. Последний парусник, плававший под германским флагом, который останавливался здесь, был «Морской дьявол» графа Лукнера — тот самый, который я приобрел и потом потерял в конце войны. У фрау Виттмер были взрослые сын и дочь; второй мальчик утонул при рыбной ловле. Если не считать горького одиночества, они были по-своему счастливы.

Наша следующая остановка была на острове Албемарл, самом большом в архипелаге; на этом острове еще совсем недавно происходили извержения вулканов. Кратеры стоят здесь один возле другого. Множество больших мант выскакивало непосредственно возле «Ксарифы» из чрезвычайно грязной воды, которая никогда не бывает прозрачной из-за взмученной в ней лавовой пыли. Сильные течения требовали здесь, как и везде между островами, большого напряжения от наших штурманов. Мы проплыли вдоль изборожденного трещинами лавового побережья и стали на якорь в бухте Тагус, заполненном водой небольшом кратере, у склонов которого под водой виднелись многочисленные светлые пятна — остатки затонувших кораблей.

В мутной воде резвились — сначала мы приняли их за рыб — жизнерадостные пингвины, которые шаловливо ныряли и всплывали. На темных скалах вдоль побережья всюду сидели большие грязно-зеленые ящерицы — знаменитые морские ящерицы с островов Галапагос. Они достигают длины в полтора метра и выглядят как допотопные драконы. Самцы значительно крупнее самок и гребень у них больше. Как и у морских львов, каждый самец имел гарем самок и совершенно определенный район, который он энергично защищал от всяких посягательств. Когда мы приблизились, животные не проявили никакого страха. Самцы угрожающе смотрели на нас и кивали при этом головами.

Это их вызов на бой. Если в район хочет проникнуть другой самец, животные становятся на границе друг против друга и кивают головами. Внезапно одна ящерица молниеносно бросается на другую, и бронированные головы сталкиваются. Каждая старается оттеснить другую. С несколькими перерывами для отдыха такой бой может продолжаться до двух часов. Если один из партнеров сдается, то он распластывается на земле и его оставляют в покое.

На совершенно пустынном, поднимающемся ввысь острове-кратере Нарборо, к которому отправились из бухты Тагус, мы увидели скалы, облепленные сотнями таких морских ящериц. Они неподвижно лежали на камнях, а когда мы приблизились, все самцы начали кивать головами. Можно было подойти к ним и потянуть за длинные хвосты. В зоне прибоя было видно, как они пасутся среди водорослей; некоторые заплывали при этом в море на сотни метров.

В то время как Чет усердно снимал киноаппаратом, а Шеер занимался наблюдением за птицами, Эйбль попытался перенести самцов в чужие районы. Немедленно вспыхнули более серьезные схватки. Так как захватчик нарушил правила, то есть не приблизился к границе, кивая головой, — его беспощадно кусали. Он тоже чувствовал себя явно не в своей тарелке и тянулся к своему району. Достигнув его, — ящерицу относили не дальше чем на тридцать метров, самец снова выпрямлялся, вспомнив о своем мужском достоинстве. Теперь он был готов постоять за себя. Здесь право было на его стороне, он был дома.

Помимо многочисленных пеликанов, гнездившихся в манграх, и пингвинов, сидевших как фарфоровые фигурки на вулканических скалах, мы также видели неспособного летать корморана, крылья которого превратились в бесполезные культяпки. Такая деградация конечностей могла произойти только здесь, где не было хищников. В другом месте кормараны были уже давно истреблены.

К сожалению, в совершенно мутном море мы не смогли понаблюдать за пингвинами под водой, как это удалось Бибу.

Когда мы позже пристали к берегу в бухте Академии, чтобы купить у поселенцев картофель и мясо, мы увидели пойманного пингвина, которого держали в кухне; он очень печально смотрел на окружающих. Мы купили его и дали ему кличку Бенни. Вскоре он стал на борту безраздельным властелином. Наш бортовой кот Муш выгнул спину и в испуге взобрался на мачту. Всегда в хорошем настроении, Бенни самоуверенно ковылял по палубе. Он был любимцем всех, за исключением наших офицеров, которые желали бы видеть палубу чистой, и юнги, которому всегда приходилось убирать за ним.

От Албемарл мы отправились к острову Сеймур, на котором во время войны была расположена большая американская военная база, затем дальше к Индефатигебл, откуда мы сделали вылазку к живописным скалам Ги-Фоукс. Мы ныряли во многих местах, коллекционировали и фотографировали морской мир, но нигде не нашли такой прозрачной воды, как у острова Худ.

Последняя остановка была в большой бухте Дарвина у острова Тауэр, в которую, несмотря на узкий проход, мы все же вошли. Вдоль живописных стен этого бывшего кратера в кустах и деревьях гнездятся тысячи олуш и фрегатов, а среди скал мы увидели редких, считавшихся вымершими морских медведей.

Эйбль предпринял экскурсию к открытому Бибом кратерному озеру Арктурус и обнаружил там неизвестные еще виды планктона. Шеер провел здесь, как и везде на протяжении нашего путешествия, помимо исследований над птицами, также и геофизические измерения, которые дали интересные материалы о сумеречном свете на тропических островах.

Настал день, когда мы с грустью смотрели на исчезающий позади нас Тауэр. Время, которое нам было предоставлено, истекло. Помимо живой свиньи, двух больших черепах и одного пингвина, у нас на борту было много больших морских ящериц. Капитан Дибич терпеливо смотрел, как открывались клетки и животных кормили на палубе.

В нежном розовом свете великолепного заходящего солнца мы видели, как исчезают вдали Проклятые острова.

ОСТРОВ СОКРОВИЩ

С корабля нелегко обнаружить знаменитый остров Кокос, на котором, по слухам, спрятаны три сокровища общей стоимостью от сорока до шестидесяти миллионов долларов. Он лежит приблизительно в трехстах милях к северо-востоку от Галапагосских островов, крошечно мал и обычно окутан плотными дождевыми облаками. Когда корабль приближается к крутым, покрытым непроходимым девственным лесом берегам, они выступают из серой мглы — призрачно, словно летучий голландец, — часто лишь в последний момент.

Нам выпало редкое счастье — был солнечный день. Опоясанный снежно-белыми волнами прибоя, остров поднимался из темно-синего моря, отливающего ядовито-зеленым цветом.

Сначала мы направились в бухту Чатам, где, однако, было сильное волнение, и поэтому мы стали на якорь в крохотной выемке между высокими скалистыми берегами и маленьким, лежащим перед берегом островком. Я определенно чувствовал, что в этой бухте что-то случилось. Едва мы бросили якорь, как «Билл I» был спущен на воду. Не прошло десяти минут, как мы с Ходжесом, Гиршелем и Лоттой, взяв с собой большую кинокамеру, спустились под воду у левой стороны бухты. Первое, что мы там увидели, были три акулы-молота длиной в четыре метра.

Они плыли рядом, в нескольких метрах от поверхности. На дне, где глубина достигала двенадцати метров, мы присели на корточках между высокими коралловыми кустами, и я спокойно, не суетясь, стал снимать эту сцену. Сначала я Держал в поле зрения одну акулу-молот, затем дал ей отплыть и повернулся к другой. Третья плыла за ней на некотором расстоянии. Животные проплывали над нами, словно тяжелые бомбардировщики, не уделяя нам ни малейшего внимания. Когда они исчезли, мы провели оживленное собрание, в течение которого, словно глухонемые, объяснялись выразительными знаками.

Теперь мы имели возможность подробнее осмотреть дно. Оно было покрыто группами кораллов высотой от двух до трех метров. Я рассматривал их с уважением, потому что это были крайние, наиболее выдвинутые к востоку форпосты большой индо-тихоокеанской коралловой области, самая западная граница которой вдается в Суэцкий залив. В то время как в Карибском море развилась совершенно своеобразная коралловая фауна, в которой выдающуюся роль играют мягкие, гибкие роговые кораллы, коралловый мир от Красного моря до южных морей и дальше обнаруживает большое единство. Подобно тому как и у южной границы этой области, где мы ныряли у острова Герои, здесь было небольшое количество видов, но зато они покрывали значительные пространства. Между кустами попадались редкие рыбы, однако было много акул.

Несколько маленьких стройных белоперых акул плыли в нашем поле зрения. Они достигали длины полтора-два метра и кружили вокруг нас на безопасном расстоянии. Лотта взволнованно указывала на что-то за моей спиной — там снова появились акулы-молоты. Они, вероятно, плавили в бухте по замкнутым кругам, ибо появились с того же направления, что и раньше. Одну, имевшую шрам от укуса над жабрами, я сразу же узнал. На этот раз я поплыл с киноаппаратом вверх, прямо на нее. Заметив меня, она сделала испуганное движение и поплыла прочь.

Эти трое приплыли и в третий раз, с той же стороны. Я заснял всю катушку, и мы, довольные, снова выплыли на поверхность. Предчувствие не обмануло меня. Очень часто при первом посещении нового места можно увидеть то, к чему не подготовлен и что впоследствии не повторяется. На этот раз я сделал соответствующий вывод, и все было приготовлено. Лотта фотографировала, а я накручивал кинокадры, о которых мечтал уже пятнадцать лет.

Так как «Ксарифа» сильно качалась в набегающем с двух сторон прибое, мы перешли в бухту Вафер, одну из красивейших в мире. Мы все стояли на палубе и смотрели на трехсотметровые, заросшие бархатной зеленью скалистые стены в правой стороне бухты, с которых вниз, в море, низвергались длинные серебряные нити водопадов. Вверху громоздился девственный лес. Плоский песчаный пляж перед нами окаймлялся высокими кокосовыми пальмами, за которыми круто поднимались к вершинам острова лесистые склоны.

В бинокль мы видели остатки хижины капитана Гисслера, который прожил на острове 20 лет, одинокий и озлобленный. Он один имел концессию правительства Коста-Рики на поиски сокровищ. Несмотря на это, он был свидетелем бесчисленных других экспедиций искателей кладов.

Как только мы надежно стали на двух якорях, все заторопились на берег. Каждого охватила лихорадка, которой не избегает никто из приближающихся к Кокосу. Диаметр острова составляет около пяти миль, поэтому кажется невозможным проглядеть сокровища, и только ступив на землю, можно понять коварство острова. Сколько книг было написано о Кокосе, столько же разных данных приводится об отдельных сокровищах. Первое, по слухам, относится к семнадцатому веку; оно было спрятано здесь некиим капитаном Эдвардом Дэвисом, командовавшим целым флотом пиратских кораблей и имевшим под своим начальством временами более тысячи человек. Между прочим, он организовал в 1685 году нападение на город Леон в Никарагуа и захватил несколько нагруженных сокровищами галеонов. Его корабль «Бэчелорс Дилайт» наводил страх на испанцев и был им хорошо известен. Дэвис доставил свои сокровища в бухту Чатам; золота было столько, что при дележе золотые пиастры отмерялись кувшинами.

Вероятно, не только он, но и некоторые из его людей спрятали на острове свою долю, так что здесь должны лежать и другие клады. Один из этих кладов, по-видимому, нашел матрос Боб Флауэр, который в 1875 году поскользнулся в зарослях, покатился по крутому склону оврага и упал прямо на кучу золотых монет. Он взял с собой столько, сколько мог унести, — возвратиться он, очевидно, не имел возможности. О расположении главного сокровища существуют лишь неопределенные сведения. Капитан Дэвис в старости жил на Ямайке как всеми уважаемый и сказочно богатый человек.

Меньше разногласий в вопросе о кладе Бенито Бонито, офицера в отставке португальской армии, одного из самых жестоких морских разбойников своего времени. Он бесчинствовал сначала в Вест-Индии, затем у западного побережья Южной Америки, между Перу и Мексикой. Свой клад, стоимостью тоже во много миллионов долларов, он спрятал в 1820 году в северной части бухты Вафер, где мы сейчас находились. И там возвышаются крутые склоны, покрытые лесом только наверху. Через живописный проход в скалах можно видеть соседнюю бухту. Здесь часть нашей команды сошла на берег.

Самым большим, однако, считается третий клад, о размере которого существуют довольно точные данные. Он происходит из Лимы, которой в 1821 году угрожали войска генерала Боливара. Находившемуся в бедственном положении губернатору пришла мысль перенести сокровища церкви и города на борт случайно оказавшегося в порту Каллао английского торгового судна «Мэри Рид» под командой некоего капитана Томпсона. В Южной Америке были высокого мнения о надежности англосаксов — однако это искушение оказалось для Томпсона слишком большим. Часовые были убиты, и ночью, в туман, корабль отплыл… к Кокосу.

Эти богатства, зарытые в бухте Вафер, сказочны. Между прочим, там была статуя Девы Марии из чистого золота в натуральную величину. Корабль скоро был пойман, и вся команда вздернута на реях — за исключением Томпсона и одного матроса, которые должны были указать место клада. Обоим удалось бежать. Матрос умер, а Томпсон подружился с человеком по имени Китинг, в доме которого, в Ньюфаундленде, он жил до самой смерти. Он был угрюм и замкнут и никогда не выходил днем. На смертном ложе он доверил Китингу карту, на которой было отмечено место, где спрятаны сокровища. Тот нашел богатого купца, финансировавшего поездку на Кокос; она кончилась убийством и мятежам, а Китингу удалось уйти лишь с крошечной частью клада, на которую он потом и жил. Эту историю услыхал Стивенсон от одного старика в портовом трактире в Сан-Франциско. Она вдохновила писателя на его знаменитый роман «Остров сокровищ».

Есть еще несколько карт второго и третьего кладов; эти карты сложными путями попали в руки любителей приключений. Кокос видел также много именитых искателей кладов, в том числе известного спортсмена сэра Малькольма Кэмпбелла и одного английского адмирала.

Главная трудность при поисках заключается в характере самой местности вулканической, изборожденной сотнями оврагов и пещер, покрытой непроходимым влажным девственным лесом. Почти все время идет дождь. Крохотные муравьи нападают на всякого, кто проникает в чащу. Крутые склоны могли частично обвалиться и засыпать пещеры. Некоторые из хорошо оснащенных экспедиций выкопали большие рвы и пробили штольни в горе. Возможно, один из кладов уже давно найден, но об этом молчат. Тот, кто его нашел, должен был бы остерегаться проронить о нем хоть слово. Однако это маловероятно. Ведь для того чтобы попасть на Кокос, нужен корабль, а для корабля — команда. И если золото действительно блестит, редко случается, чтобы причастные к этому люди разошлись тихо и с миром.

Зоммер был единственным, кто холодно относился к кладам. Будучи радистом, он добился на Кокосе самого большого достижения за всю нашу экспедицию. При поддержке радиолюбителей Панамы и Коста-Рики он соорудил в бухте Вафер первую в истории острова любительскую радиостанцию. Много любителей во всех частях мира, следивших у своих аппаратов за ходом нашей экспедиции и оказавших нам много ценных услуг, приложили все усилия к установлению контакта с нашими позывными TI 9AA с Кокоса. Но так как бухта окружена высокими скалами, только три станции добились при этом успеха.

Однако на следующее утро Зоммер прибыл на борт очень бледный. Ночью края палатки внезапно поднялись, и возле него появилось большое рыло. Два кабана и восемь поросят взрыли землю вокруг палатки. Они много раз возвращались.

Наш первый офицер, страстный охотник, немедленно повесил на плечо ружье и провел следующую ночь на острове. Правда, он вернулся не с поросенком, как мы ожидали, а с молодым оленем. Какой из кораблей высадил здесь оленей, мы так и не смогли выяснить.

Говорят, на вершину заросшей до самого верха горы никто еще не взбирался. По поводу этого у нас были самые благие намерения, но, когда все было готово, начался дождь. Сэр Кэмпбелл даже предполагал, что там, наверху, прячутся инки, которые когда-то давно спаслись на острове. Он утверждал, что слышал ночью у палатки странные шорохи и заметил беспокойство своей собаки. Пожалуй, это можно объяснить присутствием оленей.

Мы работали с нашими камерами с утра до ночи, чтобы использовать каждый солнечный день и солнечный час. Еще трижды возвращались мы в маленькую бухту, снова видели акул-молотов, но они не были так спокойны и их было меньше. В другой бухте, немного дальше, нам повстречались серые белоперые акулы, которые были, однако, гораздо больше и толще, чем распространенная везде маленькая разновидность. В самой бухте Вафер мы нашли прямо под нашим кораблем в высшей степени интересное коралловое дно, а немного дальше остатки небольшого затонувшего судна, которое мы осветили прожекторами и засняли на кинопленку. Мы усердно отбивали со дна и собиали большие коралловые кусты. Однажды в разгар работы на поверхности внезапно появился бледный Гиршель и рассказал об огромной акуле, которая стояла, наблюдая за ним. По-видимому, ее привлек стук.

Здесь было поразительно много акул. В свободное время команда занималась тем, что вытаскивала их одну за другой из моря на борт. Когда мы ловили рыбу на блесну и чувствовали, что клюнуло, почти всегда следовал второй рывок, и мы вытаскивали наверх только висящую на удочке голову рыбы, остальное оставалось в пасти акулы. Если Кокос стал символом островов сокровищ, то с тем же правом можно характеризовать его как символ всех островов акул.

Мы с Джимми ездили каждое утро вокруг мыса бухты Вафер, чтобы посмотреть, утих ли прибой у маленького острова Нуэс. Биб сравнил этот заросший, торчащий из моря скалистый гребень с островом мертвых Бёклина. Таким он и запечатлен в моей памяти.

В то же время это центр скопления акул у Кокоса, и нам обоим было ясно, что больших тигровых акул, о которых сообщали посетители острова, мы встретим здесь или нигде. Если годами нырять у разных берегов, то приобретается своеобразное шестое чувство в отношении акул. Сегодня мне достаточно одного взгляда на карту или фотоснимок, сделанный с самолета, чтобы в большинстве случаев точно указать место, где нужно считаться с наличием акул.

С двумя готовыми к съемке киноаппаратами мы подплыли в лодке вплотную к крутым берегам островка Нуэс, рядом с Кокосом и посмотрели в синюю пенящуюся воду.

Остров Кокос очень мал, но ни с какой стороны не защищен от широкой волны, катящейся через Тихий океан. В море она почти незаметна. Однако там, где она встречает сушу, вода с огромной силой, клокоча и хлеща, поднимается до самых вершин скал.

Вполне можно было бы нырять, но мы оба не могли на это решиться; то же самое было со мной во время моего первого наступления на внешнюю стену Большого Барьерного рифа. При сильном прибое лодка не могла оставаться вблизи от нас, а тяжелые киноаппараты сильно обременяли. На обычной волне, при соответствующем напряжении, можно противодействовать течению и удерживать равновесие. При длине волны в сорок или шестьдесят метров ее «дыхание» так продолжительно, что она в конце концов все-таки смывает пловца и спокойно несет его на скалы.

Мы проехали несколько раз взад и вперед, а потом молчаливо согласились не быть в этот раз чрезмерно смелыми, В сущности споря сами с собой, мы возвратились назад к «Ксарифе». Нечто подобное должен чувствовать альпинист, для которого гора слишком высока и он не может заставить себя понадеяться на ее милость.

Потом настал день, когда прибой заметно утих. Был довольно сильный ветер, однако он дул с противоположной стороны, так что остров защищал нас. По небу быстро пролетали темные облака странной формы. Они неслись так низко, что появлялись прямо над вершиной горы. Иногда они прорывались, и сияющее солнце жгло все внизу.

В эти минуты остров начинал сверкать. Из-за большой влажности и росы, покрывающей листву, все краски были сочны и ярки. Великолепнее всего было окрашено море. Вдоль крутых берегов, до самой кипящей и пенящейся полосы прибоя оно светилось таким ярким ультрамарином, что никакой драгоценный камень не смог бы дать больше блеска, яркости и привлекательности для глаза. Масса мертвых птиц и листьев носились в воде. Такова сила прибоя.

Не останавливаясь, мы проплыли мимо маленькой бухты, где, вероятно, кружили акулы-молоты. Сегодня у нас не было никаких оправданий для себя, мы должны были завоевать Нуэс. Там, у скал, волны хлестали и вздымались, но они были меньше и не так опасны. Принимая во внимание то, что мы видели здесь во время первого посещения, это был особенно хороший и благоприятный для наших замыслов день.

С приглушенным двигателем мы плавали вдоль берега взад и вперед в десяти метрах от скал. Нам предоставлялась еще последняя отсрочка, так как большое облако закрывало солнце. Но солнце стояло непосредственно над круто поднимающимся островом, из-за которого подходили тучи, и мы должны были угадать, ждать ли большего просвета в облаках или нет. Наконец, нам показалось, что все в порядке Гиршель решился нырнуть с нами, и мы втроем прыгнули в воду. Ходжес и я взяли по большому киноаппарату.

Поспешно нырнув под темные облака пены, мы поплыли наискось вниз к вертикально спадающей скалистой стене. Вода была неописуемо прозрачной. То, что мы пережили в течение следующих пяти минут, было самым незабываемым в этой экспедиции. Едва мы оказались под защитой стены, как Джимми указал вниз. Далеко под нами, где на глубине двадцати пяти метров начиналось пологое дно, из-за выступа стены появилась стая акул; такого количества мы еще не видели. Джимми поспешно опустился на пятнадцать метров, стал у стены и начал снимать. Гиршель остался наверху, я расположился между ними и снимал Джимми со стаей.

По меньшей мере 40 или 50 белоперых акул (каждая длиной примерно в два метра) двигались там, внизу, словно стая форелей. Они плыли по три или четыре в ряд, и казалось, косяку вообще нет конца. Все новые акулы появлялись из-за выступа. Усердно работая хвостами, они стремились к какой-то неизвестной цели. Стае рыб, попавшейся на пути этих хищников, не поздоровилось бы.

Джимми поднял большой палец — знак, что съемка была хорошей. В ответ я тоже поднял большой палец. Мы договорились, что он будет пользоваться широкоугольным объективом, а я телеобъективом. Если мы снимали таким образом один и тот же объект, наши снимки показывали различные перспективы.

Затем он поднялся выше, и я подплыл к нему. Вверху плыла большая акула-молот, а недалеко от нее двигалось много ставрид-карангов. Почти в то же мгновение, когда приблизился к Джимми, я увидел справа у стены массивное тело, появившееся из-за скалы. Спокойно и прямо шло оно на нас. Это была четырехметровая тигровая акула!

В этом положении — как и тогда с китами, когда дело решали тоже секунды, — оправдались наши камеры с электрическим приводом. Если бы мы должны были сначала заводить пружинный механизм, ни один из нас не был бы готов к съемке. Таким же образом оправдались и наши стодвадцатиметровые катушки, которые Джимми уже в последний момент велел вставить в камеры. Мы могли более одной минуты безостановочно крутить пленку.

Джимми стоял в двух метрах ниже меня и увидел акулу в тот же момент, что и я. Секундой позже оба наши аппарата зажужжали в воде. Никогда я так не сосредоточивался, как в эти минуты. Я должен был особенно точно наводить на резкость, так как у меня был телеобъектив. У правой ручки находился рычаг, при помощи которого я мог во время съемки изменять на глаз установку дальности. Рука должна была делать это совершенно равномерно и медленно, чтобы аппарат не содрогался во время съемки. Однако одновременно я должен был считаться с параллаксом видоискателя, который у телеобъектива особенно чувствителен. Аппарат имел рамочный видоискатель, и нужно было совместить с перекрестием укрепленную сзади мушку. До расстояния в десять метров мушка должна была находиться под перекрестием и, по мере того как акула приближается, постепенно подниматься к центру. Таким образом, были три движения, которые я должен был выполнять одновременно и гармонично: во-первых, следовать с аппаратом за акулой и удерживать ее в видоискателе; во-вторых, по мере ее приближения медленно поворачивать вниз рычаг у правой руки и, в-третьих, дать мушке подняться выше центрального перекрестия — в противном случае акула позже оказалась бы в верхней половине снимка — ее спина была бы срезана.

Делая все это наполовину подсознательно, я обратил внимание на приближающиеся глаза животного. Кто смотрел в глаза тигровой акуле настоящей тигровой акуле, тот никогда этого не забудет. Взгляд столь могуществен, столь спокоен и опасен, что запоминается навсегда.

Так же как и тогда белая акула, животное приближалось к нам спокойно и размеренно, хотя и с большего расстояния и быстрее. Мы стояли наискось один над другим, акула немного позади, ее тело скоро заняло весь видоискатель. Я провел съемку, быстро достал копье и нанес животному удар в голову. Акула сделала резкий, быстрый поворот — точно так же, как тогда белая акула, — и отплыла спокойно и прямо в открытое море. Все это время в воде по-прежнему слышалось жужжание киноаппарата. Джимми вызывал у меня восхищение. Он не переставал вести съемку даже тогда, когда, стоя вплотную к нему, я ударил акулу копьем. Он все еще снимал — пока акула не исчезла вдали. Его сцена изображала потом в беспрерывной последовательности: как акула приближается, как ее голова становится совсем большой, как в кадре появляется копье и попадает в нее, как она поворачивает и исчезает, причем он точнейшим образом регулировал установку дальности по мере приближения и удаления животного.

Мы посмотрели друг на друга и подняли большие пальцы. В течение экспедиции мы испортили некоторые снимки, но в эти решающие мгновения нам удалось получить технически безукоризненные кадры.

Правда, перед самым появлением акулы исчезло солнце, и мы снимали без него. В следующие дни мы ломали себе голову, получится ли что-нибудь на снимках, ведь несмотря на полностью открытую диафрагму, наш экспонометр показывал недодержку на два деления. Выручила действительно замечательная пленка Истмэн Колор. Хотя цветные пленки дают возможность снимать в очень узком интервале освещенности, снимки обнаруживали каждую деталь.

Мы еще держали большие пальцы поднятыми, как сверху к нам донесся предостерегающий крик Гиршеля. С той же стороны и таким же образом к нам подплывала вторая тигровая акула. Она выглядела точно так же, как и первая, и была такой же величины. Если бы мы не видели, как первая исчезла в открытом море, то подумали бы, что это снова она. Мы засняли ее, она не подошла так близко, как та, и проплыла под нами. Через несколько минут еще раз появилась первая, а затем и вторая акула. А спустя еще несколько минут обе были здесь в третий раз. Так мы засняли всего шесть сцен с этими, насколько мне известно, никогда ранее не снимавшимися животными. Они вели себя невозмутимо, но казались способными на внезапное нападение и озлобленными. Так же как и акулы в Австралии, они близко приближались к нам своими головами. Теперь стало совсем темно, и мы поплыли наверх. Нам повезло. Пока мы снимали, перед солнцем прошла только тоненькая полоса облаков, теперь же над островом стояла быстро надвигавшаяся стена туч. Серые клочья облаков оставались висеть на вершине, начался дождь. Мы не могли терять больше ни минуты.

На следующий день снова была хорошая погода и мы вернулись к этому месту. Однако тигровые акулы не пришли. Зато появилось много акул-молотов, которых мы со всех сторон фотографировали и снимали на кинопленку.

Отдохнув в лодке, в наилучшем настроении мы решили попробовать счастья у северной оконечности Нуэса. Прямо перед мысом это было невозможно, там море на протяжении ста метров в зоне двух сталкивающихся валов прибоя было особенно бурное, и огромные горы волн выносили много ила на выступающие утесы. Но в стороне мы нашли защищенное место, где могли приблизиться к отвесному берегу на расстояние до двадцати метров. С нами захотел пойти и Эйбль.

Едва мы очутились в воде, как лодку унесло вдаль. Мы висели в заполненном илом и пеной бездонном пространстве, и я поспешил добраться до скалистой стены, едва видимой под сплошными облаками брызг. Джимми был немного сзади, Эйбля не было видно. Я счастливо достиг стены и покачивался у скалы, словно на груди у моря. Оставшийся позади Джимми озирался по сторонам. Издали он разочаровывающе помахал рукой, и я понял, что эта вылазка не имела смысла. Солнце едва пробивалось сквозь пенный покров и было довольно темно. Джимми повернул в сторону, и я потерял его из виду. Держа киноаппарат перед собой, я тоже вернула к лодке. Джимми в это время был еще в воде. Он все еще озирался по сторонам: что-то произошло. В лодке я узнал от Эйбля, что его внезапно окружили пять больших акул-молотов. Они отплыли, только когда Джимми к ним приблизился.

— Это место мы уступаем другим, — сказал Джимми сухо, по своей обычной манере, — Кое-что должно остаться и для них.

Так мы покинули Нуэс, после того как покорили лишь часть его скалистых обрывов. Крайний выступ при хорошей погоде должен быть чрезвычайно интересным, хота и очень опасным районом. Кто первым спустится там под воду, должен быть готов к любым неожиданностям.

В тот же вечер зарядил дождь, не перестававший и в последующие дни. Вода в бухте Вафер стала грязно-желтой. Привезли еще полную лодку кокосовых орехов и сказали острову сокровищ «прощай». После двухдневного плавания достигли расположенных в Панамском заливе островов Перли. Но вода там была холодная, и мы поплыли дальше.

Миновав Панамский канал, пристали к сказочно красивым островам СанБлас, которые выглядят именно так, как обычно представляют себе острова южных морей. Изящной цепочкой лежат они перед покрытым девственным лесом карибским побережьем Панамы, совершенно плоские и покрытые густым лесом кокосовых пальм. Некоторые так малы, что места хватает только для двух или трех пальм или одинокой хижины. Большие острова, как правило, заселены индейцами; они оживленно подплывали в своих длинных выдолбленных лодках, когда мы проходили на «Ксарифе» между островами. Мужчины и женщины наводняли корабль. Мужчины предлагали попугаев и кокосовые орехи, женщины собственноручно изготовленные, богато украшенные юбки и кофты. Индейцы были приветливы и абсолютно честны; мы свободно пускали их на борт. Иногда, возвращаясь к «Ксарифе» из поездки в лодке, мы заставали весь корабль заполненным пестрыми фигурами, которые помахивали нам так приветливо, словно он принадлежал им, а мы были желанными гостями.

Целую неделю производили киносъемку в основном над водой. Рифы были неинтересны и поразительно бедны рыбой. На следующий день после отъезда отсюда — мы прошли уже 90 миль — все на судне услышали какой-то скрежет. Двигатель остановился. Вскоре старший механик доложил, что в передаточном механизме вышел из строя подшипник и главной машиной пользоваться больше нельзя. Мы подняли паруса и пытались двигаться против ветра и течения. Хотя, погода ухудшилась, боролись три дня. Канаты рвались, и «Ксарифа» раскачивалась на волнах, становившихся все выше. Пробовали идти против ветра, но, несмотря на все старания, снова и снова возвращались в исходную точку. Наконец, пришлось признать, что эта борьба не имеет никакого смысла. Побежденные, под парусами вернулись с попутным ветром в Панаму,

Тем временем Зоммеру удалось передать в Германию через радиолюбителей заказ на новый подшипник. Сначала надеялись собственными силами добраться до Кюрасао и просили выслать подшипник туда. Теперь решили организовать его пересылку в Криетобаль. На душе было смутно, когда снова входили в душную, жаркую бухту.

Мы теряли время, а кроме того, здесь очень дорого обходился ремонт. В зоне канала все мастерские принадлежат «Компании Канала» и сборы чрезвычайно высоки. Пока ждали подшипник, мы разобрали передаточный механизм; при этом оказалось, что износились и другие подшипники. Нам даже показалось, что от перегрева покоробился центральный вал. Надо было подумать о моральном состоянии наших людей. Мы собирались отсутствовать восемь месяцев, но теперь стало ясно, что экспедиция продлится девять, даже десять месяцев. У каждого была дома жена или любимая; их письма становились все более нетерпеливыми. Наш первый офицер заболел, и Джимми, служивший в английском флоте командиром патрульного судна, временно замещал его.

Наконец, за две трудные недели все было отремонтировано, и снова Панама осталась за кормой.

Не останавливаясь в Кюрасао, направились прямо в Бонайре. Нашей картине не хватало еще многих сцен, которые мы хотели заснять там. Но погоду словно заколдовали. Хотя обычно в это время года стоят безоблачные и ясные дни, сейчас небо было почти постоянно закрыто облаками.

Много часов провели мы на дне моря, дрожа от холода и ничего не делая в ожидании мимолетного солнечного луча. Сцены были точно подготовлены и прорепетированы, каждый сидел на корточках у своего места и смотрел на плавающую наверху лодку, откуда спущенная Ксенофоном за борт бутыль каждый раз извещала о приближении просвета в облаках.

Часто солнце показывалось на такое короткое время, что посреди съемки снова становилось темно. Тогда мы опять сидели в бездействии, рассматривали алюминиевую таблицу, на которой были размечены сцены, и ждали, пока кончится запас кислорода.

В лодке было еще холоднее. Здесь над нами свистел резкий ветер. Мы все ютились под маленькой крышей «Билла 1», ели сардины, пили горячий чай, однако, как только казалось, что облака несколько рассеялись, снова были в воде.

К сожалению, мы и на этот раз не смогли продвинуть начатые в Красном море опыты по записи колебаний, вызванных рыбами. Нужно было выполнить еще много задач, а каждый день экспедиции стоил целое небольшое состояние. Кроме того, не так просто стать с «Ксарифой» на якорь в местах, годившийся для опытов. Когда наступили праздничные пасхальные дни, мы все уже изрядно устали. Было похоже, что никто по-настоящему не радуется, ведь в это время мы уже должны были давно быть дома. У Пунт-Фиркант я объявил праздничные дни нерабочими. Утром Джимми предложил:

— А что, если мы двое произведем сегодня запись? Я думаю, всем хочется, чтобы мы поскорее кончили с этим.

Шеер и Гиршель с удовольствием согласились подготовить аппаратуру. Джимми объяснил голландскому врачу и его приятелю, которые были в гостях на «Ксарифе», правила обращения с кислородными приборами. Он надел свой прибор, рассказал об основных правилах пользования им, показал, как опорожнить перед нырянием дыхательный мешок, чтобы не оставалось азота, и потом снова снял его.

Через полчаса все было готово к опытам. Голландцы сделали несколько фотоснимков, когда мы с Джимми спускались по лестнице. По их просьбе мы еще раз вытащили изо рта мундштуки и улыбнулись в аппарат. Я упоминаю об этих мелочах, потому что, возможно, они повинны в том, что вскоре случилось.

Джимми нес короткую палку с микрофоном, который он должен был держать перед гарпунированной рыбой; при помощи стеклянного шара микрофон был уравновешен так, что был невесом. Я нес гарпун. Мы нырнули и поплыли к спускающемуся наискось склону. В то время как Джимми разматывал тонкий кабель, моток которого висел у него на плече, мы спустились по склону до восемнадцатиметровой глубины и стали искать подходящую рыбу. Через четверть часа нам попался, наконец, рифовый окунь. Я прострелил его, но он вырвался и помчался вниз вдоль склона почти до расположенного на глубине в тридцать метров песчаного дна. Там он спрятался под скалой. Джимми отложил микрофон и поплыл вниз по скале за рыбой. Повар настоятельно просил нас достать чтонибудь к вечеру.

Меня охватило неприятное чувство, когда я увидел. Джимми на этой слишком большой для кислородного прибора глубине. Мой опыт с этим прибором, использованным более двух тысяч раз в течение десяти лет, показал, что максимально допустимая граница для него — глубина в двадцать метров; неопытному ныряльщику лучше не опускаться глубже тридцати метров. Уже в 1942 году я обстоятельно изучил на себе последствия кислородного отравления и, точно зная симптомы, при случае сам нырял на короткое время глубже.

Джимми был так же опытен, как и я, однако, когда я увидел, что он не мог достать рыбу из-под скалы, крикнул в мундштук, сделал ему знак, и он возвратился наверх.

Он снова взял микрофон, и мы поплыли дальше. Зная, что последствия кислородного отравления проявляются немедленно: и очень быстро ведут к параличу и потере сознания, я успокоился, увидев его плывущим спокойно дальше. Когда попадаешь на дозволенную глубину, опасность быстро проходит. Мне не известен ни один случай, когда последствия проявились бы спустя некоторое время.

Мы отплыли насколько хватало кабеля, и примерно через десять минут после описанного эпизода появилась рыба, которую мне удалось пристрелить точно перед микрофоном, поддерживаемым Джимми. Я поднял большой палец, он поднял большой палец, и мы поплыли обратно. Я поплыл вперед и снял рыбу с гарпуна; через некоторое время оглянулся.

К удивлению, Джимми был у поверхности. Обычно это плохой признак, когда ныряльщик внезапно всплывает вверх, но он по-прежнему держал в руках микрофон, а голова его была над водой. Предположив, что у него кончился кислород, я поплыл вдоль кабеля, во многих местах запутавшегося в кораллах, освободил его, опустил свободно на кораллы и тоже направился на поверхность.

Наверху меня встретили взволнованные крики с находящейся в пятидесяти метрах «Ксарифы». Капитан бежал вдоль борта, и я немедленно оглянулся, ища Джимми. Его нигде не было видно, ни на поверхности, ни под водой. Глубоко внизу лежало далекое серое дно, и я нигде не видел кабеля, конец которого он только что держал. Я окликнул лодку, стоявшую вблизи на якоре, и так испугался, что нырнул без мундштука. Вода попала в него. Я быстро снова поднялся на поверхность и взял его в рот. Трубка была наполовину заполнена водой, но ведь дело могли решать секунды.

Я помчался вниз, пытаясь проглотить воду из трубки. Куда ни глянь, ничего не было видно. Я почти не мог больше дышать, когда увидел за одним из кустов легкое облако мути. Быстро, как только мог, я поплыл туда. За кустом неподвижно лежал на спине Джимми. Дыхательной трубки во рту у него не было.

Каким-то образом мне удалось доставить его наверх. Только на поверхности, позвав на помощь и почувствовав, что его тяжесть снова потянула меня вниз, увидел, что его манометр показывал еще сорок атмосфер. Мне удалось закрыть кран у мундштука и надуть дыхательный мешок. Голову Джимми я удерживал над поверхностью. Тем временем приблизился капитан со второй лодкой, и мы вытащили безжизненное тело из воды. Доктор Зоммер и голландский врач немедленно начали попытки возвращения его к жизни.

В течение пяти часов испробовали все средства, но смерть уже наступила. Несчастный случай казался необъяснимым.

Вряд ли это было запоздалое действие кислородного отравления; оставалось предположить, что Джимми, много раз снимавший и надевавший прибор, в конце концов решил, что дыхательный мешок опорожнен, что, однако, не соответствовало действительности. При съемках он предпочитал короткое, неглубокое дыхание, поэтому он удалил со своего прибора половину грузов, уравновешивавших подъемную силу; теперь в мешке оставалось небольшое количество газа. При записи микрофоном он, по-видимому, пустил очень немного кислорода, чтобы возможно больше увеличить свой вес. Все эти обстоятельства могли повести к тому, что в конце концов в мешке оставался один азот. Но дыхательные движения человека регулируются не недостатком кислорода, а содержанием углекислоты в крови, а потому ныряльщик не замечает, что дышит одним азотом. Ведь выделяющаяся углекислота поглощается химикатами. Тогда наступает особенно опасная кессонная болезнь, ведущая к быстрым разрушениям в мозгу и к смерти.

Можно противодействовать этой опасности, наступающей, правда, только при чрезвычайных обстоятельствах, заменив ручной кран автоматическим распределяющим вентилем. Тогда кислорода поступает достаточно. Конечно, при этом могут снова возникнуть опасности, связанные с автоматическими приспособлениями. Кроме того, дозировка никогда не бывает совершенно точной, потому что потребление кислорода зависит от глубины, на которой находишься, и от выполняемой работы. Кислородный прибор имеет перед приборами со сжатым воздухом то преимущество, что при тошноте можно простым нажатием кнопки надуть мешок за спиной и таким образом без усилий подняться на поверхность. Если Ходжес не сделал этого, следовательно, он не был в полном сознании у поверхности.

На маленьком кладбище в Бонайре мы отдали нашему товарищу последний долг. Мы все еще не могли постичь, как мог этот прекрасный и опытный ныряльщик погибнуть при таком неопасном спуске. Вспоминали его спокойную уверенность, юмор и видели его перед собой в те многие радостные часы, что мы пережили вместе за это путешествие. Море, которое он так любил, в высшей степени несправедливо и внезапно забрало его жизнь. Если бы тогда я оглянулся немного позже, когда он уже тонул, еще можно был бы прийти ему на помощь.

Работа ждала нас, пришлось снова приняться за нее. В пасхальный вторник, взяв себя в руки, снова поехали к месту несчастья; менее чем в ста метрах от него во время моей первой экспедиции произошел несчастный случай с Альфредом фон Вурцианом. Микрофон, кабель от которого мы впопыхах перерезали, лежал еще где-то на дне. Достать его казалось лучшим средством перебороть нервное потрясение.

Вода была мутная, и, вероятно, редко в ней плавали более нервные ныряльщики, чем мы. Но мы превозмогли шок.

Зоммер, Эйбль, Шеер, Гиршель, Лотта и я — все вместе освободили кабель из кораллов и подняли микрофон. На следующее утро снова началась нормальная водолазная работа.

В течение трудной недели мы так много сделали, что «Ксарифа» могла отправиться на родину. Нам с Лоттой хотелось еще поснимать рыб, и мы остались в Кюрасао. Но батареи киноаппаратов уже выдыхались, лодки не было; не хватало нашего доброго Ксенофона. Да и нервы были так натянуты, что удались только отдельные снимки. Состояние было такое же, как при окончании экспедиции в Красном море. Наконец, передали экспедитору все снаряжение, распорядились выслать его морем и полетели через Нью-Йорк назад в Европу.

Обратный путь для «Ксарифы» был удачный. В Кюрасао взяли в качестве первого офицера добродушного голландца, и капитан Дибич привел судно всего за четыре недели невредимым в Геную. Там состоялось радостное свидание с многочисленными родственниками, а также профессорам Акселем, пришедшим нас встречать. Бенни, который в Карибском море усиленно нырял за рыбами, еще никогда не видевшими пингвина, на итальянской земле самоуверенно переваливался с боку на бок. Муша отослали домой самолетом еще из Кюрасао; климат и морское путешествие были для него слишком обременительными. К сожалению, ни одна из морских ящериц не выдержала путешествия. Зато попугаи с Сан-Бласа и галапагосские черепахи чувствовали себя хорошо.

Коллекции отправили в места назначения, а команда и участники разъехались. Началась менее примечательная деятельность, обработка полученных данных. «Ксарифа» осталась под покровительством Ксенофона в гавани для яхт. После длительного путешествия она требовала основательного ремонта.

МЫ ВОЗВРАЩАЕМСЯ В МОРЕ

За какие-нибудь двадцать лет спортивная подводная охота широко распространилась во многих странах. Когда-то рыбы, побуждаемые излишним любопытством, отважились выбраться на сушу; теперь человек стремится, подобно рыбе, в море. Природе потребовались на это миллионы лет. Человек достиг того же при помощи современной техники за десятилетия. Разница в том, что в природе каждое промежуточное звено цепи развития должно быть вполне жизнеспособным. Иначе оно гибнет и цепь развития обрывается. Кроме того, все новое в природе должно быть частью тела живого существа и связано с ним. Развитие мышления у человека неожиданно устраняет обе эти трудности.

С биологической точки зрения кран, самолет, пушка или микроскоп — это искусственные органы, которые человек создал, чтобы стать более могущественным. С теми темпами эволюции, которые были до сих пор, природа не смогла бы сотворить такие орудия и за миллионы лет.

В области ныряния все началось с очков. В 1932 году в районе острова Капри двое японцев ныряли с очками, похожими на те, что давно уже применялись ловцами жемчуга. Примерно в то же время во Франции снабдили такие очки резиновыми пузырями для выравнивания давления. На долю ныряльщиков выпало счастье хорошо видеть под водой. Можно было рассмотреть вблизи больших доверчивых рыб. Мысль об охоте на этих рыб с копьем или гарпуном напрашивалась сама собой.

Следующий вклад в развитие нового метода — ласты для ног.

Вскоре подводные охотники почувствовали потребность запечатлеть для себя и других то, что они видели и пережили. Так возникла подводная фотография и подводная кинематография. Вильгельм Бауэр и Луи Бутан делали подводные снимки еще в девятнадцатом веке. Но об этом, по-видимому, не знал ни один из приверженцев нового спорта. Каждый преодолевал технические трудности как мог.

Моя первая подводная камера появилась на свет осенью 1937 года, и первые черно-белые подводные снимки были опубликованы мной в 1939 году в книге «Охота под водой», первые цветные снимки-в 1942 году в книге «Охота с фотоаппаратом на дне моря».

Но не было еще «искусственных жабр». Над приборами работали в разных местах. Кусто выбрал сжатый воздух и изобрел вместе с техником Эмилем Ганьяном акваланг, «искусственные легкие», который применяется сегодня ныряльщиками во всем мире.

Мы решили разработать прибор с циркуляцией по замкнутому кругу и впервые применили его в 1942 году.

В нынешней литературе по нырянию обращается особое внимание на опасность пользования чистым кислородом. На это я могу только сказать, что после более чем двух тысяч спусков под воду на глубину порядка двадцати метров у нас нет никаких жалоб. Подобные выводы были сделаны в Италии и Южной Африке.

Тем не менее я рекомендую всем спортсменам-ныряльщикам применение приборов со сжатым воздухом. Они надежны, легко обслуживаются и дают возможность нырять также и на большие глубины, чем при пользовании чистым кислородом.

После войны развитие подводного спорта привело к возникновению целой отрасли промышленности. На рынке появились наборы всевозможных масок, дыхательных трубок, ласт и гарпунов. Приборы для ныряния и подводные камеры выпускаются серийно. Иллюстрированные статьи и книги рекламируют новый спорт. Подводный мир дает пищу для острот и программ в кабаре. Основываются клубы ныряльщиков. Проводятся первые международные соревнования по подводной охоте.

Применяемое подводное оружие становится все более действенным. При охоте с пикой приходилось много стараться, чтобы перехитрить рыбу; при помощи сегодняшнего гарпунного ружья, выбрасывающего стрелу на расстояние четырех метров, это стало сравнительно просто. Самое старое подводное ружье «Наутилус» стреляло при помощи пороха. Современные подводные ружья работают на углекислом газе или сжатом воздухе. Для охоты на больших рыб употребляются даже гарпуны с разрывным наконечником. Другой, еще не претворенной в жизнь возможностью, представляется «электрический гарпун», подобно электроудочке для тунцов.

На берегах Ривьеры уже сегодня в витринах магазинов больше гарпунов, чем рыб в воде. Столь богатые когда-то рыбой бухты и скалистые участки сейчас словно вымело. Более крупные рыбы смирились с вторжением человека и отступили в глубины. Много подводных спортсменов променяли свое оружие на подводную камеру. За последние годы ее значительно усовершенствовали. Для большинства стандартных камер изготовлены кожухи, позволяющие производить все или большинство установок в воде.

Благодаря первым подводным фильмам множество людей познакомились с только что завоеванным миром. В 1940 году мы показали в фильме «Охота под водой» жизнь в коралловом рифе. После войны появились замечательные фильмы Кусто о ныряльщиках в Средиземном море и о затонувших кораблях.

Снятый нами в 1942 году полнометражный фильм «Люди среди акул» завоевал вечерние сеансы в кинотеатрах. После того как наш фильм «Приключения в Красном море» был удостоен первой премии на кинофестивале в Венеции, он прошел по всему миру. В Италии появился пользующийся большим успехом цветной фильм «Шестой континент», в Америке — снятый в Тихом океане фильм «Охотники глубин». В картине «Предприятие «Ксарифа» мы впервые показали освещение кораллов при помощи прожекторов. Последний фильм Кусто «В мире безмолвия» шедевр операторского искусства; он был награжден в 1956 году Большой премией на кинофестивале в Каннах.

Художественный фильм тоже идет под воду. Бои между ныряльщиками и большим, искусственно приводимым в движение каучуковым кальмаром, изготовленным Вильямсоном, уже давно использовались при постановке «жутких» фильмов. Окрыленная успехом, Эстер Вильяме отправилась под воду, чтобы заснять фильм-ревю. Фильм «В глубине у 12-мильного рифа» — первая панорамная кинокартина, в которой можно было увидеть подводный ландшафт. В «Подводном мире» к затонувшему кораблю впервые спустилась кинозвезда в лице Джейн Рассел. «Люди-амфибии» показали военную, а «20 000 миль под водой» утопическую сторону вопроса. Но хорошая подводная комедия отсутствует и до сих пор.

Более серьезными темами занялось подводное телевидение. В 1946 году, после атомных испытаний на атолле Бикини, при помощи погруженной в воду телевизионной камеры были исследованы приборы на затонувших кораблях и установлена степень повреждения. В 1951 году удалось отыскать с помощью телевизионной камеры Маркони затонувшую в Ламанше подводную лодку «Эффрей». В 1954 году с подводной телекамерой конструкции Пая были найдены и исследованы обломки реактивного самолета «Комета», развалившегося в воздухе у берегов Италии. Судно буксировало эту телекамеру со скоростью до четырех узлов. Новейшая ее модель столь невелика, что ею могут пользоваться и ныряльщики.

В профессиональном нырянии и в поднятии кораблей ныряльщикам, конечно, трудно конкурировать с водолазами в скафандрах. Области их применения совершенно различны. Для тяжелых работ скафандр останется более подходящим. Зато ныряльщик может гораздо легче осмотреть местность и устранить мелкие повреждения на кораблях. Он может устанавливать положения потерпевших крушение кораблей, делать подводные снимки и подготавливать подводные взрывные работы. Во многих случаях ныряльщики и водолазы в скафандрах могут сообща работать рука об руку с взаимной пользой.

Для исследования больших участков изобретены подводные сани и подводные лыжи, на которых ныряльщика буксируют над морским дном. Как и в самолете, он управляет своим движением по вертикали и горизонтали специальным штурвалом. При скоростях свыше четырех узлов должен быть предусмотрен защитный колпак из органического стекла.

В более холодной воде ныряльщики применяют защитные костюмы. Их два типа: водонепроницаемые резиновые, под которые надевают шерстяное трико и так называемые «мокрые», изготовленные из губчатой резины.

Бесспорно преимущество аквалангов для спасения утопающих. Эти приборы использует и полиция. Клубы спортсменов-ныряльщиков уже во многих случаях оказали ценные услуги при расследовании преступлений. Были найдены тела погибших от несчастных случаев и насильственно убитых людей, извлечены револьверы, части одежды и другие вещественные доказательства преступлений. В английской полиции в настоящее время проходит обучение регулярная часть, состоящая из людей-амфибий. Закон должен быть настороже и под водой. У средиземноморских берегов во многих местах были найдены амфоры, составлявшие часть груза затонувших римских кораблей; они лежали, поросшие водорослями, под слоем ила. Буквально на следующее утро появилась новая отрасль науки подводная археология.

В этой области в ближайшие десятилетия будет безусловно сделано много интересных открытий. Море поглотило огромные культурные ценности, а также колоссальные богатства в виде золота и драгоценных камней. Многие затонувшие корабли еще не обнаружены при помощи современных методов, или их груз не смог быть поднят. Перед ныряльщиком открываются и здесь огромные перспективы.

О тех возможностях, которые представляются при биологических исследованиях, уже велась речь. Они совершенно необозримы.

По отношению же к морским животным человек пока только кочевник. Возможности приручения оказались пока безрезультатными, в значительной мере потому, что в открытом море нельзя соорудить какие-либо изгороди. Но, вероятно, при помощи техники удастся и это. Ведь уже сегодня китам препятствуют уходить из определенных районов, применяя ультразвук, то есть пользуются им как своеобразным невидимым заграждением.

Чтобы открыть новое, необходимо отважиться проникнуть в неизведанные районы. Наши наблюдения за поведением акул, возможно, способствовали освоению некоторых районов моря, где раньше ныряльщики не отваживались идти под воду. Теперь у берегов пяти континентов работает целая армия одиночных и организованных в клубы ныряльщиков.

Примечания

1

Планктон — совокупность растительных и животных организмов, обычно небольших размеров, населяющих толщу воды и лишенных активных способов передвижения

2

Прилипалы — небольшие рыбки, которым выгодно держаться вблизи тела акулы, так им легче плыть в токах воды, вызываемых движением крупного тела акулы.

3

Кальмары действительно достигают 18–20 метров в длину вместе с щупальцами.

4

Барракуда (Sphyraena barracuda) относится не к акулам, а к кефалеобразным рыбам и достигает двух метров длины.

5

Еще совсем недавно считали, что морские животные безмолвны. Но это не так. Применение тонких гидроакустических приборов показало, что море всегда наполнено массой звуков, издаваемых различными животными: рыбами, морскими млекопитающими, ракообразными. Звуки тоже различны. Японские рыбаки, погружая голову под воду, могут определять, есть ли вблизи стая рыб и какие именно рыбы. Вода лучше и дальне проводит звуки, чем воздух. Рыбы сциены, давно известные издаваемыми ими звуками, иногда устраивают настоящие концерты, хорошо слышимые и над уровнем моря. Иногда «голоса» рыб мелодичны, но чаще похожи на скрип, скрежетание, барабанную дробь, звук пилы, хрюканье и т. п.

В то же время многие рыбы хорошо реагируют на ультразвуки и собираются к прибору, издающему их. Таким образом, рыбы не только издают звуки, но и «слышат» их и реагируют на них. Кефаль, например, ловят, ударяя по воде; она при этом выпрыгивает из воды. Установлены случаи привлечения одним животным другого издаваемыми им звуками. Изучение этих вопросов еще только начато. Может быть, нет достаточных оснований говорить о «языке» рыб, но сообщаемые автором факты не противоречат научным данным.

6

Действительно, известны очень ядовитые медузы. У нас на Дальнем Востоке у берегов Японского моря иногда в большом количестве появляется маленькая медуза — гонионемус, один — три сантиметра в поперечнике. Вызываемые ею ожоги, особенно при повторном действии (аллергия), могут вызвать даже смерть. Яд гонионемуса парализует дыхательные мышцы грудной клетки, и человек может погибнуть от удушья.

7

Симбиоз у различных кишечнополостных и моллюсков и даже простейших с крошечными водорослями — зоохлореллами и зооксантеллами — весьма обычен, но то, что кораллы из-за них не идут на глубины — только гипотеза.

8

Многие животные, поселяющиеся на коралловых рифах, вследствие быстрого роста последних нередко оказываются замурованными в ветвистых разрастаниях коралла.

9

Основная поправка к взглядам Дарвина на переход одного типа рифов в другие была сделана Мэрреем, показавшим, что одни виды рифов могут переходить в другие и без опускания суши, за счет отмирания и разрушения внутренних частей рифов.

10

Фораминиферы не только планктонные организмы, многие из них обитают на коралловых рифах и, несмотря на малые размеры, могут образовывать значительную часть рифа.

11

Целесообразность окраски животных, обитающих в слабо освещенных глубинных слоях моря, понятна — они окрашены в дополнительные к синему красные и желтые цвета, что делает их невидимыми в глубине.

Content

Хасс Ганс
МЫ ВЫХОДИМ ИЗ МОРЯ

ПРЕДИСЛОВИЕ

МЫ ВЫШЛИ ИЗ МОРЯ

ВЕРХОМ НА АКУЛЕ

БЕЛАЯ СМЕРТЬ

ЯЗЫК РЫБ

МАЛЕНЬКИЕ И БОЛЬШИЕ ПРОБЛЕМЫ

ПОЕЗДКА К БОЛЬШОМУ БАРЬЕРНОМУ РИФУ

БОЛЬШАЯ СТЕНА

У ЦЕЛИ

МЫ ОХОТИМСЯ НА КАШАЛОТА

СПУСТЯ МНОГО ЛЕТ

ОСТРОВА ГАЛАПАГОС

ОСТРОВ СОКРОВИЩ

МЫ ВОЗВРАЩАЕМСЯ В МОРЕ

Примечания